Журнал Млечный Путь
"Млечный Путь, Xxi век", No 1(38), 2022

Lib.ru/Фантастика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
  • Оставить комментарий
  • © Copyright Журнал Млечный Путь (pamnuel@gmail.com)
  • Размещен: 11/03/2022, изменен: 11/03/2022. 532k. Статистика.
  • Сборник рассказов: Фантастика
  • 2022
  • Скачать FB2
    •  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Содержание
    Рассказы Л. Ашкинази "И далее", В. Анин "Фотография", М. Сычева "Культ бабушки", Э. Гербер "Инструкция", П. Госсен "Благородное сердце Атоса", К. Берендеев "Колье инфанты", Р. Джоунс "Школа"
    Наука на просторах интернета Э. Левин "Глазами ребенка: эксперименты в истории ХХI века"
    •   Леонид Ашкинази
      
      И далее
      
      
      Лес, двое - мальчик и девочка. Как сто, двести и триста лет назад. На заднем плане - вход в пещеру. На краю кадра - два транспортника, один немного побольше.
      Девочка:
      - Скажи...
      - Да?
      - А они. Те, кто ждет нас там...
      Она показывает глазами вбок и вниз, а он мысленно радуется - она почти шутит, значит, уже приняла его идею.
      - ... они как-то представляли себе нас? Они чего-то ждут, они чего-то хотят?
      - Так. Солнышко мое, это сразу три вопроса. Насчет, представляли. Конечно, да. У них была специальная... они считали ее наукой... называлась футурология. Работы, естественно, сохранились, я что мог - изучил, примерно пополам - фантазии и разговоры. Фантазии - иногда глупые и примитивные, иногда интересные, но никаких связей, никакой логики, просто фантазии, без попыток что-то понять. Художественная литература... часто - материал для психолога. А разговоры - просто рассуждения, попытки действительно что-то понять и связать, но безуспешные. Нашлось лишь несколько работ, в которых было что-то конкретное и обоснованное. Часть была написана у нас, часть в других странах.
      - И что они предсказывали? (с улыбкой - мол, наверняка глупости)
      - Ты удивишься. На большие интервалы предсказания в значительной мере подтвердились.
      - Что Земля будет продолжать вращаться?
      Они оба улыбаются. Ему нравятся ее шутки, они никогда не злые, максимум - немного ехидные. Ну, а ей нравится, что они ему нравятся; и это совершенно так же, как сто, двести и триста лет назад.
      - Не только. Что вращение будет замедляться, причем темп указан правильно. А еще - что население увеличится за век примерно в два раза, а потом плавно снизится до сегодняшнего уровня. Что доминирование европейско-американской культуры сохранится, причем именно потому, что здесь будет создаваться большая часть интеллектуального продукта. Что ресурсные ограничения не станут решающим фактором, потому что многие отрасли станут, как тогда начали говорить, ресурсосберегающими. Что страны в основном сохранятся...
      - Это было не очевидно?
      - Для кого-то - нет. В любом случае, тут дилемма, точнее - могли быть и сегментация, и слияние, а произошла сегментация, но не сильная. Ну так вот, что страны сохранятся и главным фактором станет - много ли в стране создается интеллектуального продукта. Некоторые просто писали, что будет два типа стран - создающие и нет, но это упрощение, распределение не строго бимодальное.
      - Ну да, у наших южных соседей тоже кое-что создается.
      - Да, и не только. За океаном тоже что-то делают. Но в целом на бимодальность похоже. Она поддерживается миграцией.
      Пауза. Девочка:
      - А какой смысл сильно креативным с Юга перебираться к нам - если я правильно привожу пример - ведь вся работа уже два века через Сеть?
      - О, была когда-то теория, что мир превратится во "Всемирную деревню", нечто равномерное.
      - Нам говорили.
      - Ага, все-таки немного конкретики у вас было... Ну так вот, живое общение все-таки людям надо, и города сохранились, и миграция тоже есть. Кто-то хочет жить в глуши, как выразился один автор древности, "я лис и енотов вижу чаще, чем людей" ...
      - Красиво сказано. Особенно про лис - они осторожнее, да? Это где?
      - Не тут. На две тысячи миль северо-западнее.
      - У соседей?
      - Нет, у нас. А кто-то хочет людей вокруг и шум большого города за окном.
      - Тебе, скажем, ближе именно это?
      - При бинарном выборе - пожалуй, да. Но лучше нечто среднее. Келья посреди шумного города.
      Девочка кивает, обозначая согласие. Слово "келья" она знает. Ее мальчик увлекается историей.
      Пауза. Мальчик:
      - Более того, некоторые предсказывали, что в самих странах усилится разделение на классы - малочисленный более интеллектуальный, креативный, и, скажем так, базовый. Первый - от одной тысячной до одной десятой. Это, кстати, сгладит соперничество между странами. Да, и вот еще мелочь, но она подтвердилась - сильная индивидуализация.
      - Чего-то определенного?
      - Товаров, услуг.
      - А образования?
      - Отчасти и его. Один гениальный писатель тех времен написал "есть всего четыре штуки, которые мы делаем лучше всех остальных: музыка, кино, программы и скоростная доставка пиццы". Обрати внимание, как точно все предсказано.
      - Ну да, медиа, индивидуальные услуги и интеллектуальный продукт.
      Пауза. Мальчик:
      - А еще я нашел одного автора, который пытался построить футурологию на базе законов, подражая физике и биологии.
      - Динамических законов или законов сохранения?
      - О! Это принципиально, солнышко, ты права.
      Она жмурится от удовольствия. Она именно такого больше всего его любит. Забывающего, что она - его любимая девушка, и хвалящего ее как ученика или даже как равного. Она знает, что хотя он - правда, последние месяцы - школьник, но уже преподает в местном университете и вроде бы ему это нравится. Преподает самый простой вводный курс общей истории, но все же! Тем более, что она и сама там учится и уже немного работает. Она знает, что он любит свою работу и ее - почти так же, - думает она, - как и работу. Она не ошибается.
      - Он придумал три закона сохранения, написал об этом две статьи, может и больше, но я нашел две, в одной как раз использовал это деление, и пожалел, что слабо продвинулся в направлении динамических законов. Что касается законов сохранения, то он считал, что должны сохраняться три вещи - разрыв между возможностями и потребностями, адаптабельность общества и социальный капитал.
      - Второе и третье понятно, а про первое - он считал, что возможности больше?
      - Да, причем за счет этого разрыва существует культура.
      - Ты расскажешь?
      - Подробнее - как-нибудь потом. У нас время все-таки ограничено.
      Говорящий не знал, что оно действительно ограничено. Точнее - знал не все причины, по которым оно было ограничено. Но она эту фразу заметила.
      - До динамических законов он почти не догадался, но, насколько я разобрался, в этом направлении продвижение с тех пор небольшое.
      - То есть никакое?
      - Ну, не совсем так... Он считал, что динамические законы базируются на психологических законах экономического поведения. Но сам он ни психологом, ни экономистом не был, и, возможно поэтому, не пошел дальше. А жаль.
      - А где он жил?
      - Далеко. По ту сторону Большой Соленой Воды.
      Она хихикает. Его любовь к древней мифологии ей известна и мила. Она быстрым шепотом произносит "Чесапикский залив", чтобы доставить ему удовольствие. Угадывать шутки друг друга - их обычная ласка.
      - Но какие мы будем? То есть, как они считали, какие мы будем? То есть чего они ждут?
      - Вот это - главный вопрос. Надежно я этого не знаю. Например, чего ждали те немногие авторы того времени, которые писали об этом серьезно, и, в частности, чего ждал этот... который три закона. То есть он написал, но очень кратко, что люди будут проводить культурно время, развлекаться, путешествовать, воспринимать контент, созданный креативящими - визуальный, акустический, обонятельный, вкусовой, осязательный, инерционный. Кстати, вот что он игнорировал - роль наркотиков. Она в некоторых странах сейчас совсем не нулевая, хотя у нас, например, она мала. Но, насколько я понимаю, за этим власти как раз тщательно следят и это как-то регулируют.
      Пауза.
      - Ну так вот, а тот автор считал, что люди будут играть, причем попутно игра с интерактивом будет позволять проявлять человеку его креативность, которую в силу других его качеств (низкой работоспособности, отсутствия знаний, низкого интеллекта) общество профессионалов не может использовать. То есть игра будет стабилизировать общество. Ну вот, примерно это мы и видим. Но это писал не он один, это писали и другие, и я не знаю, читали ли они его, а он - их. Скорее всего, в основном, нет. Языковый барьер.
      - То есть?
      - Тогда программы-переводчики были довольно несовершенные, написанное на одном языке не всегда переводилось на другие. Ты вот сейчас, когда медиишь...
      Девочка трогает ажурные очки-проектор. Сейчас многие носят их почти постоянно, но, конечно, не все. Мальчик, например, надевает лишь время от времени. Сначала ее это удивляло и немного раздражало, но потом она привыкла, и ей стало это правится - что, когда он с ней разговаривает, то он только с ней. И, если делает паузу, то потому, что думает, а не потому, что параллелит.
      - ... ты замечаешь, что иногда фразы как-то не так пишутся и звучат?
      - Это то, что называется акцент?
      - Это мы сейчас называем акцентом, тогда это слово имело другой смысл, но дело не в этом. Когда ты это чувствуешь, это значит, что идет автоматический перевод. Иногда он совершенно гладкий, а иногда чуть-чуть чувствуется. Большинство людей этого вообще не замечает.
      Пауза.
      - Ты сказал - у нас время ограничено. Чем и насколько?
      - Энергии у нас хватит весьма надолго. Вода - вон там, в ста метрах родник, в другой стороне, немного подальше - маленькая местная речушка. Еда у нас сублимированная, запаса хватит еще на месяц.
      - А дрондоставка?
      - Обычный дрон вызывать не стоит, заказы с координатами пишутся, я могу попробовать перехватить управление, но это не нужно. Во-первых, я могу вызвать дрон с того транспортника, который имитирует наше передвижение. Но есть еще две возможности.
      - Даркнет?
      - Да, там тоже есть доставка, но обычный даркнет частично отслеживается.
      - Кстати, а почему он вообще существует?
      - Он никому особо не мешает. А выход неким импульсам в обществе дает. Во власти умные люди, они понимают, что если сильно давить, то возникнет протест. Оптимально - давить не сильно и присматривать. А кроме того, у них самих бывают не вполне легальные потребности.
      Пауза.
      - Кроме Даркнета, существует еще один... по крайней мере один... слой вглубь... я немного умею с ним работать...
      Он явно красуется, она это прекрасно понимает, и это ее не раздражает. Он действительно много знает и умеет, а то, что он... то, есть то, что ему хочется, чтоб она... ну да, это тоже форма любви...
      - Но есть еще одна возможность, самая интересная. На той стороне границы, совсем недалеко, есть мощная военная база. Она законсервирована, то есть, там нет персонала. Но она переведена в автоматический режим, и доступ там, конечно, с паролями и прочими системами, но у меня было время, и я разобрался. Так что я могу вызвать оттуда дрон с продовольствием и другим снаряжением.
      - А зачем им была нужна такая система?!
      - Это очень просто. Они когда-то патрулировали всю границу, причем живыми людьми. Тогда и создали систему вызова и доставки еды и вообще всего, в том числе, кстати, и оружия. Потом перешли на контроль автоматами, потом вообще перестали. А система доставки осталась, она работоспособна. Так что с едой у нас проблем не будет. Но есть другая.
      Пауза. Она терпеливо ждет. Она чувствует, когда с ним правильно именно так.
      - Завтра ровно 300 лет той записке. Он был очень аккуратен и поставил дату. Скорее всего, он написал ее в день отбытия. Может, за несколько дней, но явно не больше, чем за декаду. Так что, если мы собираемся проявить активность, это надо делать.
      - Подожди. Ты же вчера сказал "несколько лет". И еще - что уйти и разбудить - примерно одно и то же.
      - Я, похоже, вечером уже не очень хорошо соображал. Про несколько лет - это, наверное, просто сказал не подумав. А разбудить и уйти не совсем одно и то же, хотя...
      - Хотя дальше наша роль будет очень мала, и поэтому не важно, кто инициатор?
      - Ну, примерно так.
      - Понятно. Но мы еще обсуждали дифференцированное пробуждение.
      Пауза.
      - То есть спустимся и...
      - Для начала разберемся в системе открытия двери. Потом откроем и включим пробуждение.
      - Они проснутся и...
      - ...и увидят, по их представлениям, двух совершенно безопасных наивных детей. Я бы не хотел их пугать нашими возможностями. Кроме того, именно в этой ситуации могут проявиться их... нехорошие черты.
      - ?
      - Например, лживость или агрессивность.
      - Но, судя по записке...
      - Да. Умен и доброжелателен. Но это один человек. А там он не один. Так что это будет тест.
      Пауза.
      - Нам пора спать.
      - Ты не можешь рассказать немножко об этих трех законах? Мне очень интересно.
      - Только самую суть. Завтра сложный день, надо нормально выспаться. Значит, так... Насчет разрыва между возможностями и потребностями. Он считал, что потребности создаются возможностями, а их создает производитель, выводя на рынок нечто новое. Это внутри стран, и это между странами тоже, потому что, в ту эпоху информация уже распространялась.
      - Глобальный интернет... который создал... Илон... Илон Маск, правильно? Он уже был? Или это позже?
      - Как раз тогда он и был им создан. С законом сохранения адаптабельности просто. Обстоятельства могут меняться, общество должно уметь приспосабливаться. Это не он первый придумал, были даже идеи, что надо создавать обществу проблемы искусственно, если не хватает естественных.
      - Но, вроде, в ту эпоху их хватало?
      - Да. Сохранение социального капитала, как он писал, самое сложное, потому что не вполне понятно, как его измерять, такая полуинтуитивная вещь.
      Пауза.
      - Кстати, некоторые историки считали, что у тех народов, которые хорошо выживали, были традиции... такие традиции, которые усложняли жизнь, когда сложностей не хватало. И были авторитетные руководители, которые регулировали уровень трудностей.
      - Интересная идея.
      - Потом расскажу. А сейчас все. Ложимся спать.
      Она знает, когда надо его просто слушаться. Она, признаться, не любит... так... но это бывает редко, и по ее опыту - а они знакомы уже три года, и два из них близко, - всегда по делу. Не зря и не случайно.
      
      ***
      Утро. Мальчик и девочка просыпаются. Она держится тихо, настороженно и молча. Он делает вид, что этого не замечает. Вчера, уже засыпая, он понял, что декады у них нет, что дата пробуждения скорее всего, именно сегодня или завтра. И мысленно корил себя за то, что не догадался раньше. Он вспомнил, что согласно семейному преданию, дата на записке была несколькими днями позже того, когда ее нашли у него на столе. То есть еще на два-три дня позже момента написания. А это как раз и означало, что он поставил не дату написания, а дату "отбытия", от которой и надо отсчитывать точное число лет. Счет времени - месяцы и даты внутри месяца - с тех пор не изменился, так что все ясно. Следовало поторопиться, - думал он, не зная, что события уже разворачиваются.
      - Я хочу показать тебе кое-что важное.
      - Я готова.
      - Пожалуйста, сядь.
      Девочка смахивает лист с транспортника и садится. Второй транспортник, который крупнее, мирно стоит в нескольких метрах. Мальчик открывает рот и произносит немного странную фразу.
      - Изи... желаю здравствовать и радоваться...
      Он немного играет в защиту от случайностей, хотя каждый сказал бы, что она не нужна. Техника прекрасно распознает голоса. Но вдруг его кто-то подслушает, запишет и воспроизведет? - а содержание мозга подслушать нельзя. И ключевые фразы могут быть разными в разные дни, как-то сложно чередоваться, произноситься с паузами и так далее.
      Кстати, ректор университета, в котором работает мальчик, и учится и работает девочка, удивился бы этой фразе, но понял ее. Он тоже историк и тоже любит старинную литературу. С ним мы еще встретимся.
      Раздается еле слышное жужжание, у второго транспортника сдвигается часть боковой поверхности, и на поляну выходит нечто темно-серое, матовое, фут на полтора и полфута в толщину, на шести суставчатых ногах. Или не шести? - кажется, еще две прижаты к брюху. Понятно, что это робот, и наверняка с мощным интеллектом; они уже двести лет как все с интеллектом.
      - Это робот с весьма мощным интеллектом. Его зовут Изи, он настроен на два голоса - твой и мой. Только на наши.
      - Но ведь это неправильно, так не бывает.
      - Пожалуйста, слушай меня внимательно.
      Девочка понимает, что ситуация меняется на глазах.
      - Он настроен на два голоса - твой и мой. Любые слова любых других людей - для него информация, но не команды. Его главная задача - охранять тебя. Второй приоритет - охранять меня. Если он сочтет, что я на тебя напал, он будет защищать тебя. Если нападут на нас двоих, тебя - в первую очередь.
      - То есть как?
      - Как угодно. Он разнообразно и хорошо вооружен, и у него сняты ограничения.
      - Ты с ума сошел. Это нельзя делать. Это невозможно.
      - Это возможно - я же это сделал. А про нельзя давай не будем. Мы собираемся перенестись на 300 лет назад. Тогда были другие этика и другая мораль.
      Девочка ошарашено кивает.
      - Далее. Если ты захочешь дать ему команду, начинай с имени.
      - Изи?
      - Да. Причем, если ты не уверена или не успеваешь сформулировать, просто произнеси, хотя бы шепотом, и покажи пальцем на то, что требует вмешательства. Или поверни голову в нужном направлении. Или просто резко туда посмотри - он воспринимает электрическое поле глаз, то есть знает, куда ты смотришь. Вообще он всю дорогу за тобой наблюдает и уже хорошо знает твою жестикуляцию.
      Пауза.
      - Но вмешательства бывают разные...
      - У него тактический интеллект минимум на ступень выше любого человеческого. А считает он на много порядков быстрее.
      Пауза.
      - И он может... он может убить?
      - Да. И если сочтет, что нет другого способа защитить, - сделает это.
      Пауза.
      - И что после этого сделают с нами?
      Мальчик замечает это "с нами", и его накрывает теплая волна.
      - Это будет моя забота. Но можешь быть уверена, с моралью и этикой у него уж точно не хуже, чем у тех.
      Он показывает пальцем вниз, не зная, что там вот-вот начнет происходить.
      Девочка решает то ли уточнить, то ли пошутить:
      - То есть не хуже, чем у нас 300 лет назад?
      - Вот именно.
      
      ***
      Любой инженер вам скажет, что для того, чтобы произошла какая-то гадость, что-то серьезное, несчастный случай с совсем уж нехорошим исходом, надо сделать несколько ошибок, глупостей, нарушений правил и так далее. Пожалуйста, не поймите это как призыв делать одну глупость - это, де, безопасно, одна же, не две! Увы, бывает, что и одной ошибки хватает. А иногда и посчитать трудно. Но в данном случае их точно было сделано несколько.
      Помните ту нехорошую историю, в которой погибло несколько десятков человек, и были застрелены - увы, чуть позже, чем надо было - начальник охраны, устроивший это убийство, и один его подчиненный, а второй получил ранение? Этого второго следовало бы прикончить на месте. Но гуманизм, гуманизм... впрочем, вы сами-то уверены, что поступили бы правильно? Зная, что произойдет через 225 лет? Ага, уверены. Нисколько не сомневаюсь. А не зная? Вот-вот... они же не знали. Короче, вместо того чтобы пристрелить эту мразь, его перевязали и положили на место, в настроенный на него саркофаг. Нет, чтобы оттащить этажом ниже, там было несколько - теперь, после устроенного этими негодяями убийства, - свободных мест, и упаковать его там. Ах да, это потребовало бы двадцати минут перенастройки саркофага. То ли поленились, то ли просто не подумали. Хорошо хоть, обыскали и изъяли оружие, которое он ухитрился протащить с собой в первую гибернацию. Ну, и еще ошибку сделали - не сообразили поставить время пробуждения существенно позже остальных.
      Так что, когда мальчик и девочка спустились вниз и начали изучать систему открытия люка, инженеры первые поняли, что на той стороне кто-то есть, и социолог, неформальный руководитель группы, включил механизм открытия. Инициативу лучше брать на себя, не правда ли?
      Тем более, что пробуждение группы произошло три часа назад, и они успели, в общем, прийти в себя, и прослушать "доклад" искусственного интеллекта, все эти годы контролировавшего эфир, и даже успели поесть. Люк отодвигается, мальчик и девочка входят. Перед ними семь человек, они видят их первый раз, но мы-то с вами часть из них уже знаем.
      Двое мужчин средних лет - это социолог и менеджер, приятель социолога, тот, который когда-то его вовлек в эту историю. Трое немного моложе - это женщина, подруга и сотрудница социолога, еще один член оперативной команды, психолог - он держится немного в стороне, стараясь наблюдать за всеми, и тот самый сотрудник главного охранника. И двое совсем молодых, юноша и девушка, инженеры. У них двоих и у социолога есть оружие, причем у девушки оружие при себе. Критик бы сказал, что это рояль за поясом, на самом деле это просто случайность. Которая оказалась важной; это бывает.
      Про восьмого участника сцены знают только мальчик и девочка. Освещение плохое, внимание всех членов группы обращено на них, а робот тихо и незаметно проскользнул в самый темный угол и замер там. Он слышит каждый шорох и прекрасно видит их всех - у него и усилители яркости, и инфракрасное зрение. Психологу, кстати, показалось, что сбоку что-то мелькнуло, но как-то странно, и он разумно решил, что ему показалось.
      Около ста восьмидесяти человек, которые спят этажом ниже правильным криогенным сном в своих саркофагах, участниками сцены, согласитесь, считаться не могут. Первым открывает рот социолог, и почти одновременно с ним - мальчик.
      - Здравствуйте.
      - Здравствуйте.
      Почти все улыбаются. Психолог ликует. Тот, кто не улыбается - ему не до того, - медленно и почти неслышимо перемещается. Двести двадцать пять лет назад он ничего не предпринял, потому что ясно понимал - двое убиты, он один, ранен и безоружен, а враг вооружен, стоит в отдалении, глаз с него не спускает и стреляет без промаха. Но сейчас он здоров и мобилизован, и он в бешенстве - он всегда был с оружием и диктовал действия другим, а теперь?!
      Он уже полчаса как заметил, что топорщится рубашка навыпуск на спине девушки и все ждал момента...
      
      ... следующий кадр - он задирает рубашку, выхватывает вставленный за пояс пистолет, другой рукой обхватывает девушку, захватывая руку, кость хрустит, наводит пистолет на девушку и:
      - Всем лечь лицом на пол или стреляю!
      Крик "Изи!", звук выстрела, и одновременно еще один щелчок, которого никто не слышит.
      На полу два тела. Девушка потеряла сознание от сильнейшей боли. Покойник прекрасно умел проводить болевые приемы, но эмоция оказалась сильнее - он вдобавок сломал ей кость. Второй персонаж мертв, лужа крови удивительно мала. Из щеки у покойника торчит что-то небольшое, похожее на стрелу.
      Пауза. Психолог подходит к ним - он ведь еще и врач. Аккуратно обходит лужицу и начинает приводить в сознание девушку и выяснять, что сломано. Он при деле. Второй объект не удостаивается его внимания. Черный провал на месте глаза и маленькая лужа не оставляют сомнений в диагнозе.
      Остальные стоят и не очень понимают, что надо делать. Во всяком случае, ничего срочного вроде бы нет, врач скажет, если что надо. Пауза. Психолог:
      - Перелом. Простой. Мне нужно наложить шину. И вообще аптечку.
      Упаковка уже рядом с ним. Он открывает аптечку, вскрывает герметичный пакет с быстротвердеющей тканью, и накладывает шину, юноша помогает. Делает обезболивающий укол. Проверяет пульс, секунду думает, делает еще укол. Девушка открывает глаза.
      Тем временем мальчик идет в темный угол, садится на корточки и тихо спрашивает:
      - Изи, почему ты стрелял два раза?
      - Если бы я стрелял в него пулей, он все равно мог бы убить девушку, если сигнал уже пошел к мышцам. Поэтому я стрелял, чтобы выбить пистолет из руки. Делать первый выстрел стрелой еще менее эффективно - яд не убивает мгновенно, он вполне мог успеть убить.
      - А рикошет ему в глаз ты рассчитал?
      - Нет. Это невозможно, я не знал напряжений его мышц и не мог их вычислить: он был в свободной рубашке. Поэтому не мог вычислить момент инерции пистолета. Вероятность рикошета в него самого была 0,25, в девушку - 0,05, в остальных людей и аппаратуру - 0,05, в стены и пол - 0,6.
      Короткая пауза. Изи:
      - Ты хочешь сказать слово "повезло"?
      Мальчик улыбается и кивает. Он уже не первый раз замечает, как хорошо начинает понимать человека, работающий с ним мощный интеллект. И еще ему очень любопытно...
      - Скажи, а какова была вероятность рикошета в твой главный объект?
      - Ноль.
      - Поясни, как оценивал.
      - Рикошет от стен, пола и других людей при этих свойствах преград невозможен. Рикошет от аппаратуры не попадает на объект.
      - Великолепно! А откуда ты знаешь, что невозможен рикошет от стен?
      - И пола. По акустике помещения. Это известняк без покрытия. Оружие обычное. При скорости этой пули после первого отражения рикошет невозможен.
      Пауза.
      - Скажи, а зачем было его убивать, если девушку он убить не мог?
      - В моей модели ситуации он с вероятностью 0,9 убил бы ее в интервале времени от пяти до десяти секунд, этот яд парализует за три.
      - Скажи, а почему второй выстрел был не пулей? Ты берег запас оружия?
      - Нет. Я не хотел, чтобы пришлось вытирать пол. (Это юмор? - думает мальчик; но он ошибается, это просто оптимизация.)
      - А зачем вообще был нужен второй выстрел? Его ведь убила пуля первого выстрела - из-за рикошета.
      - Я стрелял одновременно, рикошет со смертельным попаданием был маловероятен.
      - Но как тогда ты определил, что пистолет при попадании в него твоей пули отклонится достаточно, чтобы выстрел не оказался опасен девушке?
      - Я не мог это определить. Но во всей области допустимых значений всех параметров было не более 0,05 рикошета в девушку. Модель психического состояния участников давала, что вероятность задержки выполнения его требования 0,5, последующего убийства 1,0, при отсутствии задержки вероятность убийства 0,8, итого полная вероятность убийства 0,9. Я действовал правильно?
      Мальчик:
      - Изи, ты действовал правильно и все сделал оптимально.
      Мальчик встает и обнаруживает рядом с собой девочку, которая с ужасом слушала этот бухгалтерский, как сказали бы в древности, разговор.
      - Ты умница и молодец, ты нас спасла. Потому, что я стоял так, что их не видел... между мной и ними был еще один человек.
      - Случайно?
      - Может быть, и не случайно. Этого мы не знаем и уже не узнаем. Он, похоже, был мастер (короткая пауза) мастер-убийца.
      Пауза. Девочка, передернувшись:
      - Я не понимаю, как я это сделала. Как осмелилась.
      - Ну и что, что не понимаешь? Я вот тоже не понимаю, как ты могла это сделать.
      - Я сказала себе, что... что ничего не случится.
      - Хорошенькое "ничего не случится"... Но случилось, и все правильно. Ты ее спасла. А может, и нас.
      
      События, между тем, идут своим чередом. Социолог говорит, что труп надо аккуратно завернуть, отнести в нижний этаж и там - в реку. Предварительно проверив все карманы и раздев. У менеджера и психолога это не вызывают вопросов - они знают, что подземная река вливается в обычную, наземную, через пятьдесят пять миль, по дороге там острые камни, а в той реке известные рыбки, которые обгладывают случайно упавшего в реку ягуара за пять минут и дочиста. Когда "место" строилось, это все было проверено.
      Подруга социолога вычищает место события, юноша-инженер ей помогает, его коллега сидит на кожухе от какой-то аппаратуры и понемногу приходит в себя. Шина ей наложена, обезболивающий укол психолог сделал, и дал две таблетки со словами "когда начнет болеть, прими, терпеть боль не надо". В здоровой руке у нее чашка с кофе, видно, как поднимается парок.
      Социолог, обращаясь к детям:
      - Ну что, еще раз здравствуйте. Можете быть уверены, что такой персонаж здесь... здесь был один.
      Пауза. Мальчик:
      - Я правильно понимаю, что вы здесь главный?
      - Да. Формально у нас нет такой структуры, но фактически это так. По профессии я социолог.
      - Тогда очень хорошо, что... как вы выразились... таких персонажей здесь больше нет. Я правильно понимаю, что записку, которую мы прочитали, написали вы?
      - Да. А когда и как вы ее прочитали?!
      - Два дня назад.
      - Вы здесь были?!
      - Нет, но важно не это. Мы знаем, что вы провели здесь триста лет, что вас здесь около двухсот человек. Они пока спят?
      - Да. А вас здесь только двое?
      - Это не важно. Ваши цели, изложенные в записке, - вы их подтверждаете?
      Девочка слушает с нарастающим удивлением. Своего мальчика с этой стороны она видит первый раз. Социолог тоже напряжен. Он видит противоречие - дети разговаривают как взрослые... как пытающиеся доминировать. Тем не менее он не хочет обострять.
      - Да.
      - Вы, насколько мы поняли из записки, постоянно прослушивали эфир. (Социолог кивает.) Наверное, у вас есть программа обработки, и вы уже просмотрели ее результаты. (Социолог кивает.) Так что мирный характер сложившегося общества, наверное, уже понятен. И вам, насколько мы понимаем наше общество, ничего не угрожает.
      Мальчик улыбается, девочка серьезна - она еще не "отошла" от событий... тем более, что в ее внутренней интерпретации, она у-б-и-л-а... это некоторое преувеличение, но так уж она ощущает.
      - И то, чего вы хотите, выглядит совершенно естественно и нормально... Мы не являемся официальными представителями властей, мы просто историки, которые нашли в архивах сведения, относящиеся к вашей замечательной и успешной экспедиции, и сумели найти вас... но теперь, как вы понимаете, вам стоит связаться с властями и урегулировать все вопросы...
      - Или, для начала, хотя бы часть (присутствующие улыбаются. Социологу все-таки нравятся эти дети, он понимает, что они будут действовать свободно и независимо, а как далеко ушла техника, он - и все присутствующие - уже увидели. И он решает взять процесс в свои руки) ... а вы не хотели бы нам в этом помочь? Вам как историкам это, наверное, интересно?
      - Не всем историкам интересно вершить историю (улыбки), но отчего бы не попробовать? Но у нас есть несколько вопросов, и мы хотели бы посмотреть на вашу технику.
      Социолог не рвется все показывать, но понимает важность первого контакта...
      - Конечно. Да и у нас к вам будут вопросы.
      Начинается нормальный разговор, в котором сначала участвуют все, потом девочка и девушка-инженер обсуждает что-то, понизив голос, к ним присоединяется подруга социолога, мальчик и юноша-инженер уходят к аппаратуре, потом к ним присоединяется менеджер, психолог переходит от группы к группе, пытаясь всех наблюдать, потом социолог предлагает слегка поесть...
      В общем, идет нормальное знакомство. Отличающееся только тем, что Изи в темноте слышит каждый шорох и все фиксирует. В какой-то момент юноша-инженер осторожно спрашивает, может ли он немного познакомиться с вашей машинкой, которая (он показывает на девушку) ее спасла. Никаких проблем, - отвечает мальчик и просит Изи приблизиться. Из темноты появляется темно-серое, матовое и чужое. Мальчик встает, говорит: - Вот, можете с ним общаться... а я хотел бы поговорить с вашим психологом, - и отходит от них. Инженеры удивлены, но расчет мальчика прост - из их вопросов он узнает гораздо больше о них, чем они - из ответов их искусственно-интеллектуального собеседника.
      Идет нормальное общение с вкраплением маленьких открытий.
      
      ***
      Лес, площадка перед входом в пещеру. Социолог, мальчик, девочка. Мальчик:
      - Итак, мы договорились. Мы возвращаемся, обращаемся к ректору нашего университета, кратко сообщаем ему о событиях и ситуации, столкновение в разговоре с ним не упоминаем...
      Социолог обращает внимание на аккуратность формулировки - именно "в разговоре с ним".
      - ... передаем ему ваше послание и способствуем налаживанию контактов. Мы будем стараться участвовать во всех дальнейших событиях, связанных с вами.
      Социолог некоторое время размышляет и решает попробовать уточнить договоренность:
      - Вы сказали - "в разговоре с ним". Эта четко ограниченная формулировка - случайна?
      - Нет. Я не хочу, чтобы мы брали на себя более широкие обязательства. Мы рады быть посредниками, но мы не вполне нейтральны. Мы все-таки из нашего мира (улыбка).
      Пауза. Мальчик продолжает:
      - Вы ведь тоже не все нам рассказали, правда? Причем опустили не мелочи, а нечто существенное.
      Пауза. Девочка:
      - Например, этот "сумасшедший" ... он ведь вполне репрезентативен для вашего времени? И, наверное, он изначально был не один? Среди тех, кто спят, есть еще такие?
      - Среди тех, кто спят, их нет. Изначально были. Погибли при инциденте.
      - Двести лет назад, соседняя пещера?..
      - Да.
      - Понятно. Но вы об этом нам не рассказали, а это важный момент.
      Социолог понимает, что надо приоткрыться:
      - Именно поэтому мы просим закрыть район. Чтобы не начали исследовать и не докопались.
      Мальчик:
      - Хорошо. Мы все хотим хорошего и понимаем, что не всегда и не все нужно рассказывать сразу. В частности, потому, что мы не знаем, как будут развиваться события. Поэтому я расширю формулировку - того, что вы нам не рассказали и не показали, мы не знаем. И этой сцены не было вообще. Но в этом случае и все, кто о ней знает, должны о ней забыть.
      - Согласен. Я всем все объясню, возражений не будет. А вот дальнейшее, контакт с вашей медициной... В частности, при медицинских вмешательствах - никакого общего наркоза.
      Девочка удивленно поднимает брови:
      - В ваше время его еще применяли?
      - Да.
      - Сейчас он забыт. Нам в курсе истории медицины упоминали, но как оставленное двести лет назад...
      Пауза.
      - Тем лучше, но на всякий случай все всем объясните. И уберите все следы.
      - Конечно. Но мы вообще никого пускать не собираемся.
      - Это, насколько мы понимаем, вряд ли получится. Любопытство непреодолимо.
      Пауза. Девочка:
      - Продумайте порядок экскурсий. По одному, с плотным сопровождением, и чтобы гость не медиил.
      - ?
      - Без вот таких очков. - Девочка прикасается пальцем к очкам, не похожим на очки.
      - То есть без подключения к Интернету?
      - Да. И к интеллекту. (короткая пауза) К искусственному интеллекту.
      Социолог, задумчиво:
      - Понятно... Скажите... а способ связи, который вы нам дали... с вами и с вами... он конфиденциален?
      - Да. Там стоит так называемое сильное квантовое шифрование. Я вашим инженерам все объяснил. Мы с ней даже друг друга не сможем контролировать.
      Социолог тихо радуется. Он уже давно понял, что это не совсем дети, а сейчас - что они еще и немного разные. Он делает еще один шаг навстречу:
      - И вашей машинки с шестью ногами никто из нас не видел?
      - Не с шестью. Да, конечно, никто.
      - При этом некоторые из нас с ней пообщались...
      - И как впечатление?
      - Инженеры в шоке (все трое улыбаются).
      - Но вы понимаете, что мы на обратном пути заслушаем ее отчет?
      - Конечно.
      - А она - ваш? (все трое смеются).
      Пауза.
      - Ну хорошо, друзья. Ждем ваших сообщений.
      Девочка:
      - И строим домик для переговоров? Не забудьте душ и туалет.
      Девочка кокетливо улыбается, делает прощальный жест рукой, мальчик просто кивает, они поворачиваются и начинают удаляться. Транспортные контейнеры приподнимаются над землей, вернее - над травой, и следуют за ними. Социолог некоторое время смотрит им вслед, прокручивая в голове беседу и взвешивая факторы, потом разворачивается, подходит к щели между камнями и скрывается в ней.
      В правильном романе здесь должна быть фраза "на поляну из-за кустов выходят трое с оружием и в масках", но мы уже сказали, что кустов в этом лесу нет. Тогда, может быть, "как из-под земли появляется робот, окрашенный в цвета российского флага, в клешнях он держит стоящий на вооружении в российской армии огнемет РПО ПДМ-А". Ну да, автор не учел, что прошло триста лет и все это давно забыто. Читатель вздрагивает - чего, собственно, и добивался борзописец, паразитирующий на комплексах массового сознания. И лишь к концу страницы читатель соображает, что прошло триста лет и все это давно списано в архив...
      Впрочем, историки все помнят. И, когда власть (в некоторых странах), общественное мнение (время от времени), и собственная психология (ну, это всегда) не мешают им вспоминать, все вспоминают. И реки крови, пролитые ненавистью, и подвиги добра, свершенные мужеством. И глупости, глупости, глупости, и поток истории, опять устремленный в никуда...
      
      ***
      Мальчик и девочка.
      - Мне кажется, или мы действительно по другой дороге?
      - По другой. Тут неподалеку река. У нас есть измельчитель. Мы уничтожим часть снаряжения, сбросим в реку. При этом транспортники облегчатся настолько...
      - Ой, мы поедем?!
      - Да.
      - Здорово!
      - Ты же не устала.
      - Да, но кататься на транспортнике тоже интересно.
      Мальчик скептически улыбается.
      - А пока слушай. Ты спрашивала про историю, что изменилось, про футурологию...
      - Да.
      - Ну так вот, кое-что я тогда тебе сказал, сейчас дополню картину. Эволюция в целом шла через пик населения и спад, это тогда называли "демографический переход".
      - Это и сейчас так называют, нам говорили на лекции.
      - Важно то, что он совпал с переходом от ресурсной экономики к интеллектуальной. И индивидуальной. Сейчас почти все, что мы получаем, - медиаконтент, еда, жилье, одежда - почти все индивидуально. Когда ты заказываешь одежду, помнишь, сколько всего система просит тебя выбрать или сконструировать? И что всегда все оказывается впору и удобно?
      - ?
      - Вот-вот, мы уже забыли, что такое рукава слишком длинные или обувь не по ноге. Потому что система знает все твои размеры.
      - А если я захочу другие...
      - Теоретически это можно, всегда есть отключение, но про это надо знать, и это надо искать.
      - Но этого большинство не делает, да?..
      - Конечно. А зачем? Заодно и проблема свободного времени облегчилась - если человек час решает, какого цвета туфельки и час - какой длины шортики...
      - Ты шутишь?
      - Нет. Ты же будущий социолог, посмотри данные, они есть. Но не сейчас. Слушай дальше. Из-за демографического перехода упала рождаемость, средний возраст растет, роль медицины растет, опять же - индивидуализированной. А когда средняя продолжительность жизни перевалила за сто и многие болезни кончились, люди перестали бояться смерти. Психология работала примерно так - раз это не больно, то и не страшно, а раз так не скоро, то ученые что-то еще придумают. Понимаешь, какой скачок? А ведь на страхе смерти и секс базировался, и дети, и любовь...
      Пауза. Девочка, ошарашено:
      - Ты имеешь в виду... как желание - продолжить себя?
      Мальчик кивает и продолжает:
      - Ты много видишь вокруг таких пар, как мы? Не в университете, а вообще?
      Девочка молчит. Длинная пауза. Мальчик:
      - Большинство предпочитает иметь дело с техникой. С интеллектуальной, но все же с техникой. С ней спокойнее. Ты меня понимаешь?
      Девочка смущенно опускает голову. Она все понимает, но стесняется.
      - И вообще занятие наукой - это, как я понимаю, тоже "продолжить себя". Так сказать, познанием. Строительством понимания.
      - Поэтому и науки стало меньше, и университетов...
      - Да. А которые остались, так у них половина тематики - медицина, еще четверть - медиа, игры, развлечения.
      - Но на Луне и Марсе есть базы, туда летают, что-то изучают.
      - Конечно. Но ты много об этом знаешь? Ты часто об этом слышишь?
      Пауза.
      - А триста лет назад слышала бы каждый день, инфомедиа с этого начинались.
      - Скажи... а они... эти люди, с которыми мы час назад обнимались... они это знают?
      - Да. У них был все это время электромагнитный мониторинг. Они его называют радиомониторинг.
      - Но они же не могли за несколько дней...
      - ... а искусственный интеллект на что?
      - У них это уже было?
      - Да, и весьма приличный, правда, не универсальный, а обученный именно под эту задачу, но весьма эффективный. Он сжимал информацию, выделял главное. Они мне все показали и рассказали.
      - Послушай...
      - Да.
      Она останавливается, и он тоже. Пауза. Они подходит к нему. Внимательно и без тени улыбки смотрит ему в глаза, делает полшага вперед, прикасается к нему и шепотом произносит:
      - Мы с тобой... со всем, что у нас есть... и с тем, чего я хочу... мы не современны?.. - она чуть шире открывает глаза. - Мы устарели, да?..
      Его опять накрывает теплая волна, он осторожно прикасается к ней, это даже объятием назвать нельзя, и, улыбаясь, чтобы снизить пафос сцены, отвечает:
      - Они бы пошутили, что мы с тобой "динозавры" ...
      - И у нас гребни на спине?
      - Ага, для теплообмена... была и такая теория... а если серьезно, может поэтому мы с ними относительно легко друг друга поняли...
      Пауза. Девочка:
      - Нам говорили на лекциях, что тогда были два мощных самоподдерживающихся класса - бюрократия и насилие. Они как-то эволюционировали?
      - Странно вам как-то на вашем факультете историю преподавали, без эволюции...
      - Я же на первом курсе, и у нас это маленький курс, один только семестр.
      - Это несерьезно... Значит так... бюрократия никуда не делась, но она заметно сократилась.
      - Абсолютно или относительно?
      - Относительно, то есть доля среди всех работающих, причем в странах, где создается интеллектуальный продукт, - сократилась примерно вдвое. Абсолютно - соответственно, вчетверо. В остальных странах - мне кажется, что относительная доля не изменилась, абсолютная, соответственно, уменьшилась, но слабее. Основной механизм прост - человек, создающий интеллектуальный продукт, слишком хорошо понимает, что лишняя бюрократия не нужна. И общество понемногу начинает ее ограничивать. С насилием ситуация немного хитрее, оно не только служит власти, как бюрократия, но и удовлетворяет в некоторых странах психологическую потребность людей. То есть в странах, где создается продукт, там этой потребности меньше, ну и все идет примерно, как с бюрократией, но с задержкой почти на век, по мере ослабления угроз... со стороны не создающих стран. А вот в них самих - в разных по-разному, там, где власть концентрируется у немногих, там доля систем насилия сохраняется, там это исторически внедрено в психологию. А иногда и специально поддерживается.
      Пауза.
      - А вообще мне вся эта наша с тобой история немного напоминает один фантастический роман тех времен... "Возвращение со звезд". Я тебе не рассказывал?
      - Нет.
      - Только там было не триста лет, а, кажется, вдвое меньше... я тебе это не давал читать?
      - Пока нет (улыбка).
      - Оригинал был написан за океаном, было много переводов, и тогда, и позже, я подберу тебе хороший.
      - За океаном - там же, где футуролог, о котором рассказывал?
      - Нет, автора звали Херман Лем.
      - О нем ты мне как-то рассказывал, я все помню. Но ты как-то иначе его называл, или я забыла?
      - Мог назвать полным именем - Станислав Херман Лем.
      - Да.
      - А что касается того футуролога и потери интереса к науке, то вот, слушай. "И жаждущий взгляд человека не будет обращен на огромную низко висящую над горизонтом царицу ночи. Но кто может сказать, что это объективно плохо? Субъективно - да, согласен, для меня; а для тебя, мой школьник и мой студент, может, уже и не очень. А через век или три?"
      Пауза.
      Девочка хочет что-то сказать, но они уже выходят к реке, мальчик останавливается, делает некий жест, транспортники опускаются на траву. Мальчик открывает лючок на одном из них, что-то перекладывает, потом открывает на другом, опять что-то перекладывает, командует техникой... девочка делает жест - предложение помочь, он показывает, что пока не надо, большой транспортник поднимается, спускается к воде, медленно вылетает на середину речки, останавливается, мелкий серый порошок сыплется из него в воду, тонет и пропадает, потом процедура повторяется еще три раза.
      - Ну вот. Теперь мы окажемся в городе через три часа.
      - Прямо в городе?
      - Нет. Мы на них поедем до дороги и вызовем туда мобиль из города. Грузовой.
      - А тот... который шел по другому маршруту и нес наши маяки?
      - Он присоединится к нам через час.
      - И тогда мы...
      - ... возникнем именно там, где будем в тот момент.
      Они устраиваются на транспортниках, те приподнимаются и начинают двигаться. Теперь они перемещаются действительно намного быстрее. Общаться с Изи это не мешает. Через час они делают небольшую остановку. Мальчик некоторое время колдует с техникой, между деревьев возникает какое-то движение, и на полянку выползает еще один транспортник, но поменьше.
      Мальчик припас небольшой сюрприз - какую-то вкусную еду. Он знает, что его девочка любит эти маленькие, как говорили когда-то, знаки внимания. Потом он разбирает маленький транспортник, помещает все блоки в большой, и они продолжают движение.
      И вот они на дороге, и через еще час - уже в городе. Ужин, ванна, спать.
      - Завтра у нас сложный день. Всем спать.
      
      ***
      - Я договорился о встрече с ректором.
      - Мне... с тобой?
      Короткая пауза.
      - Тебе, наверное, завтра надо быть в лаборатории?
      Девочка улыбается - она поняла.
      - Да, и это как раз в том же корпусе. Если позовешь, приду за пять минут.
      - Хорошо. И еще - когда я пойду к нему...
      - Включиться на прием?
      - Да. Я хочу, чтобы ты слышала разговор.
      
      ***
      - О, здравствуйте, садитесь, рассказывайте...
      Ректор вообще-то тоже историк, ему интересно, и он заинтригован.
      - Некоторое время назад...
      - Простите, что перебиваю. Ваше сообщение на конференции я прочел. Расскажите, что не вошло в текст.
      Ректор проницателен - такая уж у него работа. И он бережет время.
      - В текст не вошли, обобщенно говоря, две вещи. Первая - я установил, куда делись сотрудники медицинской лаборатории нашего университета, исчезнувшие триста лет назад. То есть предположительно установил. Они реализовали разработанную ими технологию торможения процессов в организме и, при участии большой строительной фирмы, тогда - одной из крупнейших у нас, и еще многих других людей, отправились в будущее.
      Пауза. Ректор колеблется.
      - Вы говорите - предположительно... Какова надежность? Я знаю, что вы одновременно кончаете школу, посещаете какие-то курсы у нас и один курс ведете сами. Я слышал очень хорошие отзывы о вашей работе. И если выяснится, что вы в данном случае ошиблись, то это никак не скажется на вашей дальнейшей работе. Это бывает со всеми... было когда-то и со мной...
      - Надежность я оценивал, как учили (улыбка), по Миреа и Аверину. Два сигма. На всякий случай еще и по Ремеру, по нему получилось почти два с половиной.
      - Хм. Для нас, историков, это все очень хорошие оценки.
      Пауза. Ректор продолжает:
      - А какая вторая вещь не вошла в сообщение?
      - Вторая вещь не могла войти, потому что ее тогда еще не было.
      Короткая пауза.
      - То есть вы... вы что, проверили свое предположение?
      - Да. Я не счел возможным из-за моей гипотезы втягивать в события других людей.
      - То есть вы проверили сами и лично?
      - Не совсем. Со мной был один человек. Да, и у нас есть, разумеется, запись событий.
      Пауза.
      - То есть вы нашли этих людей?
      - Да.
      - Очень интересно... и в каком виде?
      - Те шестеро, с которыми мы общались, вполне живы и, как мне показалось, здоровы (он, кстати, не прав, но он не врач, а его общение не было слишком близким; впрочем, сейчас это не важно; кстати, девочка в этом вопросе информирована, естественно, лучше).
      Мальчик называет количество тех, с кем было общение. Он напоминает девочке - которая, разумеется, слушает этот разговор, - об их договоренности. Она ее помнит, но лишний раз напомнить - не лишнее.
      - Вы не могли бы показать мне запись? Частично.
      - Конечно. Я подготовил два отрывка - общий вид их помещения и обращение их лидера с разъяснением позиции. Включите, пожалуйста, проекцию с моего браслета.
      Ректор, в пространство:
      - Проектор, включись на браслет гостя.
      Мальчик:
      - Браслет, передай проектору файл "ректор-один".
      
      ***
      - То есть, насколько я понял, они обосновались в пещере.
      - Да.
      - Интересное решение...
      Мальчику очень хочется сказать, откуда взялось это решение, и какое он имеет отношение к "лидеру", то есть к социологу. Но он не сказал это ему, не скажет и ректору. Он сам не понимает, зачем это скрывает, но почему-то делает это. Девочка, кстати, поняла почти сразу, еще там, в пещере, да и как было не понять, когда тот сказал про себя "социолог". Но она промолчала тогда, не собирается говорить и позже. Просто потому, что раз молчит ее мальчик, значит, так надо. А если ей будет надо понять, почему он молчит, она просто его спросит; а он просто скажет.
      - Давайте посмотрим второй файл.
      Мальчик:
      - Браслет, передай проектору файл "ректор-два".
      
      ***
      На экране опять внутренность пещеры. На заднем плане саркофаги. На переднем социолог, он сидит, видимо, на корпусе какого-то устройства. Обстановка скромная, однако в руке у него чашка с чем-то горячим - видно, как поднимается пар. За его спиной стоят несколько человек, в том числе двое моложе, остальные старше; немного сбоку, так сказать, чуть-чуть отдельно от остальных - мальчик, который как раз и сидит сейчас перед ректором, и студентка - ректор ее узнает, вспоминает выступление ее выступление на каком-то семинаре и успевает подумать - "хороший выбор". У ректора свои представления о том, что такое хороший выбор, но в данном случае имеет место совпадение.
      Человек на экране начинает говорить.
      - Я понимаю, что вам интереснее всего и что вы считаете важнее всего, и постараюсь не оставить вас в неведении.
      Ректор ощущает некоторую архаичность в речи.
      - Мы - группа исследователей и инженеров, которая создала технологию замедления процессов в организме. За триста лет организм стареет на несколько лет. В путешествие во времени отправились не только мы сами, но и члены наших семей, близкие люди и некоторые наши друзья, а также строители этого убежища, которые захотели разделить с нами и риск, и радость, и возможность увидеть вас.
      Да, - думает ректор, - сейчас так не говорят. Да уже сто лет назад так не говорили. Он окончательно убежден - это не какая-то чудовищная ошибка. Возможность розыгрыша или провокации ему даже не приходит в голову, хотя по профессии он историк и эти понятия - так сказать, в теории - конечно, знает.
      - Всего нас здесь около двух сотен человек. Что двигало нами? Прежде всего - желание увидеть вас. Для ученых и инженеров - увидеть реализованным их детище - их науку, их технику. Некоторые из нас отправились в это путешествие в надежде на то, что ваша... что наша медицина способна вылечить болезни, которые не могли быть вылечены триста лет назад. Разумеется, среди нас нет носителей заразных болезней, мы все прошли в этом смысле строгий контроль, но и готовы к общению с вашими медиками. Чем мы можем быть полезны вам? Наибольший интерес мы представляем, конечно, для ваших историков...
      Ректор расплывается в улыбке.
      - ... и, возможно, ваших медиков. Чего бы мы хотели от вас? Помощи в ознакомлении с миром и общения с медиками, общения с учеными. Мы хотим найти свое место в этом мире - полезное для нас и для этого вашего... то есть нашего... (теперь он это подчеркивает) мира.
      Пауза.
      - У нас нет каких-либо срочных потребностей, разбужено сейчас лишь несколько человек. Это послание доставят вам замечательные дети, которые нас нашли. Наверное, будет правильно и удобно, если мы начнем общение на поверхности. К моменту, когда вы получите это послание, мы будем готовы принять на поверхности небольшую группу, скажем, до десяти человек. Мы оборудовали на поверхности временное помещение с обычными бытовыми удобствами и просим вас для первого контакта ограничиться этим количеством; помещение на это как раз и будет рассчитано. Всю дополнительную информацию вы можете получить у тех, кто доставит это послание.
      Говорящий поворачивается, жестом просит подойти поближе мальчика и девочку, встает, и слегка обнимает их за плечи. Все трое улыбаются (девочка более сдержанно).
      Экран гаснет.
      Пауза. Ректор:
      - Я хочу поговорить с вашей спутницей.
      Он вполне доверяет интеллекту своего, можно сказать, сотрудника. Но интуиции женщины он доверяет не меньше. А их ассоциации - еще больше. Впрочем, - думает он, - надо будет еще проверить их независимость. Он ректор - а значит, и отчасти психолог.
      Мальчик нажимает на одну из кнопок на браслете и произносит:
      - Я у ректора. Если можешь, пожалуйста, приди к нам.
      Какое-то время молчит, видимо, слушая ее (наушник, как обычно, когда он на работе, у него в ухе) и говорит:
      - Она в лаборатории, в этом корпусе, сейчас придет.
      Ректор минуту молчит, улыбается каким-то своим мыслям и спрашивает:
      - Скажите... а вообще... какие они? Как вам показалось?
      - Их главный, конечно, постарше нас... и вел он себя... немного серьезнее. Двое, кто моложе, инженеры, их я бы не отличил от нас... старшекурсники или аспиранты... немного архаичная речь, но я бы решил, что приезжие, может, с Севера, от наших соседей... Остальные... один, психолог, очень к нам присматривался, изучал (оба улыбаются) ... Да, вот что еще важно.
      Ректор вопросительно наклоняет голову.
      - Насколько я понял, они неплохо знают сегодняшнюю жизнь. По крайней мере...
      - То есть как?
      - ... по крайней мере, внешнюю сторону. У них все время был включен электромагнитный мониторинг. А пробудились они за некоторое время до встречи с нами. И за это время успели ознакомиться с основным содержанием радио - и видеообмена.
      - За триста лет?!
      - У них мощная по их временам программа интеллекта, которая выделяла ключевые события.
      - Они вам ее показали?
      - Да. Прямо в работе. Да и другую технику.
      Мальчик, немного взволнованно, продолжает:
      - Поймите, они не дикари. Это тогдашняя инженерная и научная элита. Причем специально готовившаяся к встрече с нами.
      - Вот это и опасно, мой милый.
      - Они хотят увидеть мир, некоторые - чтобы их спасли, и дальше - жить мирно и счастливо и быть полезными.
      - И только?
      - Да. Они зависят от нас. От нашей медицины.
      - Некоторые из них.
      - Но значительная часть - из-за них и отправилась. Рисковали жизнью. Для них это более важно. Триста лет назад, тогдашняя психология. Там их дети, и там те, кто их любит, и кого любят они.
      - Понимаю.
      Ректор в общем готов согласиться, но не успевает - дверь открывается, входит девочка.
      - О, я рад вас видеть. Как первая сессия?
      - Пять эй, один би, осенью пересдам.
      Ректор качает головой. Он этих понтов не одобряет, но уважает.
      - А в лаборатории?
      - По плану. Месячный отчет был вам направлен.
      Маленькая гордая нахалка - умиляется ректор.
      - Извините, не успел ознакомиться, - и, не делая паузы: - Вы, конечно видели фрагменты, подготовленные к нашей встрече, так скажите мне просто ваше личное впечатление от этих людей.
      Пауза.
      - Обычные... немного старомодные... этот, который их главный, немного похож на моего дедушку... молодые, явно пара, когда знакомились, хором сказали "мы инженеры", девочка могла бы быть мне младшей сестрой, почти ровней...
      - Вы хотели бы увидеть их снова?
      - Да. С ними интересно общаться. Они подробно отвечают на вопросы. И задают разумные вопросы. Очень человеческие. Тщательно следят, чтобы их понимали. Наверное, потому, что думали - мы дети. А про возраст не спросили, постеснялись.
      Она смеется, мужчины улыбаются. Ректор какое-то время размышляет.
      - Скажите... там, где вы с ними общались... вы двое все время были вместе?
      - Нет. Я часть времени общалась с женщиной... которая сказала "мы инженеры".
      - О чем? И впечатление?
      - У нас был свой разговор... касающийся медицины. Но я не на все их вопросы смогла ответить.
      - Их?
      - Да, к нам потом присоединилась... там была еще одна женщина, она сказала, что она социолог, работала вместе с их старшим...
      - Вы долго общались? И впечатление?
      - Примерно час, потом еще почти час втроем.
      - Покормили?
      - Да. Извинились, что весьма скромно.
      - Туалет?
      Девочка не удерживается от смешка.
      - Да, конечно. Там все есть. Скромно, чисто, аккуратно. Старомодно.
      - А вы в это время...
      - Я общался с остальными.
      - Вместе или по очереди?
      - И вместе, и по частям, и по очереди. Нормальные люди. Интересные и интересующиеся. Показали технику. Ответили на вопросы. Весьма подробно.
      Ректор недолго размышляет:
      - Браслет, соедини меня с администрацией штата. И дай звук на комнату.
      Пауза. Голос со стороны экрана:
      - Добрый день, ректор. Администрация штата к вашим услугам.
      - Я хотел бы поговорить с генеральным.
      - Пожалуйста, для проверки идентификации повторите ваше пожелание.
      Ректор, чуть более медленно, и, вроде бы, немного раздраженно:
      - Я хотел бы... переговорить... с главой администрации.
      Экран освещается. На экране большая комната, за столом мужчина, он явно моложе ректора, перед ним (спинами к нам) двое - мужчина и женщина.
      - Профессор, добрый день. Рад видеть и готов помочь, но насколько это срочно? - мне бы не очень хотелось прерывать встречу... политика, профессор (он изображает виноватую улыбку).
      - У меня ничего срочного.
      - Тогда минут через сорок, хорошо? Я сам с вами соединюсь, это удобно?
      - Да, вполне. Мы тогда пока пообедаем. Молодым надо хорошо питаться.
      Оба радостно улыбаются, экран гаснет. Ректор:
      - Он подумал, что я хочу отправить вас двоих на стажировку в администрацию штата. Но его ждет нечто гораздо более интересное... Давайте действительно поедим.
      Мальчик и девочка ждут, что ректор произнесет заказ, предложит это же сделать им, и через пять минут въедет роботележка - но нет. Ректор встает и, со словами "студенты должны видеть меня не только на лекциях", идет к двери.
      
      ***
      Небольшое помещение, светло и чисто, людей немного - лето, занятий мало, но лаборатории работают. За столиками в основном молодежь, они едят и общаются.
      - Скажите... а почему вас так быстро с главой администрации соединили?
      - Ай-яй-яй, вы же историк...
      - Статус университета?
      - Конечно. За последние полтора века количество университетов сократилось втрое, а статус существенно вырос. Футурологи это предсказывали - сегрегация по роли в создании интеллектуально емкого и индивидуализированного продукта.
      - Но они говорили, что сегрегация будет между странами?
      - Да, конечно, но и внутри тоже. Только о втором и они меньше говорили, и мы тоже.
      - Они - потому, что было не принято об этом говорить?
      - Да, именно так. А мы...
      Он делает паузу, давая ответить собеседнику. Он хоть и ректор, но преподаватель. Это, как говорили триста лет назад, "не лечится".
      - ... а мы об этом не говорим потому, что все комплексы и невостребованное творчество, все ушло в игру и массовую культуру.
      - Именно так. А кроме того, мой милый, он же наш выпускник и диссертант. И вообще он мой студент.
      Оба улыбаются.
      
      ***
      - Ну вот, теперь с политикой на какое-то время покончено, я ваш.
      - Сначала мелкий вопрос не по делу - в этом году вы к нам приедете, прочитать лекцию или несколько... о внешнем мире и положении в нем... как в прошлые годы?
      - Если пригласите, приеду.
      - Приглашаем. Официальное приглашение пришлем и все согласование, как обычно.
      - Буду рад. В столовой у вас по-прежнему так же вкусно? Бонсы у вас по-прежнему лучшие в штате?
      - Вроде да... На ежегодном конкурсе опять первое место.
      Мальчик и девочка синхронно кивают, девочка еще и зажмуривает глаза, подчеркивая эмоцию.
      - Все ясно. Теперь к делу.
      - Триста лет назад одна из лабораторий университета создала технологию замедления процессов в организме, позволяющую прожить несколько веков, постарев лишь на несколько лет. Они привлекли мощную строительную фирму, построили на территории штата, в отдаленном месте, подземное убежище на несколько сотен человек и дожили до нашего времени.
      Короткая пауза.
      - Двое сотрудников университета раскопали эту историю, нашли местоположение их убежища и вступили с этими людьми в контакт. Никаких срочных действий не требуется, разбужены пока несколько человек, они в полном порядке. Сотрудники, вступившие с ними в контакт, привезли от них к нам послание. Мы бы хотели ввести вас в курс дела и прежде всего, показать вам это послание.
      Пауза.
      - А можно сделать так, чтобы мы посмотрели это послание вместе... на вашем экране?
      Ректор может сказать, что уже видел послание, но понимает, что собеседник хочет видеть и его реакцию, и вообще - проще сделать, чем возражать. Ректор произносит что-то вроде "камера, посмотри на экран и транслируй сигнал в канал того, кто сейчас говорил", кивает мальчику и говорит: "Покажите послание".
      Экран гаснет и тут же загорается...
      
      ***
      - Так... интересно... скажите, профессор... вы ведь наверняка тщательно поговорили с вашими сотрудниками... скажите, как вам общая картина?
      - Мне кажется, что они довольно откровенны и все сказанное - правда. Они, естественно, немного настороже.
      - Что, впрочем, довольно естественно...
      - Да.
      Все некоторое время молчат. Трое ждут реакции четвертого. Человек на экране:
      - Хорошо. Давайте сделаем так, как им удобно. Пошлем к ним делегацию, десять человек, для определения дальнейших действий. Можно было бы все решить дистанционно, но вам же хочется посмотреть на них вживую. Прямо сейчас вам помощь штата требуется?
      - Пока не видно.
      - А если они устроят полное пробуждение?
      - Это количество мы разместим со всеми удобствами на территории университета. Медицинский центр у нас лучший в штате, он с этой нагрузкой справится легко.
      - А желающие на них посмотреть туда не кинутся?
      Девочка поднимает палец - подает знак, что хочет что-то сказать. Человек на экране вопросительно смотрит на ректора. Ректор:
      - Так, послушаем мнение социолога.
      Девочка:
      - Мне кажется, что, если правильно составить исходную информацию, не кинутся. Одиннадцать лет назад у наших южных соседей был прецедент - открыли древний заброшенный город близко к их южной границе. Ажиотажа не было.
      - Но то был город, а это живые люди.
      - Да. Но наши южные соседи более эмоциональны.
      Пауза. Девочка продолжает:
      - Девятнадцать лет назад был похожий случай, еще южнее, там все было совершенно тихо.
      - А подальше? (ректор все-таки педагог).
      - Да, примерно тогда же где-то в центральной Африке, но там был некоторый шум, вмешались соседи. И не соседи.
      Присутствующие понимающе кивают. Человек на экране:
      - Нам хоть это не грозит...
      Пауза. Ректор:
      - Не хотелось бы привлекать сразу много народа... вы беретесь при необходимости обеспечить информацию?
      Девочка улыбается:
      - Я буду, как когда-то говорили, пресс-секретарем? Ну, вы же нас и этому учите.
      - А вы получали лучшие оценки? (улыбается)
      - Да, и первая практика по этому курсу уже была.
      Человек на экране:
      - Хорошо. Я не буду присылать к вам... как говорили когда-то...
      Все присутствующие улыбаются.
      - ... офицера связи. Чтобы не отнимать место в десятке у ваших специалистов. Но я прошу вас, профессор, лично возглавить эту группу. Возьмите с собой... (ректор понимающе кивает) еще двух или трех психологов, причем с исторической ориентацией, кто-то читал нам такие лекции...
      Ректор кивает.
      - ... этих молодых людей, если они не возражают (девочка два раза кивает) остальные - врачи. Правильно?
      - Да.
      - Они не просили закрыть район для посещения и оградить от визитеров?
      Мальчик:
      - Просили и даже назвали координаты.
      - Хорошо. Пока нет информации, наверное, нужен только мониторинг. У вас рядом с городом, семь миль к югу, база чрезвычайников.
      Ректор кивает.
      - Чрезы живут своей жизнью, тренируются, мониторят, что-то исследуют... но, если что случается, - подчиняются напрямую администрации штата, то есть мне. Я свяжусь и скажу их главному, что вам может потребоваться некоторая маленькая помощь, и, если потребуется, - то вы обратитесь.
      - А зачем она нам может потребоваться?
      - Например, транспорт. У них он есть. Наземный, воздушный, любой. Они могут развернуть медицину в любой точке. У них, кстати, с вашими медиками хороший контакт. Они учения вместе проводят.
      - Я в курсе.
      - Далее, мониторинг района. Объяснение самодеятельным туристам, что у нас учения сил реагирования на чрезвычайные ситуации и туда пока нельзя.
      Девочка слушает с некоторым недоумением, но его не показывает. Человек на экране продолжает:
      - У вас связь с ними оговорена?
      Мальчик кивает.
      - Договаривайтесь и действуйте. Ректор - старший. Вы - диспетчер. Пожалуйста, раз в день... но по очереди, я с молодежью тоже хочу общаться... (без улыбки) по очереди связывайтесь со мной и пять минут - события за день. Вас и девушку система будет опознавать, я ей скажу. Так.... Чрезвычайники с вами, юноша, свяжутся, скажите им координаты, которые вам дали те люди, не само их расположение, а границы района. Чрезы будут аккуратно наблюдать... чтобы их и вас не беспокоили.
      - Они указали немного странно...
      - Но не сто миль?
      - Нет, всего пять на двадцать, но там же рядом граница...
      - И что? Наблюдать она не мешает. Все, друзья. Центр пока беспокоить не будем. И вообще, пока без распространения информации, хорошо?
      Трое кивают. Человек на экране широко улыбается, и, обращаясь к ректору:
      - Девушке это за практику в двойном размере зачтется?
      - Да тут уже дело курсовиком пахнет.
      Улыбка. Приветственный жест, экран гаснет. Ректор:
      - Ну вот. Вам надо переговорить с несколькими людьми, не называя деталей... не говорите про живых людей... готовность уехать на декаду для исследования... врачам - про возможность древних инфекций... говорить мягко, никакого нажима, нам нужны те, кто явно хочет... Врачи - конечно, диагностику с собой.
      Мальчик кивает.
      - Соберите их сегодня во второй половине дня. Здесь. В пять пи эм...
      - Так сказать, полуофициально?
      - Да. И если неудобно, то можно и пропустить, ректор свяжется потом... (улыбается) все понятно?
      - Да. Чтобы только явно заинтересовавшиеся.
      Девочка:
      - Тогда может, лучше даже в шесть?
      - Согласен. Сейчас продиктую вам список, с кого начинать... если не будет набираться, скажите мне, я добавлю.
      - Порядок обращения?
      - Если вы лично людей не знаете - в том порядке, как я назову. Если знаете - на ваше усмотрение.
      Девочка:
      - А можно, мы будем обращаться вместе?
      - Чтобы выглядело менее серьезно?
      Девочка кивает.
      - Изящно. Согласен. Да, разговаривайте с каждым индивидуально и без свидетелей.
      - Чтобы личная реакция, меньше роль социума. Это очевидно.
      Ректор диктует список, добавляя к именам и должностям небольшие комментарии.
      Мальчик и девочка синхронно встают, он прощается, она просто кивает, они выходят. В коридоре мальчик обращается к спутнице:
      - Тебе не кажется, что нас повысили в статусе?
      Она кивает, и добавляет:
      - А последняя реплика была лишней.
      - А зачем он тривиальности говорит. Мы не дети!
      - Солнышко мое, он ректор... из его кабинета разница не очень видна (улыбка)
      - Ну вот, мы ее и показали... все, пошли по списку. Кто там первый?
      
      ***
      - Социолог?
      - Да, я слушаю.
      - Мы были у ректора. Он все выслушал, посмотрел, связался с руководством штата. Нам поручили сформировать группу для переговоров с вами. Старшим руководство штата попросило быть ректора. Так что скоро вы познакомитесь.
      - То есть вроде пока все просто оптимально?
      - Да. Группа будет сформирована, скорее всего, сегодня вечером. Идея закрыть район поддержана, пока будет только мониторинг дронами, наверное, вы его увидите. Общедоступной информации пока не будет.
      - Все хорошо. Строим домик.
      - Вечером мы свяжемся, доложим о группе.
      - Спасибо, милые.
      
      ***
      Небольшое помещение, все очень просто, часть обстановки - какая-то аппаратура. За столом человек. Открывается дверь, входит еще один. Сидящий за столом встает. Он, старше того, который вошел, и они одинаково одеты. Здороваются коротким кивком; старший, жестом приглашает младшего сесть и сразу же начинает говорить:
      - С нами связалась администрация.
      - Самая верхняя?
      - Вторая сверху (сдержанная улыбка). Они просят сделать четыре вещи.
      Он показывает на экран. На экране - карта.
      - Первая - обеспечить наблюдение за этим районом.
      На карте возникают линии, буквы и строчки цифр после них - явно координаты.
      - Детализация - наличие человека, распознавание не нужно.
      Младший кивает.
      - Вторая. Закрыть этот район, то есть при обнаружении движения человека снаружи внутрь этого района просить его изменить маршрут и в район не входить. Мотивировка - учения сил для чрезвычайных ситуаций. То есть нас.
      Младший кивает.
      - Третья. Университетские готовят туда экспедицию в ближайшие дни. Около десяти человек, с серьезным оборудованием. Если им потребуется помощь, например, транспортом - обеспечить. А так - их не беспокоить. И четвертая. Канал для связи с научниками - вот. Это их диспетчер.
      На экране строчка букв и цифр.
      - Сообщить им, когда мы установим наблюдение, и далее связываться на наше усмотрение... чтобы они понимали, что мы не спим... ну и они будут при необходимости нас беспокоить. Канал я вам на всякий случай дал, но сообщения отправлять пока только через меня, мой канал для связи я их диспетчеру дам, информацию пока не распространять.
      - Все сказанное ясно. Могу приступать?
      - Да. Вопросы есть?
      - Что там случилось, да так, что мы этого не узнали?
      - К нам никаких претензий, и ничего не случилось. Район далекий, ничего интересного, люди его не посещают. Университетские обнаружили, как я понял, чисто случайно, или какой-то заброшенный город, или что-то вроде, хотят это изучить, но тихо и без шума. Возможно, опасаются заразы, поэтому берут с собой врачей.
      Пауза. Младший:
      - У наших южных соседей лет десять назад нашли нечто подобное...
      - Двенадцать. Вполне возможно, аналогичный случай.
      - Опять же, соседи. Там неподалеку граница. А на той стороне у них примерно в этом месте заброшенная военная база.
      - Ученым она вряд ли интересна. Так что ограничимся указанным участком наблюдения.
      - Чтобы нам потом не указали, что мы лезем не в свое дело (улыбка)
      - Ну, и это тоже.
      - У меня все. Могу приступать?
      - Да.
      Оба встают. Короткая пауза. Младший:
      - Контроль района только с высотных дронов?
      - Так... вопрос понятен. Слушай внимательно. Для контроля со спутников надо получать разрешение этажом выше. А наше начальство туда - по его словам - пока не обращалось. И нам не поручало. Это раз. Теперь два. Для контроля вблизи требуется или указание свыше, или судебное решение. Ни того, ни другого нет. И третье, главное. У нас нет причин. Ни малейших.
      Младший не сдается:
      - А охрана ученых?
      - От чего и от кого? От замшелых камней, на которых накарябано что-то неприличное? По тем временам... (оба хихикают; обстановка разряжается)
      Старший продолжает:
      - Я, естественно, спросил. Мне было сказано, что врачи с ними будут, и больше ничего не нужно. Было четко сказано - только мониторинг указанного района высотными дронами.
      Младший заметно огорчен. Но указание начальника - закон. Он кивает, поворачивается и выходит. Старший, бурча: "Молодежь, энтузиасты... я и сам был такой, правда же..." - садится на свое место.
      
      ***
      Мы под землей. Команда в сборе.
      Социолог:
      - Нам нужно построить на поверхности что-то, в чем мы можем разместить на несколько дней десять человек. Индивидуальные кабины для сна, душевые и туалеты, скажем, три штуки, тоже индивидуальные, помещение, чтобы собрать всех.
      Менеджер:
      - То есть вы не хотите их пускать сюда?
      - По крайней мере сначала - да.
      - Понятно. Я думаю, что наши строители при их технике за три дня все сделают. Надо разбудить... надо сразу троих, я скажу кого... и, наверное, им потребуются еще трое или четверо, они сами выберут...
      Социолог обращается к инженерам:
      - Срок?
      - Запуск немедленно (отвечает юноша), через два часа они разбужены, введены в курс дела, включают процесс для тех, кто им нужен, еще через два часа все готовы, а технику первые уже проверили и запустили. Так что через пять часов работы начаты.
      - Будет ли наша деятельность наверху просматриваться... с высоты?
      - Через эти кроны? Листья там как - влажные? (Социолог кивает) Тогда только дециметры и длиннее, антенна большая, а разрешение низкое. С дрона не получится, со спутника - можно, но очень не со всякого. Дирижабль они над нами вешать не будут? Впрочем, все равно разрешение низкое. Разве что...
      - Да?
      - Разве что не издалека, а совсем вблизи. Минидроны.
      Пауза. Девушка:
      - Это мы сразу заметим, а они этого наверняка не хотят. Кроме того, у мини маленькая дальность и автономность, то есть им нужна база поблизости, а это опять же заметно. И еще - судя по информации о них... Судя по информации о них, персональная слежка у них запрещена. Они серьезно относятся к прайвеси.
      Менеджер:
      - По такому случаю... чрезвычайные обстоятельства...
      Подруга социолога:
      - Мне кажется... с учетом всей информации об этом обществе... не будут. Слишком сложная процедура разрешения.
      Менеджер:
      - А без разрешения?
      Подруга:
      - С риском увольнения и запрета деятельности? Не похоже.
      Социолог считает вопрос исчерпанным и обращается к инженерам:
      - Мониторинг всего происходящего будет?
      - Он уже есть.
      - Отлично. И... он должен быть тщательным.
      Инженеры обиженно кивают. Они это знают сами.
      Социолог обращается к менеджеру:
      - Нужно выяснить, возможен ли выход на поверхность через вторую пещеру.
      - Но мы уже тогда это сделали. Возможен. Можем проверить.
      - Ах ты... да, я и забыл. Мы ведь и подъемник там частично восстановили.
      - Частично. Так, чтобы...
      - ... чтобы это не было понятно снаружи. Да, я все вспомнил. Проверьте там все. Но только, когда строители освободятся, больше пока не будите. И вот еще что...
      Социолог поворачивается к двум остальным членам группы - к психологу и к своей подруге, которая с полуулыбкой слушает эти диалоги и ждет, когда ее друг о ней вспомнит. Но он-то помнил о ней все время, потому, что, как говорили древние, "путь к сердцу мужчины лежит через его желудок".
      - Пожалуйста, проследите, чтобы все были накормлены. Рацион первого дня для пробужденных ты знаешь? (это подруге; она кивает). Ну, вроде все. Приступаем.
      Социолог садится на кожух от какого-то прибора. Инженеры вместе с менеджером идут включать пробуждение - это, как они понимают, самое срочное. Психолог догадлив (это профессиональное) и со словами "проверю продуктовые контейнеры и вернусь" исчезает в темноте. Подруга подходит к социологу и кладет свою мягкую и теплую руку ему на плечо. Это именно то, что ему сейчас нужно.
      
      ***
      Комната рядом с кабинетом ректора. За столом он сам, мальчик и девочка, понемногу собирается народ... всего набирается примерно полтора десятка. Ректор:
      - Коллеги, добрый вечер, простите, что собрал вас в не слишком удобное время. Наша встреча пройдет в несколько необычном формате. Сначала я вам кое-что расскажу, и предложу участие в некотором мероприятии. Оно довольно затратное в смысле времени и не факт, что принесет много радости. Но оно может оказаться важно для университета. В этом деле участвуют чрезвычайники (ректор замечает, что некоторые поморщились, и запоминает, кто). С этим будут связаны некоторые ограничения на распространение информации. Потом мы разойдемся на несколько минут, я, например, спущусь в столовую, выпью сока, и минут через десять соберемся здесь. Информация, на которую наложены... не ограничения, а скажем так, пожелание пока ее не распространять, такова. На территории нашего штата обнаружен объект примерно трехсотлетней давности. Для историков он, вполне возможно, представляет интерес, хотя гарантии нет. По некоторым причинам есть опасения медицинского плана, поэтому в группе, которая отправится, будут и врачи... поэтому (обращается к группе из четырех человек, сидящих рядом) вы здесь и присутствуете, коллеги... место для соответствующей вашей аппаратуры будет. Предполагаемая длительность экспедиции - пять дней, но по медицинским причинам она может и затянуться. Количество участников меньше, чем нас здесь собралось, так что к вам не будет претензий, если через десять минут мы здесь окажемся не все. Скорее тихая благодарность от остальных. Да и от меня - мне будет легче сформировать группу. Есть ли вопросы до того, как я выйду на десять минут, и вы тоже? Вопросов нет. Тогда расходимся.
      
      ***
      - Ты поняла, почему он про чрезов сказал?
      - Конечно. Не все любят с ними работать.
      - А мы?
      - А мы любим (с некоторым вызовом; на самом деле, она просто говорит - да, я с тобой)
      
      ***
      - Ну вот, коллеги, нас стало немного меньше, теперь нас одиннадцать, но все равно...
      - Прошу прощения, ректор, есть вопрос.
      - Да?
      - Сколько врачей вам нужно? Если мы берем два универсальных блока в максимальной комплектации, то четверым там делать нечего, даже для круглосуточной работы достаточно троих. Все, что могло быть триста лет назад, мы знаем и умеем. Чрезы могут перебросить за полтора часа униблок и смену в любую точку. Нас здесь четверо, мы между собой все решили. Включайте в группу два блока и нас троих, один из нас - запасной, он будет готов отправиться в любой момент.
      Короткая пауза, улыбка.
      - Вот за что я люблю врачей... за решение проблем! Сколько времени требует полная диагностика?
      - Максимум 50 минут. Если пациент диагностировался раньше, может быть быстрее, но не менее 20 минут.
      Ректор прикидывает - полсотни в сутки. Даже если всех после этого сюда, медцентр справится - лето, загрузка уменьшенная...
      Пауза.
      - Тогда мы считаем группу сформированной. В течение нескольких дней мы отправимся, наш диспетчер (ректор показывает на мальчика) вас известит. Вопросы?
      - А кто старший группы?
      - Тоже этот молодой человек?
      Пауза. Ректор, назидательно:
      - Старшим группы руководство штата попросило быть меня. Оно же предложило возложить на этого ... молодого... человека... функции диспетчера. То есть отвечающего за организацию, взаимодействие, за все. Кстати. Если мы действительно сделаем открытие и информацию... тогда... и только тогда... надо будет распространить, то вот эта... молодая... особа... по предложению руководства штата... будет нашим пресс-секретарем.
      Воцаряется тишина. Ректор знает, что ученых (не врачей) надо иногда ставить на место. И он умеет это делать. Иначе ему, как говорили древние, "сядут на шею и свесят ноги".
      
      ***
      - Социолог?
      - Да, я слушаю.
      - Чрезы установили наблюдение, должно быть три дрона, дежурство постоянное.
      - Вы так называете формирования для чрезвычайных ситуаций?
      - Что вы... а, да. Так короче.
      - А насчет закрытия района?
      - Они мне сказали, что получили сверху указание не пропускать в район никого, кроме ученых, о которых я их предупрежу.
      Пауза. Социолог:
      - Именно вы?
      - Старшим назначен ректор. А я - диспетчер. То есть все взаимодействие и согласование на мне.
      - Вас повысили в должности?
      - Скорее, в статусе...
      Они оба понимают, что за триста лет смысл слов немного изменился, но решают на этом не останавливаться.
      - А что значит "назначен"?
      - Он при мне разговаривал с главой администрации штата, показал ваш ролик. Глава попросил, чтобы он сам возглавил экспедицию и переговоры. И показал на нас и сказал, что я буду диспетчером, а она, если потребуется, пресс-секретарем.
      Пауза. Социолог, задумчиво:
      - Считает это все важным, очень доверяет ректору, и хочет, чтобы хоть кто-то с ним не спорил, а просто делал дело...
      - Да. Именно так. Мы обеспечим.
      Пауза. Мальчик продолжает:
      - Группа сформирована, как вы хотели - десять. Ректор, еще два историка, два психолога, мы двое, три медика с их оборудованием. Мы готовы отправиться через сутки.
      - Мы строим уютные домики, но нам нужно еще два дня. То есть двое суток. Я свяжусь через сутки, тогда уже точно будет ясно, когда мы будем готовы.
      - У вас все в порядке, ничего срочно не нужно?
      - Все в порядке, спасибо. Еще два дела. От места, где мы с вами последний раз разговаривали, в четверти мили к востоку - большая поляна и по ней речушка протекает. Вот там мы и строимся, но под кронами, вдруг дождь. Но ориентир хороший.
      Теперь как насчет их всех кормить - можно, чтобы мы этим не занимались?
      - Никаких проблем. У нас и с собой будет, и доставка дронами - мы же официально, экспедиция университета.
      - Хорошо. Тогда связь через сутки?
      - Не позднее.
      - Хорошо.
      
      ***
      Мы находимся под землей. Социолог сидит - это уже становится традицией - на корпусе от какого-то оборудования. Перед ним - инженеры. Девушка тоже сидит, юноша стоит за ее спиной. Социолог:
      - Строители, как я понимаю, работают вовсю?
      - Да... у них дела идут быстро. Мы не ожидали.
      - Это профи... Наблюдение за районом местные начали?
      Юноша:
      - Да, мы слышим обмен информацией дронов с базой.
      - Сколько их?
      - Пока два, третий на подходе. Будет группировка - три, и один запасной, для замен.
      - Они будут сменяться?
      - Этого мы не знаем, но, похоже, редко. У них, видимо, высокая автономность.
      - Солнечные батареи?
      - Вряд ли, они ухудшали бы аэродинамику. Скорее, какой-то энергоемкий источник на борту.
      - Оружие?
      Девушка:
      - Ну, вы хотите от нас невозможного! Судя по радиообмену - нет.
      - А если выйти на полянку и посмотреть? Или собрать минидрон-инспектора?
      - Незаметно подойти можно только издалека и сверху, это сложно и рискованно. А на полянку - это мы можем.
      Пауза. Социолог:
      - Скажите... а перехватить управление?
      - И уничтожить? (девочка кривится)
      - Нет. Аккуратно посадить на полянку.
      Инженеры обмениваются короткими взглядами и кивают. Юноша:
      - Это мы можем. Но зачем?
      - Здесь скоро начнутся переговоры.
      - Здесь?!
      - Нет, на поверхности. Мне может потребоваться демонстрация наших возможностей.
      Пауза. Социолог продолжает:
      - Мне вот что непонятно... почему мы вообще можем перехватывать и расшифровывать их информацию? Триста лет же прошло!
      Юноша:
      - Да. И некоторые области у них хорошо развились. Но не все. Судя по радиообмену, сильнее всего - медицина и медиа. Неплохо - энергетика. Связь... связь - отчасти, для обеспечения медиа. А для этого шифрование не нужно.
      - А защита медиа от перехвата, авторские права и так далее?
      - У них этого не так много. Медиа очень много и почти все бесплатное. Шифрование вообще-то обслуживало в основном не медиа, а военных, разведку, политиков, все такое...
      Девушка:
      - А теперь этого стало меньше. Вообще меньше. Ну, и того, что на это завязано, - тоже.
      - То есть, в смысле оружия, большого прогресса нет?
      Пауза.
      Юноша, медленно:
      - Чтобы нас уничтожить, прогресс не нужен. Одна бомба. И не самая большая... А если побрезгуют, могут попросить южных соседей.
      Социолог:
      - Недалеко отсюда, на той стороне границы, есть военная база. Та самая, которая была связана со строительством нашего, как мы тогда говорили, "Места".
      - Мы все помним.
      - Хорошо. База законсервирована. То есть там все исправно, но персонала нет, режим поддерживается автоматически.
      - Не совсем. Там есть охрана, но она реального доступа ни к чему не имеет. Теоретически должны следить, чтобы никто не приближался, но не делают, скорее всего, и этого.
      Пауза. Социолог начинает понимать, что эти юные инженеры что-то уже раскопали...
      - А вообще там что-то происходит? Кроме того, что охрана ест, спит и пользуется медиа. Как эта местная девочка сказала?
      - Медиит...
      - Интересное словечко.
      - Триста лет. Мы ожидали большего сдвига в языке.
      - Это - к лингвистам. Они у нас есть (все улыбаются). Так что там происходит?
      Юноша:
      - У них включен мониторинг границы, четыре раза в сутки два дрона облетают участок, миль примерно в сто. Кроме того, у них включена профилактика и диагностика всех устройств. Судя по приборам, там все исправно и нормально.
      - Сколько там пусковых установок для ракет?
      - Двенадцать.
      - А ракет?
      - Тоже двенадцать.
      - Случайное совпадение?
      - Нет. Эти ракеты просто находятся на пусковых.
      Короткая пауза. Социолог:
      - Они с боеголовками?
      - Да. W100. Старая надежная модель. Установка мощности при старте, от 0,5 до 5 килотонн. Тактическое оружие, но, чтобы нас уничтожить, хватит одной.
      - Или двух.
      - А, ну да... но это надо знать.
      Пауза. Социолог.
      - Интересно. А склада, хранилища, чего-то в этом роде - этого у них нет?
      - Есть, но оно пусто. Наверное, история была такая - при том взрыве, ну, который был при строительстве, или склад был поврежден, он же на самом краю базы, ближе к месту взрыва, или его решили перестроить, ракеты вывезли, склад или перестроили, или даже не достроили, базу законсервировали, завозить ракеты на склад не стали...
      - Я правильно понимаю, что вы проникли в компьютерную систему базы?
      - Да.
      - И вам, чтобы наблюдать наши (улыбка) дроны, на поляну и выходить-то не нужно.
      - Естественно. Там и оптика есть, и радиолокаторы. Мы всем этим можем пользоваться.
      - И ракеты вы тоже запустить можете?
      Пауза. Молодые инженеры смотрят на Социолога с явным недоумением, а юноша еще и пытается сообразить - так, на всякий случай, - где у двоих из действующих лиц оружие. Про свое он и так знает - оно с ним. Но не за поясом.
      Социолог:
      - Мы от местных совершенно ничем не защищены. Я верю, что они добрые и хорошие. Но сегодня у них один президент, а завтра другой. Послезавтра какой-то сумасшедший сообщит всем и сразу, что мы - носители какой-то страшной заразы. Послепослезавтра третий проберется на эту базу...
      Девушка, тонко улыбаясь:
      - Этого мы можем не опасаться. Мы всем можем управлять отсюда.
      Социолог:
      - Баз с ракетами много, больных людей не меньше. Я хочу иметь возможность сказать... причем сказать честно... что мы можем запустить ракеты по близлежащим городам.
      - Равновесие страха?
      - Человечество жило так век до нас (пожимает плечами) ... и век, когда мы уже спали.
      Пауза. Девушка:
      - А не вызовет ли такое заявление немедленную атаку?
      - Если мы умно и аккуратно сформулируем, то нет.
      Пауза. Социолог продолжает:
      - Они могут оказать на нас любое давление и предъявить любые требования. Например, немедленного пробуждения, передачи им всей технологии и Места, ну и выметайтесь отсюда.
      - Зачем им это?!
      - Незачем. Но мы не знаем, что им может потребоваться и зачем.
      Пауза. Социолог:
      - Поэтому нам нужен инструмент равновесия. Что-то, что уравняет позиции. Если они согласятся на наши пожелания, то, конечно, я не буду даже заговаривать об этих наших возможностях.
      - Наши пожелания?
      - То, что я говорил этим двум симпатичным детям и передал через них властям, ну и экстерриториальность Места. А технологию мы им, конечно, передадим.
      Пауза. Девушка:
      - Звучит разумно... Дайте нам еще часа два... поиграться с системой... мы четко скажем, можем ли запускать.
      - Кстати. А дальности до океана хватит? Если они захотят демонстрацию?
      - До любого из двух, и с запасом. Но такая демонстрация уже может вызвать...
      - Кто у нас специалисты еще и по теории игр? (все трое улыбаются)
      - Мы доложим через два часа. Или раньше.
      
      ***
      - Ну что? Ты ему доверяешь?
      - Его разумности?
      - Да.
      - Тогда "да".
      - Тогда полное "да" (она смотрит на собеседника и щурится от удовольствия).
      
      ***
      - Докладываем. Возможно нацеливание и запуск всех двенадцати. Интервал между запусками не менее минуты. Других ограничений нет. Что касается дронов - это известная модель, оружие на них только на внешней подвеске, и на этих его нет.
      - Спасибо, инженеры. Я рад, что вы оба мне доверяете. Постараюсь вас не разочаровать.
      - Мы будем рядом.
      Пауза. Двусмысленная фраза, - думает социолог, и решает пока не уточнять. Надо о другом...
      - Но я все-таки не понимаю, как вы внедряетесь в их системы, которые, вроде бы, должны быть совершеннее.
      - Совершеннее - не значит устойчивее к внедрению. Далее - не всегда совершеннее, например, на дронах более поздние системы стоят, а на базе - вполне знакомое нам старье. Но есть одна принципиальная вещь. Мы знаем основы, а они от них ушли.
      Пауза. Девушка:
      - Вот смотрите. Есть технология нитей. Есть технология тканей из нитей. И есть технология одежды из тканей. Они давно забыли про нити, для них мир начинается с тканей. А мы знаем все про нити. И можем перекроить одежду, изменив свойства нитей.
      - Не скажу, что я все понял, но аналогия красивая.
      
      ***
      Довольно большая поляна, речушка. Между деревьев видны небольшие домики, явные времянки. Один побольше. Тишина. Пауза.
      Между деревьев, примерно вдоль течения реки - какое-то движение.
      На поляну медленно выползает крупный мобиль. Они мог бы просто приземлиться на поляне, но гости решили появиться более архаично... На водительском сидении - мальчик, рядом с ним - ректор. За ними - кресла вдоль бортов, по четыре в ряд, два из них не заняты. Итого в первом мобиле восемь человек. За ним из леса на поляну выползают еще два. По размерам они примерно такие же, как первый, может, немного короче. Во втором на водительском месте девочка, соседнее свободно, в третьем на водительском месте один из визитеров. Логично предположить, что это врач - чтобы не оставлять свою технику без хозяйского присмотра. Дело в том, что эти два мобиля - не пассажирские, это мобильные универсальные диагностические пункты. Это продукт весьма высокоразвитой науки и техники, гордость университета, ученые и инженеры которого полвека назад внесли немалый вклад в создание этой техники. Конечно, конкретно эти образцы - результат дальнейшей успешной эволюции.
      Все три мобиля паркуются, скорее всего, автоматически и вполне разумно - они аккуратно располагаются на краю, в основном между деревьев, но так, чтобы людям было удобно входить и выходить. Часть боковой поверхности корпуса скользит вдоль неподвижной части, водители и пассажиры выбираются на поляну, они держатся слегка настороженно. Но лишь слегка - одни потому, что они историки, другие - потому, что психологи, третьи - потому, что врачи. Ну, а мальчик и девочка знают, кто их встретит.
      Появляются и встречающие - социолог, его подруга и менеджер.
      Пауза. Мальчик, обращаясь к социологу:
      - Исторический момент, - он поворачивает голову к ректору, - не правда ли? - И продолжает, повернувшись к врачам: - мы все немножко осторожничаем, так, может быть, начнем с медицины?
      Это не экспромт, это "домашняя заготовка" - он и девочка придумали ее вчера и час репетировали. Но присутствующие слегка ошарашены напором; первым опоминается ректор, ему положено.
      - Да, это очень разумно. - Обращается к врачам: - Через какое время будет готова ваша техника?
      Один из врачей, со снисходительной улыбкой:
      - Она всегда готова. Час на человека. Кто первый?
      Девочка:
      - Гости немного робеют, техника для них несколько новая, давайте я первая.
      Подруга социолога, с улыбкой:
      - От гостей - первая я.
      Все молчат. Один из врачей, видимо, старший, подзывает двух женщин, ведет их к одному из устройств и начинает рассказывать, как закрыть дверь, как включить невидимость, как раздеться, как, если что, вызвать его - нажав вот на эту кнопочку, будут всякие датчики к вам прикасаться, не пугайтесь, если он скажет, как повернуться, или что поднять, все спокойно делайте, хорошо?.. два небольших укола, в руку, вот здесь, и немного позже, еще раз, вот тут, если скажет посмотреть на огонек, который сейчас засветится, все спокойно делайте...
      Девочка слушает его со скучающим видом, и, видя это, подруга Социолога окончательно успокаивается. Девочка проскальзывает внутрь, не включая невидимости, чтобы гостье было спокойнее, раздевается и ложится. Врач понимающе кивает и уводит вторую пациентку к второй машине. Тут все повторяется.
      На поляне, между тем, прибавилось действующих лиц - из леса появился психолог. Инженеры наблюдают за происходящим дистанционно. У них есть свои договоренности с социологом. Впрочем, если случится что-то серьезное, то кто будет проверять, соблюдают ли они их? Но все трое верят и надеются, что все будет хорошо. Ну да, а на поляне неспешная беседа. Этим людям есть, о чем поговорить! Но ближе двух метров они, тем не менее, не подходят. Проходит двадцать минут, появляется девочка, веселая и довольная, и, обращаясь к врачам, произносит:
      - Сказал, что все в порядке, параметры от предыдущего раза не изменились.
      - Отлично.
      Общение продолжается, проходит тридцать минут, появляется слегка ошарашенная происходящим подруга социолога, врач отводит ее в сторону, слушает и кивает...
      - Я все понял. Этим мы тоже займемся, через две-три недели будете, как новенькая. - И, обращаясь к остальным: - Все в порядке, никаких инфекций, кто следующие?
      Следующими оказываются психолог - он еще и врач, ему безумно любопытно, и (она успела согласовать это с социологом) девушка-инженер.
      Общение идет своим чередом, оно продолжается за едой, и вроде все согласовано - порядок диагностирования здесь, регулярное сообщение с университетом, размещение в медцентре. На вопрос об оплате ректор отвечает, что для его университета это деньги в любом случае посильные, а польза для науки огромная, да и престиж сильно возрастет, - не без умысла откровенничает он. Запинка возникает только один раз - когда возникает тема о статусе "Места", ограничении доступа в район и вообще...
      - Нам бы хотелось, чтобы доступ в район, координаты которого мы дали, был закрыт.
      - Для этого нужно распоряжение властей, но это мы сделаем.
      - То есть доступ только с нашего разрешения, персональное, с ограниченным сроком действия и с ограничением по оборудованию.
      Ректор морщится, скорее не от сути, а от формы, но соглашается:
      - Давайте, для равновесия, чтобы требовалось два разрешения - ваше и университета. Вы можете не знать местных условий, еще и пропустите кого не надо...
      Социолог понимает это немного иначе - как попытку отсечь от диссидентов, но тоже соглашается. Тем более, что не уверен, правильно ли понимает, кто теперь диссидент и почему.
      - Хорошо.
      - Но нам-то вы ваше оборудование покажете? Некоторые, - ректор игриво ухмыляется, - умирают от любопытства.
      - Давайте это обсудим чуть попозже. Нам бы этого, по крайней мере пока, не хотелось. Учтите и нашу психологию, пожалуйста (тон почти просительный).
      - Хорошо. И вообще уже поздно. Давайте продолжим общение завтра. Но вы своих понемногу будите, наши врачи с их техникой работают, рейсы в университет делаем, как договорились?
      - Да, конечно.
      
      ***
      - Я хотел бы... переговорить... с главой администрации.
      - О, профессор, добрый вечер. Судя по способу связи, вы на месте? (в наушнике смешок)
      - Да.
      - И как впечатление?
      - Медики их проверяют, никаких незнакомых зараз не находят, разочарованы (в наушнике смешок). У трети - болезни, которые в их время были смертельными, медики берутся в большинстве случаев за две недели закрыть вопрос. Есть несколько случаев посложнее, но говорят, что тоже справятся, хотя не так быстро. Психологически все в норме. Транспорт в университет уже налажен, все расходы по лечению и размещению берем на себя.
      - Понятно. Подготовьте информсообщение от администрации и университета, чтобы журналисты понимали, что их там пока не ждут и что все в порядке. Кроме того, у них наверняка вклады в банках - чтобы денежные люди не удивлялись, когда они к ним явятся. Лучше даже два текста - один для медиа, второй - суше и конкретнее, для всех администраций, для чрезвычайников (им я пошлю персонально) и для банков. Еда, питье, лекарства, техника, какие-нибудь реактивы - им что-нибудь нужно? То есть вам для них что-нибудь нужно?
      - Пока все есть, тексты подготовим и пришлем. Есть одна проблема.
      - Слушаю.
      - Они хотят экстерриториальности.
      - Так в чем проблема?
      - А в том (немного раздраженно), что университет не правомочен.
      - А, да... чрезвычайникам же я сообщал, не вы... Чего именно они хотят - не уточняли?
      - Уточняли. Доступ в район, координаты которого они дали, только с их разрешения, персонального, с ограниченным сроком действия и с ограничением по оборудованию. Я добавил - чтобы требовалось еще и разрешение университета, имея в виду, что мы-то можем запрашивать и чрезов.
      - Пока все разумно. Общий срок действия?
      - Не обсуждалось. И еще - они не хотят никого пускать внутрь, даже нас. Мои коллеги бурчат.
      Пауза. Глава администрации:
      - Есть ли у нас основания полагать, что у них там внутри что-то опасное для нас?
      - Нет.
      - У вас в группе есть психологи.
      - Два чистых психолога, один историк и психолог, и один из врачей.
      - Четверо. Отлично. Что говорят?
      - Трое - что в этой ситуации совершенно нормально.
      - В теории?
      - Нет, они все с ними всеми подолгу общались, и индивидуально, и группой...
      Короткая пауза. Глава администрации:
      - А что четвертый?
      - Сказал, что такая скрытность - некоторый перебор, даже в этой ситуации.
      - Это кто?
      - Профессор Месседжер.
      - О, доктор Арчибальд Месседжер! Он у нас общие лекции читал, и семинары в одной из групп вел, как раз в моей. Очень полезный препод! Мы его называли votum separatum, он всегда приводил аргументы против.
      - На историческом факультете студенты называют его "адвокат дьявола" (оба хихикают; пауза).
      Глава администрации:
      - Завтра вы продолжаете общение?
      - Диагностику, отправление в университет, общение.
      - Значит так. Первое - скажите вашим коллегам, что мы поощрим эту вашу деятельность дополнительным финансированием, часть которого, согласно нашей рекомендации, будет предназначена именно для персонального премирования, но определять его будете вы. Второе - направьте мне запрос на дополнительное финансирование. Третье - завтра днем я сделаю к вам неофициальный визит. Ваши меня знают, те - нет. Чтобы их не дергать, свяжитесь с чрезами, и попросите, чтобы они пропустили мой мобиль. Между часом и двумя пи эм.
      - Ясно.
      - Я хочу сначала поговорить конфиденциально. Я, вы, их старший, и для равновесия - кто-то от них.
      - А потом можно и небольшую общую встречу. Но коротко.
      - Все ясно, сделаем.
      
      ***
      Поверхность. Под деревьями опять три мобиля - два диагноста, которые работают почти непрерывно, а третий приземлился пять минут назад. Он маленький, одноместный, на боку у него какая-то эмблема, синяя с красным. А того большого, что был вчера, сейчас нет - он как раз увез очередную партию. В некотором отдалении, на краю поляны, там, где речушка ныряет обратно под деревья, стоят четверо - ректор, социолог, менеджер, глава администрации. Он и начинает:
      - Прежде всего, здравствуйте. Я - глава администрации штата. Здесь я по двум причинам. - Короткая пауза. - Первая - запрошенную вами экстерриториальность может предоставить только штат, университет этого не может. Так вот, штат вам ее предоставит. То есть конкретный текст согласуем сегодня, ваши пожелания я знаю, не знаю только одного - на какой срок. Я могу издать только техническое распоряжение, оно действует в пределах моей каденции, еще три года. Но я намерен провести это через законодательство, тогда это будет весьма трудно отменить.
      Менеджер и социолог кивают.
      - Вторая причина - я хотел сам сказать вам, что я восхищен вашей смелостью, и, как патриот штата, рад, что все это произошло у нас. Я попросил ректора обеспечить вам все, что нужно, штат университету под эту задачу слегка расширит финансирование. Есть ли что-то, что вам нужно, но что университету обеспечить по любым причинам неудобно?
      Менеджер:
      - Да. Вся энергетика у нас питается от атомных батарей.
      - У вас мини-реактор?
      - Нет. Это изотопные батареи на уране-232, у него период полураспада около ста лет. Их надо заменить. Они сейчас производятся, марку мы знаем, но поставка двух таких батарей университету должна быть одобрена опять же, администрацией штата.
      Пауза. Глава администрации:
      - Вы хотите сохранить систему в рабочем состоянии?
      - Да (социолог; менеджер просто кивает)
      - Вы предполагаете продолжить путешествие?
      - Некоторые из нас не исключают этого.
      Короткая пауза. Глава администрации:
      - Хорошо. Пожалуйста, передайте ректору все данные - что, сколько, куда доставить, а вы пришлите мне письмо, которое я направлю изготовителям этих батарей с разрешением продать их университету.
      - Их выпускают две фирмы, важно ли, какие брать?
      - Да. Возьмите те, которые надежнее.
      - Понятно. Спасибо.
      Пауза. Глава администрации решает взять инициативу на себя:
      - Ректор мне плакался, что вы никого не хотите пускать внутрь. Это так?
      Социолог:
      - Да... не хотелось бы. По крайней мере, некоторое время.
      - Но через некоторое время большая часть уже будет в медцентре университета.
      - Да, но примерно половина быстро вернется обратно. И вообще это вопрос психологии. Мы еще не чувствуем себя вполне дома здесь.
      Пауза.
      - Это вопрос месяцев. А для кого-то - года...
      - Понимаю... (пауза) А что, если мы решим вопрос так - дней через десять, два человека, и, чтобы ученые не передрались, вообще не от них. Главного из ваших местных чрезвычайников, и одного пришлю вам я, это будем главный эксперт соответствующей службы штата. Иначе и те, и эти меня съедят.
      Пауза. Социолог:
      - Хорошо. Но с нашим сопровождением и без техники.
      - Ну, вы хитрецы... хорошо. Я это условие им поставлю. Но вы же понимаете, один из них может попробовать обмануть.
      Пауза. Социолог:
      - Я предлагаю вот что. Давайте, во-первых, пригласим сюда кого-нибудь еще и с вашей, и с нашей стороны, и расскажем, о чем мы договорились... а что касается попробовать обмануть, это мы берем на себя... мы вам сейчас кое-что покажем.
      Ректор кивает, Социолог просит менеджера позвать его подругу и девушку-инженера, и добавляет - предварительно напомни о моей просьбе и пусть она ее выполнит. Менеджер отправляется на задание, а ректор просто говорит браслету - позови пресс-секретаря и диспетчера. И вот они все на поляне, Социолог рассказывает всем, о чем они договорились, стараясь не говорить быстро, и прислушивается. Прислушивается и девушка-инженер.
      О! - слышен тихий стрекот. Над поляной появляется дрон, он переходит в режим зависания и медленно опускается на поляну. Из динамика (которым уже двести лет снабжаются все интеллекты) раздается голос юноши-инженера:
      - Инженеры команды путешественников во времени приветствуют у себя в гостях главу администрации штата. Сейчас мы вернем дрон на орбиту и переведем его под управление его хозяев. Будем рады дружить с ними, а также с администрацией штата, и лично с вами.
      Дрон - девочке даже кажется, что он приветственно кивает, но это только кажется - плавно взлетает и исчезает за кронами.
      Пауза. Глава администрации сильно удивлен, старается это не показывать, понимает, что нужно что-то сказать, и обращается к ректору и социологу:
      - Давайте на пять минут соберем всех, кто сейчас здесь, выпьем кофе, закусим вашими знаменитыми бонсами (ректор радостно кивает), я скажу что-нибудь уместное и отбуду, мне пора. - И, обращаясь к социологу: - Сильный ход, ваши инженеры весьма круты. Я не буду про это никому рассказывать, и вас прошу об этом же. Но когда пришлю вам двоих визитеров, предупрежу, чтобы без штучек. Совсем.
      Девушка кивает, и он понимает, кто тут "инженеры". Этого он не ожидал.
      Банку с кофе он достает из своего мобиля, и со словами: - Это вам дрон не доставит, - протягивает подруге социолога.
      И правда, кофе великолепен, бонсы не хуже, слова главы администрации уместны и неформальны, и вот его мобиль взмывает над поляной, народ досмаковывает угощение и теплые слова и, понятное дело, приступает к работе.
      
      ***
      Прошло полгода.
      Мы опять под землей. Присутствуют те же, кто был первый раз, то есть кто был до общего пробуждения, и еще несколько человек - старший от строителей, кто-то от врачей, от ученых... Как и следовало ожидать, сложилась некая структура, в основном - профессиональная. Потому что почти все они - профессионалы.
      Социолог:
      - Ну вот, друзья, прошло полгода, можно подводить кое-какие итоги... Технический вопрос - мы про всех знаем, у нас со всеми вообще поддерживается связь? Кто чего хочет, кто на что надеется... мы все про всех знаем?
      Он смотрит на свою подругу - так уж сложилось, что она стала ответственной за людей, за информацию о людях... ну да, она же социолог; да и психологи рядом. Она кивает.
      Социолог:
      - Начнем с медицины. Мы все побывали в лапах у местной медицины. Прогресс, конечно, чудовищный. Во-первых, они научились... я не специалист... в общем, они научились из клеток конкретного пациента выращивать клетки для любых его органов, то есть по сути создавать индивидуальные органы на замену. То есть вопрос донорства органов, совместимости, отторжения - все это потеряло значение. Они берут клетки пациента, возвращают их в исходное состояние, делают из них, можно сказать, стволовые клетки, а потом выращивают из них клетки пораженного органа данного человека. То есть, грубо говоря, они осуществили регенерацию органа. Но требуется операция.
      - Всегда?
      - Нет. В некоторых случаях можно ввести их в организм, и орган сам осуществляет замену. Но это, кому интересно, лучше расскажут врачи и биологи.
      Пауза. Социолог продолжает.
      - Теперь что касается групп, которые пытались встроиться в нынешнее общество.
      - Групп?
      - Да, именно групп. Мы все-таки немного их опасаемся, психологи же предупреждали... В общем, почти все действовали группами. И большинство поездило, пообщалось, кое-кто попутешествовал и решил, что свое место он... что они обрели. Сейчас у нас здесь не все присутствуют, но все на связи, да? (он обращается к инженерам, те кивают). Историки, социологи, исследователи космоса нашли свое место. В этом мире и этом обществе.
      Пауза.
      - Причем по двум разным схемам. Историки, социологи и вообще гуманитарии включились в исследования по имеющимся направлениям или предложили что-то свое, какие-то методики оказались интересны и востребованы, деталей я не знаю, но в целом все нормально. С космическими исследованиями ситуация другая - современные методы мощнее и покрывают все, что мы знаем, но востребованность мала и исследования ведутся лишь по немногим направлениям и не очень активно. Есть три базы на Луне и одна на Марсе, много аппаратов летает по Солнечной системе, отправляются зонды и наружу, в том числе и скоростные.
      - На Луне - пять баз.
      - Из них две - законсервированы, а из трех - одна работает в автоматическом режиме. Нашим энтузиастам то ли в шутку, то ли всерьез предложили расконсервировать одну из баз и пожалуйста, работайте, сколько влезет.
      - И?
      - Ну, и они думают. Законсервированные базы - международные, будут они снабжаться или нет - не ясно, переговоры вести долго и вообще не всегда понятно, с кем... Кроме того, там, как они мне рассказывали, немного странная ситуация - они, например, в некоторых случаях не вполне знают, что и зачем измеряют, да и как обрабатываются данные.
      Пауза. Один из инженеров, юноша:
      - Второе понятно. Мы и раньше не всегда знали, как искусственный интеллект данные обрабатывает. Например, как нейросеть обучается, - знали только принцип.
      Девушка:
      - В голове у нас тоже нейросеть, и мы не вполне знаем, как она работает, но это не мешает нам ею пользоваться.
      Социолог:
      - Да, конечно. Но у них программа определяет, какие измерения и как вести. Что исследовать.
      - Программа?
      - Искусственный интеллект.
      Пауза. Социолог:
      - То есть они во многих случаях, причем речь идет не только о космосе, но и о Земле, не знают, что и зачем они исследуют.
      Пауза. Девушка:
      - А... а зачем тогда они вообще...
      - А затем, что этот их искусственный, который говорит, что делать, в итоге вырабатывает рекомендации, которые оказываются успешными.
      - О как!
      - Да. Мне медики говорили - они не всегда понимают, почему он рекомендует то или это, но факт таков - его рекомендации успешны.
      Менеджер:
      - А в естественных науках?
      - Там ситуация аналогичная - если вообще эксперимент возможен, то предсказание оказывается почти всегда правильным.
      - А это не означает понимания процесса?
      - В человеческом смысле слова - нет.
      - То есть, нет понимания, сосредоточенного в человеческом мозге?
      - Да.
      Пауза. До присутствующих доходит - для кого-то сразу, до остальных медленнее, - что роль человека в науке теперь несколько иная, нежели та, которую они помнят. Мальчик и девочка присутствуют при разговоре дистанционно, и мальчик знает, какой физик и отчасти футуролог предсказывал эту ситуацию триста лет назад (он вспоминает его странное имя - Сергей Попов). Но он не хочет вмешиваться; девочке и социологу он потом скажет.
      Социолог:
      - В математике и теоретической физике ситуация немного иная. Там нет эксперимента, там проверить теорию традиционным способом нельзя, там человек в этом смысле не уступает интеллекту (Социолог, сам того не замечая, время от времени переходит на современную лексику - он говорит просто "интеллект" про то, что триста лет назад назвали бы "искусственный интеллект", а то, что тогда назвали бы "интеллект" в применении к живому, иногда называет "мозги").
      - Что же касается космоса, то, когда по каким-то причинам падает общий интерес, все вопросы, даже те, которые в принципе должны решаться... каналы связи никто не перекрывал, никто от сотрудничества не отказывался... но все становится медленнее, вопросы повисают. Мы к этому как-то не привыкли.
      - Но мы же видели, вопросы они решают быстро и четко.
      - Не все. Локальные конкретные вопросы, касающиеся текущей жизни, - да. Четко и быстро, мы все это видели. А общие вопросы, особенно не вполне конкретно поставленные и касающиеся, скажем так, общих проблем, - нет.
      Пауза. Девушка-инженер:
      - А личные связи с местными у кого-то возникли?
      Подруга социолога:
      - Вы правы, это важный признак. Несколько случаев есть. Существенно чаще, чем в соответствующей половозрастной группе сейчас (девушка удовлетворенно кивает), и даже чаще, чем в соответствующей группе тогда. Любопытство. Правда, пока непонятно, насколько эти связи долговечны.
      Социолог:
      - Ну, это, в общем, естественно. Итак, примерно полторы сотни свое место в обществе нашли. Тридцать человек -можно сказать, что не вполне. Мы с ними все обсудили, и есть два решения. С учетом того, что властями обещана нам полная автономия и безопасность, и участок закреплен за нами навечно.
      Менеджер:
      - Властями штата?
      Социолог:
      - Да, но Верховный суд подтвердил, что это юрисдикция штата. Все оформлено, как положено, законодательно, и подтверждено судебной властью. (короткая пауза) Так что для тех, кто не встроился, есть два решения. Первое - остаться здесь. Уход, охрана, проведение экскурсий. Второе - отправиться дальше. Причем они отправятся сразу, а из оставшихся, если кто захочет, могут присоединяться потом.
      Длинная пауза. Социолог обращается к подруге:
      - В общем, в целом и примерно - как обстоят дела?
      - Примерно две трети - за отправление. Треть - остаться наблюдателями и охранять отправившихся.
      - То есть двадцать и десять?
      - Да. Но при постановке конкретного вопроса цифры могут измениться. Есть колеблющиеся, и есть те, чьи решения зависят от решений других.
      - Мы все исходим из того, что потерь при пробуждении теперь нет - технологию мы совместно с ними усовершенствовали. И коэффициент замедления удалось немного увеличить, примерно на треть.
      - То есть не 30, а 40, и при прыжке на 300 лет... 300 превращается не в 10, а в 7,5, то есть выигрывается 2,5 года?
      - Да, это мелочь, но при тех же потерях можно прыгнуть не на 300, а на 400...
      Пауза. Социолог, задумчиво:
      - Как все-таки впечатление зависит от того, как подать те же по сути цифры... - Все улыбаются. - Ну так и за какой прыжок большинство?
      - За триста. Традиция. (Кто-то улыбается, кто-то усмехается.)
      - Вариант дифференцированного пробуждения предлагался?
      - Да. Желающих нет. Мы все-таки хотим быть вместе.
      Пауза. Социолог:
       - Хорошо. Значит мы собираем все данные и пожелания, приводим все в порядок (его подруга кивает), строим на поверхности аккуратный домик со всеми удобствами из расчета на то количество, которое будет нас стеречь (представитель строителей кивает), и готовим оборудование для отправляющихся (инженеры не кивают... они знают, что социолог не сказал главного).
      Пауза. Социолог:
      - Теперь нечто важное насчет контактов с этой цивилизацией. Когда мы путешествовали, ездили, общались с людьми... Интерес к нам был довольно слабый, и это хорошо, но... время от времени кто-то, улучив момент, когда рядом не было кого-либо своих, спрашивал, иногда прямо, иногда вскользь или намеком, не собираемся ли мы продолжить путешествие. И не возьмем ли мы его с собой.
      Пауза.
      - Таких заявок у нас набралось несколько тысяч. Наши психологи отобрали около двухсот... кого мы можем без риска для себя... взять с собой. С властями вопрос согласован, наша инициатива одобрена.
      - Почему?!
      - Это общество с пониженным, по сравнению с предыдущими веками, уровнем конфликтов. Это их гордость, их забота. Но в обществе всегда есть люди, которые "не вписываются". Они - источник проблем и сложностей, и разумная власть будет рада отправить их с нами.
      Пауза. Менеджер:
      - Не важно, куда, важно - откуда (поджимает губы).
      - Вот именно. Более того, сейчас именно на краю заявленного нами и подаренного нам участка строится, ну, с внешней стороны, и конечно, на земле (те, кто уже понял, что будет сказано, улыбаются), корпус... на тысячу мест, и готовится площадка под второй... под следующий...
      Пауза. Девушка-инженер, ошеломленно:
      - И, наверное, не последний...
      - Интересно, что никакого законодательного запрета на эту деятельность нет, поэтому специальное разрешение не требуется. По сути, требуется лишь выделение - штатом или на федеральном уровне - средств на строительство и функционирование. Бюджет, по сути, играет роль закона. Ну, так средства были выделены, причем одобрение было весьма сильным, от 0,8 до 0,9.
      - То есть мы берем с собой тех, кто нам понравился, а от остальных элегантно избавляются власти.
      - Да. Причем они нам весьма благодарны и за технологию, и за участие в ее усовершенствовании, и вообще за эту идею.
      
      ***
      Все разошлись, все заняты делом. Социолог, его подруга, молодые инженеры...
      Социолог:
      - Ну что, друзья мои? Мы с подругой решили отправиться в путешествие. Как вы?
      - Мы тоже. Мы хотим быть вместе, мы хотим быть с вами, мы хотим посмотреть, что будет, и мы еще кое-чего хотим...
      - Понятно. Мы рады, что вы будете с нами. Да, чуть не забыл... они, в знак доверия и благодарности, обязались не пытаться "отключить" базу. Таких баз вдоль границы, кстати, три... был период сложных отношений с южными соседями...
      - А две другие?
      - Они полностью исправны, но с ракет сняты боеголовки, и они хранятся отдельно, в другом месте.
      Пауза. Социолог:
      - Первый корпус, который они строят... они его строят вместе с нашими строителями, обмен опытом, все очень рады, а техника монтируется при вашем участии, ну, это вы знаете. Ввод в эксплуатацию первого сектора, первых ста мест, через две недели, и они пригласили нас всех на открытие.
      Подруга социолога:
      - Я думаю, что захотят присутствовать немногие.
      Менеджер:
      - Да, но человек десять, для приличия... Так что десять будет (улыбка).
      Девушка-инженер:
      - А что будет дальше? (пауза) Возникнет такая мода... и треть человечества...
      Короткая пауза. Подруга социолога:
      - Мы это зондировали. Максимум десятая часть.
      - Развитие моды предсказать невозможно.
      - Есть экономические ограничения.
      - Да. Но они лежат выше. Кроме того, даже если десятая часть уйдет в путешествие... это ведь не какая попало десятая, а самая активная десятая из стран-концентраторов активности.
      Пауза. Подруга социолога:
      - Нет. Мода идет не по активности, а по скуке. Так что, может, даже наоборот.
      Девушка:
      - Хорошо. Через триста лет мы узнаем, кто был прав. (короткая пауза) Постарев на семь с половиной лет...
      Пауза. Девушка:
      - Я вот чего еще не понимаю... Почему они не заинтересовались второй пещерой и... той историей. Я так боялась, что придется им все это рассказывать и объяснять.
      Социолог кое-что об этом знает, но решает это не обсуждать:
      - Ну и объяснили бы. Они не дураки, все бы поняли.
      Пауза. Подруга социолога, назидательно:
      - Им это неинтересно. В наше время журналисты первым делом начали бы выяснять, кто еще в тот год исчез, да куда делся, да не к нам ли, и где он. А им теперь это неинтересно. Да и выяснить это было бы непросто, большая работа, а они это не очень любят.
      Менеджер:
      - Через триста лет мы и это, наверное, узнаем? (улыбается)
      Социолог:
      - Да.
      
      ***
      Лес, двое - мальчик и девочка. Как сто, двести и триста лет назад. На заднем плане - вход в пещеру.
      Девочка:
      - Год назад...
      - Да, ровно год.
      - ... мы вот так тут и сидели.
      - А вот там стояли наши транспортники.
      Пауза. Девочка, улыбаясь:
      - А теперь они там не стоят.
      - Но кое-что... то, что было в одном из них...
      - Угу. Он будет с нами.
      Мальчик уточняет.
      - Точнее - между нами.
      - Охранять?
      - Если надо, то и охранять. К питанию и к информсети он подключаться сам умеет. И будет это делать. И общаться с другими интеллектами.
      Пауза. Девочка:
      - Разница в том, что теперь это мероприятие не секретно.
      - Потому что не опасно.
      - А не опасно потому, что безразлично.
      - В среднем - да, большинству безразлично. Но возможны всякие случайности. Поэтому район так и будет закрыт. Экскурсии - только централизованно. И вообще за триста лет многое может измениться.
      - Ты все-таки веришь в изменения?
      - Да.
      - А я - нет.
      Пауза. Мальчик:
      - Мы с тобой вместе смотрели данные. Возможен большой конфликт. Через несколько поколений. И мы можем потребоваться.
      - Потому, что мы можем...
      - Да. Можем убить.
      - И те, кто может, отправляются с нами?
      - Некоторые - да. А некоторые будут нас охранять от случайностей. Кроме того, ты же знаешь - мы передали им нашу технологию, и они даже ее чуть-чуть усовершенствовали. Теперь не будет потери лет при пробуждении.
      - И мы проснемся молодые?
      - Да.
      Пауза. Девочка:
      - Я кое-чего от тебя хочу. Того, чего сейчас хотят не все. И хочу именно от тебя.
      - Обещаю.
      - Спасибо. Я буду ждать.
      Ей хочется заплакать, и она не понимает почему - он же обещал ей то, чего она уже год хотела, но сознавала, что сейчас ему, ее мальчику, ее мужчине, не до этой ее просьбы. И вот - он обещал, и она знает - у него это то же самое, что сделал. Почему же ей хочется...
      Пауза. Девочка:
      - Ты мне цитировал текст... про царицу ночи и низко над горизонтом...
      - Помню.
      - Скажи мне его еще раз.
      - Ну, слушай... И жаждущий взгляд человека уже не будет обращен на огромную, низко висящую над горизонтом Царицу Ночи. Но кто может сказать, что это объективно плохо? Субъективно - да, согласен, для меня; а для тебя, мой ученик, может, уже и не очень. А через век или три? Но "окно" для контактов с другими цивилизациями может и закрыться. Просто потому, что людям станет интересно что-то другое, например, биология и медицина, направленные на себя. И если этот процесс обычен для цивилизаций, то это решает проблему молчания Вселенной.
      Пауза. Девочка:
      - А что это за проблема?
      - Когда мы проснемся, напомни, и я сразу тебе расскажу. А теперь пошли вниз, нас ждут.
      Мальчик и девочка встают. Она походит к нему, он осторожно ее обнимает, она проводит пальцами по кромкам его ушей. Это их обычная ласка.
      Он кивает, поворачивается и идет ко входу. Он думает - когда проснемся, не забыть сказать социологу, кем он мне приходится. И кем - я ему.
      А она идет за ним и думает о чем-то своем. Как сто, двести и триста лет назад.
      
      
      Владимир Анин
      
      Фотография
      
      Старая крашеная дверь отозвалась угрожающим скрипом. Но Лера не испугалась - ведь этот звук она помнила с детства, такой родной и такой далёкий. Тёмно-жёлтая краска местами облупилась и топорщилась, казалось, будто дверь ощетинилась, готовая в любую минуту дать отпор непрошеным гостям. Но это была всё та же бабушкина дверь, ведущая в царство тепла и уюта, дверь, за которой всегда пахло пирогами и клубничным вареньем.
      Сегодня на Леру дохнуло лишь горьким запахом сырости, а вместо тёплых бабушкиных рук её обнял тяжёлый пыльный воздух пустующего дома. Бабушки уже год как не было в живых. Мамы не стало ещё раньше - она тяжело болела, а папа, полностью посвятивший себя дочери, больше не женился. Месяц назад ушёл и он, Лера осталась круглой сиротой. Конечно, она уже была взрослой женщиной, но кто сказал, что от этого быть сиротой легче? К тому же в личной жизни у Леры были сплошные разочарования, не говоря уже о работе, где её регулярно подстерегали неудачи.
      Вот и теперь, оставшись без заработка, Лера решилась наконец продать бабушкин дом. Покупатель нашёлся быстро. Ещё бы! Дом - большой, в приличном состоянии, с огромным яблоневым садом, недалеко от Москвы. Она добралась до него на своей "Гранте" всего за полтора часа. Правда, после смерти бабушки Лера наведывалась сюда лишь дважды: один раз - на похороны, второй - когда оформляла наследство. Теперь нужно было подготовить дом для передачи новому владельцу: навести порядок, забрать кое-какие вещи.
      Погода стояла промозглая - середина октября - в доме сыро и зябко. Система отопления отключена, вода слита, и заниматься этим не было ни сил, ни желания. Но бабушка в своё время категорически отказалась сносить печь, а снаружи у стены сарая по-прежнему высилась внушительная поленница. Иногда, дождливыми летними вечерами, когда за окном холодало, бабушка затапливала печку специально для внучки - Лера страсть как любила смотреть на отблески пламени, проникающие сквозь щёлку печной дверцы, и слушать, как потрескивают дрова, в то время как дом медленно наполнялся особым теплом.
      Затопив печь, Лера устало опустилась на диван и поёжилась от холода. Нет, так можно и окоченеть - когда ещё дом прогреется. Нужно чем-то заняться, тем более что дел предстояло много.
      Для начала она выгрузила из серванта старую, но прекрасно сохранившуюся посуду, в том числе бабушкину гордость - сервиз богемского стекла, - и аккуратно уложила в привезённые с собой коробки. Потом очередь дошла до мельхиоровых приборов.
      В комоде Лера наткнулась на старый фотоальбом в бордовой бархатной обложке. Там же она нашла красивый выкидной нож с перламутровой рукояткой и позолоченной кнопочкой. Потрогав пальцем лезвие, Лера убедилась, что нож острый.
      Альбом сразу завладел её вниманием, больше ничего делать не хотелось. Да и куда спешить? Новые владельцы приедут только через три дня.
      В доме по-прежнему было холодно. Лера потрогала только-только начинавшую прогреваться поверхность печки и подбросила в огонь ещё пару поленьев. Потом открыла привезённую с собой бутылку вина, налила себе полный бокал, взяла яблоко, протёрла найденный в комоде выкидной нож и, укутавшись в бабушкин клетчатый плед, забралась с ногами на диван. Плед был тоже влажный и холодный, но это лучше чем ничего, - подсохнет и будет тепло.
      Положив рядом фотоальбом, она отпила немного вина, отрезала от яблока тоненький кусочек и открыла первую страницу. Воспоминания обрушились на Леру бурным потоком. Она вспомнила, как точно так же, с ногами сидя когда-то здесь на диване, вместе с папой рассматривала фотографии в этом альбоме, а папа комментировал. Сама Лера никогда бы не узнала в коротко стриженном лопоухом мальчике своего солидного папу.
      "А кто это?" - спросила Лера, ткнув пальцем в чёрно-белую фотографию юноши, одетого в военную форму, с автоматом на груди и раскрытой папкой с надписью "Присяга" в руке.
      "Это мой брат Валера. Твой дядя", - сказал папа.
      "А где он?"
      "Он умер".
      "Почему?"
      "Так получилось. Это произошло давно, ещё до того, как ты родилась".
      "Он красивый".
      "Да, он..."
      Папа почему-то замолчал, а Лера перевернула страницу...
      И вот теперь дядя Валера снова смотрел на неё со старой чёрно-белой фотографии печальными глазами, и во взгляде его была такая тоска, что у Леры в груди защемило. Она в очередной раз чиркнула ножом по яблоку и вскрикнула - большой палец левой руки словно обожгло. Лера выругалась, отшвырнула в сторону злополучный нож и, взглянув на окровавленный палец, сунула его в рот. Снова посмотрела на него - кровь не унималась, рана была слишком глубокая.
      Досадуя, что придётся слезать с нагретого дивана, Лера отвела руку с порезанным пальцем в сторону и скинула с себя плед. В это мгновение крупная капля крови сорвалась с пальца и ударила прямо в лежавший на диване фотоальбом, аккурат в портрет дяди Валеры. Лера снова выругалась и бросилась на кухню, где у бабушки была аптечка. Она нашла бинт и туго перевязала кровоточащий палец. Бинт вскоре пропитался насквозь, но кровотечение вроде унялось, и Лера вернулась в комнату с тряпкой и бумажными салфетками с намерением срочно привести в порядок забрызганный кровью портрет дяди Валеры.
      Но на фотографии не было и следа крови. Может, она забрызгала другую? Лера перевернула страницу сначала вперёд, потом назад. Но нет, там тоже не было никаких следов. Лера вновь посмотрела в печальные глаза дяди Валеры и почувствовала, как резко закружилась голова. Она зажмурилась и обхватила голову руками, будто испугалась, что голова сейчас скатится с плеч.
      Лицо обдало холодом. Лера открыла глаза и с ужасом обнаружила, что стоит на какой-то открытой площадке, окружённой мрачными серыми строениями, а прямо перед ней застыл с автоматом на груди... дядя Валера. Низкие тучи жались к земле, того и гляди, зацепятся за железные крыши старых казарм. Лера была уверена, что это казармы, хотя окна в них по большей части были заколочены досками, а некоторые и вовсе отсутствовали, из-за чего фасады походили на ощерившиеся физиономии с выбитыми зубами.
      Лера чувствовала, как ветер треплет волосы на голове, забирается за шиворот, пробегает по спине и, вырвавшись снова наружу, подхватывает валяющиеся под ногами пожухлые листья, подбрасывает их вверх и уносит прочь. Дядя Валера оставался неподвижен, ни один мускул не дрогнул на его лице, и казалось, что ветер обходил его стороной - даже полы гимнастёрки (или как там она называется) не шевелились, тогда как вокруг него кружили сразу три небольших смерча.
      - Дядя... Валера? - с трудом выдавила из себя Лера.
      Он молчал и продолжал пристально смотреть на неё. Леру передёрнуло, то ли от принизывающего ледяного ветра, то ли от страха. Она всё же сделала шаг навстречу невозмутимому родственнику, потом ещё один, и наконец осмелев, подошла к нему вплотную. Было в дяде Валере что-то странное, неестественное, если вообще можно назвать естественным появление давно умершего родственника, да и вообще то, что сейчас происходило с Лерой. Она обошла его кругом, и всё сразу прояснилось. Лере даже стало жарко от такого открытия. Это был не дядя Валера, да и откуда ему тут взяться! Это была фотография, наклеенная на вырезанную из фанеры ростовую фигуру. Каким образом эта фигура без какой-либо опоры или подставки удерживалась в вертикальном положении и даже не колыхалась, несмотря на резкие порывы ветра, оставалось загадкой.
      Внезапно глаза у "дяди" вспыхнули малиновым светом и тут же погасли, но Лера этого не видела, потому что в это время, замерев, таращилась на его фанерную спину. Наконец она снова обошла фигуру кругом и посмотрела в лицо фотографии. И вновь почувствовала сильное головокружение. Земля вдруг резко накренилась, и Лера, не удержавшись на ногах, плюхнулась на попу.
      Падая, она зажмурилась и хотела обхватить руками голову, потому что ей вновь показалось, будто голова хочет спрыгнуть с плеч и укатиться прочь. Но ей помешало что-то, что вдруг оказалось у неё в руках. Лера резко раскрыла глаза и... увидела, что сидит на полу в бабушкином доме, а в руках у неё - раскрытый фотоальбом, со страницы которого на неё смотрел дядя Валера.
      - Что за чертовщина! - воскликнула Лера и покосилась на полупустую бутылку вина.
      Может, возраст даёт о себе знать? И пора прекратить пить? Хотя какой возраст! Что за ерунда! Если ты в двадцать восемь начинаешь задумываться о возрасте, то, скорее всего, у тебя что-то не в порядке с головой.
      - Спать! - сказала она вслух и захлопнула альбом.
      
      Крупные капли дождя ударяли в окна, отбивая частую дробь. Ветер выл на разные голоса, в такт раскатам грома погромыхивало железо на крыше. Очередная вспышка молнии и последовавший за ней оглушительный удар разбудили её. Лера подскочила на диване и растерянно огляделась, пытаясь сообразить, где она и как здесь очутилась. Снова вспышка молнии, и раскат грома, но уже не такой громкий. Ничего страшного - просто гроза. Лера уже собиралась лечь обратно, как вдруг вспомнила, что оставила окно на кухне открытым, и там, наверное, уже всё залило водой. Пришлось вылезать из-под тёплого пледа.
      Однако всё оказалось ещё хуже. Выйдя в переднюю, которую бабушка по старинке называла сенями, Лера обнаружила, что входная дверь нараспашку и на полу собралась уже внушительная лужа, посреди которой плавали её кроссовки.
      Лера поспешила закрыть дверь и побежала на кухню за тряпками. Окна на кухне действительно были открыты, и вокруг тоже была вода. Чертыхнувшись, Лера схватила ведро с тряпками, которое всегда стояло под рукомойником, и бросилась обратно в сени. Но поскользнулась и плашмя растянулась на мокром полу, крепко приложившись при этом затылком. В глазах потемнело, а всё тело пронзила острая боль.
      Открыв глаза, Лера попыталась встать и замерла. Кухня исчезла - ни деревянных тумб, ни шкафчиков. Прямо перед ней были кабинки туалета, причём такого, какой Лере давно видеть не доводилось - кабинки были открытые, без дверок, а вместо привычных унитазов там были распространённые когда-то "дырки" с подставками для ног по бокам, которые пафосно именуются чашами "Генуя", а в простонародье - очками. На мокром полу стояло ведро с водой, из которого свисала серая дырявая тряпка.
      - Ты мне ещё будешь приказы обсуждать?! - услышала Лера.
      Голос был мужской, визгливый, противный. Она повернула голову и увидела парня в военной форме с тремя полосками на погонах. Лера никак не могла вспомнить, что они называются лычками, а обладатель таких лычек именуется сержантом. Но главное, что сержант держал за грудки перепуганного юношу-рядового, и этот рядовой был не кто иной, как ... дядя Валера.
      - Я хотел сказать... - попытался произнести он.
      - Молчать! - взвизгнул сержант. - Кто давал команду вякать?
      - Но это невозможно отмыть без...
      - Руками отскоблишь. Вперёд!
      - Я не буду.
      - Что?! Да я тебя языком заставлю всё вылизать, душара!
      - Да пошёл ты! - неожиданно выкрикнул дядя Валера и оттолкнул сержанта.
      Сержант на мгновение оторопел. И вдруг со всей силы двинул дяде Валере кулаком в грудь, аккурат в металлическую пуговицу. Дядя Валера охнул и покачнулся. Ноги заскользили по мокрому полу, он не удержал равновесия и упал, с размаху ударившись затылком об угол каменной приступки чаши "Генуя". Тело его содрогнулось, и он обмяк, устремив взгляд в потолок. А через мгновение по полу стала растекаться густая алая жидкость, как будто, падая, дядя Валера раздавил упаковку кетчупа. Сержант с ужасом смотрел на бездыханное тело рядового. Потом оглянулся на дверь - никого. Леру он почему-то даже не заметил. Сержант попятился к двери, не отрывая взгляд от покойника, а затем выскочил из помещения словно ошпаренный.
      Лера, дрожа всем телом, подползла на четвереньках к трупу. Она должна была убедиться, действительно ли это дядя Валера или просто очень похожий на него человек. Но едва она приблизилась к нему, покойник резко поднял окровавленную голову, и глаза его вспыхнули малиновым огнём.
      - Найди его! - прошипел он.
      Лера отпрянула, вскочила, бросилась к выходу и... поскользнувшись, рухнула спиной на бетонный пол...
      Она открыла глаза. В окно барабанил дождь. Сверкнула молния, а через несколько секунд вдалеке ворчливо пророкотал гром. Лера лежала на полу посреди кухни в бабушкином доме. Страшно ныл затылок.
      
      С утра Лера принялась рыться в старом сундуке, к которому её влекло всё детство. Бабушка хранила там всё ненужное и одновременно ценное. Чего здесь только не было! Старомодные платки и шали, густо пересыпанные нафталином; какие-то баночки-скляночки с иностранными этикетками; совершенно новые, неношеные туфли причудливого дизайна; и ещё много-много чего. Но Лера искала совсем другое - она искала письма. Бабушка обязательно должна была хранить письма от дяди Валеры, ведь раньше их всегда писали только на бумаге и посылали друг другу в конвертах. Не найдя писем в комоде и в шкафу, Лера резонно предположила, что они могут храниться в сундуке. И она не ошиблась. На самом дне Лера обнаружила перевязанную бечёвкой тоненькую стопочку пожелтевших конвертов. Их было всего шесть, и на каждом в качестве обратного адреса значилась войсковая часть номер 72135, а отправителем - Краснов Валерий Андреевич.
      Лера развязала бечёвку и достала письмо из верхнего конверта.
      "Дорогая мама! У меня всё хорошо. Я служу добросовестно, как и обещал вам с папой. Ребята в нашем взводе подобрались дружные, есть несколько земляков..."
      Внезапно строчки письма стали расплываться, а бумага из пожелтевшей превратилась в полупрозрачную, а потом и вовсе растворилась в воздухе. Прямо перед собой Лера увидела стриженый затылок сидящего за столом парнишки в военной форме. Левая рука его придерживала листок бумаги, а правая аккуратно выводила на нём маленькие округлые буковки обгрызенной шариковой ручкой. Лера огляделась. Просторная комната с дюжиной длинных столов. За каждым - по несколько стульев. На стенах плакаты с изображением солдат и призывами служить достойно, чтить устав и прочее. На самом видном месте - портрет Ленина, а ниже - целая галерея суровых немолодых физиономий под надписью "Политбюро ЦК КПСС". Как это странно! Как будто Лера попала в какой-то старый кинофильм. И этот парень, который пишет письмо, этот солдатик... Боже! Да ведь это он!
      И словно в подтверждение этих слов в воздухе зазвучал звонкий голос:
      - Недавно мы ездили на учения, которые прошли хорошо. Всех очень хвалили. А сейчас я готовлюсь к наряду по роте, поэтому у меня появилось немного времени, и я спешу написать тебе письмо, дорогая моя мама. Мне очень важно написать его, потому что оно - последнее. Ведь сегодня вечером меня убьют...
      Лера вздрогнула, а дядя Валера вдруг повернул голову и посмотрел прямо на неё. Глаза его вспыхнули малиновым светом, губы скривились в жуткой гримасе, а из горла вырвалось хриплое шипение:
      - Найди его!
      Лера отпрянула и... чуть не упала в открытый сундук. В ужасе она отбросила в сторону пожелтевший лист бумаги, письмо спланировало на вязаный половик. Лера снова была в кладовке бабушкиного дома. Никаких агитплакатов, никакого Ленина, никакого политбюро. А главное - никакого дяди Валеры.
      - Да что же это такое! - отчаянно взвыла Лера...
      
      Посреди двора плясало жаркое пламя костра. Лера то и дело выходила из дома и, притащив очередную партию мусора, отправляла её в огонь. Последним, что она вынесла, были письма дяди Валеры и фотоальбом. Лера швырнула пачку писем в костёр. Бумага мгновенно занялась, чернея и сворачиваясь в трубочки, которые тут же рассыпались серым пеплом. Лера размахнулась, чтобы отправить следом и фотоальбом, но в последнее мгновение что-то остановило её.
      "Всё-таки это память о нашей семье, - подумала она. - И о бабушке".
      Лера подошла к машине, открыла багажник и бросила фотоальбом в одну из коробок, набитых всяким барахлом, которое она не решилась ни выбросить, ни оставить новым хозяевам дома, потому как каждая из этих вещей оказалась ей чем-то дорога.
      Солнечный диск уже наполовину скрылся за железной крышей и будто замер, подглядывая за Лерой. Она улыбнулась солнцу, махнула ему рукой, и солнце, смутившись, юркнуло за дом, оставив после себя на небе медленно тающий ореол. Лера посмотрела в последний раз на дом, ставший вдруг почему-то совсем чужим, и села в машину.
      За окном стремительно темнело. Когда она выезжала из посёлка, дорога уже погрузилась во мрак. Лера не спеша вела машину по пустому узкому шоссе. Свет фар рассекал темноту, подкрашивая её молочным цветом опустившегося на землю тумана. Лера включила радио, но из динамиков доносилось лишь шипение. Она попробовала найти работающую станцию, однако на всём диапазоне, кроме помех, ничего не было, будто все радиостанции мира разом отключились.
      - Что за... - раздражённо сказала Лера и, подозрительно посмотрев на экран магнитолы, принялась ожесточённо жать на все кнопки подряд.
      Она лишь на мгновение отвлеклась от дороги, а когда вновь посмотрела вперёд, её словно током ударило. Из густого тумана к ней стремительно приближалась тёмная фигура человека. Лера вскрикнула и что есть силы надавила на педаль тормоза. Шины взвизгнули на влажном асфальте, машину тряхнуло, и она остановилась как вкопанная в каком-то полуметре от человека. Он стоял, склонив голову, и лица его не было видно. Но что сразу бросалось в глаза, так это старая военная форма.
      - Господи! - прошептала Лера.
      Человек поднял голову, и Лера едва не задохнулась от ужаса.
      - Этого не может быть! - вскричала она и зажмурилась.
       Когда Лера открыла глаза, перед машиной никого не было, только туман клубился над капотом. И тут ледяная струйка пробежала у неё по спине, Лера почувствовала, что в машине она не одна. Шея вдруг окостенела, а глаза будто остекленели, отказываясь посмотреть вправо. Но Лера всё же посмотрела. На пассажирском сиденье, устремив взгляд вперёд, сидел дядя Валера. Он медленно повернул голову, и вновь, как и раньше, в глазах его вспыхнул жуткий малиновый огонь, от которого в машине сразу стало светло.
      - Найди его! - прошипел дядя Валера.
      Отчаянно завопив, Лера распахнула дверь и вылетела из машины. Запнувшись о порожек, она рухнула на асфальт. Обжинающая боль пронзила одновременно колено и локоть. Лера взвыла и поползла прочь от машины.
      Добравшись до противоположной обочины, она скатилась в кювет и закричала:
      - Оставь меня! Оставь меня! - И зарыдала, принялась колотить кулаками по земле, причитая: - За что? За что? Почему ты ко мне привязался?
      - Найди его! - прозвучало над самым ухом.
      Лера резко подняла голову и... никого не увидела.
      - Хорошо! Хорошо! Я найду его. Только скажи, где его искать?
      Ответа не последовало. Вокруг стояла мёртвая тишина.
      Немного успокоившись, Лера осторожно выползла из кювета и огляделась. Дверь машины по-прежнему была распахнута, но в салоне никого не было. По крайней мере, ей так показалось. Она спряталась обратно в кювет и через мгновение снова выглянула. Никого. Лера поднялась и, хромая, подошла к машине. На всякий случай зажмурилась и опять поглядела внутрь. Дядя Валера исчез. Может, он наконец услышал её мольбы и действительно оставил в покое?
      Лера села за руль и захлопнула дверь. Страшно захотелось покурить. Она ещё несколько лет назад избавилась от этой вредной привычки, но всегда возила в бардачке пачку сигарет. Просто от сознания того, что они есть, ей почему-то было спокойно.
      Лера потянулась к бардачку и облокотилась о пассажирское сиденье. Ушибленный локоть наткнулся на что-то жёсткое и дал о себе знать новым приступом боли. Лера застонала. Она совершенно отчётливо помнила, что на сиденье было пусто. Лера никогда ничего туда не клала, даже сумка с документами лежала сзади. Она поспешно включила свет в салоне и вздрогнула. Тусклый плафон осветил лежавший на сиденье фотоальбом. Но как? Ведь она убрала его в багажник!
      Некоторое время Лера таращилась на фотоальбом, боясь вновь прикоснуться к нему, будто он мог укусить её. Потом всё же потянулась и осторожно взяла его в руки. На сиденье под фотоальбомом что-то блеснуло. У Леры перехватило дыхание. Это был тот самый выкидной нож, которым она порезала себе палец и который потом - Лера хорошо помнила - положила в ящик комода, туда, где его и нашла, решив за ненадобностью, среди прочего, оставить новым хозяевам.
      
      В пустой квартире было темно и тихо. Только вдалеке звонко тикали часы. Лера щёлкнула по клавише выключателя, и над головой вспыхнул матовый блин плафона, освещая тесную прихожую тёплым светом. Однако через мгновение что-то затрещало и лампа, мигнув, погасла.
      - Этого ещё не хватало! - выдохнула Лера и крепко выругалась.
      Она прошла в комнату и включила свет там. Затем вернулась и стала затаскивать в прихожую привезённые из бабушкиного дома коробки и сумки. Лера жила одна. Своего молодого человека, который целых полтора года, лёжа на диване, разрабатывал какой-то грандиозный проект, она недавно выгнала. Поэтому помочь Лере было некому. Кое-как составив коробки одна на другую, она доползла до спальни и рухнула на кровать.
      Проснулась Лера только к полудню. Благо, на работу ей было не нужно - она уже больше месяца как уволилась и теперь пребывала в пассивном поиске нового места. Умывшись и приведя себя в порядок, Лера приготовила кофе и уселась за компьютер. Долго пялилась в поисковую строку не в силах сообразить, как же ей отыскать того сержанта. Наконец решение пришло - искать через социальные сети. Но тут возникла загвоздка. В принципе, найти человека, служившего в таком-то году в армии теоретически возможно, если знать номер войсковой части и год, когда он там служил, но Лера так опрометчиво сожгла все письма дяди Валеры. Она попыталась вспомнить номер части - тщетно. И с годами службы тоже возникли трудности. Тогда Лера раскрыла фотоальбом в надежде, что на какой-нибудь фотографии может оказаться номер или год, или что-то подтолкнёт её, и она вспомнит их.
      Снова детские фотографии папы, его брата, молодых бабушки и дедушки. И до смерти пугающий портрет дяди Валеры с автоматом на груди и присягой в руке. И этот его взгляд, печальный и пронзающий.
      - Ну, подскажи же! - прошептала Лера.
      Но он не подсказывал. Лера перевернула страницу. Там была групповая фотография: среди таких же юнцов, как дядя Валера, на переднем плане выделялся белобрысый сержант в сдвинутой на затылок фуражке, с расстёгнутым воротом и отвисшим ремнём. Лера сразу узнала его - это он избивал дядю Валеру в уборной. Но никаких подсказок, никаких знаков или надписей не было.
      Остальные страницы альбома были пустыми. Лера захлопнула его, бросила на стол и вновь повернулась к компьютеру. Но тут что-то привлекло её внимание. Она покосилась на альбом и заметила, что между страниц торчит белый бумажный уголок. Лера потянула за него и вытащила... почтовый конверт. Он был пуст, но на нём аккуратными округлыми буквами был написан обратный адрес: Свердловская область, город Краснокушайск, в/ч 72135. А на почтовом штемпеле отчётливо читалась дата отправки письма.
      Лере понадобилось всего несколько минут, чтобы на просторах Интернета, в мутном пруду одной гигантской социальной сети отыскать ребят, служивших в той части в том же году, что и дядя Валера. И на странице одного из них была та же самая групповая фотография, что и в бабушкином альбоме. А под фотографией перечислены имена. Не все, но многие. А главное, имя сержанта - Михаил Васильев. О самом сержанте Лере тоже удалось кое-что узнать. По окончании службы он остался на сверхсрочную в той ж части, дослужился до старшего прапорщика. Но потом часть расформировали, и Васильева уволили. Жил он якобы в Краснокушайске, однако сведения были сильно устаревшие, никаких фотографий или иной информации о Михаиле Васильеве за последние десять лет не нашлось.
      "Ну что же, - решила Лера, - надо ехать в этот самый Краснокушайск".
      
      Поезд тащился еле-еле. Или Лере просто так казалось. Но деревья за окном не мелькали, не бежали, а неторопливо проплывали. Монотонный стук колёс не убаюкивал, а раздражал своим заторможенным ритмом, как раздражает метроном, настроенный для начинающего музыканта, до тошноты медленно отсчитывающий такты. Правда, двое попутчиков Леры - молодая пара, путешествующая налегке, - благополучно дрыхли на верхних полках, совершенно не обращая внимания на все эти раздражители. Третий сосед по купе - пожилой мужчина с аккуратной серебристой бородкой, в сером костюме, тоже был совершенно спокоен, погрузившись в чтение какого-то потрёпанного томика, до того зачитанного, что даже надписи на обложке поистёрлись.
      Лера не могла сидеть на месте, а тем более лежать, и постоянно выходила в коридор, вставала у окна и глядела вперёд, по ходу поезда, будто пыталась высмотреть конечную остановку. Иногда дорога изгибалась, и тогда можно было увидеть маленький локомотив, который, казалось, из последних сил тащил состав из пятнадцати вагонов.
      - Вас что-то беспокоит? - спросил пожилой мужчина, когда Лера в очередной раз вернулась в купе и плюхнулась на свою полку.
      - С чего вы взяли? - буркнула Лера.
      И тут же сообразила, насколько грубо это прозвучало. Она ведь в самом деле нервничала, а этот человек просто решил проявить участие.
      - Простите, - спохватилась Лера. - Так... просто. Сама не знаю. Поезд медленно идёт, наверное.
      - Так всегда кажется, - улыбнувшись, ответил пожилой мужчина, - когда куда-нибудь торопишься.
      - Но я не тороплюсь. То есть...
      - Или волнуешься перед долгожданной встречей. Вас как зовут?
      - Лера.
      - Очень приятно! А меня - Иван Дмитриевич.
      - И мне... - Лера кивнула ему.
      - Чаю не желаете?
      - Я не знаю. Наверное, неплохо бы.
      - Тогда подождите минуточку, - сказал Иван Дмитриевич и, отложив книгу, вышел из купе.
      Через две минуты он вернулся с двумя дымящимися стаканами в алюминиевых подстаканниках.
      - Кипяточком разжился, - сообщил Иван Дмитриевич. - А чаёк у нас свой.
      Он раскрыл лежавшую на полке дорожную сумку и достал оттуда пачку чайных пакетиков с непонятными надписями, видимо, на китайском.
      - Настоящий Пуэр, - сообщил Иван Дмитриевич и погрузил пакетики в стаканы с кипятком.
      Глядя на быстро темнеющую жидкость, Лера вдруг осознала, что давно уже хочет пить, и, не дожидаясь, пока чай как следует заварится, потянулась за стаканом.
      - Странно, - сказала она. - Рыбой пахнет.
      - Рыбой? - удивлённо переспросил Иван Дмитриевич и понюхал свой стакан. - Действительно! Никогда раньше не обращал внимание.
      Он извлёк из сумки бумажный свёрток и, когда раскрыл его, купе наполнилось таким аппетитным колбасным ароматом, что у Леры рот сразу наполнился слюной, а в животе предательски заурчало.
      - Угощайтесь, - сказал Иван Дмитриевич.
      - Спасибо, - произнесла Лера вдруг осипшим голосом и сглотнула слюну.
      Она осторожно взяла толстый ломоть хлеба с двумя внушительными кружками докторской колбасы и медленно поднесла ко рту. Понюхала, словно убеждаясь, что это и впрямь самая настоящая колбаса, и наконец, отбросив все предрассудки и правила приличия, кровожадно впилась в бутерброд зубами. Иван Дмитриевич слегка улыбнулся и деликатно отвёл взгляд в сторону, потихоньку отхлёбывая из стакана тёмный, как йод, чай и ожидая, когда собеседница поест, прежде чем продолжить начатый разговор.
      Почувствовав в животе заполняющее пустоту тепло, Лера постепенно успокоилась. Монотонный перестук колёс едва плетущегося поезда перестал её раздражать, и она впервые за всю дорогу улыбнулась.
      - А я вот к дочери еду, в гости, - сообщил Иван Дмитриевич. - Целый год не виделись. Я в Подмосковье живу, а она, как замуж вышла, в Екатеринбург переехала.
      - Странно. - Лера пожала плечами. - Все вроде, наоборот, в Москву стремятся.
      - Муж у неё из тех краёв. У него там своё дело: молочная ферма и сыроваренный завод. Такое хозяйство перевезти куда-либо сложно, а бросить рука не поднимается. Вот они с дочерью и решили там прочно обосноваться. Ну а я раз в год навещаю их.
      - А ваша жена? - спросила Лера.
      - Тоже навещала. Раньше.
      - Почему раньше?
      - Она умерла два года назад.
      - Простите, - пролепетала Лера и покраснела.
      - Ну что вы, Лера! Вы лучше о себе расскажите. Я так понимаю, мы с вами земляки? Вы же из Москвы или из Подмосковья?
      - Из Москвы. У меня бабушка в Подмосковье жила.
      - А едете?
      - А еду в Краснокушайск.
      - Это где?
      - В Свердловской области.
      - Даже не слышал о таком. В гости?
      - Не совсем. Мне нужно отыскать одного человека.
      И Лера поведала Ивану Дмитриевичу историю дяди Валеры: о том, как он служил в армии, как погиб, и кто стал причиной его смерти. Упомянула и о родителях, которых больше нет, о том, что именно папа когда-то рассказал ей печальную историю своего брата. О своих жутких видениях она, правда, умолчала - побоялась, что Иван Дмитриевич сочтёт её ненормальной. Но своё отношение к происшедшему - ненависть к убийце и стремление как-то компенсировать чувство глубокой досады - от вызывающего доверие и уважение собеседника Лера скрывать не стала. При этом она горячилась и даже временами повышала голос, но тут же спохватывалась, вспоминая о спящей на верхних полках паре. Иван Дмитриевич слушал её внимательно и всё больше хмурился.
      - Вы, вероятно, живёте одна? - сказал он, когда она окончила свой рассказ.
      - Да. А почему вы... Как вы узнали?
      - Во-первых, будь вы не одна, вас было бы кому остановить, не дать вам сделать опрометчивый шаг. А во-вторых, вы ни разу не упомянули своего мужа, жениха, или - как это сейчас называется? - бойфренда.
      - Я его выгнала. Месяц назад. А при чём здесь он? И почему вы считаете мои действия опрометчивыми?
      - Зачем ворошить далёкое прошлое? Столько лет прошло, всё уже, как говорится, быльём поросло. Тем более что вы даже не знаете, действительно ли тот сержант виновен в гибели вашего дяди.
      - Я точно знаю, что виновен!
      - Ну, пусть так. Значит, он давно уже понёс наказание за содеянное.
      - Нет, он ничего не понёс. Он сухим вышел их воды.
      - Поверьте, Лерочка, так не бывает. Рано или поздно наказание за содеянное обязательно приходит. Если он, как вы говорите, вышел на тот момент сухим их воды, и если он действительно виновен, судьба давно уже покарала его, помяните моё слово. Может, его уже и в живых давно нет.
      - Нет, я чувствую, он жив. Просто затаился где-то.
      - Ну, хорошо, найдёте вы его. Что дальше?
      - В глаза ему посмотрю и...
      - И что?
      - Я не знаю, - призналась Лера.
      - Что же тогда движет вами? Каков ваш мотив?
      - Мой мотив?
      - Ну да. Вы так говорите, будто кто-то заставляет вас искать этого человека, хотя вам самой этого совсем не хочется.
      - С чего вы... Почему вы так думаете?
      - Я смотрю на вас, я слушаю вас, я чувствую, как вы мечетесь. Там, в душе. Как будто сами не понимаете, зачем вы куда-то едете, зачем ищете какого-то несчастного, которого давно уже стоило простить. И я уверен, что ваши близкие: ваш папа, ваши бабушка и дедушка - давно простили его.
      - Нет! - неожиданно громко возразила Лера и с опаской покосилась на верхнюю полку, где молодой человек приподнял голову и вопросительно посмотрел на неё. - Нет, - уже тише сказала она. - Никто не простил его и никогда не простит. И я тоже. Он должен ответить за содеянное.
      - И всё же подумайте об этом ещё разок. А пока давайте спать. Утро вечера мудренее.
      
      Лера долго не могла уснуть, ворочалась с боку на бок, ложилась то на спину, то на живот. Но сон всё не шёл. Кроме того Иван Дмитриевич, как назло, похрапывал в такт стучащим колёсам. Получалось: "Хр-р, тук-тук, хр-р, тук-тук...", и это жутко раздражало. Как и раздражал ночник, бесполезный тусклый свет которого освещал только самого себя, но который Иван Дмитриевич зачем-то включил, перед тем, как лёг спать.
      В конце концов, она провалилась в сон, да так резко, что дух захватило, и долго ещё продолжала падать, будто парашютист в затяжном прыжке, пока не рухнула на ту же полку вагонного купе, где и заснула. Лера подскочила и машинально ощупала себя - всё ли цело. Потом посмотрела на отвернувшегося к стенке и наконец-то переставшего храпеть Ивана Дмитриевича. В это мгновение раздался шорох, и на Леру уставилась свесившаяся сверху голова. Лера хотела вскрикнуть, но голова приложила палец к губам и осуждающе покачалась. Затем она скрылась, а через мгновение молодой человек, всю дорогу до этого спавший на верхней полке над Иваном Дмитриевичем, ловко спрыгнул вниз и присел рядом с Лерой.
      - Не спится? - тихо спросил он.
      Лера помотала головой, но потом сообразила, что в полумраке этого жеста могло быть не видно, и тихо ответила:
      - Нет.
      - Ничего, это временно. Вот сделаешь всё, что должна сделать, и сразу станешь спать крепко.
      - В каком это смысле - что должна?
      - Ты сама знаешь... О! Кажись, подъезжаем уже.
      Поезд действительно замедлил ход. Лера обернулась. Ослепительно яркий свет станционных фонарей ударил в окно, и в купе сделалось светло, как днём. Лера на мгновение зажмурилась и вновь посмотрела на соседа сверху. И оцепенела. На её полке сидел дядя Валера. Он, как и прежде, был в военной форме с погонами рядового. Глаза его вспыхнули малиновым огнём, а пересохшие губы произнесли негромко, но настойчиво:
      - Найди его! Найди его! Найди...
      - А-а-а! - закричала Лера и открыла глаза.
      В купе было светло. Но не от станционных фонарей, а потому что за окном уже разгорался день. Напротив сидел Иван Дмитриевич, одетый в костюм, с книгой в руках. Рядом на полке лежала его дорожная сумка и небольшой чемодан. Дверь в купе была открыта. Двое попутчиков сверху, молодая пара, стояли в коридоре, нацепив на спину рюкзаки, и смотрели в окно.
      - Доброе утро! - сказал Иван Дмитриевич.
      - А? - спросила Лера, ещё не до конца придя в себя.
      - Дурной сон?
      - Что?
      - Я спрашиваю, вам дурной сон приснился?
      - Нет, - соврала Лера. - Мы уже приехали?
      - Подъезжаем.
      - А вы давно встали?
      - Давно. И чай попили. С соседями. - Иван Дмитриевич кивнул в сторону молодой пары в коридоре.
      - А что же вы меня не растолкали? Я ведь теперь и умыться не успею.
      - Не хотелось вас будить. Я же слышал, как вы полночи ворочались. А умыться и на вокзале можно. Там даже удобнее - не качает.
      - Возможно, вы правы, - пробормотала Лера и стала приводить себя в порядок.
      - Вы приняли решение? - поинтересовался Иван Дмитриевич.
      - Какое?
      - Важное.
      - Простите, не совсем поняла. Вы насчёт чего?
      - Я насчёт нашего вчерашнего разговора. Вы приняли решение?
      - Да, - подумав, ответила Лера и, посмотрев в упор на Ивана Дмитриевича повторила: - Да.
      - Ну что ж, я очень рад. - Иван Дмитриевич улыбнулся. - Очень рад. Надеюсь, оно правильное.
      - Я тоже надеюсь, - сказала Лера и уставилась в окно.
      Поезд прибыл на вокзал. Пассажиры ринулись к выходу подпихивая друг друга, ударяя чемоданами и сумками по пяткам впереди идущих. Лера тоже поспешила выбраться из вагона. В суматохе она даже забыла попрощаться с Иваном Дмитриевичем. Опомнилась, когда уже заходила в здание вокзала. Обернулась, поискала глазами в толпе своего мудрого попутчика, но тщетно.
      
      Автобус отходил через пятнадцать минут. Лера прошла в конец салона, заняла место у окна, бросила под ноги рюкзачок и, откинувшись на спинку кресла, закрыла глаза.
      Проснулась она уже на въезде в Краснокушайск, бодрая и решительная, в прекрасном настроении, готовая к бою, или что там ей предстояло.
      Спрашивать дорогу у местных Лера не стала, потому что не хотела лишний раз привлекать внимание. Люди в глубинке любопытные и к приезжим относятся с подозрением. Поэтому она включила на смартфоне навигатор, в который заблаговременно ввела координаты, и пешком отправилась на поиски нужного места. Городок был совсем небольшой - из конца в конец его можно было пройти минут за сорок, поэтому поиск бывшей войсковой части, где служил когда-то дядя Валера, занял у Леры чуть более получаса.
      Ржавые, с облупившейся краской металлические створы ворот валялись на земле. По обе стороны от ворот тянулись секции бетонного забора. Некоторые из них покосились, а колючая проволока, натянутая наверху, лопнула и, скрутившись кольцами, свисала до земли. Лера прошла на территорию части и очутилась на большой открытой площадке - бывшем плацу. Асфальт, покрывавший плац, потрескался, и сквозь трещины торчали хвосты уже начинающей желтеть травы. Здесь стояла такая тишина, что Лера даже слышала собственное дыхание. Временами ветер бесшумно поднимал с земли рыжую пыль, закручивал её в узкие длинные воронки и вновь швырял к Лериным ногам. Вокруг зияли пустыми глазницами окон мёртвые обшарпанные здания - всё, как в том видении, когда Лера впервые увидела дядю Валеру. Он стоял прямо на этом месте, лицом... Лера покрутила головой, определяя, куда смотрел дядя Валера, точнее, плоская ростовая фигура с его изображением. Хотя, возможно, тогда ей это показалось, и он на самом деле не был плоским... Она уже совсем запуталась. К тому же сама мысль о дяде Валере приводила её в ужас. Вот и сейчас ей вдруг захотелось поскорее убежать отсюда, но Лера понимала, что скрыться от вездесущего призрака ей не удастся. И пока она не выполнит его приказ, пока не отыщет сержанта-убийцу Васильева, дядя Валера от неё не отстанет.
      Словно в подтверждение этих слов, как будто кто-то потянул вниз за рюкзачок, и он соскользнул с плеча. Лера едва успела поймать его. Кроме косметички, смены белья, зонта и тёплой шали на случай похолодания, она туда ничего не положила. Но рюкзачок вдруг потяжелел, будто в него засунули кирпич. Лера открыла рюкзачок и, вскрикнув, выронила его. Он упал на грязный плац, облачко рыжей взметнулось из-под рюкзачка и застыло в воздухе. Лера присела на корточки и дрожащей рукой извлекла из рюкзачка... фотоальбом. Он снова преследует её! Ведь она же специально оставила его дома.
      - Зачем? Ведь я и так делаю всё, как ты просишь! - крикнула Лера и огляделась.
      Но вокруг по-прежнему никого не было.
      - Я больше никогда его не открою! Слышишь? Никогда! Забери его к чёрту!
      Размахнувшись, она зашвырнула фотоальбом подальше и пошла прочь от этого жуткого места, от которого веяло мёртвым холодом. Альбом с глухим стуком упал на асфальт у самого края плаца и рассыпался в прах, превратившись в кучку рыжей пыли.
      
       Судя по информации в соцсетях, Васильев должен был жить в этом городе. Оставалось только найти дом, куда поселяли бывших военнослужащих - наверняка он где-то неподалёку, решила Лера. И оказалась права - нужный дом находился всего в пяти минутах ходьбы от бывшей войсковой части. Это было старое серое четырёхэтажное здание, стоявшее в ряду двух таких же унылых домов, много лет назад образовывавших военный городок. Когда-то там жили офицеры и прапорщики, служившие в гарнизоне. Когда гарнизон расформировали, дома передали в муниципальное пользование, при условии, что часть квартир будет предоставлено бывшим военнослужащим, оставшимся доживать свой век в Краснокушайске.
      Увидев двух мамаш, гуляющих с колясками во дворе рядом со сломанными качелями и поваленной набок ржавой горкой, Лера направилась прямо к ним.
      - Добрый день!
      Оживлённо болтавшие о чём-то мамаши смолкли и уставились на незнакомку. Не дождавшись ответного приветствия, Лера продолжила:
      - Я ищу одного человека. Его зовут Михаил Васильев. Не подскажите, где он живёт?
      Мамаши переглянулись и, повернувшись, покатили свои коляски прочь.
      - Странно, - пробормотала Лера и осмотрелась.
      Больше во дворе не было ни души. Лера уже было совсем огорчилась, представляя, как придётся идти по всем квартирам, докучая жильцам и рискуя нарваться на грубость, коль скоро местные жители не очень-то приветливые. Но тут дверь одного из подъездов громко скрипнула, и на улицу выползла сгорбленная старуха в пальто неопределённого цвета, в платке и выцветшей шали, повязанной вокруг пояса, с деревянной клюкой в руке.
      - Простите, пожалуйста! - крикнула Лера, подбегая к старухе. - Здравствуйте!
      Старуха покосилась на неё и тоже ничего не сказала.
      - Я ищу Михаила Васильева. Не подскажите, в какой квартире он живёт?
      - На кой он тебе? - буркнула старуха и, постукивая клюкой, двинулась прочь.
      - Мне он очень нужен! - воскликнула Лера, забегая вперёд и преграждая старухе дорогу. - Пожалуйста, помогите.
      - Нет его, - ответила старуха и махнула клюкой, отгоняя назойливую незнакомку.
      - А где он?
      - В дурдоме.
      - В каком дурдоме? - опешив, переспросила Лера.
      - "В каком, в каком", он один тут - дом инвалидов на Пионерской, - ответила старуха и, не останавливаясь, прошла мимо.
      - А где это?
      Но ответа не последовало. Однако главное Лера узнала: Васильев здесь, в этом городе, а значит, она уже близка к цели. Достав смартфон, Лера вновь включила навигатор. Улица Пионерская оказалась в противоположном конце города. Лера уже порядком находилась, так что шла не спеша, и путь этот занял у неё три четверти часа.
      Дом инвалидов, или как окрестила его старуха - "дурдом", - находился в самом конце улицы, практически на отшибе. Он представлял собой окружённый решётчатым забором большой парк, посреди которого высилось двухэтажное здание с высокими окнами и колоннами - как будто бы какой-то старинный особняк. По парку бродили серые фигуры, кто поодиночке, кто парами, а кто в сопровождении медперсонала.
      Лера удивилась, что калитка оказалась открыта, а на проходной никого не было и в помине. Она подошла к первой встречной женщине, у которой из-под куртки выглядывал белый халат, и поздоровалась. Женщина оказалась медсестрой. Она тоже поздоровалась и заинтересованно посмотрела на Леру.
      - Что? - спросила Лера и оглядела себя, решив, что у неё что-то не так с внешним видом.
      - Да ничего, - ответила медсестра. - Просто у нас здесь посетители - большая редкость.
      - Правда? - удивилась Лера. - Неужели всех этих людей никто не навещает?
      - Только когда кто-нибудь из них умирает.
      Лера растерянно огляделась, не зная, что на это сказать.
      - А почему у вас охраны нет? И открыто всё? Вы не боитесь, что кто-нибудь из них... уйдёт?
      - Да куда они уйдут! В город идти побоятся. Кто-то однажды попытался, так его оттуда палками пригнали. А по другую сторону - дремучий лес километров на сто тянется. Туда они тоже не пойдут - волков боятся, медведей... А вы, собственно, к кому пришли-то?
      - Я? К Васильеву, - спохватилась Лера. - Он здесь?
      - Ну а где ж ему быть? Только вы к которому из них? У нас их трое.
      - Трое?
      - Ну да.
      Лера на мгновение растерялась, но быстро сообразила:
      - Так мне к Михаилу.
      - А, к молчуну, значит. Даже не знала, что у него родня есть. Он у нас как безродственный числится. А вы ему кем будете?
      - Да так, седьмая вода на киселе.
      - Понятно. Стало быть, совсем дальняя сродственница.
      - Очень дальняя.
      - Ну тогда там его ищите, - сказала медсестра, махнув рукой. - Он возле задней калитки, сидит.
      - Сидит?
      - Ну! Он же не ходит.
      - Ах, да! - Лера наигранно стукнула себя по лбу. - Спасибо.
      - Да не за что, - сказала медсестра и направилась к корпусу.
      Лера сунула озябшие руки в куртки и наткнулась на что-то холодное.
      - Что за... - Она вытащила из кармана выкидной нож с перламутровой рукояткой. - Но я же не брала его!
      Лера растерянно огляделась и поспешно спрятала нож обратно в карман.
      
      Если бы не подсказка медсестры, она ни за что бы не узнала бывшего сержанта. Это был дряхлый старик с серым иссохшим лицом, с седой трёхдневной щетиной на впалых щеках, в старенькой шерстяной шапочке на голове и заштопанной в нескольких местах болоньевой куртёнке. Он сидел в кресле-каталке, ноги укутаны выцветшим бело-голубым одеялом в клеточку. В его взгляде не отражалось ни единой мысли, ни единого чувства, словно это был не живой человек, а кукла.
      "Какое жалкое зрелище! - подумала Лера. - Неужели это он? Убийца?"
      Лера смотрела на это беспомощное существо, жестоко наказанное судьбой за сотворённое когда-то злодеяние, и чувствовала, как ненависть покидает её сердце, уступая место жалости и презрению. Или, скорее, брезгливости.
      Лера огляделась.
      - Ну что? - крикнула она. - Добился своего? Я нашла его. И что дальше? - Лера вытащила из кармана нож. - Ты хочешь, чтобы я убила его? А вот шиш тебе! - Она швырнула нож на землю. - Я больше не буду тебя слушать, понял, ты? И ничего ты мне не сделаешь! Я тебя не боюсь!
      Лера повернулась и медленно пошла прочь. Теперь она знала, что убийца папиного брата наказан. Справедливость восторжествовала, и произошло это без её участия. Да и какое она могла принять участие во всей этой истории? Единственное, что ей оставалось, так это сжалиться над стариком, проявить к нему милосердие, простить его. Ибо он уже и так пострадал, а дважды наказывать за одно и то же нельзя.
      Она миновала заднюю калитку, которая тоже была открыта, и очутилась в лесу. Лера шла по тропинке, даже не думая, куда она может вывести её - это было неважно. Важно было просто идти, не останавливаясь и не оглядываясь. С каждым шагом ей делалось легче, тот тяжёлый груз, что последнее время давил ей на сердце и холодил грудь, постепенно таял, будто ледяная глыба, пригретая солнышком. Жизнь снова становилась светлой, радовали поскрипывающие на ветру стволы высоких берёз, радовала шуршащая под ногами жёлтая листва, радовало небо над головой, синеющее сквозь поредевшие кроны деревьев. Лера улыбалась. Если бы в это мгновение кто-то встретил её на лесной тропинке, он увидел бы спокойную и совершенно счастливую молодую женщину. В ней всё было прекрасно: и походка, и лицо, и глаза, которые лишь на какую-то долю секунды вдруг вспыхнули малиновым светом и вновь сделались светло-серыми. Лера уходила всё дальше и дальше. А позади за решётчатым забором, возле распахнутой калитки сидел в кресле-каталке сухой бледный старичок в старенькой куртке, укутанный полинялым клетчатым одеялом. На коленях у него лежала чёрно-белая фотография молоденького солдата с автоматом на груди и присягой в руке. Взгляд остекленевших глаз старичка был устремлён куда-то вдаль, а из груди торчала перламутровая рукоятка ножа.
      
      
      
      
      
      Элис Гербер
      
      Инструкция
      
      Ца перевернулась на бок. Голова заболела, в висках ломило. Как не хочется вставать! Лежала бы и лежала вот так, в темноте, не просыпаясь, целую вечность. В землю бы закопаться, лишь бы избавиться от этой тяжести в груди. Вечером все было хорошо, но утро уже неделю начиналось вот так тяжело, будто с похмелья.
      Надо вставать. Если она еще полежит, станет только хуже. Ца спустила ноги с кровати и поморщилась от ощущений в коленях. Это не дело. Ца встала и подождала, пока в глазах просветлеет. Нужно сделать разминку. Ца не спеша потянула одну, потом вторую ногу, сделала несколько наклонов. Хорошо. Колени пришли в норму, голова перестала кружиться.
      Быстрый кофе вернул вкус к жизни. Кофе утром просто восхитителен. Никогда в течении дня он не бывает так хорош. Осветляет голову, расправляет чакры, открывает второе дыхание. А, главное, быстро и удобно, и поддерживает на ногах до самого ланча на работе.
      Ца бросила взгляд на часы - пять минут до выхода. Опрокинула в себя последний глоток, оделась. Какой платок повязать на шею, зеленый, или синий? Зеленый подчеркивал глаза, синий красиво оттенял кожу лица. Ца приблизила лицо к зеркалу. Это что, морщины вокруг глаз? Может, показалось? Они, наверное, всегда тут были, она просто не обращала внимания. А если голову вот так повернуть, то и нет никаких морщин.
      Голова резко закружилась, к горлу подкатил ком. Ца бросилась к унитазу, тело отвергло кофе. Да что ж это такое... Времени на новую чашку уже не хватало.
      Наверное, вести аэромобиль в таком состоянии не стоит, Ца включила автопилот.
      У входа в офис стояла девушка, ждала Ца.
      - Привет, мам.
      Девушка обняла Ца в качестве приветствия.
      - Привет, солнышко. Ты сегодня поздно.
      - Неважно себя чувствую. Сейчас прямо закажу завтрак.
      На лице мамы проступило знакомое выражение. Неодобрение.
      - Сколько раз говорила, еда в офисе ужасная. Лучше бери с собой из дома.\
      - Я начинаю день с еды, - отмахнулась Ца. - Это уже здоровая привычка.
      - Очень ловко называть привычкой то, что сделала раз в жизни, - ответила мама.
      - Только это так не работает.
      - Мам, ты ханжа.
      - А ты дура с больным желудком. Я не для того тебя рожала, чтоб ты себя не берегла.
      - Как поживает Кристин? - отвлекла маму Ца.
      - Нормально. Вчера принесла отличную оценку за доклад в школе. Не пытайся меня сбить с толку!
      Маму было чем сбить с толку. У Ца было семь братьев и сестре, спрашивай не хочу.
      - А Парвати как?
      Ца села за стол, подключила к голове кабель Управления Виртуальной Реальностью. Первым делом выбрала для себя завтрак, потом приступила к работе.
      - На, держи, - мама принесла от офисного пищевого синтезатора ее заказ. - Эта еда воняет ацетоном.
      Ца понюхала и пожала плечами. Может, только самую малость.
      - Давай я отдам тебе немного своей ланча, из дома. Брокколи хочешь? - предложила мама.
      - Спасибо. Хочешь мой авокадо?
      - Выкинь его. Что ты делала вчера? На гулянку, небось, ходила?
      Маме с детьми было не до личной жизни. Она следила за жизнью самой взрослой дочери, будто смотрела сериал.
      - Не успела, - приврала Ца, ибо на самом деле гулянки ей не позволяло разваливающееся тело, а не нехватка времени, - написала несколько писем, еще посмотрела, во сколько обойдется ремонт тела.
      - Что, совсем плохо? - посочувствовала мама. - Когда ты его купила?
      - Лет десять назад, как раз перед универом.
      Ца наткнулась на мамин взгляд.
      - Десять? Ты за десять лет уходила тело до состояния говна? У тебя морщины возле глаз! И во сколько тебе обойдется ремонт?
      Ца смущенно прикрыла ладошкой морщинки.
      - Ну, честно говоря, новое тело обойдется мне дешевле, - призналась она. - Можешь начинать ругаться.
      - Сейчас начну. Если бы ты не пила так много алкоголя и кофе, твое тело еще лет пятнадцать было бы в отличном состоянии.
      - Ну ты сказала. Я же дешевое брала. Оно с самого начала слабовато было.
      - Даже дешевое тело на двадцать лет рассчитано. Напридумывала себе проблем! Родила бы, и не было бы времени на твои глупости. Где ты деньги на новое возьмешь?
      - У меня немного отложено. Еще кредит возьму.
      - Нет. Давай я тебе добавлю, и ты хорошее возьмешь. У тебя день рождения скоро, это будет тебе подарок. Давай сейчас посмотрим. А то сама ты навыбираешь.
      - Мама, это мне в нем ходить! - возмутилась Ца. - Я сама выберу!
      - Конечно сама. А я помогу. Давай первого класса посмотрим.
      - На первый класс мне точно не хватит, даже если ты добавишь, - хохотнула Ца.
      - Китайские, фирмы Ксяомяу хорошие. Не кривись! Полстраны в них ходит, отличные тела! У них и скидки бывают.
      Мама вставила УВР в гнездо за ухом. Ца увидела ее в национальном виртуальном магазине тел, девушки сразу перешли в комнату скидок.
      - Вот! Смотри! - обрадовалась мама. - Прошлогодняя модель, но зачем тебе самая новая.
      - Не нужна, - согласилась Ца. - Я за брендами не гонюсь. Лишь бы крепкое было.
      - Вот рыжая какая, - подсказала мама. - А вот, смотри, какая русая, маленькая. Вот это выбор! Может, и себе прикупить. Надо выяснить только сначала, где брак, и почему скидки. Давай почитаем характеристики. Ты только женское хочешь?
      - Только женское, - сказала Ца, примеряя рыжее тело.
      У этого колени не болели.
      Мама посмотрела виртуальную бирку.
      - Рост 175см, вес 65кг, индекс мышечной массы 21, потребление калорий в сутки 2100 минимум. Показатели органов желудок 8, печень 8, кишечник 7, а репродуктивная система всего 4.
      - Мне больше не надо, я не собираюсь пока семью заводить, - отозвалась Ца.
      - То есть внуков я не увижу?
      - Ребенок Парвати не считается? - напомнила Ца.
      - А трахаться как будешь по своим клубам? - зашла с другой стороны мама.
      - Нормально. У этого моего тоже 4, хватает.
      - Как скажешь. Сердце 9, почки 7. Почки слабоваты, для такой-то цены. "Глаза серые, волосы рыжие, быстрорастущие, ногти тонкие, кожа тонкая". Тебе не подходит. Ты все детство грызла ногти, вдруг снова начнешь. И прочность костей всего 7.
      - Давай другое. Это, со светлыми волосами.
      - Такая грудь тебе не нужна. Ты же рожать не хочешь, кормить не будешь. К тому же, у меня с таким размером прошлое было, я чуть не сдохла. Спина болит, плечи болят, бюстгальтер как парашют. Чем меньше грудь, тем меньше с ней проблем.
      - А эта шатенка?
      Ца примерила тело круглолицей шатенки.
      - Очень крепкое. Индекс мышечной массы 28. Сердце на десятку. Рост 172см, вес 60кг. "Глаза голубые, волосы русые, послушные, ногти прочные, кожа плотная". Но и стоит оно соответственно, даже со скидкой. Извини, столько добавить не могу. А что это за брюнетка такая худая? Рост 170 см, вес 52 кг... Не надо нам такого.
      - Ты посмотри, какие у нее волосы шикарные, - заступилась Ца.
      - С таким весом тебя будет ветер сдувать.
      - Мам, я уже устала. Давай на чем-нибудь остановимся.
      Девушки осмотрели следующее тело, и на секунду даже остановили разговор в замешательстве. Ца не выдержала, и рассмеялась.
      - И кто такое купит? - хохотала она.
      Мама взглянула на характеристики.
      - Рост 195 см, вес 80 кг, индекс мышечной массы 24, потребление калорий... 3100 в день.
      - Я такое не прокормлю. Не удивительно, что на него такая скидка.
      - Наоборот, удивительно, - пожала плечами мама. - У того, у кого есть деньги на 3100 ккал в день, у того есть и деньги и на тело без скидки.
      - Мне вот это нравится, - показала Ца. - Глаза красивые, карие, как чай.
      - Померяй. Выглядит очень хорошо. Плечи круглые такие. И характеристики хорошие. Рост 172 см, вес 56 кг, ИММ 22, органы все на 7-8. Волосы каштановые, вьющиеся, ногти гибкие, кожа эластичная. Очень прочные кости, 9 баллов. В чем подвох?
      Ца повертела бирку.
      - Может, ему нужен особый уход какой-нибудь? Написано "проблемы химического обмена мозга". У него что, тоже депрессия? Жаль, нет закона, обязывающего писать, в чем именно проблема, подробно.
      - Опять ты за свое! Нет у тебя никакой депрессии!
      - Мам, мне врач диагноз поставил, - настояла Ца.
      - Им лишь бы деньги за донастройку содрать! Матери ты не веришь, а левому мужику в халате веришь! Я для тебя хоть что-то значу? Или только когда надо добавить тебе на новое тело?
      - Я не хочу тратить четверть жизни в бракованном теле, - покачала головой Ца. - Я не генерал, не врач и не знаменитость, чтобы мне лимит на тела повысили.
      - Может, ты проблемы и не заметишь, - нахмурилась мама. - Совсем испорченные тела не продают. Да, мы не богатые, но тело-то не плохое.
      - Мы не богатые, потому что ты сносила второе свое тело родами в лохмотья и рада этому, - огрызнулась Ца.
      - Не смей упрекать мать! Я и тебя родила тем телом! Неблагодарная! Берешь или не берешь? Давай я его тебе полностью оплачу. Будет тебе еще на новый год подарок, два вместе.
      - И на Пасху тоже, - проворчала Ца.
      - Не бурчи. Хорошее тело. И фирма хорошая, не китайская. Все, я плачу.
      Мама оплатила покупку. Ца выдернула из головы шнур, и пошла встречать тело. Вот оно летит на дроне, прямо к приемному окну.
      
      Дрон поднял маленький ураган, влетел в комнату и замер. Ца придирчиво осмотрела покупку. В жизни тело выглядело лучше, чем в Виртуальном Пространстве.
      - Какое красивое, - сказала Ца. - Пушок на щеках персиковый.
      - И ушки розовые какие, - сказала мама. - Тебе пойдет, твоему характеру подходит. Ах, как же оно похоже на то, в котором ты родилась!
      Она уже не сердилась.
      - Мы, конечно, не богатые, но хорошо живем, - заметила Ца, любуясь приобретением.
      - Выбираем, какое тело лучше, какое хуже, сравниваем. Еще сто лет назад, мы бы с тобой максимум зону для проживания выбирали бы. Там холодно, но работы много, а там вечное лето, но делать нечего. А еще за сто лет до этого и зону бы не выбирали, все на страны было поделено. Телефоны смогли бы себе выбрать, по характеристикам. А родилась бы в древнем Китае крестьянкой, и весь мой выбор состоял, что на ужин поесть - гнилой редис, или гнилой рис.
      - Тогда и тела берегли, - мама снова включила ханжу.
      - И сейчас ЗОЖники берегут, - отмахнулась Ца, доставая из упаковки одноразовый толстый транзитный кабель. - Соревнуются, кто дольше в одном теле протянет. Уж лучше гнилой редис.
      - Если бы ты родилась крестьянкой, ты бы и не знала, что можно по-другому жить. Счастье оно ведь в том, что получаешь то, что хочешь. А хотеть того, о чем не знаешь, ты не можешь. Вот и радовалась бы редису.
      - А что, ты никогда не хотела чего-то, чего ты не знаешь, или как будто забыла? - Ца замерла, глядя на спокойное, безмятежное лицо нового тела перед собой. - То ли летать, то ли плавать, то ли гореть... Никогда не ощущала такой тоски невыразимой, которую нельзя объяснить. И не понятно, что это, но мучает.
      - Нет, - честно ответила мама. - Напридумывала глупостей своих.
      - Ладно. - Ца пожала плечами и вздохнула, как перед прыжком в воду. - Поехали.
      Она вставила транзитный кабель себе за ухо. Секунда паники и электрической боли, и она снова открыла глаза. Освободившись из упаковки, спустилась на пол, сняла со своего прежнего тела одежду, надела на себя. Ого, это тело видит намного лучше. Мир был заметно более ярким, цветным и четким. А как легко двигается! Ей даже не пришлось садиться на стул, чтобы надеть фирменные штаны.
      - Ну как? - спросила мама осторожно.
      - Отлично, - улыбнулась Ца. - Очень крепкое тело. Смотри, какое сильное.
      Ца легко запихнула свое старое потрепанное тело в упаковку. Дрон загудел, поднял вихрь и улетел, унося тело на переработку.
      - Выглядишь ты намного лучше, чем прежде, - признала мама. - Будто на ту маленькую куклу смотрю, как 30 лет назад. Знаешь, какая ты сладкая была?
      Ца застегнула пуговицы рубашки, игриво прирасстегнула верхнюю. В виртуальном Пространстве клиенты все равно видят только ее официальный фирменный аватар. А если войдет кто-нибудь из коллег? Ца застегнула пуговицу. И что? Ну увидит ее шею, мелочи то какие. Ца расстегнула пуговицу. Только вот были случаи, когда ее коллег штрафовали за слишком открытую одежду. Но им не повезло, а Ца везучая, ей надо только эту пуговицу еще раз расстегнуть, чтоб получилось 6 - ее счастливое число. Ца снова застегнула и расстегнула пуговицу.
      - Ты странно себя ведешь, - сказала мама.
      - Я не могу остановиться, - с ужасом призналась Ца. - Мам, где инструкция?!
      - Инструкцию надо читать до того, как все пошло наперекосяк, - сказала мама и подняла с пола тройной листок. - А еще лучше до покупки.
      - Так чего ж ты не прочитала, перед тем, как настаивать на этом теле?! Дай инструкцию, нужно найти, где проблема!
      Ца вырвала у матери листы из рук и впилась глазами в написанное.
      "Тело женское, модель SXB-20. Предназначено для осуществления жизнедеятельности в условиях, приближенным к земным. Рекомендуемая температура окружающей среды от -70 до +55 градусов по цельсию. Рекомендуемое комфортное давление воздуха не ниже 550 мм ртутного столба и не выше 850 мм ртутного столба. Общие характеристики... Инструкция к применению.
      Опорно-двигательный аппарат. Обеспечивает передвижение тела или его частей в пространстве.
      1. Рекомендации. Регулярные умеренные или повышенные физические нагрузки.
      Требования. Повышенное потребление кальция, минимум 1100 мг/сутки.
      Предупреждение. Запас прочности ограничен. Не рекомендуется превышать нагрузку в 900 кг/см2. Запрещено поднимать вес более 30 кг без специальной подготовки. Долгое пребывание системы в статичном напряженном положении может привести к потере чувствительности в конечностях, защемлениям, ограниченной подвижности в суставах.
      2. Дыхательная система. Предназначена для обеспечения газообмена с окружающей средой. Также принимает участие в образовании звуков речи.
      Рекомендации. Умеренные физические нагрузки, дыхательная гимнастика, дыхание воздухом, насыщенным NaCl+KI или эфирными маслами хвойных растений. Оптимальная влажность вдыхаемого воздуха 40-60%.
      Требования. Содержание кислорода в вдыхаемом газе не меньше 15% и не больше 23,5%.
      Предупреждение. Запрещено вдыхать токсичные газы из таблицы 1а.
      3. Пищеварительная система. Предназначена для переваривания пищи, всасывания продуктов расщепления и выведения непереваренных останков.
      Рекомендации. Потребление максимально разнообразной пищи небольшими порциями 5 раз в день, общей калорийностью не менее 1200 ккал и не более 2300 ккал в сутки. Потребление белков 107 г, жиров 62 г, углеводов 320 г, витаминов в количестве согласно таблице 2а.
      Требования. Ежедневное потребление пищи в оптимальных количествах.
      Предупреждение. Запрещено употребление пищи с стекшим сроком годности, неприятным запахом, нетипичного цвета или консистенции. Запрещено употребление в пищу продуктов потребления, не предназначенных для употребления в пищу, а также посторонних предметов.
      4. Мочевыделительная система. Предназначена для вывода из организма конечных продуктов азотистого обмена, чужеродных и токсичных соединений, избытка органических и неорганических веществ, регуляции водно-солевого обмена.
      Рекомендации. Потребление достаточного количества жидкости согласно потребностям.
      Требования. Потребление жидкости в размере не менее 1,6 литров/сутки и не более 25 литров/сутки, включая воду, содержащуюся в пище.
      Предупреждение. Запрещено питье воды, минерализация которой превышает 1000 мг/л. Запрещено питье любых токсичных жидкостей, приведены в таблице 2б.
      5. Циркуляторная система. Предназначена для переноса к клеткам субстратов, которые требуются для их нормального функционирования, и эвакуации продуктов их жизнедеятельности.
      Рекомендации. Потребление достаточного количества жидкости согласно потребностям.
      Требования. Нет.
      Предупреждение. Не употреблять без назначения врача препараты, предназначенные для сгущения или разжижения крови, снижения или повышения кровяного давления. Если вы заметили внезапное необоснованное затемнение окружающей среды, невозможность распознавать лица, изображения, текст или разговорную речь - постарайтесь привлечь внимание окружающих - у вас нарушена циркуляция крови в головном мозге. Если вы заметили у себя боль в груди, челюсти, спине или животе, тошноту, потливость и затрудненное дыхание, срочно обратитесь за помощью - у вас нарушена циркуляция крови в сердечной мышце. Старайтесь не пережимать сосуды и не препятствовать циркуляции крови и лимфы в организме.
      6. Сенсорная система. Предназначена для восприятия разного рода раздражений и преобразования их в нервные импульсы.
      Рекомендации. Следить за гигиеной органов слуха и зрения.
      Требования. Нет.
      Предупреждение. Не превышать безопасные показатели восприятия: 150 Дцб для слуха и 2 млн кандел для зрения.
      7. Покровная система. Выполняет защитную функцию, участвует в восприятии раздражений, терморегуляции и выведения продуктов обмена веществ.
      Рекомендации. Соблюдения гигиены: душ 0,7 раз в сутки, мытье волосяного покрова головы 0,3 раза в сутки, чистка зубов 2 раза в сутки. Регулярное увлажнение эпидермиса специальными косметическими средствами.
      Требования. Нет.
      Предупреждение. Запас прочности ограничен. Избегайте физических повреждений, температурных, химических и солнечных ожогов.
      8. Эндокринная система. Регулирует деятельность внутренних органов посредством гормонов.
      Рекомендации. нет.
      Требования. Потребление микроэлементов согласно таблице 2в.
      Предупреждение. Не рекомендуется прием гормональных препаратов без рекомендации врача.
      9. Репродуктивная система. Отвечает за половое размножение.
      Рекомендации. Соблюдение гигиены внешних и внутренних частей половой системы. Использование средств личной гигиены во время менструации во избежание загрязнения окружения.
      Требования. Нет.
      Предупреждение. Строго следовать инструкциям при применении средств личной гигиены во избежание токсического шока. Запас прочности ограничен.
      10. Нервная система. Предназначена для регуляции деятельности органов и систем, обеспечения функционального единства, осуществления высшей нервной деятельности, участие во взаимосвязи организма с внешней средой.
      Рекомендации. Регулярный сон не менее 4 часов в сутки.
      Требования. Регулярный прием препаратов, относящихся к группе бензодиазепинов.
      Предупреждение. Нехватка сна или эмоциональное истощение приведет к обострению болезненного состояния".
      - Так вот почему это тело было со скидкой, - поняла Ца и осела на стул, нервно теребя пуговицу.
      
      
      Марина Сычёва
      
      Культ Бабушки
      
      ***
      ...выдержка из обучающей голограммы:
      
      Венцом всего, ранее созданного человечеством в области ментального пребывания, признана единственно верная и достойная четвёртого тысячелетия от сотворения нового мира, человеческая культовая система "Бабушка". Исчезли некогда незыблемые верования и божества. Сегодняшний представитель Homo contact без дополнительной стимуляции нейронов не в состоянии вспомнить имена тех, кто сотрясал ауры предков. Только историки, листая хронику ушедших лет, изучают прошлое. В середине минувшего тысячелетия, когда контакт с соседней галактикой перестал быть чем-то из ряда вон выходящим, появились совместные межгалактические предприятия, научные разработки и даже семьи. В религиозно-культовой области наметился значительный уклон к семейным ценностям. Миновав период отрицания и уничтожения любых верований и традиций, разум объединился с ментальностью в теле человеческом, равно как в любом другом. Цивилизация вступила в стадию глубокого взаимопроникновения в суть мироустройства. От малого к большому и обратно. От внутреннего к внешнему и по кругу. От контактного хаоса к традиционным связям.
      
      Я, как житель нового мира, рождённый и воспитанный им, прихожу к уверенности, что "культ бабушки" явление предсказуемое. Конечно, в начале времён, земляне боялись растерять заветы предков. Ну, и немного переусердствовали, сохраняя культурно-ритуальный багаж. Началось внутривидовое сопротивление. Особенно молодёжь бунтовала. Оно и понятно, на фоне регулярных контактов с внеземными цивилизациями, ветхие притчи набивали оскомину. Но, как не странно, помогли пришельцы. Они изучили и, как могли, классифицировали накопленные земной цивилизацией духовные знания. И что удивительно: изучили всё, а прониклись и назвали великим достижением - институт семьи.
      Они же обозвали энергопотерей земные религии и верования, но к сохраненным семейным взаимоотношениям проявили благоговейно-трепетные чувства. Были, конечно, проблемы с определением количества партнёров. Спор продолжался порядка двухсот лет - все протоколы заседаний ЖСМ (жизнь, семья, мир) сейчас хранятся в библиотеках. Их изучают школьники. Вообще-то интересное чтиво получилось. Формирование святынь - куда ни глянь, мудрость вековая и галактическая в чистом виде.
      У нас сейчас, в четыре тысячи двадцатом, такой глобальной интеллектуальной разработки даже близко нет! Всё по мелочам: бытовым устройством и совмещением психологий индивидуумов занимаемся. Соблюдаем отработанные ритуалы, охраняем символы и учим новеньких таинствам. Земляне с детских лет умеют и с ритуальным горшком обращаться, и руку ко лбу приставлять, и пирожки правильно откусывать. А самое главное, каждый землянин знает, что пирожок есть символ вселенной, испечь который должен любой, в ком течёт кровь истинного творца.
      А всё почему? Каждая судьба в начальной фазе разбита на семилетние триместры. От рождения до семи лет - индивид отдан "бабушке", то есть ИМЭП (имитация ментально эмоционального продвижения). От семи до четырнадцати лет - ИСИП (имитация самостоятельно интеллектуального продвижения), и потом до двадцати одного года - ИРУП (имитация родительски управленческого продвижения). Каждая семилетняя фаза подконтрольна межгалактическому правительству. Никаких отклонений быть не должно. Именно эта уверенность в невозможности отклонений и всё-таки присутствие оных в каждом моём триместре, мучает меня всю жизнь.
      
      Я родился, как все, в доме-инкубаторе, где исходя из индивидуальных ДНК и РНК показателей, был составлен образ подходящей мне "бабушки". До сих пор не могу называть её ИМЭП. Первые воспоминания о ней - тепло и забота, забота и тепло. Бабушка без устали оберегала меня от внешних материальных, эмоциональных и политических воздействий. Она не позволяла производить контрольные замеры моих характеристик - охраняя развитие внутренней самоидентификации. А это ох как серьёзно! Ради моего покоя она вступала в конфликт с программой межгалактического контроля роста индивидов. Да, она любила поруководить мною. И готова была браниться со всякой силой, покусившейся на это её святое право. Она, кстати, так и говорила: "Святое право и обязанность бабушки направлять и пестовать потомство".
      Моя бабушка была грузная и беспокойная, совсем не похожая на тех, что были приставлены к другим детям. Она умела участвовать в каждом мгновении моей жизни, любила меня поучать и воспитывать. Рыжая, коротко стриженная и одновременно кудряво-лохматая, бабушкина голова с подвижными и любопытными, бегающими глазами крепко сидела на её дородном теле. Первые воспоминания - это вибрация её голоса. Неожиданно появляясь, бабушка любила резко, с интонацией инспектора, спросить:
      - И чем ты тут занимаешься?
      Каждый звук её вопроса, каждый ритмически выверенный момент вдоха и выдоха звучит во мне по сей день.
      - Ничем, - отвечал я. А что ещё можно было сказать?
      Почему-то появлялось чувство неловкости, и где-то глубоко в гортани зарождалось возмущение. Возмущение не в чистом виде, а какое-то виноватое. Что-то вроде: "Я знаю, что рождён для великих целей. Сейчас ещё чуть-чуть поиграю и потом сразу же пойду подвиг совершать!". По-моему, в формирование программного образа моей бабушки закралась какая-то ошибка. Уж слишком индивидуальные коктейли чувств сумела она вписать в мой устойчивый психоэмоциональный ряд. Уже в два года я научился чувствовать её тихое движение за спиной и молчать в ответ на её замирание. В три я умел не выяснять отношений:
      - Мальчик мой, подходит время расширенного присутствия. Я отведу тебя к другим детям. Но знай, твоя ИМЭП всегда рядом. Стоит только подумать. Договорились? Ты подумаешь?
      - Хорошо, ИМЭП.
      - Не называй меня ИМЭП! Сколько раз можно напоминать, я - бабушка мальчика-Вальчика. Понимаешь?
      - Угу, - бурчал я, понимая, что, ответив на замечание иначе, незамедлительно окажусь виноватым во всех бедах, неудачах и болезнях, обрушавшихся на старушку Землю в последние две тысячи лет.
      Я никогда не мог понять причин претензий моей бабушки. Конечно, в суть я вникал, но вот увидеть потенциально возможную проблему не получалось. Это было и остаётся для меня загадкой. Бабушка всегда знала, видела и чувствовала назревающее ущемление её прав владения мною. Страшась потерять первенство в вопросах моего эмоционального продвижения, она включалась и начинала назидательно:
      - Мальчик мой, у тебя конечно должно быть своё мнение, и сейчас бабушка тебе его скажет. Я расстраиваюсь, что ты в свои три с половиной года не играешь на скрипке, но убивают меня эти галактические негодяи, которые смеют сомневаться в твоих музыкальных способностях! Помни, Валик, что я тобой горжусь. Таких одарённых и умных мальчиков невозможно ни найти, ни представить - ты один такой во всём межгалактическом питомнике индивидов первого триместра, шоб ты сдох.
      Речь её отличалась необыкновенно симметричным ритмическим рисунком, с завораживающими вариациями скоростного режима и логики.
      - Бабушка, я не понимаю, - шептал я.
      - Я тебя умоляю! Кто, если не ты, понимает здесь хоть что-нибудь? Только не ври мне, что разум таки затих в моих объятьях. Ты, моя красота! - Бабушка тискала, прижимала меня к себе, ворошила волосы и целовала в макушку.
      - Бабушка, я не вру, - освобождаясь из её цепких объятий, пищал я.
      - И шо, ни разу? - она отстраняла мою голову, держа в ладонях, и принималась разглядывать лицо с такой любовью и нежностью, что я подрался бы с кем угодно, доказывая, что она - живая.
      - Ни разу, - расплывался я в улыбке.
      - О то ж! Ты преувеличивал, фантазировал и притворялся, но не врал никогда, шоб ты мине был здоров!
      Воспитываемый так необычно, я рос на удивление тихим и послушным ребёнком. К пяти годам она раздобыла для меня скрипку. Никто! Понимаете, никто уже не умел играть на этом древнем инструменте.
      - Слушай сюда, мой мальчик. Как она плачет, как плачет! Все слёзы спиленных старых кедров и уснувших последним сном евреев сливаются в едином вздохе. Как стонет её душа и дрожит голос... слушай...
      - Какой-то странный звук у этой конструкции. Между прочим, я не знаю ни евреев, ни кедров, - признался я, рассматривая необычный инструмент.
      - Золотко, не шути так! Просто слушайся бабушку и привыкай, что ты музыкант.
      - Я думаю... - Попытка возразить была молниеносно купирована:
      - Ой, Валик, бабушка знает кто ты, и ей не нужно знать, что ты по этому поводу думаешь.
      Какой программный сбой сотворил это чудо, воспитавшее меня, не знаю, но став взрослым и самостоятельным членом межгалактического сообщества, нередко мысленно произношу благодарственные молитвы создателю моей ИМЭП - моей бабушки. Даже вспоминаю её по ночам. Кстати, я осознанно не делаю вакцинацию против бессонницы. Это она научила меня не спать, если не хочется - всегда стоит услышать себя, уважить нервы и заняться тем, что разгоняет сон. "Уж если захотелось не делать ночь, таки кто может помешать?" - так она говорила. И вот бессонными ночами я предаюсь воспоминаньям.
      Помять подсовывает случаи из жизни. Я фокусирую на ушедших событиях свою тонкую сеть системы ощущений и заново проживаю убежавшие мгновенья.
      Вот мы идём на кулинарный урок, где впервые я узнаю о пирожках, которые бабушка настырно именует пончиками. Она держит меня тёплой, мягкой и сильной рукой. Я чувствую нестерпимый жар в ладошке и совершаю непозволительное - снимаю перчатку. Бабушка незаметно прикрывает мою незащищённую руку плащом и улыбается. А когда мы проходим мимо огромных жёлто-голубых цветов с бархатистыми слегка вибрирующими бутонами, она предлагает мне потрогать лист. Я останавливаюсь и аккуратно пальчиками прикасаюсь к живому, трепетному цветку, а бабушка, делая вид, что поправляет мой костюм, маскирует собою моё мелкое нарушение дисциплинарно-правовых норм. Я знаю, что оголённой кожей прикасаться к живому нельзя, но бабушка шепчет:
      - Познавай и чувствуй.
      И я, заглушая страх, чувствую и познаю изо всех сил.
      - Он меня не укусит? - не умея сдержать восторг прикосновения, смеясь, спрашиваю я.
      - Тише, мальчик мой, тише! Это мир, - бабушка обнимает и несильно подталкивает меня в сторону от великолепного цветка.
      В шесть лет все люди казались мне одинаково взрослыми. И воспитательница поведенческих дисциплин тоже. Хотя была она совсем юной особой, от чего и не вызывала у бабушки доверия. Забирая меня из класса, она неизменно справлялась о прошедших занятиях у программного наблюдателя, у "этой девицы", у других детей и, наконец, у меня. После долгих расспросов бабушка редко оставалась довольна. Она с необыкновенным постоянством поучала молодую воспитательницу, после чего та редко и злобно смотрела в мою сторону.
      Однажды вечером бабушка заглянула в группу, где мирно играли дети, и удивлённо вскрикнула:
      - Ирина Григорьевна, уважаемая, где наш мальчик? Валик, Валик!
      - Не пульсируйте. Сейчас его найдём.
      - Что значит найдём? Вы что тут делаете? Голограммки разглядываете, когда надо с детьми заниматься! - быстро, с напором в голосе произнесла бабушка.
      Она решительно прошла через всю комнату, заглянула в личностные пеналы, за угол пульта, под стол и через щель приоткрытой в туалет двери заметила меня. Я скромно и уже довольно давно, сидел на горшке. Сосуд прилип к моему заду и не давал встать на ноги. Обречённо и молча, я ждал помощи взрослых. Дождался. Высвобождая меня от конфузного плена, бабушка не ругалась. Она пыхтела и горячими ладошками трогала мою кожу, онемевшую от долгого сидения.
      Потом спросила почти шепотом:
      - Больно?
      - Не знаю, - ответил я откровенно и почему-то заплакал.
      Мои слёзы придали бабушке воинственности.
      - Ирина Григорьевна! - громогласно произнесла она, - я понимаю, что между воспитанием детей и высадкой лука вы нащупали общий глагол "сидеть", но это же не даёт вам право экспериментировать во время работы! Мальчик плачет, я негодую, а Межгалактический Совет поведенческого наследия в полном составе пытается сообразить, что таки происходит! - и тут же задушевно мне, - Иди, иди, маленький, одевайся. Мы сейчас уходим. Бабушка только скажет пару слов за воспитание.
      Она держала в руке горшок, хмурилась и говорила всё увереннее:
      - Девочка моя, я дико интересуюсь, что это? - Бабушка возмущённо округлила глаза и подсунула злосчастный сосуд к лицу воспитательницы.
      - Ритуальный горшок, - пролепетала та.
      - Нет, вы слышали! - непонятно к кому обратилась бабушка, закатив глаза.
      - Что? - не поняла воспитательница.
      - Ритуальный! Да чем думал тот идиёт, что внедрял такие методы воспитания. Я найду кому сказать и кому послушать за сидячую жизнь молодого поколения, когда воспитатель изучает голограммы!
      И бабушка решительно приблизилась к воспитательнице. Та что-то щебетала в своё оправдание, но слова рассыпались пылью, не долетая до уха.
      Вы видели тигрицу, защищающую своих котят от всякого, рискнувшего им навредить? Так вот, бабушка в тот момент агрессивностью зверя превосходила. Она загнала испуганную воспитательницу под пульт и, размахивая горшком, норовила всучить ей этот ритуальный инвентарь. Шум привлёк программного наблюдателя, других воспитателей и "бабушек". Все что-то громко говорили, кивали в мою сторону и качали головами.
      Я услыхал сакрально-страшное, невозможное: "Сбой программы" - и запаниковал. Конечно, это про бабушку, про мою ИМЭП. Всё, что касается обучения детей, находится под пристальным контролем множеств комитетов и советов!
      Межгалактический поведенческий, о котором говорила бабушка, самый безобидный в этом списке. И, если о случае с воспитательницей станет широко известно, бабушку заберут и перепрограммируют. Меня обуял страх, в горле запершило, но сдерживая слёзы, командирским голосом, как можно четче, я скомандовал:
      - ИМЭП, Валик ждёт.
      Бабушка затихла, обернулась и, закусив губу, шагнула в мою сторону. Потом, словно неожиданно осознав возможные последствия происходящего, она встрепенулась, подошла к пульту и вытащила из-под него воспитательницу. Зачем-то отряхнула той плечи, спину и максимально нежно, глядя в глаза, произнесла:
      - Прошу прощения. Метод инициации лидерских качеств подопечного.
      Она приставила ко лбу сложенную лодочкой ладонь, козырнула и неслышной поступью направилась ко мне. Приблизившись, она жестко отрапортовала:
      - ИМЭП готова к сопровождению.
      Мы вышли на улицу. Меня трясло мелкой противной дрожью, никого не хотелось видеть. Я зажмурился и так шёл, не глядя на дорогу, держась за бабушкину горячую руку. Она вела уверенно и легко, а я представлял каждую мелочь на нашем пути так, словно видел мир её глазами и слышал её ушами.
      Разбуженное в тот день состояние единения с ИМЭП сопровождает меня до сих пор. Стоит закрыть глаза, возникает эмоционально-логическая и сенсорная связь. Этот невербальный контакт действует всегда и везде. А когда Межгалактическим советом на семь лет моей третьей фазы развития (ИРУП) была определена Галактика Барнарда, связь усилилась и приобрела новое качество.
      Я начал чувствовать, как бьётся бабушкино сердце - уверенно и ровно, если всё спокойно, и часто, с замиранием, в момент подстерегающей меня опасности. И только я знаю, сколько раз был спасён её любящим сердцем! Впрочем, у программных биороботов ИМЭП сердца нет. У всех.
      Кроме моей...
      
      
      
       Пауль Госсен
      
      Благородное сердце Атоса
      
      КМО-21 был погрузочным роботом с габаритами три на два метра. Он превосходно чувствовал себя в просторных подлунных ангарах или на космодроме размером с приличный стадион, что разместился рядом со станцией "Аист" в полуразрушенном кратере. В помещениях же самой станции КМО-21 постоянно цеплялся за различные приборы и - о ужас! - кадки с пальмами: те рушились, создавая хаос, приходилось тормозить и хаос ликвидировать. В святая святых станции, в детскую, он и вовсе не мог попасть по причине ширины своих плеч, оставалось одно - просунуть серебристую голову в дверь и поприветствовать малышей: "Доброе утро!"
      Сегодня была пятница тринадцатое (точнее - 13 февраля 2099 года). Если исходить из людских суеверий - день далеко не лучший, может, это и послужило причиной того, что роботу никто не ответил. Какое-то время его единственный рубиновый глаз внимательно изучал шесть двухъярусных кроватей, расположенных у стены напротив, надеясь отыскать затаившихся в скомканных одеялах сорванцов. Не получилось. Тогда КМО-21 повернул натруженную металлическую шею влево - здесь обнаружился шкаф, забитый учебниками и игрушками.
      На верхней полке, зажатый томами "Истории Древней Греции", барахтался MOMO-4, тоже робот, но совсем крошечный. Он был преподавателем кибернетики и, по капризу конструкторов, имел вид щенка пуделя. КМО-21 выбросил вперед гибкую трехметровую руку, раскидал учебники и притянул MOMO-4 к себе.
      - Конничива! - пропищал перепуганный преподаватель.
      MOMO-4 был изготовлен на Окинаве, и, скорее всего, это было приветствие на японском, но КМО-21 не стал уточнять.
      - Где дети? - прошипел он.
      Щенок отчаянно заскулил.
      - Где дети? - повторил КМО-21.
      - Ушли! - ответил MOMO-4. - Все ушли!.. Даже девочки.
      - Вижу, что ушли... Но куда ушли?
      - На космодром!
      - На космодром?
      КМО-21 решительно развернулся и, не выпуская MOMO-4, ринулся назад по коридорам станции. Кадки с пальмами так и полетели во все стороны, но теперь было не до них.
      - Да, на космодром, - пищал щенок. - Вчера перед сном я читал детям Фенимора Купера. Всем очень понравилось. И Андрюша-чан предложил лететь на Землю, чтобы помочь индейцам. Но Наташа-чан и Криста-чан были вначале против. Они сказали, что вы, КМО-21-сан, все равно никого не отпустите, а лететь без разрешения - это обман и, следовательно, подлость... Но Дариo-чан...
      - Так. Давай без "чанов".
      - Хорошо, - согласился пудель. - Дариo и Нгуен поддержали Андрюшу. Они сказали, что подлость - это бросить людей в беде. Наташа и Криста снова заспорили, но тут заплакала Джаннин...
      - Ясно. А ты куда смотрел?
      - Я протестовал! - на минуту щенок залился звонким лаем. - Я собирался позвать вас... Но Андрюша-чан... то есть Андрюша... взял меня за шкирку и поставил на верхнюю полку... Это возмутительно! Я же все-таки сэнсэй!
      Коридоры наконец-то закончились, впереди была шлюзовая камера. Роботы промчались сквозь нее, не останавливаясь - им не требовались скафандры.
      От станции "Аист" к космодрому шла широкая пятикилометровая трасса, по которой ходили электробусы, но КМО-21 не стал тратить время, вызывая один из них. Вспыхнули четыре сопла в нижней части его туловища, и робот стал плавно подниматься над лунной поверхностью. Потом вспыхнули два сопла в районе огромных металлических лопаток, и КМО-21 понесся к кратеру, опоясавшему космодром. Щенок, зажатый в кулаке, отчаянно скулил. Звук не распространяется в безвоздушном пространстве, но MOMO-4 стал транслировать свой скулеж в виде радиосигнала.
      - Отключись, - приказал КМО-21. - Не до тебя!
      - Я волнуюсь! - пропищал MOMO-4.
      - Заткнись, - повторил робот-погрузчик, крепче сжал кулак, и преподаватель кибернетики замолчал.
      Неровный край ударного кратера стремительно приближался. КМО-21 отчаянно сканировал лунную поверхность впереди и под собой, но беглецов нигде не было. Тогда он пронесся над краем кратера, погасил сопла на лопатках и завис над космодромом.
      Три транспортных корабля целили серебреные носы в темное небо, где среди звезд ярко сияла Земля. Детей по-прежнему нигде не было видно.
      КМО-21 разжал кулак. Изрядно помятый MOMO-4 затряс ушами.
      - Где дети? - в который раз вопросил гигантский робот.
      - На "Альбатросе", - ответил пудель. - Про него говорил Андрюша.
      - Точно! - согласился КМО-21. - Только на "Альбатросе" осталось горючее.
      Он погасил два из четырех нижних сопел и стал терять высоту. Вскоре и без сканирования стал различим электробус, оставленный недалеко от "Альбатроса", а потом и цепочки следов, тянущихся между ними.
      - Погрузочный робот КМО-21! - радиоволны принесли голос автодиспетчера. - Повторяю: погрузочный робот КМО-21! Немедленно покиньте территорию космодрома! До старта транспортного корабля "Альбатрос", выполняющего рейс Луна-Земля, осталось пятнадцать минут.
      - Они улетают! - снова заскулил щенок.
      - Конечно, улетают, - согласился КМО-21, продолжая снижаться. - Для того они и сбежали на космодром.
      - Пожалуйста, свяжитесь с кораблем! - взмолился MOMO-4. - У вас же авторитет! Уговорите их остаться!
      - Пробовал, но они не отвечают, - ответил КМО-21. - Взломаешь блокировку?
      - Сейчас сделаю! - Преподаватель кибернетики был мастак в таких делах, и связь действительно восстановилась.
      Сигнал прошел напрямую в блок памяти робота-погрузчика, он отключил свой рубиновый глаз и увидел детей. Шесть мальчиков и шесть девочек в оранжевых скафандрах, пристегнутые ремнями к пассажирским креслам, ожидали старта. Лица у семилеток были на редкость серьезные, глаза блестели, щеки покрывал румянец. Дети понимали, что творили, и это не могло не вызвать уважение. КМО-21 на мгновение залюбовался ими. И этого мгновения малышам хватило, чтобы перехватить инициативу.
      - Простите, КМО-21, что мы без спроса... - сказал Андрюша. - Но вы же сами нас учили, что за справедливость надо бороться... - Он улыбнулся, и веснушки на его щеках побежали во все стороны. - Мы все сделаем и вернемся...
      Остальные дети засмеялись, замахали руками, и связь снова пропала.
      - Как у вас все просто! - не то вздохнул, не то позавидовал КМО-21.
      Погасли последние два сопла, и погрузочный робот опустился на лунный грунт неподалеку от "Альбатроса". При всех своих габаритах КМО-21 казался крошечной игрушкой рядом с исполинским корпусом транспортного корабля.
      - Погрузочный робот КМО-21!.. - снова начал автодиспетчер.
      - Отстань! - ответил робот, и автодиспетчер умолк.
      КМО-21 сделал пару шагов к "Альбатросу", остановился, задрал голову к блестящему носу корабля.
      - У меня есть план! - подал голос MOMO-4. - Мы останемся здесь, под соплами корабля, и дети не смогут стартовать, ведь это навредит нам.
      - Не говори ерунду, - отрезал КМО-21. - Нельзя ставить детей в безвыходную ситуацию. У меня другой план: я сканирую и покажу им Землю.
      У маленького пуделя шёрстка встала дыбом.
      - Не надо! - запищал он. - Это ведь такой шок...
      - Настоящий шок будет, когда они доберутся до Земли, - ответил робот-погрузчик. - И никого не будет рядом, чтобы утереть им носы.
      - Нет! - заныл MOMO-4. - Нет!
      - Помолчи! - КМО-21 вырастил из правого плеча блестящую дискообразную антенну. - Я начинаю сканирование. А ты, MOMO-4, кончай дрожать и взломай сервер "Альбатроса". Мне нужен канал, по которому я пущу полученный с Земли сигнал.
      Преподаватель кибернетики дрожать не перестал, но с сервером справился в один момент. КМО-21 тоже не терял времени. Сигнал до Земли идет чуть больше секунды, столько же обратно. Еще полминуты понадобилось КМО-21 на то, чтобы просмотреть полученный материал и удалить наиболее шокирующие моменты. Потом он отослал кадры на "Альбатрос" и через взломанный сервер вывел их одновременно на все экраны, что имелись на транспортном корабле.
      - Что же теперь будет? - вздохнул MOMO-4.
      - Готовься принимать детей! - ответил КМО-21.
      - Вы уверены?
      Робот-погрузчик не ответил.
      Прошла минута, вторая... MOMO-4 не утерпел и в очередной раз попытался затеять скулеж, но его прервал автодиспечер:
      - Старт транспортного корабля "Альбатрос", выполняющего рейс Луна-Земля, отменяется. Повторяю: старт транспортного корабля...
      А потом из входного шлюза стали выскакивать дети, и связь с ними сразу восстановилась. Дети ревели так, что КМО-21 в какой-то момент показалось, что блоки памяти начнут плавиться. А вот MOMO-4 не растерялся. Сорвавшись с ладони робота-погрузчика, он приземлился на плечо Джаннин и вколол ей сквозь ткань скафандра дозу успокоительного. Девочка стала медленно оседать. MOMO-4 знал, что слабая лунная гравитация не даст ей разбиться, и ловко перепрыгнул на плечо Кристы...
      Через полчаса электробус возвращался на станцию "Аист" с минимальной скоростью. Дети спали на сидениях, и сквозь прозрачную крышу КМО-21, летевший ста метрами выше, видел, как MOMO-4 перебегает от одного ребенка к другому - никак не нарадуется, что все нашлись.
      ...Девять лет назад наладчик, настраивая КМО-21, по ошибке загрузил в его блок памяти "Трех мушкетеров". Роботу-погрузчику вовсе не полагается читать книги, разве что инструкции и правила, но так уж получилось, и книга эта пусть и не литературный шедевр, но потрясла КМО-21. Он узнал о тех человеческих качествах, которых были лишены роботы, да и люди, до того имевшие с ним дела. Благородство, честность и преданность своей мечте так заинтриговали, что КМО-21 стал украдкой качать и читать книги. Мало кого интересует, чем занят оставленный в подлунном ангаре погрузчик, но на всякий случай он отключался от Сети. И в тот день, когда компьютерный вирус, пришедший с Земли, заразил роботов, КМО-21 единственный избежал беды. Пока роботы в коридорах станции плющили друг друга и рвали на куски подвернувшихся людей, он плыл с Гекельберри Финном на плоту по Миссисипи и был, без сомнения, самым счастливым роботом на свете.
      А когда он дочитал книгу и покинул ангар, все было кончено - от людей остались кровавые ошметки, от роботов груды металлолома. КМО-21 сканировал Землю, Марс, спутники Юпитера - безрезультатно. Кадры, пришедшие оттуда, были еще более ужасны, чем то, что робот наблюдал на Луне - там успели нажать ядерные кнопки.
      Он похоронил останки людей, похоронил обломки роботов. А потом случилось чудо - на одном из складов он обнаружил MOMO-4, присланного с Земли, но еще не распакованного. Вместе они стали восстанавливать станцию, и тут случилось второе чудо... Станция не зря носила название "Аист". В ней находился Инкубатор, способный из набора ДНК конструировать космических рейнджеров. И Инкубатор был исправен. Биоматериала, правда, уцелело совсем немного - на дюжину ребятишек. Но у людей появился шанс.
      Когда КМО-21 запустил Инкубатор, перед ним вспыхнуло меню: следовало выбрать параметры будущих рейнджеров - степень их агрессивности, уровень ненависти к противнику... И КМО-21 задумался, чем займутся эти дети, когда вырастут? Ведь в них изначально заложен только один талант... На помощь пришел MOMO-4. Щенок взломал программу, и КМО-21 загрузил в Инкубатор данные из прочитанных книг. У человечества уже были Чингиз-хан, Александр Македонский, Наполеон... А вот капитан Немо, Гулливер, Пеппи Длинныйчулок... Прежде они жили только в книгах. Пусть новые люди будут похожи на любимых героев, решил он.
      От воспоминаний КМО-21 отвлекло движение внизу, и он просканировал электробус. И точно, Андрюша потянулся и открыл глаза. Он больше не плакал, а просто смотрел сквозь прозрачную крышу на голубой диск Земли. MOMO-4 залаял и вдруг лизнул мальчика в ухо.
      КМО-21 был ужасно зол на себя. Конечно, нужно был рассказать все детям, как только они стали задавать вопросы. Не стоило их щадить - пусть даже из самых лучших намерений. Тогда всего, что случилось сегодня, можно было бы избежать... Поймут ли они его теперь? Не потерял ли он доверие? "Ну уж нет, - решил робот. - Ведь они добрые и дружные дети. И у одного из них благородное сердце Атоса". КМО-21 не знал, кому из мальчиков достался его самый любимый герой, да это и не важно...
      Он прибавил скорости и, обогнав электробус, помчался к станции. Следовало срочно навести порядок - поднять кадки с пальмами.
      
      
      Кирилл Берендеев
      
       КОЛЬЕ ИНФАНТЫ
      
      Известный на весь город медвежатник Влас Копейкин снова отправился на дело. Предприятие выглядело хоть и хитрым, но несложным, тем более, всей необходимой информацией по проникновению и извлечению сокровища его уже снабдили. Да и не один, а двое нанимателей, что, конечно, из ряда вон выходящее событие, но Копейкин отнесся к этому философски - чего только в его жизни ни случалось, вот еще один прецедент. Изучив все полученные сведения и продумав план работы, отправился в салон ювелира Адамасова. Именно там ему и надлежало изъять из сейфа компании "Спасопрокопьевские бриллианты" самую большую ценность, можно сказать, прелесть всей фирмы - знаменитое изумрудное колье инфанты. То самое, которое изготовил известный в прошлом, спившейся в нынешнем, мастер Золотарев еще в восемьдесят девятом году. Насколько Копейкину было известно, владельцы колье предложили приобрести его испанскому королевскому дому Бурбонов. Неизвестно, чем они руководствовались, возможно, мнением самого мастера, но только ни инфанта, для украшения шеи которой вроде как предназначалось колье, ни ее папа-король, увы, денег давать не спешили, соглашались принять, но как дар, уплатив в российскую казну все необходимые налоги - понятно, что такой расклад никак не мог порадовать владельцев. А потому переговоры прекратились. Колье осталось в Спасопрокопьевске, где и пребывало поныне, являясь символом и серьезным финансовым вложением владельцев, в частности, самого хозяина "Бриллиантов", Адамасова.
      Неудивительно, что его пытались украсть. Все прошлые попытки документально не подтверждались, о них лишь слухи ходили. Но вот нынешняя...
      Приближалась осень, а с ней и пора аукционов. На одном из таких "Спаспопрокопьевские бриллианты" планировали выставить свою прелесть, неудивительно, что весть об этом всколыхнула не только область. О колье хорошо знали, участников предстоящих торгов зарегистрировалось масса. Среди которых был и Хапов, известный в городе антиквар. Именно он на той неделе и упросил Копейкина стащить колье инфанты да так, чтоб комар носу. Все известные сведения о расположении оного, сигнализации и прочем необходимом, он с радостью предоставил, мотивировав свое желание чистой корыстью, еще год назад он, прознав о скверных финансовых показателях "Бриллиантов" предложил купить колье за полмиллиона евро, но владелец принялся кобениться до миллиона семисот пятидесяти тысяч, понятно, что на такой оборот Хапов ответить мог только разрывом всех отношений и местью. А раз последнее время и у антиквара дела шли не бог весть как, немудрено, что ему оказалось проще заплатить медвежатнику, нежели пытать силы на торгах, где начальная стоимость колье была заявлена на уровне в восемьсот тысяч евро, а предполагаемый исход битвы оценивался в три - три с половиной миллиона.
      Копейкин добрался до салона на машине, и, стараясь не попадаться на камеры, которыми был усеян центр города, добрался до двери черного хода. Там, в проулке между бойлерной и зданием салона, располагалась щитовая. Подсоединившись к ней, Влас поставил на цикличный прогон последние две минуты записи и, подобрав отмычку, вломился внутрь. Сделал он это намеренно, хотя бухгалтер Кузнецов, работавший в "Спасопрокопьевских бриллиантах" уже двадцать лет на нынешней должности, при трех директорах, снабдил его фирменным ключом. Пусть полиция и владельцы считают, что их обчистил кто-то со стороны, так всем удобнее будет, включая и Кузнецова, которому Копейкин не особо и доверял, наслышавшись о его трениях с нынешними директором. Ведь именно бухгалтер заплатил нехилые деньги и не просто за кражу колье, но за его уничтожение. Так и сказал: "Чтоб больше его никто никогда не видел", а это означать могло, что Копейкин мог отдать драгоценность скупщикам как лом. Медвежатник даже переспросил распалившегося бухгалтера, правильно ли он того понял, на что получил новый поток жалоб на скверную работу и неоплатную выслугу лет.
      Копейкин поднялся на второй этаж, подошел к апартаментам Адамасова. Хапов предупредил его касательно хитроумного кодового замка на входе, так что медвежатник был во всеоружии.
      Влас подключил к сканеру планшет, ловко взломал защиту, а чуть обождав, всунул пустую ключ-карту, взятую еще во времена оны в гостинице, да и заигранную там. Сканер, ошарашенный такой наглостью пискнул пару раз, но замок щелкнул, да и свет индикатора переменился, стал гореть более ярко. Копейкин проник внутрь. Код от замка бухгалтер не знал, зато Хапов в разговоре уточнил, что Адамасов не гнушается пользоваться самыми простыми наборами чисел, часто повторяющимися, мало полагаясь на свою нетренированную память. Помня об этом, Копейкин достал стетоскоп и через пару минут смог открыть дверцу массивного насыпного сейфа.
      Внутри чего только не было. Но Копейкина все это мало интересовало, он никогда не воровал больше заказанного, видимо, поэтому к нему так часто и обращались. Адамасов старался потрафить всякому клиенту, заглянувшему в его салон, а потому в сейфе имелись как редкие образчики авторской работы, так и поделки для массового спроса, ну, почти массового. Ювелир и работникам своей мастерской советовал брать дорогие аналоги и превращать их в кич. Взять хотя бы чуть менее известное колье императрицы Марии, которое фирма сумела сбагрить, пусть и за недорого, представителям рода Романовых в изгнании. Те овладели сокровищем о семи рубинах с платиновой цепочкой, а горожанам досталось почти тоже самое, только в виде стразов и цепочкой из серебра. Пусть и ценой вдесятеро ниже, но за исключением вышеозначенных деталей - точь-в-точь.
      Таких поделок в сейфе имелось преизрядно. Адамасов, после того, как его ограбили в прошлый раз, решил держать все яйца в одной непрошибаемой корзине, чем сильно помог Копейкину с работой. Медвежатник быстро нашел нужную коробку с оригинальной надписью "образец", видимо, для более дешевых копий, отправил ее за пазуху и сделав вид небрежной работы не слишком расторопного грабителя - чтоб и Кузнецову потрафить и от себя подозрение отвести, - скрылся в неизвестном направлении; ведь именно там находился его дом.
      
      - Это что, шутка такая? - Хапов нервно тыкал коробкой из-под колье Копейкина в нос. Тот прижатый к стене, только отдергивался, не в силах отойти: соперник его был вдвое крупнее медвежатника и физически куда более развит. Чай, не тонкими артистическими пальцами работал, а все больше паяльником и кастетом - особенно, во времена становления бизнеса. - Ты что мне принес? Посмеяться удумал? За мои деньги-то.
      Копейкин сглотнул комок, подступивший к горлу.
      - Я был убежден, что выношу колье инфанты. Оно одно такое.
      - Да откуда ж одно, когда вот его дешевая реплика. Слепой увидит. Ты что, наощупь его тырил?
      - Да я смотрел...
      - Что ты мелешь? Изумрудное колье перепутать с турмалиновой дешевкой. Неужели не в состоянии одно красный камень от зеленого отличить? Слепой бы смог.
      Копейкин снова сглотнул и тут только смог отлепиться от стены.
      - Я не могу, - хрипло произнес Влас. - Я их не вижу, этих цветов, для меня, оба как один. Дальтоник я.
      Хапов медленно отступил от медвежатника на шаг и воззрился на того с неподдельным удивлением. Наконец, смог вымолвить:
      - Ты это вообще, серьезно? Как можно быть профессиональным вором и дальтоником? Не различаешь цвета и тыришь произведения искусства. Как тебя до этого еще зрение не подвело, объяснись.
      - Повода не случилось, - немного растерянно произнес Копейкин, сам не понимая, как ему до сей поры везло. - Для меня зеленый и красный один цвет, а вот синий...
      - А как ты на светофор переходишь, хотел бы я знать?
      Копейкин, вдруг почувствовав себя чуть уверенней, пожал плечами.
      - Я просто знаю, какой, где. Запрещающий наверху, разрешающий внизу, это просто.
      - И меня дурить, видимо, тоже. Только я не позволю...
      До слуха обоих донесся приглушенный стеклопакетом вой полицейской сирены, оба как-то сразу подумали, что машина едет не просто так, а на дачу Хапова. Где оба и препирались.
      - Мусоров нагнать решил, падла! - рявкнул Хапов, подвертываясь к столу. Мгновение, и у него в руке блеснул вороновым крылом проверенный временем ТТ. - Порешу!
      Копейкин метнулся к двери, но предусмотрительный хозяин успел когда-то ее запереть.
      - Я ни в чем, ни коем образом... - взмолился Влас, стараясь спрятаться за жардиньеркой с тощей эхинацеей. - Я следов никогда не оставляю.
      Хапов разом переменился в лице, его раскрасневшееся лицо побелело.
      - Придурок, ты не проверил код отмены сигнализации?
      - Я ее отключил... вроде. Дверь открылась, и огонек стал ярче...
      - Кретин, боже, какой кретин.... Да не разбираясь в цветах, разве можно вламываться в дома богатых паразитов? Пропади ты пропадом...
      Но пока Хапов изгалялся, патрульная машина успела проехать мимо, а Копейкин - просочиться в соседнюю комнату. Когда антиквар влетел следом за медвежатником, его приветствовало похлопыванием распахнутое настежь окно.
      
      - Это что, шутка такая? - взбешенный Адамасов места себе не находил. Стоя перед сейфом, он снова и снова тыкал в него побелевшего Кузнецова, готового сквозь землю провалиться, чтоб только не выносить и минуты рядом с распоясавшимся владельцем "Спасопрокопьевских бриллиантов". - Почему колье инфанты на месте, а стырена только его дешевая копия? Я за что тебе деньги платил?
      - Но я, понимаете...
      - Но... я... не мямли. Ты кого нанял, лишенец?
      - Лучшего в городе, Копейкина. Я и подумать не мог, что его перекупят. Иван Иваныч, я и в мыслях не держал...
      - Да неужто надо все самому делать? Даже на такой пустяк, ты, мной от двух сроков спасенный, и то не годишься.
      - Но я, но откуда у меня столько связей в криминале? Я ж не Хапов.
      - Я не я и лошадь не моя. Можно подумать, бухгалтерию ты сам научился считать, а не дружки блатные тебе подсказали. Завтра аукцион, мне что, фальшак выставлять? Подлинное колье давно сгинуло, вместо него вот этот новодел лежит, как и лежал. Вот-вот уже полиция припрется, эксперты прибыли оценивать. Ведь и вызвал потому, что на тебя, убогого, понадеялся. А на тебе. Как и где я его сейчас прятать буду? Я для того в торгах и участвую, чтоб колье в небытие спровадить. А что теперь, спрашиваю?
      Кузнецов, сам бледный как смерть, только трясся, даже не пытаясь возражать. Адамасов еще какое-то время побесился, но так и не найдя выхода, вышвырнул из кабинета неудачливого бухгалтера и торопливо начал писать повинную.
      
       ТРИ КАРТИНЫ КОРОВИНА
      
      Известный на весь город медвежатник Влас Копейкин решил поправить свое реноме удачливого грабителя ценностей после столь досадно провалившейся попытки похищения колье инфанты. Народу тогда село много, но хоть участь сия благополучно минула самого заварившего кашу. А посему Влас решил воспользоваться столь удачным стечением обстоятельств и начать, если не с чистого листа, то хотя б с красной строки.
      Размышлять пришлось недолго, заметка в газете привлекла внимание опытного похитителя. Банк "Процветание" в очередной раз похвастался своей непоколебимой устойчивостью и преподнес в дар музею еще несколько полотен передвижников: две работы Маковского и одну Перова, сплошь купленные недавно и у неназванных источников, ровно так, как это обычно и бывает в мире творений. Художникам, их сотворившим, мало что перепадает, а вот их благотворители, поддерживающие творцов на хлебе и воде, не бедствуют. Так и тут, банк всеми силами пытался доказать свою состоятельность, участвуя напропалую в разных благотворительных акциях, да только от кредиторов никак отбиться не удавалось, а если те и отставали, то ровно до новых акций не слишком удачливых владельцев, и требовали их, эти самые акции, уже погасить, выплатив надлежащие дивиденды.
      Что происходило в банке доподлинно, Копейкина интересовало меньше всего, ибо нацелился он на весьма крупный куш. Сейф в кабинете директора Вороватого, известного друга самых разных искусств, особенно тех, что позволяют отмывать незаконно нажитое, ну и постольку поскольку в поле зрения перехваченного сигнала с внутренних камер попала и обстановка комнаты, еще и три картины Константина Коровина, не слишком известные общественности. Бог его знает, когда и где Вороватый купил или спер эти полотна, ведь именно так, как Копейкин продолжает, он и начинал свой бизнес, это потом заматерел и остепенился, а в младые годы тырил через форточку разные безделушки. Да и прозвание у него было не совсем приличное, но об этом Влас старался не задумываться.
      В кабинет Вороватому он пробрался в обеденный перерыв, около четырех, когда вышеозначенный отправился с любовницей в заранее зарезервированный кабинет ресторана, а внизу началась обычная еженедельная канитель с очисткой помещений. Поскольку сигнализацию, к своему вящему удивлению, Копейкин взломать не сумел, пришлось пользоваться тем окном, что каждый чистый четверг выдавало ему новомодное клининговое агентство, или проще говоря, компания по уборке. Затесавшись в вечно меняющиеся ряды служащих, Копейкин проник в рабочие помещения банка, а затем, отделившись от группы уборщиков, двинулся наверх, упаковывать деньги из сейфа в пластиковый мусорный пакет, - единственное, что не проверяли на выходе из здания бдительные любители пончиков и сканвордов, они же охранники банка.
      Странно, но в сейфе Вороватого денег нашлось всего ничего, тысяча стодолларовых купюр и еще пару десятков пачек "московских" банкнот. Последние, ввиду большого объема, Копейкин решил не брать, а раз уж владелец банка успел избавиться от наличности, раздав ее, по всей видимости, заимодавцам, решил возместить неурочную щедрость, потырив картины Коровина, зря они, что ли, стены украшают. Заметив, что стенгазету сотрудники заменяют на новую, Копейкин забрал ее, скатав в трубку и взял с собой в кабинет, где и обложил изданием все три картины знаменитого живописца, дабы придать им вид незатейливой офисной самодеятельности. И выбросив на глазах охраны в мусорный бак, преспокойно ушел.
      
      - Прекрасная работа, - произнес оценщик, поворачивая холст к свету. - Сочные мазки, теплые цвета, точная композиция всех трех натюрмортов. Несомненно, это именно Константин Коровин... мог бы я произнести эту фразу, если бы не одно но.
      - Но, что? - вздрогнув, спросил Копейкин, делая торопливый шаг к столу, за которым сидел старец, пристально, то в лупу, то через очки, то разглядывавший, то любовавшийся работой мастера. - Да я вытащил их из кабинета самого Вороватого.
      - Не сомневаюсь, что вы, молодой человек, именно оттуда их и взяли. Будь это Константин Алексеевич, не сомневайтесь, на любом аукционе, даже подпольном, вы бы сорвали куш в несколько сотен тысяч евро, может, больше. Но могу вас уверить, это не он. Я бы сказал, возможно, кто-то из его учеников, продолжателей славной культуры отточенных мазков кисти, к примеру, ранний Герасимов или неподражаемый Машков. Или Серов, столь же бесподобно начинавший, как и его незабвенный учитель...
      - Так это они? - нервно дергаясь, спросил Копейкин, чувствуя, как барыш ускользает из его рук. - Вернее, кто-то из них?
      - Если так, полагаю, на тех же торгах вы получили бы не меньше сотни-другой тысяч евро, но уже за все три работы. Замечательные работы, подчеркну, филигранной точностью исполнения соперничающие с кистями самого мастера.
      - Ну, так что?
      - Увы, молодой человек, и тут я вас разочарую. Ни один из учеников Коровина не подписывал свои работы его именем. Больше того, не делал в нем столь очевидную ошибку, портящую все впечатление о мастере. Сознательную ошибку, подчеркну, чтоб не вводить в заблуждение специалистов, а только лишь барыг, скупающих бесценный товар на вес, как какие-нибудь бочки нефти. Видимо, Вороватый из их числа, купил продукцию, польстясь на имя, оптом, как в лавке. Даже могу предположить, у кого он и приобрел холсты. У незабвенного нашего художника из народного театра, не раз расписывавшего декорации, подобно Бенуа или...
      - Черт, так чьи это картины? - не выдержав, вскричал Копейкин.
      - Я к этому и веду. Только один художник так замечательно копирует мастеров прошлого - Холстинин. Его работы вы и стащили у Вороватого, именно их и приобрел банкир, пытаясь пустить пыль и себе в глаза и другим. У банка-то, я слышал, дела так себе идут, почему бы и не показать форс напоследок. Авось еще покрутиться позволят.
      Копейкин не стал больше слушать, выругавшись непечатно, он выхватил холст, протопал по нему взад-вперед новыми начищенными до блеска ботинками и выскочил за дверь.
      
      - Петр Петрович, простите, недоглядели, - только и сумел вымолвить начальник охраны Вороватого, прижатый банкиром к стенке.
      - И это все, что ты мне можешь сказать? - рыкнул хозяин. - Все, что можешь? Ты понимаешь, что меня под монастырь подвел?
      - Но я в мыслях не держал, что один из членов клининговой...
      - Уборщики они, заразы, а один так и вовсе грабитель! - оборвал причитания Вороватый. - Как можно было недосмотреть, как, ответь же!
      - Но, Петр Петрович, у них и доступа на ваш этаж отродясь не имелось. Да и кто мог знать, что вас на месте не будет, а сигнализацию вы не включаете...
      - То есть, я же и виноват. И это за день до того, как ко мне акционеры приедут, покупать картины Коровина, а еще Серова, Перова, черт, забыл уж кого еще. Всех, всех отнимут, кровососы! Прослышали, что дела пошли так себе, в кредитах третий фонд отказывает. А теперь еще подумают, будто у меня картины ворованные, раз я перед самой продажей их, по твоей милости, "украл".
      - Но Петр Петрович...
      - Заткнись и думай, что мне делать. Из-под рук увели миллионы, миллионы. И ведь сейф, гад, вскрыл, а только деньги на взятку оценщику увел. Как знал. И достать больше негде, попробуй сговорись с кем на большую сумму. Не дадут больше, никак не дадут.
      Вороватый схватился на остатки шевелюры и ткнул локтем начальника охраны, поспешно выскочил в коридор. Будто гнался за ним кто.
      
       КОЛЛЕКЦИЯ ФАБЕРЖЕ
      
      Известный на весь город, но ни разу не сидевший вор-рецидивист Влас Копейкин вот уже добрую неделю пытался удумать, как ему заполучить известную на всю Сибирь, коллекцию пасхальных яиц работы мастера Фаберже и его учеников. Точнее сказать, одного из учеников, а именно, его сына Агафона. Всего коллекция насчитывала пять экземпляров, а еще несколько сотен редких и особо ценных марок, ведь, Агафон Фаберже был еще и страстным филателистом. Но до сей поры ни один из довольно внушительного перечня домушников, грабителей, медвежатников и просто гопников, у нынешнего владельца стащить не пытался. Хотя в его собрании имелась уникальная "Тифлисская марка", самый дорогой почтовый знак Российской империи. Недавно проданный экземпляр такой ушел с молотка почти за миллион евро. И где желающие обзавестись оной? Увы, но все взоры были обращены именно к яйцам Фаберже. Увы и для самого Рублева, ведь его столько раз пытались обчистить, он и со счета сбился. А потому, не мудрствуя лукаво, не столь давно отправил свои ценности на хранение в банк "Прогресс", находившийся, будто в насмешку, в двадцати шагах от тайной резиденции Копейкина. И теперь Влас ломал голову, как выполнить заказ своего нового нанимателя и извлечь из депозитария пять яиц Петера Карла и Агафона Фаберже и без последствий для себя и окружающих, доставить их домой к Путилину. Именно он, известный в городе благотворитель и самый щедрый скупщик чужих долгов, имевший самую мощную в городе коллекторскую службу, решил покуситься на депозитарий исключительной надежности. Копейкину на днях удалось в этом убедиться самолично.
      Головное отделение, располагавшееся на окраине города, охраняла хитрющая израильская система безопасности, по своим тактико-техническим характеристикам схожая с комплексом противовоздушной обороны страны "Железный купол", да, кажется, оттуда и взятая. В нее входили сигнализация, опоясывавшая банк вдоль и поперек, датчики температуры, влажности и давления, а плюс к этому специально обученная охрана, поднимавшаяся по тревоге и валявшая всякому, посмевшему вломиться, что втихую, что в наглую рожу, в "Прогресс". Всего таких случаев было два, оба в других отделениях, но это не отменяло главного, той самой надежности, которой кичился банк. Зла у Власа на него не хватало.
      Особенно сейчас, когда он в сотый раз перелопатил все имевшиеся в его распоряжении данные о безопасности и убедился, что проще въехать туда на танке, так будет хоть небольшой, но шанс достучаться до хранилища.
      Копейкин сидел в подвале дома, размышлял и под это дело уговаривал бутылку "Исповеди грешницы". Когда дело дошло до трех четвертей опустошения, в стену возле столика неожиданно поскреблись. Влас ошеломленно отпрянул, покосившись на бутылку - видимо, пора заканчивать с исповедью и отправляться на боковую. Однако, шорохи и скрежеты в толще земли продолжались, невзирая на изгнанный из крови алкоголь. Копейкин почесал лоб, но ничего не придумал, вроде коммуникаций возле его дома не было, тем более таких, где мог бы повернуться хотя б младенец. Да и время для оных неурочное. Он проковырял пальцем дырочку в кирпичной кладке подвала и заметил слабый свет, сочившийся из отверстия. Влас сгонял к себе в кабинет, достал крохотную камеру, аккурат под размер дырки и вставив оную в отверстие, подключил к ноутбуку, делая запись. А сам отправился на боковую.
      Каково было его утреннее удивление, когда Влас узнал, чем именно занимаются тайные рабочие возле его дома. Оказывается они копали подземный ход, да не куда-то, а именно в депозитарий "Прогресса", который сам медвежатник вот уже сколько дней пытался расколоть. Работало четверо, двое - Дрищ и Тоща - копали и вывозили мусор, третий, по прозвищу Бугай, ставил подпорки, четвертый, Амбал - управлял, работая в депозитарии, где раздавал ключи от пустых ячеек. Теперь Копейкину стало понятно, с чего эта четверка стала прокапывать длиннющий, через всю площадь и часть улицы, тоннель к хранилищу. Как ни скрывай свои сбережения, особенно, принося их во время открытия новой ячейки, а ни объем их, никакие другие особенности от взгляда опытного банкира не скрыть. Неудивительно, что Амбал подговорил приятелей и состряпал сам план очистки депозитария от излишков собственности. Остальные неукоснительно ему следовали, целиком и полностью полагаясь на слова и дела их главаря.
      Не веря собственному счастью, Копейкин разыскал нужный дом, из подвала коего и началась прокладка тоннеля. Там нашел нечто, заставившее его уважительно покивать головой, а затем неодобрительно покачать. А именно - школьная доска, ведь дом прежде был вечерней школой для рабочих ближайшего завода вентиляторных заготовок, бог его знает, чем они занимались на самом деле, но явно чем-то военным. С верхних этажей опустевшего строения доска перекочевала в подвал, а на ней появились расчеты смен для каждого, нормы проходки в час и за смену, и конечно, количество опор, которые, видимо, сам Амбал и рассчитал. Но не совсем верно, Копейкин, в юности учившейся в горном институте, заметил полувыветрившемся познанием о породах, лежавших под городом, что расположенная с недавних пор в трубе река, в значительной степени сильнее насыщала водой породу, нежели Амбал отобразил в расчетах. Все потому, что сталь давно покрылась свищами, и вода фактически текла по подземному руслу, не обеспокоенная необходимостью залегать в проложенной ей трубе.
      Копейкин взял на себя смелость поправить расчеты Амбала, утвердив новые нормативы установки опор, после чего ушел слушать, чем занимаются его новые знакомцы, и как отреагируют на рацпредложение неизвестного.
      Оказалось, так скверно, как только можно. Амбала обвинили в срыве графика, в волюнтаризме, да еще много в чем, и едва не погнали из банды, Власу пришлось незамедлительно отложить бокал и броситься на помощь горе-маркшейдеру. Вломившись в подвал дома, он минут пятнадцать держал руки вверх, пока не убедил собравшихся подельников в верности своих расчетов, и правильности вмешательства, а самого Амбала в том, что они пусть шапочно, но все же знакомы - неделю назад Влас заявился в банк арендовать ячейку. А ведь, скоро должны пойти дожди. Опоры могут не выдержать и без того тяжелых грунтов, и вся работа пойдет псу под хвост. Если, не дай бог, конечно, никто не пострадает.
      Последнее обстоятельство банду взволновало, Копейкин понял, что сумел убедить заговорщиков. Осталось самая малость - присоединиться к ним. На что Влас намекнул после небольшой паузы, вызванной желанием Амбала тотчас перепроверить расчеты хорошо учившегося медвежатника.
      Только после этого, Копейкина, согласившегося помочь справиться с тоннелем до майских праздников, торжественно приняли в банду. Теперь он сам намечал места опор и ставил оные, хотя конечно, больше командовал притухшим Амбалом и все прочие расчеты и того, и Тощи, который занимался взрывчаткой на последнем этапе работы.
      А работа эта оказалась неожиданной. Копейкин и предположить не мог такой остроты ума от злоумышленников, до последнего медвежатнику казалось, он имеет дело с бандой, пусть и квалифицированной, но не шибкого интеллекта, познания Амбала в гидрологии это ошибочное воззрение, поначалу только подтверждали. Но ныне Власу решительно пришлось переменить свои суждения. И немудрено.
      Амбал нашел способ обойти систему "Железного купола". И весьма изобретательный. Немудрено, что он с известным упоением излагал его Копейкину, а тот лишь восхищался и бросал слегка обалдевающие взгляды на вдохновленного ими оратора. Дело обстояло вот как: когда банда докопалась до подземелий банка, то первым делом проходка вильнула в сторону. Влас сперва не понял, зачем, тогда-то Амбал и произнес свою вдохновленную речь.
      Все дело в одной странной особенности охранной системы. Когда на сервер, расположенный рядом с депозитарием, воздействует внезапная и достаточно мощная сила, тот перезагружается. А делает он это по-восточному очень долго и пусть и скрупулезно, но оставляя аж на пятнадцать минут систему в подвешенном состоянии. Хитрые израильтяне почти ничего не говорили об этом недостатке, немудрено, что о нем узнали только самые влиятельные лица в банке, в числе которых был и владелец, и случайно оказавшийся в соседней комнате Амбал. Так он понял, как можно взломать систему и с минимумом потерь вынести все то, что ему, как он считал, задолжали за двадцать лет беспорочной службы на благо сперва "Рассвета", а затем, когда проворовавшиеся владельцы решили сменить имя, то "Ренессанса", и только после "Прогресса". Банк трижды обворовывал население, немудрено, что среди пострадавших оказался Амбал, дважды подпавший под сокращение. Немудрено, что он и решил отмстить.
      А для этого и пригласил Тощу. Хороший взрывотехник, он мог обеспечить плану надлежащее исполнение. Вот только...
      - У нас будет только пятнадцать минут на все, про все, - уточнил Амбал специально для Копейкина. - После снова заработает система, в депозитарии включатся датчики температуры, которые нас тотчас высветят.
      По закону внутри помещения с ячейками непозволительно устанавливать камеры, но хитрые израильтяне или не менее дошлые местные нашли способ обойти закон.
      - За четверть часа вы ничего не успеете, - возразил Влас. Амбал только плечами мускулисто пожал.
      - Мы уже подготовились. Все нужное сложено в мою ячейку, работать над изъятием надо только тебе. Впрочем, замки на ячейках слабые, как на почтовых ящиках, мы пневмопистетом вышибем несколько, чтоб сделать вид ограбления, и уйдем.
      - И много вы уже набрали? - Копейкин еще раз восхитился предусмотрительностью Амбала. Тот снова мощно перекатил мышцы по плечам.
      - Миллиона на два, если повезет с перепродажей. В основном, я брал у воров или депутатов, или тех и других одномоментно. В полицию заявлять не будут, да и банкирам тоже претензий не предоставят, светить капиталец не больно охота. А тебе... - он усмехнулся. - Еще только предстоит поработать.
      К майским зарядили дожди, так что Копейкин больше проводил время дома, изредка навещая банду. От плана они отошли не сильно, к ночи второго числа все было закончено. Именно тогда банда вошла в тоннель с мешками и динамитом, а Тоща, наконец, подорвал заряд под серверной, одновременно с этим, Дрищ принялся вырезать отверстие в стальной плите, венчавшей полуметровый слой шибко армированного бетона. Справился он с этим заданием споро, буквально за шесть минут, после чего, все четверо стремительно вломились в хранилище и принялись за работу.
      Амбал отвел себе самую большую ячейку, можно подумать, он там картошку на зиму запасал. Впрочем, добра за последние пару недель оттуда он вытащил прилично, что значит, знал, когда обычно приходят хозяева особо богатых ячеек, если наведываются вообще. Брал в основном, из таких, где владельцы захаживали не чаще раза в полгода, когда продлевали на указанный срок аренду. И повытаскивал ценными бумагами, акциями, облигациями, слитками, монетами и прочим настолько много, что за один раз даже вся банда, рассовав содержимое по пакетам, не смогла вытащить, пришлось ходить снова.
      К этому времени Влас успел опорожнить содержимое своего ящика, действительно, взламывать такие замки, вернее, замочки, не составляло труда, со своим Копейкин повозился с минуту, после чего положил в предусмотрительно взятую коробку из-под обуви все пять яиц, вошли, как влитые. И поспешил на выход.
      Непрекращающимися дождями вода уже затопила центр города, неудивительно, что стены тоннеля начали предательски плыть, а опоры трещать. Когда Копейкин проходил обратным путем, ручейки уже текли под ногами. Влас хотел предупредить коллег по профессии об опасности, только начал кричать, да одна из опор начала предательски складываться. Подавившись воплем, Влас рванул на выход, чудом успев выскочить из-под обрушающихся тонн земли. Мгновение, и лаз оказался погребен под завалом, надежно, воистину, как в банке, запечатав задержавшихся взломщиков. Влас еще какое-то время пытался пробраться в тоннель, пока не понял, что того уже не существует. Да и по времени выходило, что только сейчас включившиеся датчики температуры должны высветить злоумышленников, скопившихся возле дыры и предупредить полицию о чуде - поимке целой банды, неведомо как обошедшей "Железный купол", но все равно пойманной им.
      Наутро Влас отправился к заказчику, но дома того не застал, несмотря на праздники, тот где-то усердно работал. Потому передал коробку совсем ничего не подозревающей жене, с изящным, как ему показалось, намеком на подарок имениннику. После чего, откланявшись и отказавшись от чая, удалился. Та в ответ хмыкнула что-то невразумительное и вернулась к заботам о доме и чаде, поминутно требовавшем к себе значительную толику внимания.
      
      - Что ты сделала? - метался по просторной комнате заказчик фабержевского чуда Алтынин, допрашивавший с пристрастием к кулакам свою благоверную. Та лишь всхлипывала, но ничего толком не говорила, прижимая к груди продолжателя рода бывших и возможно, будущих дворян-мздоимцев и казнокрадов. - Ты... вообще, курица, мозгами поехала? Это надо удумать такое. Неужто спросить не могла?
      - Сказано ж было, имениннику, откуда я знала, что это тебе, - наконец, обретя голос, сипло ответствовала половина. - Сын у тебя вчера рождение праздновал, отчего ж не вернуться вовремя? Нет, в баню закатился.
      - Я работал в бане, работал, понятно?! - получив новую плюху, жена только кивнула убедительно. - Переговоры проводил. Не мог отвертеться. А ты, ты... хоть знаешь, на сколько меня нагрела?
      - Я... но, зайка...
      - И не сметь меня так называть, когда я тебя уму-разуму учу! Удумала, младенцу коробку дать. Да мало, что там могло оказаться.
      - Я ж не подозревала. Знай, что там не киндер-сюрприз, как возликовал наш голубоглазенький...
      - Задним умом все крепки. Поздно, голубушка, надо за свои слова отвечать.
      - Тишенька не все яички поколотил, я успела что-то отобрать. Вот, это внутри одного было. Может, сгодится?
      И протянула ему филигранной работы золотую карету, запряженную в пару изумрудных лошадей. Супруг, дрогнувшей рукой, принял содержимое яйца Агафона Фаберже, положил на ладонь, тяжко вздохнул. И не сказав больше ни единого слова, отправился в свой кабинет.
      
      - Не понял, что это значит? Вы банк или шарашкина контора? - распалялся Рублев, остановить коего оказались не в силах ни вызванная охрана, ни полиция, ни даже супруга. - Что вы себе позволяете! Я ваш клиент больше пятнадцати лет, я эту, пропади она пропадом, ячейку имею больше шести лет, я за все плачу исправно, я...
      - Простите, Павел Петрович, но вы знаете правила, вы сами подписывали соглашение об аренде ячейки. Там же четко и ясно сказано...
      - Да вы в уме ли? Чтоб я подписал такое... - ему протянули лист распечатки с его вензелями и размашистой росписью. Рублев замолчал, всем, находившимся в кабинете директора банка показалось, что эти секунды были райскими. Не иначе как ангел пролетел. - А нет, подписал. Но мне и в голову не могло придти! Да чтоб я подумал, что вы к этому цепляться станете!
      Рублев снова перешел на крик, ангел свалил подобру-поздорову.
      - Это наша стандартная практика, вы же понимаете, мы не имеем права, - улещивал разошедшегося предпринимателя директор. - Вы же сами, наверное, подобные договоры...
      - Я с людишками подписываю, а вы с состоятельными господами, черт вас всех дери! Вы что, раздевалка Большого театра?! Почему вы не страхуете содержимое ячеек?
      - По закону не имеем права, конфиденциальность содержимого лишает нас возможности оценить страховой случай. Поэтому вы и храните в банке все, что душе угодно...
      - Да вы хоть понимаете, что я там храню?!
      - А что, простите? - поинтересовался прибывший начальник УВД.
      Рублев сверкнул на него очами, способными испепелить менее стойкого человека, но главный полицейский лишь едва заметно поежился. Предприниматель неожиданно замолчал на полуслове. Обвел собравшихся и схватив супружницу в охапку, вихрем вылетел из кабинета.
      
      Одной из главных проблем всегда было: "Кто может обучить лучших и наиболее продвинутых специалистов?" Ответ прост... но как его работать? Ибо как может человек сам себя учить?
      
      Рэймонд Ф. Джоунс
      
      Школа
      
      В Центре управления полетами на краю взлетно-посадочной полосы собрались руководители и ведущие инженеры авиационной корпорации "Файрстоун". Они заглядывали друг другу через плечо и вежливо переминались с ноги на ногу, стараясь лучше разглядеть трехфутовый телевизионный экран, установленный в зале. На нем была видна кабина пилотов самолета "ХВ-91", летящего сейчас где-то над ними на высоте пятидесяти тысяч футов.
      Сидевший в первом ряду майор Юджин Монтгомери наблюдал за происходящим с огромным воодушевлением. "Девяносто первый" стал для него личным триумфом, почти так же, как и для инженеров, которые его спроектировали. Он был свидетелем создания самолета с начала конструирования, и какая-то часть его самого была сейчас там, в небе, вместе с самолетом.
      "Девяносто первый" был потрясающим воздушным боевым кораблем. Это был разрушитель городов, его вооружение гарантировало выполнение боевого задания в любой точке земного шара и благополучное возвращение с более чем девяностопроцентной вероятностью успеха.
      Большую часть изображения на экране занимала приборная панель. Время от времени на экране мелькало лицо летчика-испытателя Паркера. С другой стороны, вне поля зрения, находился второй пилот Марбл.
      Раздался голос Паркера:
      - Разворачиваемся, возвращаемся на заданный курс. Высота пятьдесят две тысячи, скорость восемнадцать семьдесят пять, температура минус сорок восемь и семь десятых... - Он произнес это профессиональным монотонным голосом, который, однако, не мог скрыть свой восторг оттого, что он пилотирует такой самолет.
      Были слышны десятки негромких звуков: жужжание камер, записывающих изображение и голоса пилота, фоновый вой реактивных двигателей самолета, щелканье телеметрических реле. Монтгомери резко обернулся, чтобы увидеть своего близкого друга и человека, ответственного за успех "Девяносто первого". Сорен Гандерсон стоял в самом конце группы наблюдателей.
      Главный инженер "Файрстоун Авиэйшн" даже не пытался смотреть на экран. Монтгомери понимал, что это невозможно. Перед ним было слишком много голов.
      Гандерсон сидел на краю стола, нервно раскуривая трубку, зажатую в правой руке.
      - Похоже, у тебя действительно получилось, - сказал Монтгомери. - Все прошло лучше, чем можно было надеяться!
      Гандерсон кивнул без особого энтузиазма. Снова раздался голос Паркера:
      - Входим на курс - автопилот включен - дроссели максимальные...
      Слабый сигнал электронного таймера сигнализировал о пролете "XB-91" мимо первой из радиолокационных станций. Секундой позже раздался еще один сигнал, сообщивший, что самолет опустился ниже десяти миль. Люди в комнате напряженно ожидали, когда оператор проверит показания приборов - все, кроме Сорена Гандерсона. Казалось, его почти не интересовало, что происходит в комнате, он задумчиво посасывал трубку.
      - Две тысячи триста восемьдесят пять целых семьсот восемьдесят две тысячных, - объявил техник.
      Сдержанный ропот поднялся среди руководителей компании, инженеров и летчиков, на лицах их появились довольные улыбки. Джейкобс, президент "Файрстоуна", подошел к Гандерсону и пожал ему руку. "Это замечательный корабль, Сорен, - сказал он. - Я уверен, что теперь мы можем забыть о нашем маленьком инциденте..."
      - Напротив, - сказал Гандерсон. - Сейчас самое время для моей отставки. Я уйду, как только "Девяносто первый" будет принят на вооружение.
      Джейкобс нахмурился.
      - Надеюсь, вы передумаете. Жду вас в офисе после обеда, поговорим, может быть нам удастся что-нибудь придумать.
      - Конечно, - сказал Гандерсон. - Я приду.
      Начальство быстро покинуло Центр управления полетами, чтобы наблюдать за посадкой самолета. Гандерсон и Монтгомери остались одни.
      - Что за разговоры об отставке? - спросил майор. - Ты покидаешь "Файрстоун", нашел себе новую работу?
      Гандерсон встал и кивнул.
      - Да, я ухожу ... в другое место.
      - Не сомневаюсь, что в твой адрес поступило много заманчивых предложений, но думаю, Джейкобс перебьет любое из них, чтобы удержать тебя, особенно после успеха "Девяносто первого".
      Гандерсон хмыкнул и посмотрел в окно на взлетно-посадочную полосу. Самолета еще не было видно, но группа инженеров и начальство терпеливо ожидали его возвращения. Гандерсон чуть заметно улыбнулся. Создатели самолетов не часто позволяют себе восхищаться собственными творениями, но на этот раз он не смог сдержаться.
      Он повернулся к Монтгомери.
      - Двести восемьдесят пять тонн, шестнадцать двигателей, три четверти мили в секунду - и он покажет себя еще лучше на высоте в семьдесят тысяч, где ему и место. Самый большой и самый быстрый - чудесное соединение. Воздушный век делает успехи, Монти!
      Монтгомери заметил горькую ухмылку на лице Гандерсона. Он привык к внезапным переменам настроения своего друга, но на этот раз все произошло так неожиданно и необъяснимо.
      - Что случилось, Сорен? - спросил он. - У "Девяносто первого" какие-то проблемы, о которых никто не знает?
      Гандерсону было около пятидесяти лет, невысокого роста, его волосы уже начали седеть на висках. Сейчас, когда он сидел, сгорбившись, на табурете и затягивался трубкой, он выглядел почти иссохшим.
      - Да. С "Девяносто первым" не все в порядке, - сказал он, наконец. - Это провал.
      - Неудача! - Лицо Монтгомери побелело, когда он подумал о своем собственном положении среди экспертов ВВС, готовящихся принять самолет на вооружение. - О чем ты говоришь? Это...
      Гандерсон отрицательно покачал головой.
      - Самый большой, самый быстрый, самый тяжелый, самый чудовищный - это последнее порождение длинной серии монстров. И, если мы не лишимся разума окончательно, то "Девяносто первый" станет последним таким чудовищем.
      Монтгомери расслабился. Теперь, когда напряжение от тяжелой работы благополучно спало, Гандерсон почувствовал себя свободнее, и снова занялся одним из своих излюбленных занятий - самобичеванием. Майор не догадывался о причине, но приготовился выслушать друга с сочувствием.
      Гандерсон заметил, как изменилось выражение лица Монтгомери, и понял, о чем он думает.
      - Ты ведь поверишь каждому слову, которое напишут в иллюстрированных журналах о нашем прекрасном "Девяносто первом", не так ли?
      Послышался слабый, высокий вой - это самолет, все еще на большой высоте, пролетел над ними, маневрируя для посадки на другом конце поля.
      - Они сделают разворот на две страницы, - продолжал Гандерсон. - "Девяносто первый" в середине - вокруг него маленькие картинки, показывающие, что он генерирует столько же энергии, сколько тридцать электровозов, достаточно тепла, чтобы согреть город с пятнадцатью сотнями жителей, имеет достаточно проводов, чтобы обеспечить городскую электрическую и телефонную системы, больше радиоламп, чем...
      - А граждане радостно воскликнут: "Так вот он какой - прогресс"!
      Вой перерос в громоподобный рев, заглушивший их голоса. Гигантские шасси коснулись земли, Паркер посадил бомбардировщик. Он катился по полю с сумасшедшей скоростью, борясь с сопротивлением закрылков и тормозов. Его гром сотрясал стены Центра управления, ангары и далекий завод.
      Потом все стихло. Паркер широко улыбался и победно потрясал сцепленными над головой руками за стеклом кабины. На поле выкатился красный трактор.
      Казалось, лицо Гандерсона исказила внезапная боль.
      - Ты уродливый дьявол! - прошептал он сверкающему самолету. Он повернулся к Монтгомери. - Давай выбираться отсюда!
      Майор Монтгомери был офицером, обеспечивающим связь между научно-исследовательским и опытно-конструкторским отделами командования ВВС и авиационной корпорацией "Файрстоун". Он думал, что знает Сорена Гандерсона так же хорошо, как "ХВ-91", но реакция главного конструктора на успешные испытательные полеты корабля, несомненно, заставила его почувствовать себя более чем неловко.
      Они отъехали от завода на полмили и устроились за уединенным столиком в "Спагетти-хаусе" Джорджа, где после многих прошлых совещаний им удавалось сглаживать жесткие разногласия между инженерными решениями и спецификациями ВВС. Монтгомери краем глаза наблюдал за своим другом и решил помалкивать до поры - если только не понадобится выяснить, что так беспокоит Гандерсона.
      Джордж принял заказ и ушел. Монтгомери сплел пальцы и улыбнулся.
      - Всем известно, что современные требования к боевым машинам практически полностью вывели из-под контроля размеры и стоимость самолетов, - осторожно сказал он. - Но мне кажется, то, что мы вообще смогли выполнить начальные требования, уже само по себе большое достижение. Всего пять лет назад создание "Девяносто первого" считалось фантастикой. Твоя новая конструкция крыла - это единственное...
      - Чудовище с кишками, набитыми электронным оборудованием, - сказал Гандерсон, - каждая функция дублируется многократно, чтобы быть уверенным, что неисправность десятицентового резистора не приведет к падению самолета стоимостью в сто миллионов долларов.
      Он внимательно посмотрел на Монтгомери и улыбнулся:
      - Наверное, ты никогда не слышал от меня ничего подобного? Обычно я так говорю, когда остаюсь один - поздно ночью. Но ты же знаешь, что я прав. Это понимает каждый компетентный инженер, работающий в авиационной промышленности. Наши производственные возможности, увы, недостаточно хороши - и не могут быть улучшены - исключить дублирование компонентов пока невозможно. Но мы должны стремиться к тому, чтобы новые самолеты выполняли боевую функцию "Девяносто первого" и при этом весили и стоили в десять раз меньше. Какова будет цена серийной модели? Мы можем предположить, что от восемнадцати до двадцати миллионов. С экономической точки зрения - это катастрофа, вкладывать столько средств в такую уязвимую часть нашей обороны как самолет, даже учитывая сомнительную важность его использования в качестве носителя для атомных и кобальтовых бомб. Как решение инженерной проблемы, это провал.
      - Почему же тогда ты не сконструировал "Девяносто первый" в десять раз меньше? - осторожно спросил Монтгомери.
      Появился Джордж с их заказом. Гандерсон развернул салфетку и постучал себя по голове.
      - Проблема вот здесь, - сказал он. - Ума не хватает.
      - Ты не имеешь права обвинять себя! С твоими достижениями...
      - Я обвиняю не только себя, - сказал Гандерсон. - Всех нас. Наши научно-исследовательские бюро, НAСA, университеты, авиазаводы. Посмотрите, как мы работаем: тратим пару миллионов на новый компьютер, шесть миллионов на аэродинамическую трубу, наши отчеты - это мили микрофильмов. НИОКР осуществляет около миллиона проектов по всей стране. Но помните, как Райты научились изготавливать крыло? Они вдвоем наблюдали за изменением формы маленькой картонной коробки, которую Уилбур крутил - и у них все получилось.
      Кто из наших людей способен работать в таких условиях? Конечно, не руководитель НИОКР, который раздумывает, как поднять свой рейтинг GS с 12 до 13, или начальник аэродинамической трубы, или компьютерщик. Что-то не так с тем, как мы занимаемся конструированием. Мы создали гигантские организации по сбору данных, искренне обманывая самих себя, что это и есть исследование. Мы изготавляем огромное количество маленьких хитроумных приспособлений, думая, что это изобретения. А потом тщетно ищем во всей этой массе данных и приспособлений новую, основную идею. Но безрезультатно. Поэтому мы строим еще одного летающего монстра и довольно похлопываем себя по спине.
      Монтгомери рассматривал длинную макаронину, свисавшую с его вилки.
      - Я уже слышал подобные разговоры, - сказал он. - Всегда думал, что это просто раздражение, закономерно возникающее после неудачной недели, когда ничего из задуманного не получилось. Допустим, это действительно так, что можно с этим поделать? Что ты собираешься предпринять?
      - Это вопрос, который я задаю себе с тех пор, когда мы начали конструировать "Девяносто первый", еще двенадцать лет назад. Так или иначе, я пытаюсь ответить на этот вопрос всю свою жизнь. Пока ответа не нашел, но я никогда не займусь конструированием нового самолета, пока не найду его.
      - И что ты собираешься предпринять? - повторил свой вопрос Монтгомери.
      - Я сэкономил немного денег, - сказал Гандерсон. - Так что могу позволить себе немного побездельничать, а может, и много. А потом пойду учиться в Школу.
      Рука Монтгомери, казалось, на какое-то время зависла в воздухе. Он бросил изумленный взгляд на Гандерсона и склонился над тарелкой со спагетти.
      - Это мне показалось, ты действительно сейчас сказал, что собираешься продолжить обучение в школе, - сказал он со смехом.
      - Нет закона, запрещающего человеку получать образование в любом возрасте.
      - Нет, конечно, нет. Однако, если ты появишься в любом инженерном заведении в стране, то их преподаватели по аэродинамике рядом с тобой будут походить на полуграмотную деревенщину. Странное решение. Кто способен научить тебя конструировать самолеты?
      Монтгомери пристально следил за Гандерсоном, пока тот попытался объяснить свое решение:
      - Речь идет не об обычной Школе. Впервые я услышал рассказы о ней около шести месяцев назад. Первым был Норкросс из "Локхида". Он написал, что уволился с работы и теперь учится там. Я подумал, что он сошел с ума. Потом его примеру последовали другие инженеры, и все они приглашали меня присоединиться к ним.
      - Чему они учатся? Кто преподает в этой Школе? Я никогда не слышал ни о чем подобном.
      - Согласен, что это странно. Я пытался выяснить, но подробностей разузнать не удалось. И все же все они с огромным энтузиазмом относятся к своему обучению. Этой частной Школой руководят двое мужчин по имени Нэгл и Беркли. Возможно, ты помнишь, что год или около того назад о них много писали в газетах из-за большого шума, который они подняли в связи с недостатками нашей патентной системы. В Конгрессе даже провели специальное расследование, и, похоже, в Патентном законодательстве очень скоро произойдут изменения.
      - Я помню, - сказал Монтгомери. - Люди из отдела исследований и разработок не придали особого значения их выходкам.
      Гандерсон улыбнулся.
      - Могу представить!
      - Я знаю Норкросса, - сказал Монтгомери. - Он отличный специалист. Я не могу представить себе какую-либо школу, которая могла бы научить его или тебя хоть чему-нибудь в авиастроении.
      - Я тоже, честно говоря. Но хочу это выяснить. Сам я зашел в тупик. Как, впрочем, и вся индустрия. Инженеры знают это и продолжают работать по наитию, надеясь на какое-то чудо, которое вытащит их из дыры - например, атомные двигатели, достаточно маленькие, чтобы их можно было разместить в истребителе, и чтобы стоимость не возросла более чем в два раза. А еще каким-то образом уменьшить размеры компонентов, которые мы должны втиснуть... Но чуда не будет. Необходимо изменить наш тип мышления. Меньше рассчитывать на качественную аэродинамическую трубу за шесть миллионов и больше внимания уделять маленькой картонной коробке, как это делали братья Райт!
      Монтгомери вернулся на завод вместе с Гандерсоном. Он старался скрыть, что разговор обеспокоил его. Конечно, он немного расстроился, потому что за время строительства гигантского бомбардировщика они с Гандерсоном стали очень хорошими друзьями. Он оставил инженера у входа в гигантский ангар, куда "Девяносто первый" был доставлен для послеполетного осмотра, направился в свой кабинет на первом этаже здания администрации завода, закрыл и тщательно запер дверь.
      Монтгомери должен был доложить о результатах полета своему вашингтонскому начальнику, полковнику Доджу. Потребовалось двадцать минут, чтобы найти полковника, и наконец Монтгомери услышал его далекий грубый голос.
      - У меня есть кое-какая информация, - сказал Монтгомери. - Поговорим по защищенной линии.
      - Конечно. Код двенадцать, - сказал Додж.
      Монтгомери нажал несколько переключателей на маленькой коробке, к которой был подсоединен телефонный провод. Теперь он мог говорить тише.
      - Дело в том, что полгода назад вы велели мне отслеживать выбивающиеся из общего ряда события. И вот одно из таких произошло. Сорен Гандерсон уходит в отставку. Он говорит, что возвращается в какую-то Школу.
      - И Гандерсон тоже! - с горечью сказал Додж. - Это эпидемия. На сегодняшний день почти двести человек уволились из самых приоритетных военных проектов - все под предлогом желания посещать эту таинственную Школу. Это привело к проблемам более чем в тридцати крупных проектах, потому что они были не просто обычными инженерами, а главными инженерами, проектировщиками и ведущими конструкторами. Отток ключевых кадров привел к тому, что выполнение военной программы страны резко замедлилось. Я сообщаю вам это, чтобы подчеркнуть: нам как можно скорее следует выяснить, что происходит, и положить этому безобразию конец.
      - Вы хотите, чтобы я занялся этим вопросом?
      - Одну минуту.
      Послышался щелчок выключателя, и снова раздался голос полковника:
      - Я связался с доктором Спиндемом. Как руководитель отдела психологической службы НИОКР, он занимался этой проблемой. Я хочу, чтобы он поговорил с вами.
      Монтгомери недовольно нахмурился. Он помнил Спиндема. Это был крупный мужчина с грубоватыми манерами, с лица которого никогда не исчезала ехидная ухмылка.
      - Алло? - спросил Спиндем. - Рад снова поговорить с вами, майор.
      - Да, - сказал Монтгомери.
      - Насколько я понимаю, вы хорошо знакомы с этим человеком, Гандерсоном.
      - Мы были очень близкими друзьями почти четыре года.
      - Очень хорошо. Мы хотели бы, чтобы в эту так называемую Школу попал один из наших людей. До сих пор мы воздерживались от любых решительных действий против ее создателей, надеясь, что нам удастся внедрить туда своего человека. Вы - наша первая реальная возможность. Как вы думаете, рекомендация Гандерсона поможет вам стать учеником этой Школы?
      - Не знаю. Попасть туда, по-видимому, можно только получив персональное приглашение, на которое могут рассчитывать самые лучшие люди в своей области. Моя собственная квалификация в этом отношении...
      - Вам придется постараться, майор. Это очень важно. Сделайте все возможное, используйте свою дружбу с Гандерсоном, но добейтесь, чтобы вас приняли в Школу, так мы, наконец, выясним, что там происходит. Пока нам не удалось узнать ничего конкретного. На первый взгляд, мы столкнулись с одной из самых хитроумных подрывных схем, когда-либо встречавшихся в нашей практике. Кажется, все дело в полном контроле над умами привлеченных в Школу людей. А ведь все они крайне важны для обеспечения боевой готовности страны. Считайте, что это приказ, - сказал полковник Додж. - Мы пришлем в Файрстоун человека, который вас заменит. Ежедневно будете докладывать мне по телефону о ваших успехах.
      Полковник Додж услышал, что Монтгомери положил трубку, на связи остался один Спиндем. Он тяжело вздохнул, пытаясь успокоиться.
      - Ну, почему именно этот болван Монтгомери, а не кто-нибудь сообразительнее? Мы ждали полгода, чтобы внедрить туда своего человека, и вот, пожалуйста, - Монтгомери.
      - Да, это не лучший вариант, - согласился доктор Спиндем. - Но все может получиться даже лучше, чем мы думаем. В конце концов, остается надежда, что рано или поздно нам подвернется еще один шанс.
      
      II
      Монтгомери положил трубку и сложил руки на столе. Он смотрел прямо перед собой, погруженный в тяжелые раздумья. Это новое назначение не было поводом для радости. Он вспоминал замечательное время, которое провел в "Файрстоуне" на протяжении всего изготовления "Девяносто первого". Его вклад был не очень заметен, но все же значителен. Он знал, что проделал хорошую работу по ускорению обмена информацией между Военно-воздушными силами и конструкторами.
      Единственное, что его примиряло с этим переводом, так это возможность помочь Сорену Гандерсону, если тот будет втянут в какую-нибудь дурацкую авантюру, которая нанесет ущерб и ему, и обороноспособности страны. Однако было непонятно, есть ли у него вообще хоть какой-то шанс попасть в Школу. Казалось маловероятным, что организаторы такого проекта, если они, действительно, затеяли что-то противозаконное, дадут возможность человеку из ВВС выведать их планы.
      Он вышел из кабинета и вернулся на испытательный полигон. Гандерсон проводил совещание с группой инженеров "ХВ-91", анализируя данные утреннего полета. Так что Монтгомери провел целый час в кабине самолета, вновь упиваясь ощущением мощи и величия гигантского инженерного достижения. Он был на борту во время нескольких предыдущих контрольных полетов, но у него никогда не было возможности взять управление на себя. Теперь он поднялся в кабину пилотов и думал о том, удастся ли ему когда-нибудь самостоятельно поднять самолет в воздух. Это было единственное, чего он по-прежнему страстно желал.
      "XB-91" был бомбардировщиком новой концепции - непобедимой, самодостаточной воздушной крепостью. Он летал очень высоко, без сопровождения, и в два раза быстрее звука. При приближении во время полета любого объекта - самолета-перехватчика или управляемой ракеты - срабатывала защита. Бомбардировщик автоматически выпускал собственную управляемую ракету, чтобы уничтожить любое враждебное устройство на безопасном расстоянии. "И все-таки он неуязвим, вопреки словам Гандерсона", - подумал Монтгомери. Это была самая непобедимая машина, когда-либо изобретенная людьми.
      Но что-то из того, что сказал Гандерсон этим утром, продолжало беспокоить Монтгомери, когда он шел по мостику, осматривая пустые гнезда, в которых должны были находиться боевые ракеты. Действительно, в самолете изначально была заложена определенная уязвимость - уязвимость, вызванная его кошмарной сложностью. Было бы неплохо иметь более простые ответы на сложные вопросы, но как их найти? Если такие люди, как Гандерсон, не могут их придумать, то кто же?
      Монтгомери спустился с самолета и увидел через стеклянную перегородку, что Главный инженер один в кабинете. Он помахал рукой и вошел без стука.
      - "Девяносто первый" выдержал скоростные нагрузки и не развалился на куски, - сказал он.
      Гандерсон просматривал кипу бумаг и выглядел вполне довольным.
      - Да. Зафиксирована небольшая неприятная вибрация в хвостовом отделении. Но я думаю, что мы сможем справиться с нею, просто немного изменив корпус.
      Монтгомери сел.
      - Меня беспокоит другое. Я не могу выбросить из головы наш сегодняшний разговор. Эта идея со Школой...
      Гандерсон кивнул.
      - Я тоже все время думаю об этом.
      - Да уж... Послушай, предположим, что эта затея действительно чего-то стоит, что там действительно чему-то могут научить... Как ты думаешь, есть ли шанс, что ты сможешь меня туда устроить?
      Гандерсон удивленно посмотрел на майора.
      - Я не думал, что тебя заинтересует что-то подобное.
      Монтгомери непринужденно улыбнулся.
      - Полагаю, я действительно достаточно долго служу в армии, чтобы меня считали солдафоном, но я во многом согласен с тобой и разделяю озабоченность по поводу излишней сложности конструкции "Девяносто первого". Если такие люди, как Норкросс и ты, рассчитываете чему-то научиться в этой школе, то мне хотелось бы тоже получить хотя бы часть этого знания для себя.
      - Не знаю. Я и сам еще не подал заявление. Но сможешь ли ты покинуть свой пост?
      - Додж довольно хорошо относится ко мне. Я думаю, он пойдет мне навстречу, если я попрошу его об отставке.
      - Со своей стороны я сделаю все, что смогу, - сказал Гандерсон. - Но должен сказать, что пока вся выгода напоминает кота в мешке.
      - Готов рискнуть, - сказал Монтгомери.
      
      Шесть недель спустя доводка самолета была завершена, и "Девяносто первый" был принят на вооружение. Почти одновременно заявление Сорена Гандерсона было одобрено школой Нэгла-Беркли, и он был приглашен на собеседование вместе со своим коллегой майором Монтгомери.
      Полковник Додж ежедневно негодовал по телефону по поводу затянувшегося бездействия и старался, как мог, ускорить приемку самолета. За это время еще тридцать человек покинули ответственные посты в различных частях страны, но майор Монтгомери оставался единственным агентом, которого Додж мог внедрить в Школу.
      И вот первые два десятка выпускников школы подавали заявки на рабочие места в промышленности и науке. Одни пожелали вернуться на прежнее место работы, другие выбрали совершенно новые сферы деятельности. Никто из них не рассказал о том, чем они занимались во время своего обучения.
      Тем не менее, официально было объявлено, что заявления этих людей будут рассмотрены только после того, когда о Школе станет известно больше. Пока же их нельзя было нанимать даже уборщиками на важные заводы, занимающиеся военными разработками. С другой стороны, Доджу хотелось избежать открытого расследования, которое могло бы выглядеть как враждебное действие по отношению к Школе, и преждевременно отпугнуть ее руководителей. Ему удалось убедить свое начальство и ФБР, что вариант с внедрением Монтгомери лучшая возможность получить необходимую информацию.
      
      Школа располагалась в небольшом городке Каса-Буэна в Северной Калифорнии, на побережье недалеко от границы с Орегоном. Монтгомери выехал из Сиэтла один, на следующий день после того, как в школу отправились Гандерсон со своей семьей. Было решено, что жена Монтгомери, Хелен, и двое их детей с ним не поедут, так как новое назначение могло оказаться кратковременным.
      Майор прибыл в Каса-Буэна и зарегистрировался в одном из двух местных курортных отелей. Он установил телефонный шифратор и доложил о своем прибытии Доджу, потом выяснилось, что большую часть их разговора прослушал доктор Спиндем. Этот факт вызывал у Монтгомери стойкое раздражение, как неустранимая заноза в руке.
      Был уже полдень, когда он позвонил Гандерсону, оказалось, что его давно ждут на собеседовании и ему нужно поторопиться.
      Школа находилась на окраине города, на невысоком утесе с видом на океан. Она занимала несколько старых строений в калифорнийско-испанском стиле, в которых когда-то располагался не слишком популярный летний курорт. Дома скрывались в густой листве. Внутренний двор напоминал средиземноморский сад, каким его представляют в Голливуде. Это был своего рода "кампус", созданный для отдыха студентов. Монтгомери и Гандерсон направились к административному зданию. Монтгомери не мог удержаться, и украдкой рассматривал людей, чей интеллект, в прямом смысле слова, контролировал большую часть авиационной индустрии страны.
      Секретарша в приемной записала их имена и объявила по интерфону об их прибытии.
      - Доктор Беркли примет вас, мистер Гандерсон, - сказала она, - а доктор Нэгл примет майора Монтгомери.
      Монтгомери подумал, что сейчас его запросто могут выставить вон. Успех операции зависел от следующих нескольких минут. Он сумел сдержанно улыбнуться Гандерсону, когда тот, уходя, сделал знак "ОК".
      Слева от Монтгомери открылась дверь, и секретарша провела его к приятному остроглазому мужчине лет сорока пяти.
      - Доктор Нэгл, - объявила она, - это майор Монтгомери.
      - Входите, майор, - сказал доктор Нэгл. - Мы уже кое-что знаем о вашем прошлом, и мне было очень приятно получить ваше заявление.
      Они сели по разные стороны большого стола из красного дерева и некоторое время рассматривали друг друга.
      - Прежде всего, нам хотелось бы знать, - сказал доктор Нэгл, - почему такой человек как вы, решил подать заявление на поступление в Школу.
      Монтгомери слегка нахмурился и некоторое время сохранял паузу. Он посчитал, что это произведет на Нэгла впечатление, и позволит ему самому почувствовать себя увереннее. Он репетировал эту встречу последние шесть недель. И теперь пришло время узнать, справился ли он со своей задачей.
      - Как вы, наверное, знаете, - сказал он, - Сорен Гандерсон и я тесно сотрудничали в течение последних четырех лет при создании "XB-91".
      Далее он повторил все до одного горькие претензии Гандерсона к "Девяносто первому". Кое-где он расширял их, приукрашивая и добавляя свои собственные доводы, при этом внимательно наблюдая за реакцией Нэгла.
      - Сорен и я уверены, что должен существовать какой-то новый подход, способный исправить недостатки нашей техники. Когда он услышал о вашей Школе, меня сразу заинтересовала эта идея. Мне показалось, что появилась прекрасная возможность найти верное решение всех наших проблем. Конечно, откровенно говоря, я сомневался, - сказал он с улыбкой. - Вы не можете ожидать, что мужчина не будет... Но я решил, что стоит выяснить это самому.
      Во время монолога Монтгомери выражение лица Нэгла почти не изменилось. Когда майор закончил, он сказал:
      - Какие действия предпринимали лично вы во время создания самолета, чтобы попытаться устранить хотя бы некоторые из этих неприятных сложностей?
      - Конечно, при конструировании крыльев, я чувствовал, что должен существовать другой подход, обеспечивающий подъемную силу при наборе высоты. Это было просто смутное ощущение, что следует каким-то образом изменить конструкцию крыла. Я даже сам сделал несколько набросков, но из этого ничего не вышло.
      Нэгл молчал, наблюдая за майором, словно размышляя над правдивостью его слов.
      - Гандерсон называет свой самолет чудовищем-неудачником, - сказал он, наконец. - И он прав. С инженерной точки зрения он выглядит довольно нелепо. Это конечный продукт нашего стремления сделать "больше и лучше", которым мы руководствовались в последнее время. Большие самолеты, большие автомобили, большие заводы - лаборатории - школы - дома. Вы знаете, как это работает в вашей организации. Класс руководителя считается выше, если у него хотя бы тридцать подчиненных, поэтому он обзванивает мелкие фирмы и набирает в штат дополнительных людей. На каждого честного администратора приходится дюжина строителей "научных" империй, занятых проходными исследованиями, и изображающих при этом, что они руководят крупными проектами.
      Монтгомери невольно начал протестовать.
      - При исследованиях и разработках это не так...
      Нэгл оборвал его:
      - Эта проблема была известна с давних времен, но только в последнее десятилетие она ощущается так остро, как сейчас. Потребность в творческом отношении к инженерным разработкам и конструированию стала в наше время очевидной. Мы стараемся увеличить усилия, рассчитывая получить пропорциональную отдачу. А в результате только еще более усиливаем препятствия, которые стояли на нашем пути и прежде.
      - Мы осознали, что испытываем острый недостаток в подлинных, новых базовых идеях. "ХВ-91" - памятник нашему недостатку новых идей. Он сконструирован из кучи уже известных разработок, оригинальные исследования и изобретения практически не потребовались. Страна сделала все возможное, чтобы способствовать технологическому росту, - сказал Монтгомери. - Наши инженерные школы никогда не работали с такой продуктивностью, как сейчас.
      Нэгл чуть заметно улыбнулся, словно получил удовольствие от шутки майора.
      - Вы совершенно правы. У нас больше школ и мы выпускаем больше инженеров, чем когда-либо прежде. Тем не менее, проблемы, связанные с "XB-91", не удается решить с помощью методов, которым обучают сегодня в наших инженерных школах.
      - Но почему так происходит? Вы считаете, что в этом виноваты школы?
      - Вообще-то ... нет, школы тут ни при чем. Существует множество факторов, но главный из них наше ошибочное представление о том, чему следует обучать в государственных школах.
      - Очевидно, что одна из главных целей - подготовить достаточное количество способных к творчеству инженеров!
      Нэгл покачал головой.
      - Нет. Для того, чтобы понять, почему какой либо механизм не справляется со своей функцией, лучше всего спросить, был ли этот механизм изначально предназначен для ее выполнения. Школа - учреждение своеобразное. Существует мнение, что учителя должны подчиняться общественному мнению. Постоянный контроль общества над учителями уже давно является источником шуток, но для любого, кто когда-либо пытался изменить обучение таким образом, чтобы оно перестало строго исполнять заказ общества, в этом нет ничего смешного. Системы образования всегда были предметом общественной гордости, будь то в Риме XIV века, или в Париже, или в Лондоне, или в Подунк-Корнерс, США. Но на самом деле задача, стоящая перед школой, во все времена одна. Основная цель обучения сегодня та же, что и в древности, когда египетские мальчики изучали "Книгу мертвых", чтобы узнать, как должны действовать души умерших, чтобы обрести счастье. Суровая дисциплина поддерживалась и в древних синагогах, военных казармах Спарты, гимназиях Афин и римских школах. Так было в церковных школах и университетах средневековья, а также в наполеоновской Франции, где система была ориентирована на почитание нового императора, "данного Богом". Очень болезненно пытаться оценить состояние нашей нынешней системы образования, но основная цель у нее все та же. Во все века существовала система образования, позволяющая индивиду стать неотъемлемой частью культурной жизни общества, какую бы форму эта культура ни принимала.
      - Звучит не слишком зловеще, - заметил Монтгомери.
      - Я этого не утверждал. Решение по этому вопросу вам придется принимать самому. Но давайте рассмотрим систему в инженерных терминах. Культура требует для своего существования определенной минимальной степени стабильности, чему способствует единообразие обычаев, мыслей и привычек. А еще предусматриваются тяжелые последствия при попытке нарушить нормы культуры. Обе эти вещи, единообразие и сдержанность, могут быть вполне адекватно обеспечены воспитанием в Традициях Старших, повторением всего того, что было известно о Вселенной и человеке в шестнадцатом веке, или включением большого количества опытных данных в "Руководство по проектированию крыльев для авиационных инженеров". Это попытка саморегуляции. Школа - это инструмент, предназначенный для ее осуществления. Как вентиль на плите, чтобы регулировать огонь.
      - Если бы это было действительно так, обучение сводилось бы к попытке оставить все как есть, пресекая любые попытки отважиться на новое и неизвестное!
      - Вот именно, - сказал Нэгл. - Система образования устроена таким образом, чтобы устанавливать контроль над природной авантюрностью индивидуального человеческого разума, ограничивая его проявления рамками установленных догм. Наше образование стремится любой ценой сохранить культурный канон, распространяя только сведения, соответствующие устоявшимся представлениям, которые в настоящее время считаются "истиной". Это его единственная функция.
      - Думаю, это будет чрезвычайно трудно доказать.
      - Напротив, все настолько очевидно, что тут и доказывать нечего. Достаточно честно оценить ситуацию. Не требуется ничего, кроме привлечения к ней внимания. И вы сразу увидите, что ни одна образовательная система никогда не стремилась заниматься основным объектом своего предназначения - индивидуальным человеческим интеллектом. Огромные различия в сознании людей рассматривались только как нечто, что должно быть сглажено таким образом, чтобы учебная программа любой сложности могла быть усвоена с минимальными усилиями. Никакой эффективной программы для исследования индивидуальных особенностей людей и использования их с пользой так и не было создано. Честные люди время от времени задумывались над этой проблемой, но они, казалось, и не подозревали, что система образования в принципе не способна измениться.
      - Это звучит довольно грубо по отношению к учителям.
      - Вовсе нет! Они выполняют функцию, заданную обществом давным-давно, когда первые полдюжины семей собрались у общей пещеры и решили, что маленький неандерталец Джо достаточно вырос, и пора бы обучить его полезным вещам. Так была создана первая школа. Принципы обучения, заложенные в те далекие времена, сохраняются до сих пор. В настоящее время создано множество других систем социального саморегулирования, но школа была первой из них - и главная ее задача заключается в сглаживании различий.
      Монтгомери рассмеялся.
      - Я полагаю, что у каждого иногда возникает чувство неудовлетворенности собственным образованием, хотя я не до конца уверен, что ваши претензии справедливы. Впрочем, я помню, что однажды видел картинку хитроумной машины для нанесения фирменного знака на грецкие орехи. Независимо от формы или размера, они появлялись из машины с одинаковым клеймом. Тогда я подумал, что и выпускники покидают свои школы точно так же, получив стандартные знания.
      Нэгл широко улыбнулся и кивнул.
      - Они имеют дело с классами, а не с отдельными людьми, со стандартными учебниками, с получением от учеников правильных ответов, а не с привлечением их к оригинальному мышлению. Теперь мы смеемся над гениальным мальчиком Джо, развитие которого сдерживалось в отсталой маленькой школе в прерии, выкрашенной в красный цвет, и ликуем над его окончательным триумфом над ней. Мы не замечаем, что Маленький Красный Школьный домик все еще с нами, хотя теперь в нем есть кондиционер, стеклянные кирпичи и консольные крыши. Мы не признаем, что открытия и изобретения являются деятельностью, разрушающей культуру, а образование - механизм самосохранения культуры. Вот и получается, что по самой своей природе образование не может способствовать каким-либо жизненно важным изменениям в любых проявлениях нашей деятельности. Мы можем наивно считать, что оно обеспечивает устойчивый и поступательный прогресс человечества, но это иллюзия, на самом деле наше образование придумано лишь для того, чтобы обеспечить самосохранение культуры.
      - И к чему все это приведет? - спросил Монтгомери.
      - А что происходит с работающей системой, когда система ее безопасности настроена слишком сильно?
      Монтгомери неловко заерзал. Он отказывался верить доводам Нэгла, но не был уверен, что смог бы их опровергнуть, будь у него такая возможность.
      - Полагаю, в таком случае, - сказал он, - огонь погаснет. Вы верите, что это возможно?
      - Это происходит уже сейчас, - сказал Нэгл, - причем с пугающей скоростью. Образование путают с обучением. Сбор данных подменяет исследования. Возможно, ни один период нашей истории не видел столь оптимального баланса между культурой и творчеством, как в последние тридцать лет девятнадцатого века и первое десятилетие нынешнего. В те годы образование было распространено достаточно широко, что позволило стране размером с Соединенные Штаты функционировать как единое целое - и не было заражено догмами, которые могли задушить потрясающую творческую деятельность Эдисона, Форда и братьев Райт. Мы должны работать над восстановлением этого баланса.
      Монтгомери с сомнением покачал головой - не слишком энергично, стараясь, не вызвать у Нэгла раздражения.
      - Культура не может быть статичной структурой, отвергающей любые изменения, - В этом случае она бы очень быстро загнила. Чтобы выжить, культура должна быть энергичной и развивающейся. Наши культурные традиции и, на мой взгляд, наша система образования в значительной степени отвечают этим требованиям. Кроме изобретений, сделанных Эдисоном, Фордом или Райтами, у вас есть тысяча других, не столь ярких, произведенных в промышленных и университетских исследовательских центрах. И ведь каждое из них по-своему так же важно, как работа босоногих мальчишек продавцов газет. В конце концов, атомная бомба не была изобретена в чьей-то подвальной лаборатории!
      - Нет, но это произошло только после того, как удалось преодолеть практически все культурные стереотипы. Мы могли бы поспорить о тысячах частностях, но в этом нет практического смысла. Однако, важно отметить, что ситуация, в которую мы попали, выпуская "XB-91", заставляет продолжать производить и дальше что-то подобное, пока не произойдут кардинальные изменения в мышлении конструкторов. Мы снабжаем их все большими аэродинамическими трубами, и все более сложными компьютерами, то есть занимаемся, чем угодно, но только не решением нашей проблемы. А должны разбираться с природой человека и смыслом его существования. И начать необходимо с вас и с меня. Мы должны переключить наше внимание с внешнего мира на внутренний. А это то, что наука, общество - вся наша культура с самого начала - боялись делать. Мы делаем вид, что изучаем себя с помощью электроэнцефалограмм и анализа состава крови и продуктов жизнедеятельности. Но это тоже подмена понятий, поскольку ничего не говорит нам о том, что это за существо такое - человек, что он делает и почему он поступает именно так. И вы упустили из виду мою мысль о функции культуры, как средства саморегуляции. Она вовсе не препятствует развитию, но удерживает рост в определенных рамках. Так что не следует путать культуру с агентством, ответственным за развитие общества. Это было бы все равно, что перепутать термостат с огнем!
      Монтгомери почувствовал, что в нем нарастает раздражение, причину которого он и сам не мог понять. Нэгл казался самоуверенным типом, который считал, что знает правильные ответы на любые вопросы.
      - И какое агентство, по вашему мнению, несет ответственность за развитие? - спросил он.
      - Это, мой друг, - сказал Нэгл, - вы должны выяснить для себя сами.
      - И, несмотря на все ваши претензии к школам, похоже, что вы решили создать еще одну.
      - Наше заведение называют Школой, но это, конечно, неправильно. Наша главная задача - обратить вспять результаты деятельности обычной школы. Вы могли бы - и это было бы совершенно правильно - сказать, что мы занимаемся деобразованием.
      - Лишением образования?
      - Можно и так сказать. Но точнее, мы стараемся устранить контролирующую функцию саморегуляции, навязанную полученным вами образованием - учитывая, естественно, в какой степени вы хотите ее устранить и где получили образование.
      - Даже если бы я поверил, что такое воздействие на человека возможно, должен сказать, что это звучит более чем угрожающе - как для отдельного человека, так и для всего общества.
      Взгляд Нэгла стал более серьезным.
      - Я бы не хотел, чтобы у вас оставались какие-либо иллюзии на этот счет. Такой подход очень опасен. Для обеих сторон!
      
      III
      Доктор Нэгл поднялся из-за стола, он и так сказал больше, чем хотел.
      - Полагаю, что вам будет интересно лично увидеть, какие конкретные приемы мы применяем. Давайте заглянем на некоторые занятия.
      Они вышли из кабинета, в коридоре было много дверей. У Монтгомери участилось сердцебиение. Нэгл явно намекнул, что не может быть и речи о том, что его примут в Школу. Впрочем, он хорошо справился со своим заданием и если подробно расскажет Доджу о сумасшедших теориях, ради которых был основана Школа, то сможет рассчитывать на повышение.
      Доктор Нэгл остановился возле одной из дверей и взялся за дверную ручку.
      - Это наш музыкальный класс. Занятие уже началось, но если мы не помешаем исполнителю, то все будет в порядке.
      Монтгомери хотел спросить, с какой целью в школе, созданной, вроде бы, для обучения передовым технологиям, устраивают музыкальные занятия, но не успел. Нэгл медленно открыл дверь, и на них обрушился шквал звуков. Монтгомери увидел огромную сцену, занятую симфоническим оркестром, состоявшим, по меньшей мере, из ста исполнителей. Нэгл подозвал его и закрыл дверь.
      Музыка была очень громкая. Монтгомери огляделся. Его не покидало чувство нереальности происходившего. Комната возле сцены была крошечной, и в ней находилось всего пять человек. Четверо, как ему показалось, сосредоточили внимание не на оркестре, а на пятом человеке, чья голова кивала и дергалась в такт музыке.
      - Садитесь, - прошептал Нэгл.
      Спина и рыжие волосы пятого мужчины показались Монтгомери знакомыми. Он подвинулся ближе, чтобы лучше его разглядеть, и удивленно выдохнул. Это был тот самый Норкросс, ведущий инженер-конструктор, уход которого в Школу впервые заинтересовал Гандерсона. Монтгомери недоумевал, почему сейчас Норкросс оказался в центре внимания. Возможно, он был композитором, сочинившим исполняемую симфонию? Но такое предположение было слишком фантастичным. Монтгомери не сомневался, что таланта композитора у Норкросса нет.
      Любопытно было бы с этим разобраться. Но пока майор отдался струившемуся теплу музыки. Он не был критиком и не знал, хороша или нет исполняемая мелодия. Но звучало неплохо. Когда музыка набрала по-настоящему бешеный темп, к ним присоединились Сорен Гандерсон и доктор Кеннет Беркли.
      Лицо Норкросса покрылось испариной. Его руки отбивали такт, как будто он сам дирижировал оркестром. Затем с торжествующим грохотом музыкальное произведение подошло к концу.
      Норкросс опустился в кресло, вытянул ноги и устало вытер лицо. Четверо других мужчин подошли к нему и стали поздравлять от души хлопая по плечу.
      - Боже, я не думал, что выдержу до конца! - воскликнул Норкросс. - Я откусил чуть больше, чем мог прожевать.
      Монтгомери слышал его с трудом. Сцена внезапно погрузилась в темноту, а оркестр исчез, будто его никогда и не было. И сцена, как оказалось, не была огромной. Она была не шире длины маленькой комнаты.
      Монтгомери увидел, как Норкросс обернулся и заметил Гандерсона. Он вскочил и бросился вперед, протягивая к нему руку.
      - Сорен! В конце концов, вы сделали это! Я не думал, что вы когда-нибудь заглотите наживку и уйдете со своей фабрики воздушных змеев. Как вам моя музыка? Хотите верьте, хотите нет, но полгода назад я бы не справился и с жестяным свистком.
      Гандерсон тепло взял друга за руку.
      - Я не музыкант, но мне показалось, что у вас хорошо получилось. Я понятия не имел, что вы увлекаетесь сочинением музыки. Считал, что кроме анализа напряжений и показателей нагрузки двигателя вас ничего не интересует. Почему вы занялись музыкой?
      Прежде чем Норкросс успел что-либо ответить, Монтгомери задал еще один вопрос, который не давал ему покоя.
      - Что случилось с оркестром?
      Собравшиеся дружно рассмеялись, словно он удачно пошутил. Доктор Нэгл присоединился к веселью, но потом поднял руку, призывая к порядку.
      - Я думаю, нам лучше рассказать нашим гостям, что происходит, - сказал он, - прежде чем у них не начались проблемы с головой.
      Он указал на сцену.
      - Оркестра, конечно, не было. То, что вы видели, - это просто картинка, результат действия устройства, с помощью которого мы можем видеть и слышать мысленные образы нашего студента. Возможно, вы не заметили маленькой шапочки на голове мистера Норкросса, это устройство фиксирует импульсы в его головном мозге и передает их устройству, позволяющему нам наблюдать за возникающими в сознании образами.
      - Вы хотите сказать, что одновременно сочинили музыку и вообразили, как исполняет ее оркестр? - недоверчиво воскликнул Гандерсон.
      Норкросс кивнул.
      - Поначалу добиться такого результата трудно, но этому можно научиться. Надеюсь, у нас получилась хорошая запись. Я хочу, чтобы это услышала моя жена. Это, пожалуй, лучшее, что я сделал до сих пор.
      Подобное объяснение показалось Монтгомери совершенно неправдоподобным. Через мгновение кто-нибудь не выдержит и раскроет трюк. И пресловутое устройство окажется чем-то вроде обычного кинопроектора. Так и должно быть. Никто в наши дни не может сотворить ничего подобного. И уж, конечно, не Мартин Норкросс, всего лишь рядовой авиаинженер и конструктор.
      Они направились к выходу, и Нэгл снова заговорил:
      - Если кто-то из вас все еще сомневается, что в инженерной школе может быть музыкальный факультет, позвольте заверить - то, что вы только что видели и слышали, обычная интеллектуальная работа, ничем не отличающаяся от привычного для вас научного творчества. Выполняя это упражнение, вы можете сами оценить количество факторов, которые вам необходимо изменять, координировать и постоянно держать под абсолютным контролем. Это отличная инженерная практика!
      Они зашли в соседнюю комнату, в которой было с дюжину сидений, а одна стена напоминала обычную доску, правда, была гладкой и молочно-белой. По просьбе Нэгла Норкросс надел другую гарнитуру. Это была маленькая узкая полоска, которая зажимала пару тонких электродов над его ушами.
      - Покажите нам следующее упражнение с электронным проектом, - сказал доктор Нэгл.
      Норкросс пролистнул несколько листов в блокноте.
      - Это бортовой радар, - сказал он. - Дистанция тридцать миль...
      Почти сразу же на белой стене начала появляться схема устройства. Сначала простая, но она усложнялась с поразительной быстротой. Рядом с компонентами появились электрические и механические характеристики узлов. Менее чем за десять минут принципиальный вариант схемы был завершен. Норкросс снял наушники.
      - Думаю, это сработает, - сказал он, - хотя не стал бы гарантировать!
      - Это сработает, - уверенно сказал Нэгл.
      Он повернулся к остальным.
      - Между прочим, эти упражнения являются частью выпускной программы мистера Норкросса. Это рутина, через которую проходят все наши студенты перед отъездом восвояси.
      Монтгомери рассматривал стену с тем же чувством нереальности происходящего, которое настигло его еще в музыкальной комнате. Он дотронулся до гладкой, стеклянной поверхности. Напротив стены был установлен фотоаппарат.
      - Мы фиксируем результаты опытов и храним их, - сказал Нэгл. - Кроме тех случаев, когда это просто фрагмент обучения, который ученику не нужен. Так что для большинства таких работ мы используем небольшую трехмерную коробку.
      Он прошел в дальний конец комнаты и отодвинул от стены четырехфутовый куб на колесиках. Он нажал кнопку с одной стороны, и предмет засветился внутри.
      - Не хотите ли продемонстрировать? - снова предложил он Норкроссу.
      Тот подключил гарнитуру к боковой панели у нижнего края куба. Почти мгновенно внутри куба появился маленький серебристый самолетик. Из его реактивного двигателя вырывался огонь. Самолет маневрировал, как в реальном полете, нырял, набирал высоту, выполнял фигуры высшего пилотажа.
      - Может быть, вы хотите попробовать? - предложил Нэгл Гандерсону.
      Инженер взял у Норкросса наушники и, нервно ухмыльнувшись, приладил их к голове, после чего уставился в пустую теперь внутренность куба.
      - Что мне делать? - спросил он.
      Медленно появились нечеткие, очень асимметричные очертания "Девяносто первого". Собственное творение показалось Гандерсону смешным.
      - Больше похоже на корабль-призрак старого морехода из поэмы Сэмюэла Колриджа. Что, черт возьми, случилось с двигателями на правом крыле? Они не будут работать.
      - Разверните самолет, - предложил Норкросс.
      Модель неуклюже повернулась вокруг собственной оси, хвост при этом исчез. Гандерсон восстановил его. Двигатели на левом крыле теперь были выключены, в то время как остальные работали.
      - Не могу держать его одновременно с обеих сторон, - пожаловался он. От напряжения у него на лбу выступил пот.
      - Получилось намного лучше, чем у большинства из нас в первый раз, - сказал Норкросс. - Мы, инженеры, гордимся своими визуальными способностями. Это позволяет нам лучше понимать уровень наших разработок.
      Гандерсон печально покачал головой, снял с головы прибор и протянул его Монтгомери.
      - Попробуй, Джин. Посмотрим, сможешь ли ты представить "Девяносто первый" и с крыльями, и с хвостом.
      Монтгомери почувствовал, как внутри у него все похолодело. Потом он подумал, что не смог бы взять прибор, даже если бы от этого зависела его жизнь.
      - Нет, - сказал он тихо. - Свое невежество я предпочитаю наблюдать в одиночестве.
      
      Доктор Нэгл сказал, что им еще многое предстоит увидеть и узнать, но поскольку рабочий день заканчивается, попросил их вернуться на следующее утро. Увиденное потрясло Монтгомери. Всю дорогу до отеля он проклинал внезапно охвативший его детский страх, помешавший подключиться к кубу-визуализатору. Он вел себя как застенчивый ребенок на взрослой вечеринке и не мог понять, что на него нашло. А вот Нэгл уловил его страх. Как будто догадался о том, что происходит в голове Монтгомери. Он взял шлем и сменил тему разговора, прежде чем кто-либо успел что-либо сказать. Директор школы сделал все, чтобы смягчить неловкую ситуацию. Но это только усилило раздражение Монтгомери, ему было неприятно, что Нэгл его раскусил.
      А ведь еще надо было доложить по телефону обо всем случившемся Доджу. То еще удовольствие. Он отложил отчет до ужина, а потом решил, что полковник вполне может обойтись без его доклада.
      Он долго бродил по пляжу, сидел на камнях, пока не стемнело. Затем, осторожно, словно осмеливаясь заглянуть через щель двери в какой-то чулан, полный кошмаров, он позволил себе обдумать то, что видел днем в школе. Он хотел отмахнуться от всего этого как от обмана и розыгрыша, но сделать это было непросто. Во время своих упражнений Норкросс выглядел абсолютно искренним. Конечно, его могли обмануть, но Монтгомери не мог понять, как он поддался на обман, проведя столько времени в Школе. К тому же, никакой очевидной цели в обмане не было.
      Единственным разумным объяснением было то, что инженер наделен почти сверхчеловеческими способностями, опасными для его жизни. Но поверить в это было еще труднее.
      Когда он вернулся в отель, раздался звонок от Доджа. Монтгомери пожалел, что не позвонил сам. Это позволило бы ему лучше подготовиться к разговору, можно было постараться, чтобы рассказ прозвучал чуть правдоподобнее. Конечно, он не мог сказать правду по телефону. Полковник подумает, что он сошел с ума.
      Но Доджа больше всего интересовало, примут Монтгомери в студенты или нет.
      - Я почти уверен, что они меня возьмут, - сказал майор. - Нэгл вел себя так, словно вопрос решен.
      - Видели ли вы что-нибудь заслуживающее внимания?
      - Нет. Мне удалось поговорить с Нэглом. Похоже, он ненавидит любые школы и институты. По-видимому, если бы мы сожгли здания и уволили всех учителей и профессоров, он бы вздохнул с облегчением.
      Полковник хмыкнул.
      - Что-то подобное и предполагал Спиндем. Я серьезно подумываю о том, чтобы послать его вам на подмогу. Все, что нам нужно выяснить, - как им удается привлекать в свою аферу лучших специалистов наших военных поставщиков. У них, должно быть, разработан особый, хорошо работающий метод.
      - Я постараюсь выяснить, сэр, и буду держать вас в курсе, - сказал Монтгомери.
      Он повесил трубку, надеясь, что сможет получить ответ до того, как Додж пришлет Спиндема. Это был бы явный перебор, подумал он.
      
      На следующее утро Монтгомери представили еще одному сотруднику Школы, Дону Вульфу, который только что прибыл. Вульф был намного моложе Нэгла и Беркли, но держался спокойно и уверено, явно сознавая, что здесь происходит. Это бесило Монтгомери, но он надеялся, что сможет и дальше держать раздражение под контролем, чтобы не дать повода вышвырнуть его из Школы раньше времени. Он заставил себя внимательно слушать.
      - Доктор Нэгл вкратце пересказал мне ваш вчерашний разговор, - сказал Вульф. - Если у вас нет каких-либо вопросов, я покажу вам, как производятся эффекты.
      - Вопрос только в том, оставят меня в Школе или нет, - сказал Монтгомери.
      Вульф улыбнулся.
      - Очевидно, доктор Нэгл забыл упомянуть, что это решаете вы. Многие расстаются с нами очень быстро - после того, как увидят то, что я собираюсь показать вам сегодня!
      Они направились через двор к другому зданию. Там Вульф провел Монтгомери в небольшую комнату, вдоль одной из стен которой располагались панели какого-то электронного устройства, закрытого звуконепроницаемой настенной доской. Из мебели в комнате были пара стульев, стол и диван.
      Вульф указал Монтгомери на стул и повернулся к панели.
      - Это Зеркало, или, как иногда его ласково называют студенты школы, Нэнси-Немезида или Минни-чудовище. Во всяком случае, если вы решите присоединиться к нам, вы будете проводить какое-то время в этом кабинете.
      - Что оно делает? - спросил Монтгомери.
      - Как и положено обычному зеркалу, оно предлагает вам взглянуть на себя.
      Монтгомери нахмурился.
      - В этом, кажется, нет особого смысла.
      - Для большинства людей, которые приходят к нам, это действительно так. Вас всю жизнь предостерегали от этого. В школе детей заставляют проходить тест на IQ и вешают ярлык, который, как уверяют, останется с ними на всю жизнь. Глупы вы, нормальны или гениальны на самом деле - это не имеет никакого значения, если ваш IQ ниже, чем вам хотелось бы. Ваше внимание сосредоточено на внешнем мире, каким он был вам описан. И вы должны согласиться с этим описанием. Если вы видите, что что-то шевелится там, где, как вам говорят, водятся вогглы, вы научитесь соглашаться с тем, что это именно вогглы и были. А не согласитесь, вам прицепят другой ярлык: интеллектуальный неудачник.
      Это большая проблема, и через некоторое время вы согласитесь, что лучше не пытаться пользоваться непонятным "черным ящиком", который вы носите на своих плечах. Это почти универсальная ситуация, с которой мы сталкиваемся.
      - А теперь вы пригласили меня заглянуть в "черный ящик", не так ли?
      Монтгомери с сомнением посмотрел на зеркальные панели.
      - Минни, механический психоаналитик!
      Вульф улыбнулся.
      - Ее и раньше так называли. Но с точки зрения функции, которую она выполняет, это прозвище совершенно ошибочно. Машина не интерпретирует ваше поведение. Она не общается с вами и не дает советов о том, как лучше адаптироваться и выживать в мире. Она не делает абсолютно ничего, только дает возможность понаблюдать за самим собой и сделать собственные выводы. В нее встроена лишь функция управления - и это совершенно необходимо. Степень отражения автоматически определяется вашим собственным уровнем страха.
      - Страх!
      - Да. Вы обнаружите, что, несмотря на простоту высказывания Сократа, довольно страшно пытаться познать себя. Поэтому прежде чем рассматривать полную, незамутненную картину самого себя, необходимо сначала разобраться с частностями. Выберите какой-нибудь один аспект, переварите его, научитесь жить с ним, прежде чем делать общие выводы.
      - Мне непонятно, причем здесь страх, если, конечно, человек не совершил какое-то преступление и боится, что его разоблачат.
      - Преступление - это слишком мелодраматично, мы не заинтересованы в расследовании чего-то подобного. Убедитесь на собственном опыте. Для примера вы могли бы рассмотреть общеизвестный, публично признанный факт, что человек использует двадцать процентов или меньше доступной ему мощности мозга. К этому относятся с грустью, прищелкивая языком, с пониманием, какой это позор и пустая трата времени, - но любые решительные усилия по увеличению этого процента встречаются почти с яростью. Психоанализ - справедливо стал мишенью для насмешек. Объяснять свои недостатки неадекватным воспитанием и жестокостью родителей - значит признавать постыдную капитуляцию. Любопытно, но существует стойкая антипатия к любым исследованиям, которые могут привести к увеличению интеллектуальных способностей индивидуума. Потому что такие методы требуют от человека объективной самооценки, только в этом случае они могут стать эффективными. Но это обычно слишком болезненно. И люди сопротивляются: "Нет, спасибо, я еще не сошел с ума. С моим мозгом все в порядке"!
      Есть две основные причины такой реакции. Недостатки официальной психиатрии часто приводят к тому, что причину упускают из виду. То есть борются с взрывоопасными силами человеческого самосознания негодными средствами. У Зеркала нет таких недостатков. Это позволяет вам спросить: кто я? Что я делаю? Что знаю? А источник идеального, неискаженного ответа - вы сами. Однако это серьезное испытание. Внимательный взгляд в глубины своей психики вызывает абсолютный ужас. Вот почему мы начинаем с рассмотрения частного случая и постепенно расширяем область исследования.
      - Но я не понимаю, какая связь между всеми этими рассуждениями и желанием инженера построить самолет наилучшим способом, что, собственно, и привело большинство из нас в вашу Школу? - спросил Монтгомери.
      - Очень скоро вы это поймете, - ответил Вульф. - Сначала вспомните, как десять тысяч раз соглашались со своими профессорами и другими инженерами, что существует единственно правильный способ сделать вашу работу. Но из этого согласия обязательно будет следовать, что ваших способностей недостаточно для выполнения поставленной перед вами задачи. Вам придется один за другим изучить каждый из крошечных крючков саморегуляции, контролирующих сейчас ваше мышление, и решить для себя, стоит ли им подчиняться. Каждое пренебрежение собственным мнением, каждое принятие чужого решения проблемы без собственной проработки - это и есть проявление саморегуляции. Некоторым из этих соглашений вы будете продолжать подчиняться. Но большинство отбросите, и удивитесь, почему вы вообще до сих пор им следовали!
      "Никогда раньше не слышал такого невероятного потока глупости", - подумал Монтгомери.
      Если бы не демонстрации Норкросса, которые все еще требовали объяснений, он бы немедленно сдался и вызвал Доджа, чтобы тот навел здесь порядок. Он с опаской смотрел на панели Зеркала, когда Вульф начал щелкать тумблерами управления - это был не тот страх, о котором говорил Вульф, он боялся, что дальнейшие операции с непонятным механическим гипнотически-психоаналитическим устройством, могут повредить его мозг. Теперь он жалел, что не принял предложение Доджа отправить в Институт Спиндема. Ему не нравился психиатр, но он чувствовал, что в данной ситуации его совет был бы ценным и помог защитить его психику.
      Вульф протянул ему маленький шлем, похожий на те, которые Монтгомери уже видел.
      - Вы можете прямо сейчас попробовать поработать с Зеркалом столько, сколько пожелаете, или уйти и забыть обо всем, что мы вам рассказали.
      На лбу Монтгомери выступил пот. Он хотел, чтобы у него было право выбора, и думал о Додже и возможном повышении, которое обязательно состоится, если он сможет довести свое расследование до конца.
      - Я попробую, - сказал он. - Что я должен делать?
      - Просто наденьте это и постарайтесь успокоиться. Вы можете лечь или сесть в мягкое кресло. Когда вы закончите свой опыт, просто снимите шлем, и цепи зеркала автоматически отключатся.
      Он помог Монтгомери надеть шлем. Майор сел в кресло и откинулся на спинку.
      - Ничего не происходит, - сказал он. - Должно быть, что-то не сработало.
      Вульф улыбнулся.
      - Не беспокойтесь. Все в порядке. Когда закончите, жду вас в офисе, если, конечно, захотите вернуться.
      Он вышел из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь. Монтгомери сидел в кресле, ругаясь про себя последними словами.
      Как его вообще удалось втянуть в это дело?
      
      IV
      Монтгомери напряженно сидел не менее пяти минут, сжимая пальцы и ожидая какого-нибудь необычного воздействия от аппарата. Время шло, но ничего не происходило, и он позволил себе немного расслабиться. Похоже, хваленый механический гипноз на него не подействовал, он не поддался попытке убедить его, что он пятизвездочный гений, пока еще непонятый и недооцененный. Он думал о том, сколько времени следует просидеть с этим шлемом на голове, прежде чем можно будет вернуться в отель и доложить Доджу о своем неудачном опыте.
      Конечно, будь на то его воля, он никогда больше не стал бы отчитываться перед Доджем. Додж был администратором и болтуном, который практически ничего не знал об исследовательских проектах, которые ему приходилось организовывать. Для него всегда было важнее, чтобы шестой кузен сенатора Грэма был назначен руководителем исследования, которое было выше его понимания, чем найти способ уменьшить размер "XB-91".
      Но, с другой стороны, он сам один из них. Более того, всегда считал, что его должность выше, чем у инженеров, выполняющих фактическую работу. Но на самом деле он был всего лишь мелким чиновником из офиса в модном костюмчике.
      Он резко сел. Что, черт возьми, происходит? Что за странное сравнение? Он занимал важный пост - очень важный пост. Без его координирующих усилий "XB-91" не был бы построен, по крайней мере, еще год. Любой может размахивать дирижерской палочкой, но, в данном случае, требовался человек, разбирающийся в технике и обладающий административными способностями...
      Его мысли на мгновение замерли в замешательстве, словно попали в водоворот. Монтгомери закрыл глаза, вновь и вновь возвращаясь к обдумыванию той ключевой роли, которую он, офицер связи, играл в создании "ХВ-91". Он должен был цепляться за эту идею. Это вдруг стало чрезвычайно важным.
      А потом все исчезло. Он почувствовал, как изнутри поднимается приступ паники. Все выглядело так, словно он пытался дотянуться до чего-то потерянного и навеки недоступного ему. Но оно исчезло, и он мельком увидел то, что осталось.
      Он был не просто таким же, как Додж, он был намного хуже. Он старался изображать из себя инженера. Додж, по крайней мере, не притворялся.
      Да, у него был диплом инженера, но инженером он так и не стал. Он знал формулы и мог найти нужную информацию в справочниках, но любая новая сложная проблема, о которой не было написано ранее, повергала его в панику. Никто из подобных ему администраторов, которые тратили свое время на то, чтобы втолковывать настоящим инженерам, что тем нужно делать, не смог бы выполнить эту работу самостоятельно, если бы она была им поручена.
      Он был так близок к настоящей работе. Его обучение прошло успешно, и он выбрал работу себе по силам, решив заняться связью с НИОКР. Он должен был гордиться своей ролью. Ничего другого у него никогда не было...
      А теперь он лишился даже этого. Раньше ему удавалось врать себе и не признавать, что он был всего лишь фальшивкой, бесполезным человеком, скрывающим свою бесконечную некомпетентность. Он наклонился вперед, закрыл лицо руками и заплакал.
      Паника постепенно утихла, и в нем стал медленно просыпаться безотчетный гнев. Он смотрел на Зеркало, словно впервые осознав, что машина имеет какое-то отношение к обрушившемуся на него оскорбительному осознанию.
      Он почувствовал, что шлем все еще на голове, одним движением сорвал его, и вдребезги разбил, запустив прямо в метровое лицо на экране. Гнев только усиливался, теперь ему захотелось разгромить все это заведение. Конечно, Додж сделает это лучше, подумал он с явным удовлетворением. Когда придет время, он, Додж и Спиндем обязательно разнесут эту Школу в клочья.
      Монтгомери тихо вышел из комнаты. За ним никто не наблюдал, когда он покинул территорию Института и пересек улицу, направляясь к своей машине. Он вернулся в отель и немедленно позвонил полковнику Доджу. Ему ответили сразу.
      - Это Монтгомери, - сказал он. Они подключили шифратор, и он продолжил. - Сегодня я впервые побывал там, внутри. Думаю, что пришло время подключить Спиндема.
      - Минутку, я хочу, чтобы доктор это услышал.
      Раздался щелчок, и на мгновение воцарилась тишина, затем Додж попросил его продолжать.
      - У них есть машина, - сказал Монтгомери. - Что-то подобное старинным изобретениям Инквизиции. Ее воздействие было очень трудно выдержать. Я чувствовал, что схожу с ума. Готов поспорить, что многие люди угодили после такого испытания в психушку.
      - Как эта машина действует? - спросил доктор Спиндем.
      Внезапно Монтгомери пожалел, что позвонил. Он почувствовал, что больше не может об этом говорить. Его гнев иссяк. Он устало ответил:
      - Я не знаю. Такое чувство, что кто-то контролирует ваш разум, и внезапно вы понимаете, что все ваши предыдущие поступки были неправильными. Все, без исключения.
      - Попробуете еще раз? - спросил полковник Додж.
      - Не делайте этого! - воскликнул Спиндем. - Я выезжаю завтра, до моего прибытия ничего не предпринимайте. От этого может зависеть ваше психическое здоровье.
      - Не волнуйтесь, - ответил Монтгомери. - Я больше не намерен совать голову в петлю.
      
      Он спустился на пляж, залитый послеполуденным солнцем, и там его проняло по-настоящему. Он бросал камешки в чаек, круживших над скалами. Он бродил взад и вперед по песку. Но унять дрожь в мышцах так и не смог.
      Значит, на самом деле он никогда не был настоящим инженером! Получается, что он старался вести себя как большая шишка только для того, чтобы скрыть свое ничтожество! Но ведь это не так! Работа, которую он проделал, все равно была полезной.
      Какая слабая попытка оправдаться! Монтгомери уселся на большой валун и дал волю раздражению. Конечно, он обманывал себя. Вот в чем была его главная проблема. Да, он обманывал себя - но теперь это стало невозможным. Все, что он нафантазировал о своей роли в создании самолета, было грубо разоблачено и оказалось неубедительным и фальшивым, но разве допустимо вот так выкладывать всю правду до конца? Оправдания не принимаются. Он больше никогда не сможет прийти на собрание конструкторов и делать вид, что он ни в чем не уступает инженерам, сидящим с ним за одним столом. Он никогда не был им равным, но это не сказывалось на его работе, потому что по глупости своей считал себя большим начальником. Теперь даже думать об этом было невозможно.
      Монтгомери вырвал какой-то сорняк и неуверенно провел им по песку. Сама собой появилась схема секции крыла, странная и кривоватая, которая вызвала бы смех в любой инженерной лаборатории. Но законы воздушного потока и подъемной силы на высоте от восьмидесяти до ста тысяч футов совсем не такие, как на уровне моря. Его секция могла бы сократить размах крыльев "Девяносто первого" на двадцать процентов. Он был в этом уверен. Но почему он никогда не пытался проверить это?
      Монтгомери и сам не до конца поверил, что ему только что пришла в голову замечательная идея. Он стал убеждать себя, что идея абсолютно дикая, не имеющая разумных оснований. Может быть, все дело в том, что он не хотел столкнуться с неизбежными насмешками над своим нестандартным инженерным решением?
      Он не знал, прав или нет. Но не сомневался, что у него что-то отняли. Что-то такое, что позволяло ему до сих пор честно исполнять служебные обязанности. Необходимо было немедленно вернуть это чувство, иначе он никогда больше не сможет работать. Он должен был встретиться с Вульфом и людьми из Школы. Это стало навязчивой идеей. Они что-то забрали у него, значит, смогут вернуть обратно.
      Было уже поздно, когда он добрался до Школы, но Дон Вульф все еще сидел в своем кабинете.
      - Я ожидал, что вы сегодня вернетесь, - сказал он. - Мы посмотрели запись вашего утреннего опыта с Зеркалом. Надо сказать, что вы нас потрясли. Такой способности сопротивляться страху мы раньше не встречали. Вы смогли честно взглянуть на себя и проявили завидное мужество. Никто до вас не демонстрировал ничего подобного. Обычно требуется неделя или две, чтобы добиться результата, которого вы добились за час.
      - Полагаю, теперь я должен гордиться собой, - саркастически заметил Монтгомери. - Но я хочу вернуть то, что потерял. Может, я был распоследним неудачником, но, по крайней мере, выполнял свою работу и справлялся с ней. Вы лишили меня этой способности и должны ее вернуть!
      Вульф медленно покачал головой, чуть заметно улыбнувшись.
      - В Зеркале заложен фундаментальный принцип, - сказал он. - В нем появляется изображение, но оно не заставляет вас смотреть. Вы видите только то, что хотите видеть. Сейчас у вас нет выбора: вы должны вернуться, посмотреть в Зеркало еще раз и спросить себя, почему вы должны были довольствоваться ролью фальшивой большой шишки вместо того, чтобы стать творческим человеком, занимающимся своим делом?
      Монтгомери, к своему удивлению, понял, что, по совершенно непонятной причине, он поступит именно так. Должно быть, все было предрешено уже в тот момент, когда он решил встретиться с Доном Вульфом. Зеркало действовало гипнотически - или наркотически. Он должен был вернуться, как побитый пес, и еще раз посмотреть, найдется ли в нем какой-нибудь ответ на вопрос о его неспособности честно быть инженером без фальшивой роли начальника по связи с НИОКР.
      Дон Вульф проводил его в кабинет. Монтгомери увидел, что последствия разгрома, который он устроил во время вспышки гнева, были устранены. Вульф ничего об этом не сказал.
      - Я буду ждать вас в своем кабинете. Вы придете, когда закончите?
      Монтгомери машинально кивнул, он думал о другом. Его руки слегка дрожали, когда он сел и надел шлем.
      "Веду себя как закоренелый наркоман, - подумал он обреченно. - Ты ненавидишь эту дрянь, но не можешь отказаться от очередной порции".
      Вульф некоторое время наблюдал за ним, озабоченно нахмурившись.
      - Я могу немного ослабить уровень воздействия, если хотите, - сказал он. - Поскольку в прошлый раз это подействовало так сильно, может быть, вам станет легче, если...
      Монтгомери отмахнулся от него.
      - Пусть будет как есть. Я хочу знать, что со мной происходит - я должен это выяснить.
      Когда Вульф вышел, Монтгомери откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Его начало наполнять чувство покоя и безмятежности. Он уже знал, что ему следовало оставаться в таком состоянии и в прошлый раз и не давать воли гневу. Только так можно рассчитывать довести дело до конца.
      Странно, однако, что теперь он мог считать себя почти счастливым, прекрасно осознавая фальшь, которая сопровождала всю его карьеру. После вчерашнего панического ужаса представить, как его снимают с должности и увольняют, удалось почти с облегчением. Это и было облегчением - и теперь он понял почему.
      Тысячи страхов и опасений складывались в основу его фальшивой борьбы. Каждый раз, когда он отправлялся на собрание конструкторов, его охватывала паника, он боялся сделать или сказать что-то абсурдное и стать объектом насмешек настоящих инженеров. Предчувствие неминуемого провала заставляло его жить в постоянном напряжении. А как он гордился усталостью, с которой покидал эти встречи! В конце дня он шел домой, плюхался на диван и рассказывал Хелен, какой "тяжелый день сегодня выдался".
      Монтгомери представил, как Вульф наблюдает за нелепым зрелищем, которое он устроил, разбираясь с собственными проблемами, никого, кроме него, не касавшимися. Его разобрал смех, сначала тихий, но быстро перешедший в почти неконтролируемые спазмы, граничившие с истерикой.
      Монтгомери справился с приступом смеха. И паника вернулась. Не такая сильная, как в первый раз, но ощутимая. Он чувствовал себя беспомощным и одиноким. Можно было еще раз посмеяться над собой. Что ж, он действительно вел себя как последний глупец, но надо признать, что по-другому в его обстоятельствах поступить было нельзя. Понятно, что он был некомпетентен и никогда не смог бы стать настоящим инженером, таким, как Сорен Гандерсон. Следовало признать, что он - заурядный дурак, каких вокруг полно. Как инженер он не состоялся, и ничто не могло изменить этого.
      "Но почему"? - спросил он себя. Он смотрел в черный экран, который вскрывал его тайны, и паника, казалось, немного утихла и перестала быть такой острой. Он не был идиотом. Еще в школе его пометили, как и сказал Вульф. Они провели тест на уровень интеллекта и прикрепили ему ярлык. Но оценка была хорошая. Она обеспечила ему место среди небольшого процента людей с самыми высокими интеллектуальными способностями.
      Но это не помогло, он оказался полным неудачником. Или, может быть, из-за этого? Он задумался. Когда-то он испытывал жалость к людям со средним уровнем IQ, а значит уступавшим ему в интеллекте. Однако почему-то именно они стали успешными инженерами. Он вспомнил, что однажды кто-то провел обширное исследование о неудачных карьерах людей с высоким IQ. Ему было интересно, что они выяснили.
      Скорее всего, ничего. Человек должен уметь сам отвечать вопросы, которые касаются его судьбы. Правда, у самого Монтгомери получить удовлетворительный ответ пока не получается. Еще в школе он старался все делать правильно, с первого и до последнего дня. Его хвалили. Одобрительно гладили по голове, будто он был домашним щенком. Было время, когда одноклассники избегали его как любимчика учителя.
      Саморегуляция, так сказал доктор Нэгл. Но что это значит? На какой контроль он согласился в школьные годы? Сейчас об этом бессмысленно рассуждать.
      Он задохнулся от внезапной беспомощности, будто сидел прикованный, не в силах пошевелиться, а на него нахлынул бурный поток непонятно чего. Черные волны прибывали, захлестывая его. Тело напряглось, словно в поисках воздуха, затем он подчинился потоку, бормоча и скуля от ужаса.
      Монтгомери не знал, как долго он просидел в оцепенении. Казалось, это длилось целую вечность, он вслушивался в тихое шуршание бумажных листков, а перед глазами мелькали страницы с яркими краями. Листки календаря всех дней и страницы всех прочитанных им книг.
      Совершенное безумие. В школе с подобным ужасом он не сталкивался. Там к нему относились с теплотой и дружелюбием. И в то же время опутывали его сознание десятками тысяч крошечных устройств саморегуляции, стремились добиться, чтобы он никогда не выходил за определенные рамки. Он ведь был гением и любимчиком учителя.
      И вот теперь, когда он осмелился разглядеть, что таилось за их профессиональными улыбками, и проследить за контролирующими устройствами, которые они внедрили в его мозг, ему приходится расплачиваться непереносимым ужасом.
      Он не мог этого вынести и закричал, чтобы они забрали его обратно. Он пообещал, что больше не будет надевать шлем, и будет вечно верить, что они любят его, и никому не расскажет о маленьких контролирующих сознание устройствах.
      Черные волны отступили. Он сел, обливаясь потом. Капли падали с подбородка на рубашку. Он ошеломленно открыл глаза и посмотрел на экран Зеркала. "Я схожу с ума", - тупо подумал он. Машина сводит меня с ума.
      Нэгл, Беркли и Вульф выяснили, зачем он здесь. Вот и все. Теперь они знают, кто он, и почему Додж послал его. Он был глуп, думая, что его примут без проверки. Они настроили машину так, чтобы она сделала из него болтливого идиота, и когда дело дойдет до расследования, никто не поверит ни единому его слову о Школе. Он уставился на панели. Если дотянуться до них и разбить что-нибудь, можно будет все это прекратить. Но он не мог встать. Все его силы иссякли. Может быть, получится через минуту - если бы только он мог просто сидеть и ни о чем не думать.
      Монтгомери смутно припомнил: Вульф говорил, что Зеркало выключится, если он снимет шлем. Но эта мысль снова вызвала панику. Он не мог этого сделать, потому что отныне ему нельзя снимать шлем. Теперь он должен носить его вечно, думал он.
      Он не мог не думать. Не мог отделаться от мысли, что что-то пошло не так. Произошло что-то ужасно неправильное. Он должен был выйти из школы компетентным и обученным - а он оказался неудачником. Не имело значения, чья это вина. Важно было, что это случилось. Он выполнил все, что ему говорили учителя. Абсолютно все. Он даже позволил им приглушить иступленный восторг от предвкушения открытия новых миров.
      Чем была для него математика? Он кое-что знал об истории астрономии и вычислений, когда начал изучать в средней школе геометрию и алгебру. Он ожидал, что это откроет ему дверь в яркий новый мир.
      Мистер Карлинг был усталым, похожим на мышь человеком, который слишком долго преподавал евклидову геометрию и начала алгебры. Для него в этом занятии не было ни тайны, ни волшебства. Как только уроки в школе заканчивались, он переодевался в лучший коричневый костюм и красивую обувь и отправлялся продавать готовые мужские костюмы. Иногда он даже задерживал начало занятий, когда показывал образцы своего товара другим учителям.
      Несмотря на это, Юджин Монтгомери упорно решал фантастические задачи, которые мистер Карлинг черпал из учебника волшебной страны. И она была так непохожа на миры, о которых они оба что-либо знали. Он учился на одни пятерки. И поверил мистеру Карлингу на слово, что математика очень полезна для производителей, поскольку с ее помощью они могут узнать, сколько совков можно выдавить из определенного количества листового металла. А еще помогает нефтяным компаниям узнать, сколько кораблей им понадобится, чтобы перевезти нужное количество нефти через океан. Он отказался от видения мира абстрактной красоты и света, к которому стремился до встречи с мистером Карлингом и его готовыми костюмами.
      Мистеру Понду, учителю физики, очень не нравился любой беспорядок в физической лаборатории, поэтому во время его занятий лабораторные работы были исключены.
      Мистер Рейли был очень серьезен и каждый день рассказывал о правилах, которые должно соблюдать человечество и отдельно об обязанностях человека по отношению к сообществу, к которому он принадлежит.
      Мисс Томпсон, которая не могла объяснить, зачем нужно составлять схемы английских предложений, но он послушно это делал.
      Профессор Адамс, который постоянно прерывал свои лекции по физике замечаниями о высокой обязанности инженера по отношению к своей профессии и обществу следить за тем, чтобы всегда использовались только проверенные методы.
      К каждому из них он приспособился. Он складно пересказал на экзаменах и зачетах все, что они наговорили на уроках, все, что было написано в учебниках. И они хвалили его за высокий уровень знаний.
      И никто никогда не спросил: "У тебя есть идея, которая лучше, чем эта, Юджин Монтгомери"?
      Никто никогда не спрашивал, есть ли у него вообще какие-либо идеи. Казалось, это не имело значения. Пока он действовал как ментальная кирпичная стена, возвращая все, что они выдавали, это всех устраивало.
      Но это было приятно - тепло, дружелюбно и приятно. Он вспоминал эти годы как лучшие в своей жизни. Никакой ужас его тогда не преследовал. Невозможно даже представить, чтобы с ним тогда происходило что-то подобное.
      Он все помнил. Медленные, темные волны плескались на краю его сознания. И он знал, почему они появились. Потому что он осмелился снова считать себя учеником. Темные, плещущиеся волны были альтернативой послушному повиновению и покорному впитыванию всего, чему его учили. Они могли появиться и в школьные годы, если бы он позволил себе считать мистера Карлинга старым дураком, глухим, немым и слепым к чуду прекрасной науки, которую он убивал. В этом классе могла бы появиться дюжина людей, которым можно было бы показать свет и красоту настоящей науки, если бы их неокрепшее восприятие было соответствующим образом воспитано.
      Но мистер Карлинг позаботился о том, чтобы они никогда не увидели ничего подобного. Своей неуклонной неуклюжестью, которая сама по себе была верхом эффективности, он сделал все, чтобы они ничего не разглядели. Это и была его цель, подумал Юджин Монтгомери с внезапной жгучей яростью. Все это знали. Директор Мартин, школьный совет, все в общине - не было никого, кто не знал бы о том, что делает мелкий продавец костюмов Карлинг. И они ничего не сделали, чтобы помешать ему.
      Саморегуляция. Карлинг эффективно и прочно внедрял в мозги учеников маленькие устройства саморегуляции, когда говорил, что мы не должны видеть эту красоту - она ведет по слишком многим странным путям к слишком многим странным мирам. Это уродливая вещь, которую ученики должны были навсегда возненавидеть.
      Монтгомери догадывался, что происходит, даже когда сам перестал видеть красоту науки, и потерял способность к сопротивлению. Если бы он попытался противостоять своим учителям, даже мысленно, то не смог бы справиться с паникой. Теперь, с помощью Зеркала, он мог наблюдать, как она подкрадывается к нему, чувствовать, как она течет по его венам, - и не поддаваться ей. Наоборот, он почувствовал, как в нем поднимается сила, теперь он осмелился взглянуть на этот скрытый кошмар, и темные плещущие волны медленно отступили, а потом исчезли совсем.
      Он долго сидел, ожидая чего-то большего. Но что-то подсказывало, что пока это все. Он увидел себя таким, какой он есть, и ему придется смириться и жить с этим дальше. До сих пор он добровольно подчинялся каждому капризу догмы, никогда не осмеливаясь подвергнуть ее сомнению или предложить радикально иную собственную мысль. Он был трусом. Но теперь он мог смотреть на этот голый, неприятный факт без содрогания, потому что знал, что с помощью Зеркала он найдет способ измениться.
      
      V
      Он позвонил в офис, где его ждал Дон Вульф, и сообщил, что закончил, но не готов обсуждать то, что произошло. И Вульф отпустил его, не настаивая на разговоре.
      Он проигнорировал звонок, который, по словам портье, поступил от Доджа. Сегодня он уже отчитался один раз, и этого было достаточно. Он попросил, чтобы до утра его не беспокоили никакие звонки.
      Заснуть ему не удалось, и он долго лежал, глядя вниз на узкую полоску песка у подножия выступающих поблизости скал. В его голове роились путаные, мучительные мысли, и все же у него оказалось достаточно выдержки, чтобы рассматривать их объективно и без паники.
      Как много произошло с тех пор, когда он занимался в авиационной корпорации "Файрстоун" проектом "ХВ-91". Ему было интересно, каково сейчас Сорену Гандерсону, если его испытание было таким же жестоким. Но представить этого не мог, поскольку в отличие от него, Гандерсон был успешным и творческим человеком.
      Монтгомери уже с трудом вспоминал первоначальную цель своего приезда. Но он должен был заново оценить сложившуюся ситуацию. Было ли существование Школы мистификацией и угрозой для Доджа и Спиндема, которую они должны прекратить? Он еще раз с волнением вспомнил об экспериментах Норкросса. Теперь он был уверен, что в них не было ничего фальшивого. Впрочем, у него не было никаких убедительных доказательств, подтверждающих это. Его убедил собственный опыт. Годы постоянного напряжения и страха, об источнике которых он не догадывался, прошли. Теперь он мог реально смотреть на собственные недостатки, не пытаясь уклоняться от их рассмотрения.
      Его положение изменилось. Он больше не был агентом Доджа, цель которого отыскать законный предлог для закрытия Школы. Теперь он союзник Школы, который должен попытаться убедить Доджа, что здесь происходит что-то по-настоящему ценное.
      Он не знал, как этого добиться. Не исключено, что ему придется пойти к Нэглу и Беркли и честно рассказать о цели своего появления. Но поступить так было не просто. Он все еще подчинялся приказам полковника Доджа.
      
      На следующее утро Монтгомери отправился к Сорену Гандерсону, тот был в отвратительном настроении. Он сидел на лужайке возле дома и разговаривал с молодым человеком. Лицо у него было хмурое и неприятное, таким его Монтгомери никогда не видел за все годы общения. Обычно Гандерсон был спокойным и добродушным человеком.
      Он указал на стул.
      - Я вас представлю. Это еще один из новых суперменов. Майор Юджин Монтгомери из ВВС Соединенных Штатов. А это господин Махлон Роквуд из "Акме Рефрижераторс Инкорпорейтед".
      Мужчины пожали друг другу руки, смущенно улыбаясь в присутствии мрачного Гандерсона.
      - У мистера Роквуда есть интересные соображения по вопросу, который нас всех интересует, - сказал Гандерсон. - Он считает, что наш друг Нэгл во многом заблуждается, возлагая главную вину за так широко распространенную технологическую глупость на современное образование.
      Монтгомери сочувственно улыбнулся. Было очевидно, что Гандерсон пытался справиться с чем-то чрезвычайно мощным, и пока ему это не удается. Он вопросительно повернулся к молодому инженеру.
      - Я всего лишь утверждаю, что многие молодые инженеры не могут позволить себе рисковать, - сказал Роквуд. - Как и я сам, большинство парней попадают в фирмы, где работают со старыми разработками, которые хорошо продаются. Они приобретают за двадцать тысяч долларов дом в приличном месте, который обойдется им вдвое дороже, потому что им придется платить за него тридцать или сорок лет. Они рассчитывают отправить своих детей в колледж - пока у них один или два, но они ожидают еще одного. Они не могут рисковать своим положением, приставая к главному инженеру, менеджеру завода или начальнику отдела продаж со своими оригинальными разработками, которые могут разрушить привычный и прибыльный бизнес, например, по продаже холодильников.
      Поэтому при разработке новой модели они ограничатся добавкой нового масла для плавного закрытия дверцы. Или разместят конденсаторные трубки в стенках холодильника, чтобы можно было их менять каждый год. Затем, если по-настоящему осмелеют, то придумают что-то радикальное, например, вращающиеся полки, чем внесут реальный вклад в науку о сохранении продуктов питания!
      Монтгомери рассмеялся.
      - Совсем как с ситцевыми занавесками, которые провисели уже год или два.
      Рокуэлл кивнул.
      - Так сейчас обстоят дела. И я задаюсь вопросом, не происходит ли что-то похожее в авиационной промышленности? Никто, каким бы бизнесом он ни занимался, не захочет коренным образом менять свою продукцию, пока она продается. Это главный фактор, который все упускают из виду. И когда вносится изменение, оно должно быть по возможности минимальным, не нарушающим конструкцию. Каждый профессор в стране, обучающий новых инженеров, похоже, полон решимости сохранить это положение в глубокой тайне.
      Гандерсон фыркнул.
      - Если бы все действительно было так просто, не было бы и проблемы. - Он повернулся к Монтгомери. - Мне немного жаль, что я заставил тебя отправиться сюда со мной, Юджин. Я действительно думал, что у этих парней есть стоящие идеи. Не исключаю, они и в самом деле думают, что знают, как все это исправить. Но они просто не представляют, на что посягнули.
      - Они не догадались, что мы будем сопротивляться?
      - Вы когда-нибудь слышали о "времени парового двигателя"?
      - Нет. А что это такое?
      - Этот термин придумал какой-то мистик по имени Форт. Смысл его в том, что когда культура достигает точки, когда появляется потребность в паровом двигателе, он будет изобретен. И не имеет значения, кто это сделает, древнегреческий философ, Тим Уолт из Англии или Джо Доакус из Пуласки - паровой двигатель будет кем-то изобретен. И наоборот, если потребности в появлении парового двигателя нет, никто во всем мире не сподобится его изобрести, каким бы умным он не был.
      Другие выразили эту мысль несколько изящнее, сказав, что невозможно подняться над своей культурой. Это то, что мы пытаемся, но не можем сделать.
      - Если бы это было правдой, прогресс был бы невозможен. Кто-то обязательно должен подниматься над средним уровнем и таким образом тащить культуру за собой.
      - Нет, нет... - Гандерсон стал раздражаться. - Возьмем, к примеру, математику. Математик строит свои идеи на фундаменте, который уже достигнут. Никто во времена Пифагора не собирался изобретать тензоры или кватернионы. Уровень культуры этого не позволял. Предположим, Эйнштейн родился бы в полинезийском племени. Как вы думаете, сумел бы он тогда написать свою работу по теории относительности?
      - Э-э-э. Не имеет никакого значения, насколько мы умны или насколько отшлифовали наши мозги в Зеркале - мы не способны предпринять следующие шаги, которые обязательно бы сделали, если бы общая культура была готова к ним. Нельзя исключать, что это может произойти только через пятьдесят лет. Вы не можете игнорировать принцип времени парового двигателя.
      - Так что же нам с этим делать? - спросил Монтгомери. - Сидеть сложа руки и ждать, пока не настанет время для наших паровых машин?
      Гандерсон пристально посмотрел на него, понимая, что Монтгомери насмехается над ним. Майор тут же пожалел о своих словах.
      - Я не это имел в виду - думаю, вы найдете ответ в Зеркале.
      - Это именно то, что Нэгл предлагает мне! Вчера мы снова и снова обсуждали все это. А он только улыбался и просил меня посмотреть в Зеркало.
      Монтгомери не знал, что ответить, на довод о времени парового двигателя. Может быть, человек и не может подняться над своей культурой. Однако ему не хотелось думать, что ему всегда придется болтаться на заданном кем-то среднем уровне. Но теперь он, по крайней мере, знал, что удерживает здесь Гандерсона! Интересно, что обнаружит инженер, когда посмотрит в Зеркало в поисках ответа?
      
      Монтгомери с большой неохотой пошел на следующую встречу со своим собственным Зеркалом. Он чувствовал, что справился с результатами предыдущих попыток, достиг положения равновесия, которое не решался нарушить. Можно ли представить, с чем он столкнется в следующий раз? Признание собственной трусости и неадекватности казалось ему вполне достаточным решением.
      Он надел шлем и немедленно попал в мир кошмаров. Он думал, что готов почти ко всему, что может показать Зеркало, но на этот раз его поджидало что-то новое.
      Он уже научился, если можно так сказать, контролировать скорость своего погружения в изображение, и теперь старался по возможности осторожно нащупывать путь сквозь ошеломляющую неизвестность. Было трудно осознавать, что он попал в лабиринт собственного разума, выход из которого ему предстоит найти. И не мог поверить, что все тридцать пять лет жизни этот кошмар и ужас каждый день таился внутри него.
      Казалось, что его органы чувств не могут больше нормально функционировать. У него не было ни глаз, чтобы видеть, ни ушей, чтобы слышать, ни пальцев, чтобы чувствовать. Вместо них появилось острое, восторженное осознание жизни, которое заполнило все его существо. И оно было настолько мощным, что казалось, что кроме него в мире никого нет.
      А потом была смерть!
      Он приближался к ней в течение долгих эонов, постепенно теряя чувство восторга. И когда вдруг понял, что это означает, он громко закричал. Постепенное угасание жизни выглядело так, словно огонь гаснет во всех клетках его организма, а кровь остывает и течет все медленнее.
      К нему с трудом вернулась способность ощущать свое тело, и он понял, что умирает на самом деле. Он чувствовал это по состоянию своих рук и ног. Его сердце билось все медленнее, а дыхание становилось прерывистым и слабым. Его глаза больше не видели свет. Была только огромная пустая тень, в которую он медленно погружался. Это и была смерть.
      Сначала он не мог различить врага. Он верил, что нет другой жизни кроме его собственной. Теперь он осознал, что вокруг него кипит жизнь. В то время как его жизненные силы сокращались, чьи-то другие росли, поглощая похищенные у него.
      Он непроизвольно попытался дать отпор врагу и почувствовал, как тот отреагировал. Он почувствовал, как тошнотворный поток отвращения захлестнул его, отравляя, разрушая. Но понимание пришло. Он мог бы договориться...
      Враг поддерживал его - как, он не знал. Но его требования были слишком велики. Враг защищал собственную безопасность и сначала прекратил свою поддержку, а затем активно атаковал его. Если бы он мог обуздать свои требования, уменьшить их. Тогда бы они оба могли выжить. Но будет ли принято его предложение? Он был во власти своего врага. Все, что он мог сделать - обратиться к нему со своим предложением.
      И слабое пламя жизненных сил, казалось, вновь стало разгораться в отдаленных клетках его тела. Кровь вновь потекла по его артериям. Его предложение было принято. Жизнь возвращалась к нему.
      Но не в полном объеме. Недавний восторг прошел, и остался страх - смертельный страх, он не сомневался, что если попробует восстановиться полностью, то будет уничтожен.
      Откуда взялся этот кошмар? Он осознал, что находится рядом с Зеркалом, и страх уменьшился, но все же каждый его мускул дрожал. Его одежда пропиталась потом.
      С ним никогда не происходило ничего подобного. В этом он был уверен. Но что-то управляло им, заставляло его воображение поддерживать фантазию о смерти. И это должно быть вызвано чем-то, не имеющим прямого отношения к реальности.
      Он случайно взглянул на часы, а затем на Зеркало. Невероятно, но он уже провел здесь полдня. Более чем достаточно. Вульф предупреждал его, что не следует так долго находиться у Зеркала. Но он должен был еще раз вернуться к ощущению этого символического ужаса и понять его смысл. Если бы у него был еще один шанс...
      И он пробовал снова и снова, каждый раз стараясь замечать детали, чтобы глубже прочувствовать ощущение наступающей смерти. Пока, наконец, не добился того, что мог смотреть без страха.
      Был поздний вечер, когда он снял шлем. Слабая улыбка появилась на его губах, когда он закрыл за собой дверь комнаты.
      Он провел еще два часа, рассматривая стеллажи довольно обширной библиотеки Школы. Затем он вернулся в отель, и заулыбался сильнее, обнаружив, что психиатр, доктор Спиндем, ждет его в вестибюле.
      Он встал и подошел, протягивая руку, чтобы поприветствовать Монтгомери. На его лице застыла профессиональная улыбка, а глаза внимательно изучали майора.
      - Я приехал сразу, как только смог, - сказал он. - Сказал полковнику Доджу, что мы не можем позволить себе подвергать ненужной опасности человека с вашей квалификацией.
      Монтгомери усмехнулся.
      - Могу себе представить, каков был ответ Доджа!
      - Что вы хотите этим сказать?
      Спиндем посмотрел на него еще внимательнее.
      - Ничего особенного.
      - Вы хотите сказать, что полковник вас не ценит? - спросил Спиндем.
      - Что-то в этом роде, - согласился Монтгомери. - Не хотите подняться ко мне в номер, где мы сможем поговорить?
      Спиндем кивнул.
      - Да. Я хочу услышать от вас все, что вам удалось узнать об этой невероятной Школе.
      Психиатр не сказал ни слова во время поездки в лифте и по пути в номер Монтгомери. Но майор чувствовал, что он внимательно за ним наблюдает, как будто проводит исследование. Он догадался, что в маленькой черной книжечке Спиндема о нем написано уже довольно много.
      - Хотите выпить? - предложил он, когда они сели. - У меня здесь ничего нет, но мы можем что-нибудь заказать.
      - Нет, спасибо, - ответил Спиндем. - Мне хотелось бы немедленно услышать отчет обо всем, что вы испытали, особенно об этом так называемом Зеркале.
      Монтгомери начал со своего первого опыта, подробно описав демонстрацию, устроенную Норкроссом.
      - Как вы думаете, с какой целью это было сделано? - спросил Спиндем. - Это что, стандартное представление, которое устраивают для всех новичков?
      - Нет. Сначала я тоже подумал, что это подделка. Но это не так. Все было по-настоящему. Мужчины, которые провели достаточно времени с Зеркалом, действительно могут делать такие вещи.
      - Надо полагать это какая-то форма гипноза, - сказал Спиндем. - Простите, что я вам возражаю, но уверен, вы понимаете, что мой профессиональный опыт позволяет более точно интерпретировать подобные психические явления.
      - Конечно, - сказал Монтгомери.
      Он рассказал о том анализе системы образования как механизме саморегуляции, который сделал доктор Нэгл, и о своей попытке разобраться с этим предположением.
      - Новая гипотеза, - сказал Спиндем, - и, очевидно, очень наивная, совершенно не учитывающая ситуацию со всех сторон. Что бы со всеми нами было, если бы не создали систему всеобщего распространения знаний.
      Монтгомери попробовал возразить, но психиатр продолжил:
      - Меня больше всего интересуют ваши воспоминания о школьном учителе математики. Вы говорите, что считаете, что этот мистер Карлинг умышленно и целенаправленно сделал все, чтобы вызвать неприятие к геометрии и алгебре, чтобы отбить у вас желание дальнейшего их изучения?
      - По-моему, вы называете такое поведение паранойей, не так ли? - спросил Монтгомери с бесстрастным лицом. - Манией преследования...
      - Пожалуй... - лицо Спиндема исказила гримаса. - Но я здесь не для того, чтобы ставить вам диагноз, майор. Меня интересуют только результаты воздействия этого Зеркала на людей.
      - Мне очень жаль, - сказал Монтгомери. - Ваш вопрос не допускает простого ответа: мистер Карлинг был совершенно неспособен преподавать математику так, чтобы его ученикам она не казалась отвратительным занятием. Ему было наплевать на нее, поэтому представить, что он мог заинтересовать кого-то математикой просто невозможно.
      Директор школы знал о работе Карлинга, но ему не приходило в голову, что тот не справляется со своими обязанностями. Школьный совет знал, с какой ответственностью директор относится к своим обязанностям, и считал его вполне подходящим человеком для этой работы. Все знали, но никто не считал, что сложившуюся ситуацию нужно исправлять. И Карлинг продолжал год за годом выпускать своих учеников, которые ненавидели математику как личного врага.
      - Но даже если это действительно так, вряд ли можно считать, что их действия были целенаправленными и преднамеренными, - сказал Спиндем.
      - Думаю, что психиатрия это наука, принципиально отрицающая какие-либо случайности в человеческой деятельности, - сказал Монтгомери. - Ваше учение утверждает, что любое событие создается усилием людей, которые намеревались добиться именно такого эффекта. Вы знакомы с индивидуальным подсознанием, но есть и групповое подсознание. Никто никогда не признает, что целью обучения в моей школе было воспитание учеников в ненависти к математике. Я говорю только, что это было подсознательной целью всей вовлеченной группы.
      Спиндем промолчал. Его губы сжались в тонкую линию, а глаза внимательно изучали лицо Монтгомери.
      - Вы узнали об этом у Зеркала? - наконец спросил он.
      - Понял после того, как Зеркало свело к минимуму страх, который вызывал у меня этот факт.
      - Страх? Если все действительно так, откуда взяться страху?
      - Я выступаю против системы образования, потому что она неправильно работает.
      - А может быть, это система образования и общество против вас? - спросил Спиндем сурово.
      - В любом случае, вы бы хотели, чтобы было так, - сказал Монтгомери.
      - Узнали ли вы что-нибудь еще, глядя в это Зеркало?
      - Да. Я понял, почему у меня не хватало смелости и сообразительности встать во весь рост и протестовать против таких людей, как Карлинг и ему подобных. Очевидно, что другие люди добились большего, чем я, как вам известно. Но я просто сдался.
      - Почему?
      Монтгомери рассказал о своем продолжительном опыте с Зеркалом, об ощущении смерти и о враге, с которым он пошел на компромисс, чтобы спасти свою жизнь. Спиндем слушал с интересом.
      - Снились ли вам раньше подобные сны? - спросил он, когда майор закончил.
      - Это был не сон, - ответил Монтгомери. - Я был в полном сознании.
      - Не сомневаюсь, что сегодня именно так и было. Но я бы хотел узнать, не видели ли вы подобные символы во снах раньше. Или ваше видение было вызвано исключительно Зеркалом?
      - Оно не было вызвано машиной, и не имеет ничего общего с каким-либо символом, - ответил Монтгомери. - Я могу точно рассказать, что это было.
      - Поделитесь, пожалуйста.
      - Я не был вполне уверен в себе даже после целого дня, проведенного с Зеркалом, - медленно произнес Монтгомери. - Я потратил пару часов на психоанализ, и теперь хочу знать, заслуживает ли он похвалы с точки зрения вашей науки. Практически все ваши авторитеты утверждают, что психика индивида имеет неизвестное начало и долгую историю, предшествующую событию его физического рождения. Мой опыт с Зеркалом подтверждает это. Я был живым, отзывчивым существом, а организм моей матери пытался уничтожить меня. Событие, о котором я говорил, было угрозой выкидыша. Эндокринные железы выделяли гормоны, которые убивали меня. Яды начали циркулировать, и моя жизнь должна была прекратиться.
      Я понимал, что тело матери слишком слабо, чтобы поддержать во мне жизнь. Мой организм рос и требовал слишком многого. Единственный способ выжить - это уничтожить меня. А потом, на биохимическом уровне, я заключил сделку с материнским организмом. Согласился ограничить мои потребности в пище в обмен на право жить. Сделка была заключена и соблюдена.
      Это было мое первое серьезное познание окружающего мира. Я понял, что для того, чтобы выжить, я должен ограничивать себя, всегда брать меньше, чем мне нужно, всячески снижать потребности до прожиточного минимума. Это стало стратегией, которой я придерживался на протяжении всей жизни. Я никогда не осмеливался творить - это означало смерть. Я усвоил это давным-давно, когда еще был зародышем, и этому принципу я подчинялся до сегодняшнего дня.
      Доктор Спиндем глубоко вздохнул.
      - Майор, благодаря вам я окончательно понял, что эта Школа очень опасное предприятие. Вас заставляют погружаться в самые темные области человеческого опыта. Конечно, мы признаем, что человеческая психика не возникает при рождении. Но совершенно невозможно утверждать, что описанные вами события когда-либо происходили на самом деле. Даже если допустить, что эти фантазии - ваши собственные, и не смоделированы машиной, любая попытка собственной интерпретации подобных фантазий - это психическое самоубийство. Только квалифицированный и опытный профессионал психолог может подсказать вам правильную трактовку подобных образов.
      - В сороковые годы, - сказал Монтгомери, - один из ваших специалистов, венгерский психоаналитик Фодор, разработал практический метод предродового бессознательного воспитания личности в ситуациях, которые после рождения больше не встречаются. Вы не можете отрицать истинность его разработок. Зеркало - это просто расширение и улучшение результатов доктора Фодора. Завтра я докажу вам это.
      - Как? - спросил Спиндем.
      - Завтра я впервые в жизни создам что-то самостоятельно. Это будет аэродинамический профиль, который произведет революцию в полетах на большой высоте.
      Доктор Спиндем встал.
      - Мне совершенно очевидно, майор Монтгомери, что вы пережили ужасное потрясение по злой воле людей, управляющих псевдо-аналитическим устройством, которое они называют Зеркалом. Мой профессиональный долг - рекомендовать вашему начальнику, полковнику Доджу, немедленно отстранить вас от участия в проекте. В наших руках достаточно доказательств необходимости немедленного закрытия так называемой Школы. Абсолютно невозможно с моральной точки зрения разрешать вам и дальше рисковать своим разумом.
      От себя лично я должен рекомендовать немедленно приступить к лечению. Медлить нельзя, нужно свести к минимуму грозящую вам опасность. Было бы разумно уже завтра утром провести первую из серии электрошоковых процедур. Если поторопиться, последствия этого ужасного эксперимента должны начать исчезать через пять или шесть недель.
      - Только не завтра, - сказал Монтгомери. - Я должен спроектировать аэродинамический профиль. Возможно, через день или два.
      
      VI
      Он предположил, что бледный от волнения Спиндем немедленно доложит полковнику Доджу о состоявшемся разговоре. Подождав немного, он позвонил полковнику сам. Первые же слова Доджа подтвердили, что он был прав. Спиндем действительно все рассказал, так что Додж старался проявить сочувствие и заботу.
      - Дорогой майор, - сказал полковник. - Я как раз собирался вам позвонить. Я хочу поздравить вас и искренне поблагодарить за работу, которую вы для нас проделали. Можно ли ожидать большего от любого мужчины, честно исполняющего служебные обязанности, и я...
      - Значит, Спиндем позвонил и сказал, что я спятил?
      - Это вы о чем, майор? О да, сегодня вечером я получил известие от доктора Спиндема. Он рассказал...
      - Полковник Додж, я хочу, чтобы вы посетили Школу и познакомились с ситуацией. Если я сумасшедший - пусть так, я готов рискнуть своим психическим здоровьем ради того, что я здесь увидел. Это не подделка, полковник, не план саботажа или что-то в этом роде. Если вы будете так думать и после того, как лично проверите мои слова, я позволю Спиндему поджаривать мои мозги в электрическом тостере столько, сколько он захочет. Но я прошу вас приехать и принять собственное решение, прежде чем предпринимать какие-либо дальнейшие действия против Школы.
      - Звучит разумно, - осторожно сказал Додж, как будто считал, что разговаривает с ребенком или идиотом. - По правде говоря, я все равно собирался это сделать. Но не кажется ли вам, что вы должны позволить доктору Спиндему...
      - Только после того, как вы примете решение, полковник!
      Последовала пауза, после чего Монтгомери услышал раздраженный вздох полковника.
      - Я постараюсь все сделать как можно скорее, но, возможно, пройдет не меньше трех дней, прежде чем я смогу приехать. Поддерживайте связь с доктором. Не рискуйте понапрасну.
      "У Доджа есть причины для беспокойства, - подумал Монтгомери, - Как он будет выглядеть, если меня отправят в психушку, и разнесется слух, что попал я туда, выполняя задание, которое мне поручил полковник".
      Есть о чем задуматься.
      
      Монтгомери быстро перекусил в кафе отеля. Было еще достаточно рано, чтобы успеть провести в Школе еще три-четыре часа. Заведение, казалось, было открыто большую часть дня и ночи.
      Проходя по коридору, он встретил Вульфа.
      - Боюсь, я не могу позволить вам работать дальше. Вам необходим отдых. По крайней мере, несколько дней, - сказал советник. - Я только что просмотрел сегодняшнюю запись вашей работы с Зеркалом...
      - Все в порядке, - сказал Монтгомери. - У меня другие планы. Теперь, когда я избавился от большой части своего образования, я хочу немного поучиться! Надеюсь, мне можно поработать с теневыми ящиками?
      Вульф с сомнением кивнул.
      - Не задерживайтесь на этом этапе слишком долго. Считайте, что вы уже это испытали!
      Монтгомери нашел пустую учебную комнату и сел перед кубом маленькой теневой коробки. Осторожно надел шлем. Он впервые попробовал это сделать - и даже сейчас был рад, что остался один.
      Внутри куба загорелось мягкое свечение. Монтгомери заколебался и глубоко вздохнул. Затем он спроецировал изображение "Девяносто первого".
      Результат расстроил его, он чуть не заплакал. Появился фюзеляж, похожий на искореженную морковку - без крыльев и двигателей. Он попытался выпрямить фигуру, и хвост исчез. Он отрастил его и попытался приделать крыло. На этот раз исчез фюзеляж, осталось одно крыло с единственным работающим двигателем, медленно вращающееся в кубе.
      Монтгомери загрустил, откинулся назад и снял шлем. Он думал, что сейчас, когда исчезли сдерживающие творчество ограничители, у него все получится само собой, поскольку воспоминание о дородовой угрозе выкидыша исчезло. Да и уроки мистера Карлинга, который научил его ненавидеть красивые геометрические формы, остались в прошлом. Как и уроки профессора Адамса, который признавал только стандартные инженерные решения - и те не позднее 1908 года...
      Он освободился от гнета прошлого, и теперь, как ребенок, ползал по полу, складывая свои первые кубики. Он должен был научиться использовать скрытые до сих пор способности, и это касалось только его.
      Монтгомери попробовал еще раз, изобразив корявый самолет с шатающимися крыльями и искореженным фюзеляжем. Но он не расстроился, и продолжал настойчиво трудиться. Впервые в жизни он был свободен, и в обучении, и творчестве. Он забыл о времени, и солнце уже садилось за пляж, когда он, наконец, оторвал взгляд от куба, вполне удовлетворенный тем, что он произвел. Самолет был узнаваемым макетом "XB-91", и он не расплывался и не разваливался, когда Монтгомери попытался сохранить его изображение.
      Но он ошибся и был излишне оптимистичен, когда говорил со Спиндемом. Сегодня ему не удалось создать революционно новый аэродинамический профиль. Конечно, он мог бы изобразить его и на бумаге, но это следовало оставить на крайний случай. Он хотел создать прочную модель, которую можно было бы проверить в аэродинамической трубе.
      Он отправился в отель и поспал несколько часов. Затем вернулся в Школу и попробовал добиться лучшего качества своей визуализации. Еще сорок восемь часов он потел над проектом, прерывая долгие сеансы с теневым ящиком короткими промежутками на еду и сон.
      Но, в конце концов, он остался доволен своим достижением. Теперь у него была футовая пластмассовая модель "Девяносто первого" с таким крылом, какого никто никогда раньше не видел.
      Он позвал Гандерсона, который выглядел гораздо лучше, надо полагать ему удалось разрешить некоторые собственные проблемы. Монтгомери, однако, не спросил, какой опыт у него был с Зеркалом. У него было слишком мало времени.
      - К завтрашнему полудню мне нужно провести несколько тестов в аэродинамической трубе, - сказал он. - Лучше всего подойдет аэродинамическая труба переменной плотности в Файрстоуне. Помоги мне. Сможешь ли ты слетать, провести тесты и завтра привезти результаты?
      Гандерсон взял модель, сохраняя невозмутимое выражение лица. Он провел пальцем по контуру крыла.
      - Это то, о чем ты говорил со мной, когда мы создавали крыло "Девяносто первого"?
      Монтгомери кивнул.
      - Я знаю, что это выглядит безумно, но у меня нет времени спорить об этом сейчас. Если я не ошибаюсь, Школу Нэгла-Беркли завтра вечером закроют. Последуют, конечно, десять лет судебных разбирательств, но открыться снова Школе не позволят.
      - О чем ты говоришь? Кто собирается закрыть Школу?
      Монтгомери кратко рассказал инженеру о цели своего появления здесь. Он рассказал о подозрительной ситуации, сложившейся в стране, о попытке понять мотивы, которые привели к появлению Школы, о предстоящем визите полковника Доджа.
      - Додж получит предписание закрыть их. И постарается всячески затянуть расследование. Нэгл и Беркли обречены до конца своих дней бороться за свою Школу, но шансов у них нет. Авторитетное мнение научных кругов будет полностью против них. С другой стороны, если мы сможем убедить Доджа поддержать нас...
      Гандерсон медленно покачал головой, еще раз взглянув на модель самолета.
      - Вы думаете, это сработает?
      - Смотрите.
      Монтгомери снова повернулся к теневому ящику. Он включил его и создал еще одно изображение Девяносто первого. Затем добавил видимый поток воздуха.
      - Сейчас я изменю его, чтобы имитировать полет на высоте от восьмидесяти до ста тысяч футов.
      Гандерсон наблюдал, как светящиеся линии потока истончаются. Модель поднималась с фантастической скоростью.
      - Вот это да! - воскликнул он.
      Монтгомери кивнул и выключил теневой ящик.
      - Вот почему мне нужен отчет по аэродинамической трубе, он поможет убедить Доджа. Модель в аэродинамической трубе будет вести себя именно так. На уровне моря подъемная сила такого крыла примерно на десять процентов меньше, чем у стандартных. Однако на высоте полета, для которой он предназначен, подъемная сила будет увеличиваться с разрежением атмосферы.
      Гандерсон сомневался, но модель взял.
      - Я проведу это исследование. Что касается Доджа, разве ты не собираешься рассказать обо всем Нэглу и Беркли? И разве они не ожидали чего-то подобного?
      - Да, - сказал Монтгомери. - Я совершенно уверен, что они предвидели это. Они знают, для чего приедет Додж.
      
      Монтгомери отправился в отель отдохнуть. Он сделал все, что мог. Может быть, этого было недостаточно. Может быть, Нэглу и Беркли было бы лучше, если бы на его месте оказался кто-то другой. Но теперь все должно было быть сыграно так, как задумано.
      Он позвонил доктору Нэглу и минут пятнадцать рассказывал ему о предстоящем визите Доджа. Как он и подозревал, единственное, что стало новостью для Нэгла, - это время и имя человека, который начнет расследование. Было решено, что Монтгомери приведет Доджа, представит его и примет участие в демонстрации, которую устроят для полковника.
      После этого Монтгомери проспал весь оставшийся день.
      
      Гандерсон вернулся в Каса Буэна на следующий день, за час до того, как должен был прибыть самолет Доджа из Окленда. Инженер направился прямо в отель к Монтгомери. Его руки слегка дрожали, когда он расстегнул портфель и протянул Монтгомери пачку бумаг, сообщавших о характеристиках поведения модели самолета в аэродинамической трубе.
      - Это самое большое достижение со времен создания реактивных двигателей! - сказал он. - Если, конечно, полномасштабная конструкция поведет себя так же. Вы бы видели, как Эванс и остальная команда аэродинамической трубы стояли с открытыми ртами, когда подъемная сила увеличивалась, а давление снизилось. Вот кривая, которую мы получили.
      Монтгомери с удовлетворением просмотрел график. Все было именно так, как он и предполагал. Был нормальный уровень потерь на высотах от уровня моря до пятидесяти тысяч. После чего подъемная сила начала понемногу увеличиваться, и на восьмидесяти тысячах достигла максимума. На ста тысячах футов она опять стала снижаться.
      - Если бы мы знали это, когда проектировали "Девяносто первый"... - сказал Гандерсон.
      - Могли бы... если бы я смог вовремя взглянуть на себя в Зеркало.
      Гандерсон ушел. Монтгомери отправился в небольшой аэропорт на окраине города, чтобы встретить полковника Доджа, который прибыл точно по расписанию. Доктор Спиндем, конечно, сопровождал его. Казалось, ему не по себе от перспективы ехать в одной машине с Монтгомери, но он смирился и промолчал. С той ночи, когда Монтгомери рассказал о случившемся, они почти не разговаривали.
      Когда пассажиры покинули самолет, Додж подошел к встречающим с искренней заботой на лице.
      - Рад вас снова видеть, майор. Как дела? И доктор Спиндем...
      - Все в порядке, - сказал Монтгомери. - Я рассказал о вашем визите доктору Нэглу. Он подготовил небольшую демонстрацию, которая, я уверен, вам понравится.
      Губы Доджа сжались.
      - Уверен, что так и будет, - сказал он.
      Полковник снял номер в отеле, где проживал Монтгомери. Через полчаса он принял душ, переоделся и был готов отправиться в Школу. Однако Монтгомери пришлось его ждать в вестибюле еще полчаса, в течение которых Спиндем рассказывал Доджу свою версию событий. Майор заметил, как резко изменилось выражение лица Доджа, когда он наконец появился.
      А вот доктор Нэгл выглядел совершенно спокойным, когда принимал неулыбчивого полковника и скептически настроенного доктора Спиндема. Он пожал руку Монтгомери, и они улыбнулись друг другу.
      - Насколько я понимаю, вы прибыли, чтобы закрыть нас, - резко сказал доктор Нэгл, когда они сели в кресла.
      Внезапная прямота не понравилась Доджу, но он решил не отступать от намеченного плана.
       - Мы получили предписание, - сурово сказал он, - которое готовы выполнить. Основание - вы препятствуете военным исследованиям, побуждая людей покидать важные посты.
      - Это довольно суровое решение, если вспомнить о нашей концепции свободы передвижения и поступков, которую мы считаем важной для нашей страны. У вас нет морального права контролировать этих людей.
      - Наступили тяжелые времена, - сказал Додж. - Но справедливости ради мы готовы выслушать ваше объяснение своих действий, если вы соблаговолите его дать.
      - С удовольствием, - сказал доктор Нэгл, медленно кивая.
      Он начал с того, что рассказал о неиспользованных ресурсах человеческого разума, как это было во время первого визита Монтгомери. Полковник слушал с интересом, но соглашаться не спешил.
      - Все это очень интересно, - сказал он, - но наши учебные и исследовательские институты работают над этой проблемой уже много лет. Вряд ли они не смогли бы найти решение, которое вы предлагаете, если бы его было так легко отыскать.
      - Тогда, может быть, посмотрим наши реальные занятия? - предложил доктор Нэгл.
      - Я хотел бы кое-что сказать по этому поводу, джентльмены, - внезапно сказал Спиндем. - В психологии поиск сверхъестественных способностей и функций человеческого разума оценивается негативно. В настоящее время наше общество постоянно атакуется фантастическими идейками, которые следует рассматривать как крайнюю степень патологии. Среди них - вера в возможность существования сверхлюдей, популярные лекции о способах покинуть Землю и отправиться на Луну, Марс, Венеру и так далее. А еще у нас есть стремление овладеть телепатией или чем-то подобным, лишь бы отказаться от использования и совершенствования обычных средств, имеющихся в нашем распоряжении. Это слишком тяжелый труд - понять другого человека или другую нацию, совершенствуя устные и письменные средства обмена. Если бы только у нас были сверхспособности, такие как телепатия - вуаля! - все наши трудности были бы позади. Вот и ваши идейки явно смахивают на патологию, доктор Нэгл. Мы получим улучшенную версию Человека, только вдохновив людей на тяжелую работу по использованию способностей, которыми он наделен от природы, и перестанем искать в облаках что-то чудесное.
      Доктор Нэгл слегка улыбнулся.
      - Ваше последнее заявление вызывает у меня искренний энтузиазм, доктор Спиндем. А теперь, господа, приступим к демонстрации...
      
      Монтгомери не считал, что знакомство Доджа со Школой следует начинать с примеров музыкального и подобного ему художественного творчества, но Нэгл все-таки попросил Норкросса исполнить оригинальную симфоническую композицию. Додж был немного лично знаком с Норкроссом и его репутацией. Было очевидно, что он не был впечатлен работой инженера. Додж не верил в то, что ему показывают. Он судорожно пытался придумать простое объяснение тому примитивному обману, который, как ему казалось, он наблюдает. Нужно было понять, какой механизм использовал Нэгл, зачем это ему понадобилось, и почему во всем этом представлении участвует Норкросс. Он не получил ответа ни на один из этих вопросов.
      А Спиндем, наоборот, был явно очарован музыкой. Он слушал с интересом, как будто смог поверить, по крайней мере, на мгновение, что все происходит именно так, как описал Нэгл.
      Далее были продемонстрированы конструкторские разработки полдюжины студентов, выполненные с помощью теневого ящика. Были решены самые сложные проблемы электронных конструкций. Гражданское строительство и авиационные проекты создавались в изобилии.
      Монтгомери казалось, что количество показанного материала должно сломить скептицизм Доджа, но тот оставался невозмутимым.
      - Я еще не увидел ничего такого, что могло бы подтвердить ваши слова, доктор Нэгл, - сказал он. - Эти ваши таинственные теневые ящики - боюсь, что для них можно найти гораздо более простое объяснение...
      - Вам будет предоставлена такая возможность, - сказал Нэгл. - Но мы сохранили самый важный довод на конец. Это было сделано одним из ваших людей...
      Он достал модель и спецификации, созданную Монтгомери, вместе с отчетом об испытаниях в аэродинамической трубе, проведенных в Файрстоуне.
      - Что это? - спросил Додж. Затем он наклонился, чтобы рассмотреть лежащие перед ним предметы. Через пять минут он недоверчиво поднял глаза. Он сел за стол и стал читать и перечитывать отчет.
      Наконец он закончил и обратился к Гандерсону, которого пригласили для консультации.
      - Вы сами провели эти тесты и можете подтвердить истинность этого отчета? - спросил Додж.
      Гандерсон кивнул.
      - Все верно. Команда лаборатории Файрстоуна тоже за это поручится.
      - Это потрясающе! - сказал Додж.
      Он поднялся на ноги и посмотрел на Нэгла.
      - По крайней мере, у вас есть один подлинный результат, который трудно опровергнуть. Но этого мало, чтобы убедить меня в том, что ваша Школа имеет какое-либо отношение к этому открытию. Я не вижу, как ...
      - Человек, который его сделал, вам хорошо известен, - сказал доктор Нэгл. - Это работа майора Юджина Монтгомери.
      Наступила абсолютная тишина, Додж медленно повернулся к майору и посмотрел на него с явным недоверием.
      - Монтгомери, - выдохнул он, - вы...
      Майор Монтгомери поднял руку. На его лице появилась горькая улыбка.
      - Позвольте, я сам все расскажу, полковник. Думаю, что смогу облегчить вам задачу. Я стал частью этой истории, но сомневаюсь, что доктор Нэгл был заинтересован в том, чтобы я до конца понимал ту роль, которую мне отвели. Он и доктор Беркли, безусловно, знали, что они не могут срывать производство военной техники в стране, не вызвав серьезных последствий. Они подготовили ответ. И этот ответ - я.
      Я понял это довольно быстро. Сначала я был озадачен тем, что они вообще приняли меня. Остальные студенты, собравшиеся здесь, гениальны или, по крайней мере, компетентны. Я был единственным болваном во всей этой компании. И тут я понял, что должен был стать решающим примером. Если из меня получится что-то сделать, то...
      - Вы, конечно, знали, что все инженеры, с которыми я встречался, считают меня исключительным болваном, - сказал он Нэглу. - Я полагаю, что о моих способностях вам подробно рассказал Гандерсон. Теперь я понимаю, что попал в проект по созданию "Девяносто первого" только потому, что он был слишком велик, чтобы я мог его провалить. Не так ли, полковник?
      - Монтгомери, я не имел в виду... - полковник опустил руки.
      - Все в порядке, - сказал Нэгл, улыбаясь. - Майор Монтгомери нисколько не возражает против того, что вы считали его умственно отсталым. Важно то, что он больше таковым не является. Он спроектировал это новое крыло. Некомпетентный, напуганный Монтгомери, которого вы знали, не смог бы этого сделать. Для такой работы требовался изменившийся, мужественный Монтгомери, который взглянул в Зеркало и знает теперь, на что он способен, и больше не боится творить.
      Додж помолчал, потом вдруг ухмыльнулся и протянул руку Монтгомери.
      - Думаю, нет смысла отрицать, что мы с самого начала считали вас болваном. Мы перевели вас в Файрстоун, потому что это было место, где вы могли находиться сколько душе угодно, не причиняя никому вреда. Но если эти люди проделали с вами что-то, что позволило вам создать подобную конструкцию, что ж, нам придется выяснить, как это было сделано. Я хочу посмотреть на себя в это Зеркало!
      Раздался неуверенный голос доктора Спиндема. Его губы шевелились, будто ему было трудно произносить слова. Наконец он сказал:
      - Я всегда воображал себя кем-то вроде композитора. Как вы думаете, есть ли у меня какой-нибудь шанс?
      
      Когда остальные ушли, Монтгомери остался наедине с Нэглом. Они вернулись в кабинет директора.
      - Надеюсь, вы действительно не жалеете, что мы решили использовать вас в качестве подопытного кролика? - спросил Нэгл. - Вы занялись своими исследованиями и разработками гораздо быстрее, чем мы ожидали ...
      Монтгомери покачал головой.
      - Я ни о чем не жалею. Все, о чем я прошу, - это чтобы мне позволили закончить обучение на тех же основаниях, что и остальным.
      - Вы не верите, что закончили обучение? Как далеко, по-вашему, нам следует зайти?
      - Полагаю, вы всем даете такую возможность, - сказал Монтгомери. - По крайней мере, я надеюсь, что вы не попытаетесь отделаться от меня. Вы сказали, что я могу посмотреть в Зеркало и спросить себя, кто я и что я делаю. Я сделал это.
      - Мы не отмахиваемся от вас, - сказал Нэгл с глубокой искренностью. - Люди остаются здесь столько, сколько хотят. Они заканчивают эксперименты с Зеркалом только тогда, когда не видит в нем ничего нового.
      - Я получил лишь проблеск ответа на вопрос о том, кто и что я есть. Я человек - представитель человечества.
      Нэгл медленно кивнул, не произнеся ни слова.
      - Все это внутри меня, - сказал Монтгомери. - Во мне есть что-то живое с тех пор, как первое пятно слизи появилось в море и зарядилось энергией света, чтобы стать живым существом - что-то, что с того момента и до сих пор не подвластно смерти. И вся мудрость и ученость долгих веков скрыты во мне - в вас и во всех нас. Я хочу добраться до этого знания.
      - Это возможно, - сказал Нэгл, - если согласитесь потрудиться. Вы знаете, каково это. Вы видели немного, но это всего лишь искорка света, отраженная в капле воды, по сравнению с полным, широким изображением, доступным вам.
      Пока вы испытали совсем немного страха, который удерживает людей от того, чтобы отбросить устаревшие решения проблем и столкнуться с проблемами заново, чтобы получить свежие, практические ответы. Если вы загляните дальше, то поймете, что каждый человек является наследником всего ужаса и риска, которые человеческая раса пережила за три миллиарда лет развития. Этот ужас преследует людей в кошмарах и безумиях и сводит наши способности к способностям карлика, в то время как мы должны быть великанами.
      Но это требует мужества. Мы можем, конечно, снизить воздействие Зеркала до минимума, но в этом случае вы ничего не увидите. Так что все зависит от вашей смелости. Если она у вас есть, то можете сделать всю мудрость человеческой расы личной собственностью. Ту самую мудрость, которая позволила ему развиваться в течение трех миллиардов лет подъема и упадка, отражения нападений других форм жизни и убийства себе подобных. Он совершил много ошибок, но Человек стал очень сильным существом и как вид приобрел огромную мудрость.
      - Вот этим я и займусь, - сказал Монтгомери. - Может быть, я и не справлюсь, но готов стать расходным материалом. Это мой собственный термин, но я думаю, что он удачен. Я получил представление о том, что вы называете механизмом саморегуляции вида. Расходные материалы - это люди, которые осмеливаются пытаться действовать без оглядки на саморегуляцию.
      В тот первый день мне показалось, что вы пытались сказать мне, что любые виды саморегуляции должны быть уничтожены, например, школы. Теперь я вижу, что неправильно вас понял. Школа, как и все другие механизмы саморегуляции, необходима, чтобы наш вид функционировал как единое целое.
      Биологический вид не может позволить себе рисковать. Он должен быть уверен, что его движение идет в сторону прогресса. Иногда мы думаем, что стремительно деградируем, и все же за последние три миллиарда лет общее направление развития было верным. Контроль саморегуляции необходим, чтобы подавить дикие колебания своих членов, убедиться, что развитие не пойдет по дикой траектории и не будет открыто для каждой сумасшедшей идеи, которая приходит на ум. Школа, церковь, средства коммуникации - все они действуют, чтобы информировать отдельных членов о том, что избран правильный путь. А все остальное не одобряется.
      Элементы управления довольно сложно регулировать. Во время повсеместного обязательного образования они становятся слишком жесткими, как вы мне и говорили. Принуждение порождает бунт, и школа стала терять авторитет как способ обучения. Ее нужно вернуть на пьедестал, где она когда-то была, а образование сделать целью, а не препятствием.
      И все же мы движемся к тупику. Единственный Правильный Путь вызывает сомнения и ведет к бунту во всех слоях общества. Огонь протеста разгорается.
      Гипотеза о "времени появления парового двигателя" - это заблуждение. Это ни правильно, ни неправильно. Человеческий вид движется вперед благодаря людям, которые отказываются от саморегуляции и выходят за рамки своей культуры. Он готовит их к риску, на который сам не может пойти. Они расходный материал. Они могут пойти в неправильном направлении и будут уничтожены. Это не имеет никакого значения. Но эти жертвы будут оправданы, если один или два человека отыщут что-то по-настоящему ценное. Они вынуждены будут сражаться с механизмом саморегуляции, чтобы доказать: то, чего они достигли, имеет смысл. Иногда у них не хватает смелости выиграть эту битву, и тогда человечеству придется ждать появление более сильного человека, который сможет изменить систему саморегуляции наших представлений. Может быть это расточительно, но мы получаем альтернативу, когда механизм саморегуляции насильственно разрушают и заменяют его собственным контролем.
      - Мы надеялись, что вы зайдете так далеко и захотите продолжить, - сказал Нэгл. - Мы довольно сильно на вас давили, поскольку знали, что Додж готовится к атаке. Пришлось более чем в три раза увеличить обычно используемый естественный уровень контроля страхом. Мы не могли ждать недели, мы должны были заполучить вас как можно скорее.
      - Вульф предполагал, что вы могли потерять рассудок после первого же опыта. Я тоже немного волновался. По вашим действиям было понятно, что вам понадобится огромное мужество, чтобы просто выжить. Но я был уверен, что вы когда-то уже сталкивались со смертью, сознавая это, и выдержали схватку с ней, заплатив за выживание огромную цену. Оказалось, все дело в угрозе выкидыша. Вы уже были так близки к смерти, что только организм, способный к решительной битве, мог выжить. Так что я знал, что вы можете вынести почти все.
      - Я был расходным материалом, даже когда еще не родился! - сказал Монтгомери с едва заметной горечью.
      - Да, - сказал Нэгл, - как и все мы. Вы обнаружите, что миллиард лет назад человеческий вид начал готовить вас к этому моменту. Он хотел, чтобы мы выполнили это задание, когда будем готовы взяться за него. Необходимо изучить один из возможных путей. Может быть, это тупик, и вся наша работа закончится неудачей. Но мы исследуем его самостоятельно. Мы можем позволить себе рискнуть. А человеческий вид не может. Если мы обнаружим, что это хороший путь, выиграют все. Если мы допустим ошибку, человечество пройдет мимо нас, зная, что идти путем, который мы проверили, нельзя.
      - Дело личного выбора, но разве вы могли бы поступить по-другому?
      
      
      
      
      Элизабета Левин
      
      Глазами ребенка: эксперимент в истории XI века
      
      И просила женщина, державшая ребенка на руках: "Скажи нам о Детях".
      И он сказал: "Ваши дети - не дети вам.
      Они сыновья и дочери тоски Жизни по самой себе.
      Они приходят благодаря вам, но не от вас,
      И хотя они с вами, они не принадлежат вам.
      Вы можете дать им вашу любовь, но не ваши мысли,
      Ибо у них есть свои мысли.
      Вы можете дать пристанище их телам, но не их душам,
      Ибо их души обитают в доме завтрашнего дня..."
       Халиль Джебран (1883 - 1931)
      
      В исторических текстах сложные времена часто упрощены и сводятся летописцами к какой-либо единственной черте, которая в их глазах затеняет все остальные. Казалось, что XI век, сотканный из нескольких различных по своему характеру фрагментов, проходил в тени одной, вышедшей на первый план, строки стихотворения Омара Хайяма (1048-1131):
      
      Не осталось мужей, коих мог уважать.
      
      В целом Омар Хайям довольно мрачно характеризовал своих современников. При этом корнем человеческих бед он считал не врагов внешних и далеких, а самых близких и родных людей:
      
      Ты к людям нынешним не очень сердцем льни,
      Подальше от людей быть лучше в наши дни.
      Глаза своей души открой на самых близких, -
      Увидишь с ужасом: тебе враги они.
      (пер. Румера)
      
      А кто мог быть самым близким? Ближе отношений, чем связи в триаде "мать-отец-ребенок" в земном существовании не бывает. Выходит, что именно в крохотной семейной ячейке нам и следует искать корни враждебности, жестокости и зла 1], 2].
      В наши дни в разных местах планеты все чаще ставятся вопросы о том, какова роль семьи и родителей в формировании облика будущих поколений. Некоторые исследователи начинают отмечать преобладание "мужской" точки зрения на историю и даже называют её "his-story" (букв. - его расследование, его рассказ). Примером тому может служить "История Флоренции" Никколо Макиавелли, где отсутствуют описания вклада женщин в развитие флорентийской республики. Все чаще раздаются требования уравновесить такой традиционный исторический анализ новым подходом "hеr-story" (букв. - её расследование, её рассказ), где бы развитие цивилизации рассматривалось с учетом женского взгляда на мир.
      В данном историческом обзоре мне видится важным расширить оба подхода и ввести дополнительный взгляд на "heir-story" (букв. - история наследника) - историю под углом зрения ребенка. Ведь именно ребенок, "потом-ство", приходя в этот мир, идет по стопам родителей, дает продолжение их жизнедеятельности и определяет дальнейший ход развития. Именно ребенок становится проводником потока временных перемен (темпорологический фактор), лишающих историю её статического характера и делающих её живой, разнообразной и захватывающей.
      Сравнивая истории жизни, изложенные по отдельности каждым из участников триады "мать-отец-ребенок", зачастую можно обнаружить существенные различия между ними. Строго говоря, многоплановую картину отношений в семье можно получить лишь путём объединения точек зрения всех членов семейной ячейки, получив таким образом "their-story" (их-историю). В итоге базисные отношения, составляющие их-историю, становятся тем стержнем, на котором выстраивается система взаимоотношений в обществе. В этом процессе формирования истории трудно переоценить роль семейной ячейки, поскольку то, что ребенок вынесет из прошлого, заключенного в семейных традициях, привычках и обычаях, станет настоящим будущих поколений.
      В предыдущих исследованиях я несколько раз косвенно затрагивала эту тему, указывая на возможность объединить подходы темпорологии (науки о времени) с пренатальной психологией [2 - 4]. Постепенно эти исследования стали приобретать более широкую историческую перспективу. Важным наблюдением при этом стало то, что порой целые века характеризуются своим особым "духом времени", связанным с доминированием в них одной из стихий [5].
      В этой работе на примерах биографий нескольких ключевых исторических фигур (папы римского, императора и философа) я попыталась сначала развернуть перед читателями "heir-story" - историю такой, какой она могла восприниматься глазами ребенка. В свете таких историй, связанных с пренебрежительным отношением к детству и неуважительным обращением с детьми XI века, нам откроется новое, углубленное и обобщенное понимание "their-story" - истории жестокости и безжалостности, царившей в огрубевшем обществе тех лет. Сравнивая затем XI век с нашими днями, мы увидим, насколько уроки того периода важны сегодня, и лучше поймем, в чем состоит их значимость для текущего момента.
      Перед тем, как перейти к конкретным примерам, сделаю общее замечание о структуре последующего текста, состоящего из четырех частей. Первая часть кратко обрисовывает драматические события в жизни наших героев. Для ознакомления с этой частью не требуется дополнительных темпорологических пояснений, и её выводы представляют собой самостоятельную ценность. Во второй части те же события рассматриваются в свете хронологии их свершения и в соответствии с календарем доминирующих стихий, определенным по циклам Сатурна-Юпитера [5, 6]. Особое внимание в ней уделяется перекличкам длительностью в 800 лет между параллельными эпохами и характерными для этих эпох метафорами и образами. Третья часть посвящена анализу избранных ключевых моментов, упомянутых ранее, в свете метода часов Феникса [7]. Четвертая, заключительная часть, рассматривает новые возможности, открывающиеся перед людьми в наши дни, благодаря осознанию новых подходов к семье, к воспитанию детей и к "their-story".
      
      Часть первая - драма лишенных детства детей
      
      На примере архетипичных моделей поведения и мировосприятия, которые объединяли таких разных на первый взгляд представителей XI века как французский философ Пьер Абеляр, папа римский Григорий VII и император Священной Римской империи Генрих IV, постараемся разобраться, что привело к противоречивости и непомерной жестокости людей в XI веке. Для этого рассмотрим сначала истории этих героев в хронологическом порядке, а затем сравним их с более близкими нам по времени ключевыми историческими фигурами, родившимися, через 800 лет после них, в XIX веке.
      Начнем с папы Григория VII (ок. 1020/1025 - 1085), которого в миру звали Гильдебрандом, и который пробыл на папском престоле 12 лет, с 1073 по 1085 год. Этот папа сыграл важнейшую роль в укреплении католицизма тем, что он всеми силами пытался довести до победного конца усилия своих предшественников, церковных реформаторов начала X века. Григорию VII удалось нанести тяжелый удар институту брака, окончательно утвердив целибат для священников, и он вошел в историю своими крутыми мерами и радикальными шагами, предпринятыми для того, чтобы поставить папскую власть над императорской. Из-за его бескомпромиссного противоборства с императором Генрихом IV было нарушено тонкое равновесие между папством и императорством, служившим в Средневековье покровителем и защитником церкви. В итоге Григорий VII стал в центре самого затяжного конфликта XI века, поставившего под угрозу само существование католической церкви.
      В целом биографические данные пап XI века, как и у большинства исторических фигур тех лет, крайне скудны, отрывочны и малодостоверны. Их года рождения неизвестны; зачастую невозможно подтвердить сведения об их жизни перед избранием на престол, а уж о детстве и юношестве и вовсе говорить не приходится. И все же известный русский историк-медиевист А. С. Вязигин (1867-1919) попытался приподнять завесу тумана и восстановить (пусть хоть и в общих чертах) обстоятельства формирования личности будущего папы Григория VII, стоявшего во главе католической церкви в дни одного из самых критических моментов её существования. В своем эссе 1898 года "Темная пора в жизни Гильдебранда" он одним из первых поднял вопрос о значимости наиболее ранней фазы нашей жизни - детства: "Впечатления же первых лет сознательной жизни ложатся неизгладимыми чертами на восприимчивую душу отрока, и противоречия природы Гильдебранда находят себе объяснения в той обстановке, среди которой слагался его характер и вырабатывались его стремления" [8, с. 294].
      Сперва подчеркнем, что в XI веке понятия семейной ячейки "мать-отец-ребенок" в том виде, как мы ее себе представляем сегодня, не существовало. До XIV века семейная жизнь ускользала от внимания историков [9]. Картины беззаботного младенчества, проведенного в теплом домашнем кругу, основанном на родительской заботе о детях, в те годы не были частым или само собой разумеющимся явлением. Более того, по словам крупнейшего исследователя истории семейных отношений Филиппа Арьеса (1914-1984): "
      
      б
      в средневековом обществе не существовало идеи детства" [9, с. 125].
      
      Говоря конкретнее, в XI веке в Европе широко распространился обычай, при котором родители приносили обет отдавать в монастыри новорожденных и даже еще нерожденных детей. Не только родители и опекуны, но и монахи могли произносить обеты за малюток, якобы "добровольно" покидавших родной дом и вступавших в обитель. В те годы, по мнению Вязигина, родители, отдававшие малышей в монастыри, видели в этом акте своеобразный ритуал жертвоприношения. Ребенок приносился в искупительную жертву церкви, чтобы он молился и каялся за своих грешных родителей. Как показывают действовавшие в те годы уставы и правила монастырей, таким детям возврат в мир был отрезан пожизненно. В подтверждение этого Вязигин приводил постановление одного из соборов, каравшее отлучением таких подневольных иноков за любую попытку надеть мирское платье. С того момента, как за них был произнесен обет, судьба детей была предрешена без их согласия. Они становились "не-вольниками" и не могли уже "стряхнуть со своей выи иго устава" [8, с. 282].
      Юные создания, против своей воли оторванные от семьи и отданные на "воспитание" в лоно церкви, назывались на латыни nutriti (букв. выкормыши) или puer oblatus (букв. предложенные мальчики). Замечу, что, цитируя тексты Григория VII, Вязигин повсюду переводил производные от слова nutriti, как кормление или вскармливание. Наверно, сегодня, привычнее бы звучали слова воспитанники и воспитатели.
      Так или иначе, Григорий VII нигде не упоминал ни отца с матерью, ни место своего рождения. Считалось, что его родители были незнатного происхождения и занимались тяжелым трудом для того, чтобы прокормиться. На основе многих упоминаний Григорием VII своих ранних лет в школе Клюнийского монастыря, Вязигин подтверждал ранние предположения историков церкви, что Григорий VII был одним из малышей, отданных родителями в монастырь с ранних лет. Постоянно подчеркивая, что он не по своей воле оказался в монастыре (non libenter ad sacrum ordinem accessi), Григорий VII вспоминал, что "монастырские обеты были произнесены за него, и его участь была определена поступком его родителей" [8, с. 283]. Вдали от семьи образ родного отца стирался в памяти мальчика, а его место занимал святой Петр, которого будущий папа представлял себе "императором и властелином всей земли". Считая апостола Петра своим воспитателем или кормильцем, а себя его воспитанником, в критические моменты своей жизни Григорий VII обращался к нему с мольбой "услышать раба своего, вскормленного им с малолетства".
      О том, какими методами воспитания руководствовались в XI веке монахи, можно составить себе представление по поучительной истории из жизни архиепископа Ансельма Кентерберийского (1033-1109). Однажды некий аббат пожаловался ему, что не знает, чего ожидать от своих воспитанников: "Злонравны они и неисправны; днем и ночью мы непрестанно их бьем, а они по-прежнему делаются самих себя хуже <...> Всеми способами утесняем мы их, дабы они исправились, они же нисколько не исправляются".
      Ансельм изумленно переспросил: "Непрестанно их бьете и утесняете? Какими же они становятся с возрастом?"
      "Тупы и звероподобны", - последовал раздосадованный ответ аббата [10, с. 326].
      Ужасаясь услышанному, Ансельм пытался возразить аббату, что от такого неразумного стеснения в детях прививаются, умножаются и разрастаются многочисленные порочные черты и укореняются пагубные модели злобного поведения
      Заранее заметим, что сам Ансельм с годами был вынужден подчиниться грубому физическому насилию над его волей. Когда он, будучи старым и больным, не хотел принимать пост архиепископа, другие епископы схватили его под руки и силой потащили к королю. Затем, также силой, они вытянули его правую руку - для принятия посоха, материального символа посвящения. Сопротивляясь, Ансельм так сильно сжимал пальцы, что епископам не удавалось их разжать. Тогда они грубо (так сильно, что Ансельм закричал от боли) прижали посох к его кулаку, завершив тем самым ритуальный обряд посвящения в должность. Ансельму не помогли никакие протесты против незаконности свершившегося, и ему не позволили избавиться от нежеланного ему поста [11].
      Григорий VII во многом заметно отличался от Ансельма Кентерберийского. Он никогда не был склонен к философии, не отличался любознательностью, не стремился к углублению знаний в теории и считался слабым ученым и богословом. В детстве его прельщала рыцарская жизнь, и будь его выбор, он бы стал воином. Покорившись судьбе, продиктовавшей ему волю наставников и родителей, Григорий VII ощущал себя призванным любой ценой воплощать в жизнь идеалы своих воспитателей и рьяно отстаивать привилегии церкви, ставшей ему родным домом. Взойдя на папский престол, он видел себя не только естественным наследником и преемником Петра, а еще и наместником Бога на земле, обладающим ключами ко входу в царство небесное. Излюбленным методом притеснения Григория VII за большие и малые прегрешения стала анафема, а там, где отлучение не действовало, он насаждал свои церковные доктрины, прибегая к мечу.
      При этом вполне реальный в его глазах "град" небесный был для него важнее, чем "град земной". Семья и дети оставались для него пустым местом. Как замечал Бертран Рассел в книге Брак и мораль, согласно христианской доктрине тех лет, "мужчина и женщина вступают в брак не ради рождения детей, а для того, чтобы удержаться от блуда". В итоге "искусство любви оказалось забыто, а брак ожесточился" [12]. В глазах Григория VII брак стал настолько греховным, что он требовал, под угрозой анафемы, безбрачия для священнослужителей и их разлуки с женами.
      Ожесточение брака порождало детей, у которых понятия сочувствия и сострадания были атрофированы. Хотя Григория VII не обвиняли в садизме, но и назвать его милосердным человеком было нельзя. В плане личных черт характера у него наблюдалась отталкивающая смесь сентиментальности с жестокостью. С одной стороны, он проявлял себя как мягкий и кроткий человек, плачущий от умиления во время богослужения. С другой стороны, он был беспощадным по отношению к тем, кого считал врагами римской церкви и святого Петра. Современник и убежденный противник Григория VII, кардинал Бенно обвинял его в казнях без суда, пытках и несправедливых отлучениях. Британский писатель Джозеф Маккейб (1867-1955) описывал Григория VII как "грубого и жестокого крестьянина, мобилизовавшего свою грубую силу на службу монашескому идеалу, который он принял" [13]. Чтобы не оставаться голословными и хоть чуточку представить себе, до какой степени изуверства и бесчувствия доходил Григорий VII, упомяну, что он взял под свое покровительство аббата, приказавшего выколоть глаза трем приорам своего монастыря и отрезать язык еще одному за попытку противостоять его власти. Впоследствии сам Григорий VII так жестоко обращался с незаконно арестованными им послами Генриха IV, что по словам современников "подробный рассказ об этом бесчеловечном деле марает и перо и бумагу" [14, с.78].
      Подчерку еще и еще раз, что Григорий VII ни в коей мере не был склонен к садизму. Все, что он делал, было следствием его попыток усовершенствовать этот мир, сделать его "справедливым", таким, как, по его мнению, он должен был быть. При этом в его глазах справедливость сводилось к тому, что непослушание папе римскому приравнивалось непослушанию Богу и требовало соответствующей кары. Тот колоссальный труд, который был возложен для достижения этой цели на его собственные плечи, приносил ему немало страданий. Порой ему хотелось бросить все и стать отшельником в уединенной келье, но он продолжал терпеть и стойко нести тяжкое бремя "возложенной на него" власти над душами и телами всего христианского мира. Никто не должен был мешать ему в его миссии.
       Как следствие этого, в своем знаменитом документе Диктат Папы (1075) Григорий VII попытался оттеснить императора Генриха IV и поставить себя во главе мирового порядка. Будучи с детства приученным подчиняться диктату наставников, Григорий VII сам был склонен диктовать окружающим, при этом считая, что он лишь подчиняется знамениям, воспринимаемым им как божественные наказы: "с годами Гильдебранд обыкновенно искал указаний свыше, отдавался течению событий, отказываясь от собственной воли, уступая "насилию" и "принуждению" свыше, которым он отводил такую видную роль в своей жизни" [8, с. 286].
      По мнению историков, задолго до Григория VII идея абсолютного главенствования духовной власти над светской развивалась в сочинениях многих христианских деятелей, "но никто из них не пробовал сделать её
      
      б
      краеугольным камнем
      
      всего мирового порядка, всех земных отношений с такой неслыханной настойчивостью, как Григорий VII, посвятивший этому делу всю свою многотрудную и обильную превратностями жизнь [14, с.7].
      Преуспел ли он в этом? Очевидно, не очень. Как и предполагал Ансельм Кентерберийский, ребенок, вскормленный насилием, продолжал множить насилие, которое впоследствии бумерангом обернулось против него. К концу правления, в 1084 году Григорий VII стал свидетелем того, как нормандцы, призванные им на помощь в борьбе против Генриха IV, обернулись против него самого, вторглись в Рим и подвергли город тяжелейшему опустошению и разграблению. Григорию VII пришлось тайно бежать в Салерно, чтобы остаток дней своих провести в уединении и изгнании.
      К концу правления Григория VII часть районов Рима, уничтоженных грабежами и пожарами, оставалась разрушенной и нежилой. И не только к этому печальному итогу привело 12-летнее правление Григория VII. Впоследствии большинство насаждаемых им мер привело к результатам, противоположным задуманному. Требования безбрачия привело к тайному разврату; симония (коррупционная торговля церковными должностями) процветала под другими именами; устранение светской власти от замещения духовных должностей вызвало упадок духовенства; место прежних иногда очень образованных пастырей заняли невежественные монахи; поток грубейшего суеверия наводнил Европу. Суммируя результаты жизнедеятельности Григория VII, Вязигин заключал: "Верховный служитель христианского Бога, он уподобляет себя императору языческого Рима, бывшему и светским владыкой, и великим жрецом". Вместо того, чтобы возвышенная духовность церкви обогатила светскую жизнь, этот папа "приравнял римскую церковь с римской республикой" [14, с.102]. Вердикт истории был однозначным: "Коренные свойства человеческой природы и сила вещей победили гения" [14, с.104].
      Но была ли в том повинна только человеческая природа как таковая? Возможно ли, что в формировании характера и судьбы Григория VII присутствовали элементы некоторых ошибочных типов поведения людей его эпохи, поддающиеся осознанию и изменению в будущем? Возможно, что ответ положительный. Многие описания характера и поведения Григория VII до боли напоминают и перекликаются с описаниями жизни двух селестиальных близнецов, родившихся в XIX веке - двух заместителей Гитлера, Альфреда Розенберга (1893-1946) и Германа Геринга (1893-1946) [15]. С самого рождения оба этих нацистских лидера ощущали себя сиротами. Отсутствие стабильности и недостаток родительской любви в детстве привело к тому, что жизнь их формировалась случайными внешними факторами и беспорядочными эмоциональными реакциями на них. В их характере отмечалась та же странная смесь мягкотелости малолетних детей с полной атрофией эмпатии, как и у Григория VII. В качестве защитной реакции они, как и Григорий VII, с юношеских дней возомнили себя маленькими божествами. Во время их 12-летнего пребывания в верхнем эшелоне власти Третьего Рейха оба жаловались на непосильную тяжесть возложенной на них ноши быть вершителями судеб всего мира. В конце жизни им довелось увидеть разрушенный Берлин и бесславный конец всех их планов усовершенствования мира.
      В "Селестиальных близнецах" приводились исследования, по которым "общим знаменателем многих известных исторических лидеров, как политических, так и религиозных, является то..., что большинство из них были сиротами, внебрачными детьми, подкидышами, или каким-то другим способом отвергнутыми своими родителями детьми" Процент сирот среди политиков был настолько велик, что пораженные авторы исследования задавались вопросом: "Можем ли мы спросить со всей серьезностью - неужели миром правят сироты?" [16, с. vii].
      Воздерживаясь от столь далеко идущих выводов, приходится все же согласиться, что основным противником и соперникам Григория VII стал рано осиротевший Генрих IV.
      В целом, в XI веке единственные достоверные исторические источники, свидетельствующие об отношениях внутри семейной ячейки, относятся к жизни в королевских семьях. Историк-медиевист Элеонора Херман в своей книге "Секс с королями: 500 лет прелюбодеяния, власти, соперничества и мести" показала, что, несмотря на все свое видимое величие, большинство средневековых королевских дворов напоминали клубки змей [17]. Политические соображения и нужды укрепления власти диктовали нездоровую практику династических браков, заключенных родителями между их малолетними отпрысками правящих династий. Дети в королевских домах, как мальчики, так и девочки, с самого рождения не рассматривались как самостоятельные личности, а считались неодушевленными инструментами для исполнения родительских намерений. Несмотря на богатство и статус, они оставались "не-вольниками", обреченными исполнять роль, предначертанную им родителями. При этом самым тяжелым испытанием для многих детей было то, что их женили или выдавали замуж насильно, когда они еще даже не достигали возраста полового созревания.
      Принужденные вступать в брак против своей воли, молодые люди рано или поздно пытались вырываться из навязанных им брачных уз. В итоге такая практика порождала супружеские измены и ожесточенные конфликты. Соперничество, ревность и месть между женами, мужьями, любовницами и их потомками часто приводили к распрям, переворотам, детоубийству, отцеубийству и гражданским войнам. Во многих случаях "банальные" недоразумения и семейные разногласия приводили к полномасштабным кровопролитным столкновениям между странами, когда гибли целые армии из-за неразрешенных семейных неурядиц.
      Трагическая история жизни будущего императора Священной Римской империи Генриха IV (1050-1106) становится ярким примером такого родительского диктата и пренебрежения врожденными нуждами ребенка. Хотя Генрих IV, как и Григорий VII, признается историками прагматичным политиком, вся его жизнь, наполненная постоянной борьбой, отражала внутреннюю противоречивость его характера. В то время как Григорий VII присвоил себе право низводить императоров с трона, Генрих IV провозглашал свою императорскую привилегию низлагать пап. Пытаясь установить безраздельную власть над всей империей, Генрих IV первым из императоров вступил в противоборство с папством за так называемую "инвеституру" (букв. - "облачение" или право светских владетелей вводить в должность епископов). В этой борьбе Генрих IV не смог одержать победу и запомнился в истории своим постыдным унижением в тосканском замке Каноссы, которое нанес ему Григорий VII в 1077 году. (Забегая вперед, отмечу, что борьба за инвеституру, попеременно то затухая, то разгораясь, длилась более 50 лет и перешла "по наследству" к сыну императора, Генриху V).
      Что привело Генриха IV к узловой точке его судьбы 1077 года? Его родителями были император Генрих III и его вторая жена Агнесса де Пуатье. До него в семье было четыре дочери, а отцу для продолжения династии необходим был наследник короны. Предназначение мальчика было предрешено родителями еще до появления на свет малыша. Лишь только мальчик родился в ноябре 1050, Генрих III потребовал от подданных принести младенцу присягу как будущему императору. Торжественная церемония была проведена на рождество 1050 года, когда новорожденному еще не исполнилось и двух месяцев, и он даже не был крещен. Быть может, это событие стало судьбоносным, так как с первых дней его жизни малышу показали, что он должен быть, прежде всего, королем, а уж потом можно будет заняться его христианским воспитанием. Едва ребенку исполнилось три года, как на сейме 1053 года он был избран германским королём. Уже через месяц Генрих IV был пожалован герцогством Баварским; в 1054 году архиепископ Германн торжественно возложил на ребенка королевскую корону в Ахене.
      Как только Генриху минуло 5 лет, император обручил его с Бертой Савойской, которой тогда было четыре года. Их свадьба состоялась, когда жениху было 15 лет. Неудивительно, что уже в 18 лет Генрих IV умолял имперских князей и папу римского Александра II разрешить ему развод с нелюбимой женой. Он жаловался, что она слишком юна; говорил, что брак не был консумирован, и что Берта оставалась девственницей. Ничего не помогало; закон есть закон. Император не был в состоянии разорвать узы навязанного ему силой ненавистного брака [18].
      Возвращаясь к детству Генриха IV, казалось, что смерть ходила за ним по пятам. В 1053 году умерла его сестра Гизела (1047-1053). В 1055 году умер его единственный младший брат Конрад (1052-1055). В 1060 году умерла его 12-летняя сестра Матильда, которую уже успели выдать замуж за герцога Швабского. Ранее, в 1056 году его отец умер от отравления испорченной олениной, и шестилетний ребенок стал единственным монархом империи. Перед смертью, находясь на смертном одре, Генрих III заставил князей ещё раз присягнуть на верность мальчику и передал его под защиту папы римского Виктора II. Но и тут подростку не повезло, потому что всего через год Виктор II (ок. 1018-1057) неожиданно умер от малярии, не дожив до 40 лет. За последующие семь лет один за другим умерло еще три папы и два антипапы.
      Жизнь осиротевшего ребенка продолжалась, переходя от кризиса к кризису. Поначалу регентом при юном короле была мать, а обучением ребенка занимались приглашенные ею министериалы из Швабии - светские должностные лица, относящиеся к прослойке мелкого рыцарства. Такое положение вещей было не по душе отцам церкви. Сначала, в 1061 году они заставили Агнессу отойти от государственных дел и удалиться в монастырь. Затем, в ходе переворота 1062 года, во главе которого стоял архиепископ Кельна Анно II, 11-летний дитя-король был хитростью заманен на корабль и похищен. Осознав происходящее, мальчик испугался, что его хотят лишить короны и жизни. Он бросился в реку и едва не утонул. Но не это было целью заговорщиков: они шантажировали его мать и силой заставили её выдать им императорские инсигнии - внешние знаки высшей власти. Так государственная власть официально перешла в руки архиепископа и прелатов, которые незамедлительно принялись опустошать императорскую казну и использовать её в своих целях. Наблюдая за происходящим, Генрих IV поклялся отомстить церковникам, как только обретет власть после достижения совершеннолетия.
      А что было властью в понимании Генриха IV? Прежде всего - сила меча. Воспитанный с детства в духе рыцарства, Генрих IV уже в 13 лет принял участие в военном походе на Венгрию. В марте 1065 года, в 14,5 лет его посвятили в рыцари и признали совершеннолетним. Юный рыцарь незамедлительно вернул себе власть, и только мольба матери удержала его от мести и от того, чтобы он направил свой меч против некогда похитившего его архиепископа Анно.
      Вступив на престол, юный Генрих IV повел себя как человек, с младенчества осознававший своё королевское происхождение и рассматривавший власть, как данную императору богом по праву его рождения. В его понимании все удельные княжества должны были подчиняться только ему и его центральному управлению. Так как в то время владельцы земель были также владельцами действующих на их территории церквей, то Генрих IV видел себя вправе властвовать и над назначениями клириков. Очевидно, что претензии на единовластие Генриха IV не могли сосуществовать одновременно с амбициями Григория VII, как не могли прийти к компромиссу между собой их носители -император и папа римский.
      Отношения Генриха IV с церковью обострялись и по личным причинам. Как уже упоминалось, в раннем детстве он стал инструментом политических интересов своего отца, женившего его в пятилетнем возрасте на Берте Савойской. Став королем, Генрих IV всячески пытался добиться расторжения брака с нелюбимой женой. Свои доводы в пользу развода он обосновывал очень обстоятельно, говоря, что:
      "Он не может своей жене ничего поставить в вину, чтобы этот развод оправдать, но в то же время он более не в состоянии жить в этом браке. Он просит поэтому её согласиться освободить его от оков под недобрыми звёздами заключённого союза, их развод принять с терпением и открыть путь к более счастливым бракам в будущем и для неё, и для него. А чтобы никто не мог укорить его жену при заключении нового брака в том, что она не девственна, то он клянётся в том, что она сейчас такова же, как и при заключении брака, незапятнанная и с ненарушенной девственностью" [18].
      Все старания императора были впустую. Папа Александр II не разрешил развода. Идеалом средневекового аскета было стремление к девственной жизни. Брак рассматривался как неполноценное состояние - законный выход мужской похоти; женщины, в свою очередь, должны были стыдиться самой мысли, что они женщины. При преобладании такой идеологии трудно в принципе было представить себе возможность счастливого союза равных партнеров. По мнению церкви, каждый, кто сделал свой выбор вступить в брак, должен был терпеть, страдать и молча нести свое бремя.
      Может быть, для человека, рожденного под другими звездами, императив жить без любви было бы терпимым. Но если верить документам, Генрих IV родился под знаком Скорпиона и стихии Воды. Для таких людей именно сфера чувств является важнейшей жизненной целью. В этом плане Генрих IV родился в недобрый для него век, более всего ценивший земные материальные аспекты жизни. В его глазах родители совершили над ним насилие и преподали ему урок нелюбви. Прибегая к метафоре Достоевского, тоже рожденного в Скорпионе, он чувствовал себя "униженным и оскорбленным". С тех пор жизнь Генриха IV продолжала сопровождаться чередой болезненных унижений. Кульминацией этого травматического опыта стало его легендарное хождение на Каноссу в 1077 году.
      Серьезный полувековой конфликт между императором и церковью начался, когда на папский престол в 1073 году взошел Григорий VII. Как уже упоминалось, этот папа видел себя абсолютным и единоличным наместником бога на Земле. Он был уверен, что именно ему принадлежала прерогатива назначать и смещать епископов. Не так полагал Генрих IV, в глазах которого право облачать епископов (инвеститура) было монополией помазанников божьих, то есть королей. Обе стороны ни на йоту не уступали друг другу и пошли на лобовое столкновение, когда в 1076 году Григорий VII совершил неслыханно дерзкий по тем временам акт, отлучив Генриха IV от церкви.
      Генрих IV понимал, что отлучение, сопровождавшееся тем, что папа освобождал всех его вассалов от клятвы верности императору, могло стоить ему трона. Положение становилось критическим, и он вынужден был пойти на уступки. Григорию VII этого показалось мало, и не удовлетворяясь политическими соглашениями, он потребовал закрепить их символическим актом прошения прощения королем. Папа потребовал от Генриха IV прийти к нему в замок Каноссы, где он гостил в то время у маркграфини тосканской, Матильды. И не просто прийти, а прийти по холоду пешком, без свиты, без охраны и без королевских регалий. Вместе с женой король должен был три дня поститься, не принимая никакой пищи. Три дня, с 25 по 28 января 1077 года, королевская чета простояла на коленях босиком в ледяном холоде под стенами Каноссы, чтобы дождаться папской аудиенции. Примирение с церковью стало до боли унизительным уроком для императора. Он не забыл и не простил. Это преувеличение власти отозвалось папе бумерангом в конце жизни, когда перед его глазами рушилось все, что он с таким трудом выстраивал.
      Не забыла о таком нещадном унижении и германская история. 800 лет спустя эти события стимулировали объявленную рейхсканцлером Германии Отто фон Бисмарком борьбу за установление государственного контроля над Римско-католической церковью. В ходе этой борьбы, которая в 1873 году стала называться "культуркампф", Бисмарк заверял соотечественников: "Мы не отправимся в Каноссу - ни телом, ни духом!"
      Возвращаясь к Генриху IV, очевидно, что подобное унижение оставило очередной глубокий след в его и без того израненной душе. Сказывалось это, в первую очередь, на его личной жизни. Несмотря на то, что Берта пыталась завоевать его любовь или хотя бы симпатию, он не смог ответить на её чувства. По свидетельству саксонского хрониста Бруно Мерзебургского, Берта была настолько ненавистна Генриху IV, что "он её после свадьбы никогда - без вынужденных обстоятельств - не видел, так как он и саму свадьбу справлял не по собственному хотению".
      Безысходность, злость и ненависть настолько возобладали в душе Генриха IV, что помыслы о "счастливом браке" уступили место ненасытной похоти. По словам Бруно Мерзебургского, "одновременно он (Генрих IV) имел двух или трёх любовниц, но и этим он был недоволен. Если он слышал, что у кого-либо есть молодая и красивая дочь или жена, приказывал он доставить её ему даже путём насилия".
      Очевидно, что, как и у Григория VII, эмоциональный аспект личности Генриха IV оставался недоразвитым или подавленным. Говоря о внутренней противоречивости его характера, современники короля поражались, как порой проявляя милость к бедным и терпимость к иноверцам, он в то же время был человеком жестоким, вероломным, грубым и распутным.
      До каких пределов огрубела душа Генриха IV, говорит эпизод, найденный российским историком Н. М. Карамзиным в одной из хроник того века. Речь шла о гипертрофированной ревнивости императора и его желании быть уверенным, что никто не смел посягать на его собственность. Так как жена, по его понятиям входила в круг собственности, то и посягать на неё никто права не имел: император требовал абсолютной преданности от жен и от вассалов. Следует добавить, что Генрих IV был женат дважды. После того, как Берта умерла, когда ему было 37 лет, он женился во второй раз. Его второй женой и императрицей Священной Римской империи стала в 1089 году дочь киевского князя Всеволода Ярославовича, Евпраксия (1069/ 1072- 1109). К тому времени она приняла католичество, звалась Адельгейдой или Агнесой и была юной вдовой маркграфа Генриха Штадена. Об их шокирующих взаимоотношениях свидетельствовал отрывок из летописи, который по мнению Карамзина, относился к Евпраксии, но по мнению некоторых других историков, говорил о первой жене императора:
      "Желая испытать целомудрие Агнесы, Генрих велел одному барону искать её любви. Она не хотела слушать прелестника; наконец докуками его выведенная из терпения, назначила ему время и место для тайного свидания. Вместо барона явился сам император, ночью, в потемках, и вместо любовницы встретил дюжину слуг, одетых в женское платье, которые, исполняя приказ императрицы, высекли его без милосердия, как оскорбителя её чести. В мнимом бароне узнав своего мужа, Агнесса сказала: 'Для чего шел ты к законной супруге в виде прелюбодея?' Раздраженный Генрих, считая себя обманутым, казнил барона, а целомудренную Агнессу обругал с гнусной жестокостью: нагую показал молодым людям, велев им также раздеться".
      Мало того, что Генрих IV не получил радости от своих браков, его сыновья тоже не стали ему утешением. Единственный ребенок Генриха IV и Евпраксии умер при рождении. Старший сын Берты, Генрих, умер, не прожив и месяца. Второй её сын, Конрад, восстал против отца и умер в 27 лет. Третий сын, Генрих V, также пошел против отца, победил его, вынудил бежать из Германии и закончить жизнь в изгнании. Впоследствии Генрих V остался бездетным и стал последним представителем Салической династии.
      Показательно, что Генрих IV, которого отец заставил жениться против его воли, сам надругался над чувствами самых близким ему людей. Так, в "Штаденских анналах" упоминалось, что ревность императора не знала границ: "Конрад, сын Генриха от первого брака, восстал против своего отца по следующей причине. Король Генрих возненавидел королеву Адельгейду, свою жену, да так, что ненависть была еще сильнее, чем страсть, с которой он ее прежде любил. Он подверг ее заключению, и с его позволения многие совершали над ней насилие. Как говорят, он впал в такое безумие, что даже упомянутого сына убеждал войти к ней. Так как тот отказывался осквернить ложе отца, король, уговаривая его, принялся утверждать, будто он не его сын, а одного герцога, на которого названный Конрад был чрезвычайно похож лицом".
      Ни Конрад, ни Евпраксия не могли долго сносить подобные унижения. Символично, что Евпраксии удалось при помощи Матильды бежать в тот же замок Каноссы, где ранее Генриху было нанесено позорное унижение. Впоследствии на церковном соборе в Констанце (1094) и на синоде в Пьяченце (1095) Евпраксия свидетельствовала против Генриха IV, обвинив его в принуждении к супружеским изменам, к сожительству с его сыном Конрадом, в оргиях и сатанизме. Жалобы Евпраксии были признаны справедливыми, а её брак с императором недействительным. Папа Урбан II в очередной раз предал Генриха анафеме, на сей раз за "безбожные и вовеки неслыханные дела, совершенные над собственной законной женой". После этого развода Евпраксия вернулась на родину, приняла постриг и закончила жизнь в монастыре. А что касается императора, по иронии судьбы, церковь, отказавшаяся расторгнуть его первый брак, подвергла Генриха IV еще одному унижению, удовлетворив требование его второй жены о разводе.
      Последние годы жизни Генриху IV пришлось провести в постоянной борьбе с многочисленными мятежами, пока он не был отстранён от власти своим собственным сыном. Он умер, проклинаемый церковниками и мирянами: первыми - как человек, бросивший вызов наместнику Бога на земле, вторыми - как император, покусившийся на права и привилегии своих подданных. Перед смертью он в качестве символа прощения послал своему сыну Генриху V меч и кольцо - регалии императорской власти, которые хранил у себя до последних дней.
      Двадцать лет разделяло Григория VII и Генриха IV - императора и папу, которые в глубине души так и оставались обиженными детьми, нужды которых не признавались и не уважались ни средой, ни их родителями. Еще через 30 лет родился один из наиболее просветленных персонажей XI века, французский философ и богослов Пьер Абеляр. Историкам он казался едва ли не совестью и умом своего времени. Но что бы мы, сегодняшние, могли извлечь из его печальной истории, побудившей и его окончить жизнь в одиночестве и изгнании?
      Уже более 1000 лет прошло со времен Абеляра и его жены Элоизы, но их трагический роман и уникальная переписка остаются одним из самых популярных мифов и исторических памятников Средневековья. Отношениям этих двух прославленных влюбленных было посвящено множество стихов, а также литературных и философских текстов. Но только сравнительно недавно, в 1998 году появилась одна из первых попыток расширить тему и рассмотреть не только взаимоотношения между Абеляром и Элоизой, но и отношения их обоих к сыну, которого Элоиза назвала Астролябий (1118 -1157?) [1, 19].
      Как и у большинства представителей XI века, подробности биографий Элоизы и Абеляра остаются скрытыми от историков, и информация об обоих крайне скудна. До сих пор неясно, где и когда Элоиза родилась. Практически ничего не известно о её родителях и детстве. Исследователи полагают, что она рано осиротела, воспитывалась в монастыре и была на десять или двадцать лет моложе Абеляра. Когда девочка подросла, опекунство над ней взял её дядя Фульбер, влиятельный парижский каноник.
      О детстве Абеляра известно с его слов, что он необычайно быстро учился и рано преуспел в искусстве диалектики. Вместо типичного для тех дней рыцарства он выбрал интеллектуальные занятия, и в отличие от отца, отказался от военной карьеры. К тридцати годам он уже был признанным философом и популярным учителем, посеявшим семена нового мышления во многих учениках. Элоиза, наделенная ярким интеллектом, стала одной из его учениц и поклонниц.
      Между учителем и юной ученицей сложилась сложная система взаимоотношений. В автобиографическом повествовании о своих несчастьях Абеляр настаивал на том, что он никогда по-настоящему не любил Элоизу, и что им двигало лишь плотское желание обладать её телом [20]. По-видимому, Элоиза относилась к их связи иначе, и её согласие поддаться на его уговоры вступить в интимную связь вытекало, прежде всего из того, что она боготворила учителя. Трудно с позиций сегодняшнего дня судить о чувствах и поступках средневековых людей. Некоторые современные исследователи открыто обвиняют Абеляра в непристойном поведении и изнасиловании. Из переписки любовников видно, что сама Элоиза так не считала, но её дядя опекун, именно так и расценивал поведение уже немолодого по тем временам теолога.
      Как только дядя Элоизы узнал об этом романе, он попытался разлучить любовников, но они продолжали встречаться тайно. Когда Элоиза забеременела, Абеляр отправил ее из Парижа к своей семье в Бретань. Там она родила сына, которого назвала в честь сложного научного инструмента - Астролябия. (Было ли показательно, что мальчику дали имя неодушевленного предмета, да еще и предсказывавшего фатальность судеб звезд и людей?)
      Чтобы успокоить дядю, Элоиза и Абеляр поженились в его присутствии. Факт брака держался в тайне от окружающих, так как Абеляр боялся, что его женитьба помешает дальнейшим занятиям и карьере. В свою очередь, Элоиза в необычайно трогательном письме предупреждала Абеляра о тяготах супружеской жизни и отцовства, недоумевая, как можно сочетать ученые занятия с домашними заботами, сочинение книг с качанием колыбели.
      Далее в том же письме Элоиза призывала Абеляра прислушаться к советам таких философов, как Теофраст (ок. 370 г. до н.э. - ок. 285 г. до н.э.), дабы избежать невыносимых неприятностей и бесконечных забот супружеской жизни. Говоря конкретнее о родительстве, она писала еще категоричнее: "Какой человек, сосредоточенный на своих религиозных или философских размышлениях, может вынести плач детей, колыбельные няни, старающейся их успокоить, или шумную неразбериху семейных тягот? Кто может вынести непрекращающийся беспорядок и грязь? "
      Абеляр с легкостью принял аргументы Элоизы, что те, чьи умы заняты религиозной или философской мудростью, должны избегать всех прочих занятий и никогда не прерывать учебу. В этом он вполне был солидарен с духом своего времени и с папой Григорием VII, ответственным в те годы за окончательное принятие католической церковью целибата,
      Впоследствии Элоиза долго пыталась убеждать себя, что замужество её не интересует. Она даже осмелилась сравнить институт брака в целом с контрактной проституцией (800 лет спустя подобное сравнение приводится в книге Бертрана Рассела Брак и мораль). Позже, уже будучи монахиней, Элоиза писала в своем первом письме Абеляру: "Я предпочла любовь браку, свободу узам".
      Вскоре после рождения Астролябии эта история приняла зловещий оборот. Пытаясь защитить Элоизу от возможных преследований, Абеляр отправил её в тот монастырь, где она сама воспитывалась ребёнком. В свою очередь, думая, что она может этим помочь Абеляру получить повышение и освободить его от отцовских обязанностей, Элоиза сказала дяде, что сама расторгла свой брак. Дядя немедленно обвинил Абеляра в том, что тот соблазнил девушку, а когда она от него родила, избавился от неё, отправив в монастырь. Месть дяди была жестокой, ужасной и типично средневековой. Он нанял шайку бандитов, чтобы те ночью ворвались в дом Абеляра и кастрировали его. После той трагической ночи Абеляр вынудил Элоизу (несмотря на ее робкие протесты) принять обеты монахини.
      Абеляр, в свою очередь, решил стать монахом и заперся в монастырской келье. Если бы не был вовлечен ребенок, мы бы сказали, что не было ничего страшного в выборе двух взрослых людей разойтись и уединиться в монастырях. Проблема заключалась в том, что их личная свобода также подразумевала освобождение от "уз" родительских обязанностей или даже от чувств по отношению к новорожденному младенцу.
      Их единственный сын Астролябий принадлежал к нежелательной категории неприятностей в жизни его родителей, предпочитавших вести размеренный монашеский образ жизни. Он был заброшенным и игнорируемым ребенком, оба родителя которого пренебрегли своими обязанностями по отношению к нему. Имя мальчика ни разу не упоминалось в чувственных и эрудированных письмах Элоизы Абеляру. Судьба сына не обсуждалась в прославленных сочинениях его отца. На протяжении столетий историков не интересовала судьба ребенка двух наиболее просвещенных и "просветлённых" представителей Европы XI века. Практически ничего не известно о жизни Астролябия, за исключением записи о его смерти, как 29 или 30 октября неопределенного года.
      Роль ребенка в этой истории не обсуждалась, и его историческое значение в рождении мифа о легендарных любовниках оставалось вне поля зрения историков. Полагая, что Абеляр и Элоиза были едва ли не самыми "положительными" и "любящими" персонажами своего века, писатели и поэты называли их чувства "любовью". Тем не менее, с точки зрения философии стихий, настоящая любовь включает как минимум четыре уровня: Огня (устремления, дух), Земли (воплощение, тело), Воздуха (осознание, разум) и Воды (чувства, сердце) [21]. Рассмотрим все четыре уровня, чтобы ответить, можно ли с этой точки зрения назвать отношение родителей к Астролябию "любовью"?
      Из переписки Элоизы и Абеляра следует, что Астролябий был нежеланным ребенком, и его родители лишили его любви как минимум на уровнях трех стихий: в той любви не было Огня (он не был желанным ребенком); не было Земли (он был лишен физического контакта с родителями); не было Воды (отсутствие эмоциональной вовлеченности родителей). Можно ли назвать такие отношения хотя бы "частичной любовью"?
      По мнению современных ученых, негативное отношение будущих родителей к появлению на свет ребенка имеет деструктивные последствия, даже если оно испытывалось до его рождения. Еще в материнской утробе такой ребенок уже испытывает чувство отвержения, стыда и / или ненависти. Это крошечное существо испытывает страх за свою жизнь и может впоследствии испытывать бессознательную потребность отомстить [22].
      В младенчестве дети нуждаются в заботе и питании. Этот "земной" аспект любви настолько важен, что Бертран Рассел подчеркивал: "можно ожидать, что дети, воспитанные вдали от родителей, будут, к лучшему или к худшему, значительно отличаться от нормальных детей" [12].
      С первых минут беременности каждый ребенок вносит резкие перемены в жизнь своих родителей. Каждая беременность вмешивается в наши прежние планы; требует обновлений; вводит и диктует новые распорядки дня. Будущим родителям приходится приспособиться к быстро меняющимся физиологическим и физическим реакциям. Вдобавок все это сопровождается появлением новых эмоций. Для родителей это непростой опыт. Размышляя об этом, Рассел писал, что семья важна тем, что она обучает родителей новым чувствам и искусству действовать бескорыстно
      Стихия Воды помогает родителям действовать бескорыстно и посвятить себя воспитанию нового человека. Абеляр и Элоиза не осмелились совершить прыжок в отцовство и материнство. Смог ли их сын понять или почувствовать мотивы, отношения, чувства, намерения своих родителей? Должен ли он обвинять своих родителей в том, что они отвергли младенца или пренебрегли им? Мы не можем знать наверняка. Но мы можем начать задавать вопросы, и уже в романе Луизы Ринзер (1911-2002) Любовь Абеляра эта легендарная средневековая история приобрела черты архетипических проблем взаимоотношений: проблемы между мужьями и женами; значение отношений "любовь-ненависть"; борьба ребенка за любовь, заботу и признание родителей. Современный немецкий медиевист Альбрехт Классен пошел еще дальше: по его мнению, последствия этой любовной драмы были ужасными как для отца, так и для сына: "в то время как Абеляр был кастрирован физически, Астролябий считал себя кастрированным в душе" [23].
      С точки зрения ребенка, необходимо чувствовать, что он зачат с любовью. Для этого его родителям необходимо признать, что Человеческая Любовь имеет по крайней мере четыре уровня, один из которых является Земным, телесным аспектом сексуальной близости. Но могли ли его родители в полной мере наслаждаться своим телом? В те времена церковь в лице Григория VII провозглашала это грехом. В этом вопросе Абеляр не пытался ему перечить, и в автобиографии философ резко осудил свою интимную близость с Элоизой, как "грязь", в которой они оба "погрязли".
      Для Элоизы ситуация была еще тяжелее. Средневековая концепция любви не позволяла женщинам выражать ни Землю (чувственность), ни стихию Огня (инициативу). Страстное желание, волеизъявление или сексуальное удовольствие были запрещены женщинам, и для них было "правильным" лишь "подчиняться" или "уступать" своим соблазнителям и их "грязным" требованиям. В результате эта история описывает отношения между двумя интеллектуальными личностями, в отношениях между которыми не оставалось места для любви к ребенку. Оба родителя Астролябия потерялись в пространстве абстрактных знаний и пренебрегли своим самым ценным творением: настоящим чудом жизни - их живым сыном.
       Однако можем ли мы винить родителей тех лет? В историческом контексте XI века исследователи склонны рассматривать Абеляра и Элоизу как жертв диктата той эпохи. Жена могла стать жертвой безответственных действий мужа. Мужа можно было считать жертвой немыслимых ограничений церкви. Обоих можно было рассматривать как жертв эмоциональной безграмотности своего исторического периода. Вдобавок, Элоиза сама росла сиротой. Может, это порочный круг, в котором каждая сторона видит себя вправе винить все предыдущие поколения? Да, это так. Сможем ли мы разорвать эту цепочку взаимных обвинений?
      По мнению основателя общей семантики Альфреда Коржибского (1879-1950), одной из важнейших ценностей цивилизации является то, что он называл "связью времен" -
      способность учиться на ошибках прошлого, без необходимости проходить через них самим. Будучи оптимистом в возможности установления необходимой связи времен, Коржибский, однако, не определили, как и в каких исторических временах нам следует искать спасительную подсказку. Ответ на это попробуем дать во второй и третей части этой работы.
      
      Часть 2. Окрашиваем историю в цвета доминантных стихий
      
      С деталями темпорологических подходов можно ознакомиться в ряде предыдущих публикаций [3, 5, 7, 21]. Не вдаваясь в подробности методов, описанных ранее, замечу лишь коротко, что предложенный исторический календарь совмещает в себе датировки привычного календаря, основанного на 19-летнем метоновом цикле солнечно-лунных затмений, с более долгосрочными календарями, основанными на соединениях (затмениях) медленно движущихся Сатурна-Юпитера и Нептуна-Плутона.
      Уже 1000 лет тому назад такие ученые, как Авраам Бар Хия и Авраам Ибн Эзра показали, что анализ подобных календарей, основанных на квазициклической периодичности соединений между различными медленно движущимися небесными телами [5, 6], позволяет составить себе картину основных этапов развития человечества. В частности, было найдено, что на протяжении многих лет серия соединений Сатурна и Юпитера происходит в знаках Зодиака, относящихся к одной и той же стихии. Упрощенно говоря, раз приблизительно в 200 лет (с возможными небольшими перерывами) эта серия заканчивается, и новая серия соединений происходит уже в другой стихии. Требуется порядка 800 лет, чтобы соединения опять вернулись в изначальную стихию.
      Каждый период пребывания соединения в одной стихии задаёт "дух эпохи" - общий исторический фон развития, основную систему ценностей и понятий, превалирующих в соответствующих десятилетиях. Вкратце, в период доминирования сферы Огня, на первый план выходят духовные устремления; для Земли характерно воплощения планов в жизнь, для Воздуха на первый план выходят слова и умозрительные заключения, а для Воды самым ценным становится голос сердца, вознесенный над разумом. При этом каждому такому периоду доминирования любой стихии соответствуют определенные наборы образов, метафор и слов, отвечающих духу эпохи.
      Для развития человечества все эти этапы важны, и все они, шаг за шагом, очень медленно, но уверенно ведут нас по пути эволюции. Наряду с этим, у каждого отдельного человека преобладают свои доминирующие стихии и свой врожденный потенциал, который может отличаться от общего "духа времени". Некоторым людям удается попасть в струю и проникнуться духом времени, а другим тяжело приспособиться, чтобы жить "не в своей стихии". Последние либо увядают, либо пытаются передать свои ценности и образность будущим поколениям, которые постфактум констатируют, что такие индивидуумы сумели "опередить свое время".
      С точки зрения такого подхода часов Сатурна-Юпитера, XI век был переломным и разделялся на четыре периода. В начале, с 1000 по 1007 год продолжалась сфера доминирования Огня, которая устойчиво превалировала на протяжении всего предыдущего X-ого столетии. С 1007 по 1027 год мир впервые после распада Римской Империи стал свидетелем возврата доминирования Земли. При этом переход от доминирования Огня к Земле шел поэтапно, и в 1027-1047 годах наблюдался короткий завершающий отблеск возврата Огня. Затем с 1047 года до конца столетия все соединения Юпитера-Сатурна происходили уже в стихии Земли.
      С точки зрения темпорологии, Григорий VII, родившийся около 1022 года, родился как раз с первым вступлением короткого аккорда доминирования сферы Земли. К тому времени начались ощущаться резкие перемены в ходе истории, когда, по словам немецкого историка Карлрихарда Брюля, в годы правления Генриха II Святого (1002-1027) "впервые почувствовалось ледяное дыхание политики национальных интересов" [24].
      Символично, что рождение Григория VII, как и появление "не-вольных" детей-иноков связано в XI веке с переходом от сферы Огня к Земле. В аллегорическом представлении одна из важных черт представителей Огня - их необузданный нрав. Огонь не знает границ, и своей дикой силой способен испепелять все на своём пути. Земля всей толщей своей пытается преградить ему путь, удержать в рамках и "об-уздать" его стихийный порыв и своеволие. Многие историки церкви связывают X век (период постоянного доминирования Огня) с невообразимой разнузданностью нравов, которой необходимо было немедленно положить предел. Григорий VII с самого детства испытал на себе всю жесткость воспитательных мер Земли для ограничения свободного выбора индивидуальной личности.
      Не таким бы хотелось видеть мир Ансельму Кентерберийскому (1033-1109). Он родился в короткий период завершающегося отблеска Огня (1027-1047), и для него было естественным бороться за свободу воли всех людей, включая детей. Сама мысль об "утеснении" детского волеизъявления казалась ему неприемлемой. До конца дней своих он пытался отстаивать свободу, но, как мы видели, в 1093 году, в период стихии Земли, ему это не удалось. Акт возведения его в архиепископы сопровождался грубым физическим принуждением.
      Генрих IV (1050-1106) был на четверть века моложе папы Григория VII. Его рождение, жизнь и правление протекали уже в стабильном периоде доминирования сферы Земли, последовавшем сразу после заключительного 20-летнего отблеска Огня (1027-1047). Показательно, что Генрих IV единогласно признается историками прагматичным политиком (Земля), активно занимавшийся возведением монументальных сооружений и пытавшимся объединить раздробленные земли под своим центральным управлением.
      Показательно, что конфликт между папой и императором не имел ничего общего с духовными, мистическими или философскими запросами людей. Борьба за инвеституру между Генрихом IV и Григорием VII велась исключительно в плоскости светских и экономических интересов с использованием традиционных мирских средств. Хороший глава церкви по тем временам - это, прежде всего, умелый администратор и храбрый воитель.
      Символично, что словарь ассоциаций, который относится к Генриху IV и Григорию VII, связан с набором практичных, материальных, земных вещей. Борьба между светской и церковной властью за инвеституру сводилась к вопросу, в чьих руках будет право вручать посох, скипетр, перстень или кольцо при назначении должностных лиц. При этом все символы власти, вручаемые в знак владения, оставались сугубо земными предметами. Также оставались земными и щедро раздаваемыми властителями привилегии. Перевязь, рыцарский пояс и золотые шпоры могли носить только посвященные в рыцари.
       Григорий VII вошел в историю и тем, что был первым папой, облачившимся в ставшие после этого традиционными бело-красные одежды - белые ряса и носки, и красные колпак, моццетта и обувь. Символично, что "инвеститура", за которую так ожесточенно боролись папа и император, изначально означала именно "облачение".
      В итоге любая власть в период доминирования Земли связывалась у людей с ритуалами, церемониями и обрядами, такими как коронование железной короной, хиротония, возведение на престол. Анализируя причины, приведшие Рим к трагедии разрушения 1085 года, а церковь к краю пропасти, Арнольд Тойнби в Исследовании истории отмечал, что папство в те дни превратилось в свою противоположность из-за "замены духовного меча материальным". Как следствие, "папством завладел демон физического насилия" [25, с. 604].
      Борьба между Генрихом IV и Григорием VII велась не на уровне принципиальных разногласий в вере или философских идеях. Эта борьба, не преследовавшая никаких духовных целей, велась за верховенство папского престола над императорской короной. Скорее всего, это была борьба между светским и церковным прагматичными администраторами, каждый из которых ставил победу над другим самоцелью.
      О Григории VII писали, что никаких богословских новшеств он не вносил. Тем не менее, символично, что он поддержал решения пасхального синода 1050 года (произошедшего уже в период Земли), занимавшегося полемикой по поводу учения Беренгара Турского (ок. 1000- 6.1.1088). В своем главном сочинении "О святой трапезе" Беренгар выступал против учения о реальном присутствии Христа в таинстве причащения. Для него, родившегося в период уходящего Огня и олицетворявшего его мировосприятие, была естественной символическая, аллегорическая трактовка таинства. Земля же все требовала принимать буквально, и учение Беренгара было отвергнуто и осуждено церковью.
      Абеляр родился в годы правления Григория VII, когда его с детства растили в доктрине целибата и отношения к интимной близости, как "к грязи". В этом плане он, как и Элоиза, остались людьми, действующими предпочтительно на телесном уровне (в категориях Земли), и не пытавшимися расширить сферу своих отношений в сферу чувств стихии Воды.
      Говоря об Абеляре, как о философе, пытавшемся "заразить молодых людей болезнью мышления", недостаточно ограничиваться только часами Сатурна - Юпитера. Для того, чтобы лучше понять, почему католическая церковь прилагала все усилия направить нетипичного монаха на пусть истинный, осуждая его за еретические воззрения, желательно перейти к рассмотрению XI века с точки зрения модели часов Феникса.
      
      Часть 3. Метод часов Феникса
      
      Метод часов Феникса - это составление календаря на основе квазициклического астрономического явления, при котором два небесных тела - Нептун и Плутон - наблюдаются в соединении с периодичностью порядка 493 лет. Этот период назван годом Феникса, а длительность соединения Нептуна и Плутона, когда угловое расстояние между ними не превышает 10№, названа часом Феникса.
      Начиная с 1071 года до н. э., и до 1398 года, все часы Феникса происходи в стихии Земли. В этом плане XI век не был переломным. Тем не менее, то, что соединения Сатурна-Юпитера происходили в те дни в стихии Земли, еще больше усилило проявления именно этой стихии. В этой связи символично, что XI век - это век усиленного роста городов, возведения монастырских комплексов и средневековых замков. Тогда же начался процесс создания романского стиля, который продолжился еще с большим размахом в следующем веке.
      Вдобавок к выявлению доминированию стихий, предложенный метод позволяет разделить каждый 493-летний год Феникса на восемь неравномерных фаз, повторяющихся в одинаковом порядке внутри каждого отдельно взятого цикла. Эти восемь фаз напоминают фазы Луны или смену шекспировских возрастов человека - зарождение, детство, подростковый кризис, возмужание, кризис среднего возраста, зрелость, кризис старения и закат жизни. В истории эти фазы обычно рассматриваются как серия различных дискретных периодов. Не так происходит в методе часов Феникса, который позволяет рассматривать эти периоды как последовательное развитие одной и той же идеи, зародившейся в час Феникса и развивающейся в течение всего последующего года Феникса.
      В модели часов Феникса XI век стал переломным столетием перехода от первой фазы детства и быстрого роста ко второй фазе подросткового кризиса. Этот перелом второй фазы пришелся на середину столетия, и вторая фаза длилась до конца века. Люди, жившие или родившиеся в периоды второй фазы, как правило, отличались противоречивостью своего характера и последующей неоднозначной оценкой их действий историками. В конкретном взаимном расположении Плутона и Нептуна во второй половине XI века (аспект квадрата между Плутоном в Рыбах, Вода и Нептуном в Близнецах, Воздух) люди ощущали необходимость разрешать видимые противоречия между чувствами и логикой, между верой и рассудком, между философией и церковью, между сердцем и разумом. В таком понимании противоречивость и внутренний конфликт императора Генриха IV и философа Абеляра могут служить символами своей эпохи. Авраам Ибн Эзра, также родившийся в XI веке, суммировал это ощущение такой емкой фразой: "Как ты можешь ожидать, что я стану идеальным, когда я полон противоречий?"
       В итоге XI век оказался разделенным надвое не одним, а сразу двумя значительными факторами - переходом от стихии Огня к стихии Земли по часам Сатурна-Юпитера и переходом в те же годы к кризисной, второй фазе по часам Феникса. Такое совпадение значимых переломных моментов нашло отображение в необычной силе конфликта между Генрихом IV и Григорием VII.
      Безусловно, что на личном уровне, разные люди обладали индивидуальными особенностями и выражали свои конфликты по-разному. Важным для нас является то, что в корне духа их десятилетий было конфликтное состояние, и это то, что было общим для большинства людей того века. Именно поэтому политика, насаждаемая папой и императором, процветала на благодатной почве и воспринималась современниками как само собой понимающееся поведение.
       Чтобы досказать историю борьбы за инвеституру, начавшуюся между Генрихом IV и Григорием VII, добавлю, что она продлилась около полувека, до Вормсского конкордата 1122 года, заключенного с церковью сыном Генриха IV, Генрихом V. Условия этого соглашения, заключенного в четвертой (кризисной фазе) часа Феникса, на практике вели к отделению церкви от государства. По этим соглашениям папа получал права духовной инвеституры, то есть право выбирать и посвящать епископов и аббатов, вручая им жезл и посох. За императором оставались права светской инвеституры, то есть право раздавать тем же епископом и аббатам земли и княжеские привилегии, беря с них ленную присягу. В понятиях часов Феникса это означало, что одно из важных звеньев в цепочке событий, связанных с отношениями между светской и церковной властью, произошло при квадрате Нептуна-Плутона во второй фазе года Феникса, а следующее значимое звено этой цепочки произошло при противостоянии Плутона-Нептуна, в начале четвертой, поворотной, фазы года Феникса. Возможность отслеживания таких последовательностей, складывающих разрозненные события в звенья одной цепи, было предсказана еще Геродотом, называвшим такие эпизоды "сцеплениями". Введение в историю хронологии, основанной на координатах положения планет, позволяет выявлять целые семейства подобных сцеплений.
      Эффективность подобного исторического анализа была выявлена еще в работах уроженцев XI века Авраама Бар Хии и Авраама Ибн Эзры. Тем не менее, при всей комплексности их подходов, их анализ не стал всеобъемлющими. К сожалению, в их работах, как и у всех их современников, полностью отсутствовал элемент значимости семьи, детства и отношений в семье. Нужно отдать должное Бар Хии, что он ясно понимал неполноту доступных ему данных. В его дни Плутон и Нептун еще не были открыты, и все, что связано с их циклом, названным годом Феникса, оставалось вне поля зрения прошлых поколений. Сейчас границы нашего знания и наших возможностей расширились, что позволяет выразить осторожный оптимизм в отношении будущих возможностей человечества.
      
      Что от нас зависит в будущем?
      
      Эта статья начиналась обвинительным вердиктом поэта XI века Омара Хайяма. Будучи также философом и астрологом, Хайям писал о законах, диктуемых планетами и стихиями:
      
      Управляется мир Четырьмя и Семью.
      Раб магических чисел - смиряюсь и пью.
      Все равно семь планет и четыре стихии
      В грош не ставят свободную волю мою!
      
      (Дополнительное важное замечание: четверостишия Омара Хайяма (рубаи) были утеряны и забыты на протяжении 800 лет, пока английский поэт Эдвард Фицджеральд (1809-1883) дал им новую жизнь в 1860-х годах).
      
      Как человек, родившийся в 1048 году, при переходе от Огня к стихии Земли, Хайям болезненно ощущал предел, поставленный свободе воли безусловным господством материальных законов и детерминизма. По его мнению, единственным выбором для него было либо смириться и подчиниться, либо отключить мышление и сознание, чтобы бежать от внутренних противоречий с помощью разрушающего личность алкоголизма. Других путей он, по-видимому, не искал.
      Как и Генрих IV, Хайям пришел в мир, где вокруг него шли кровопролитные войны. С ранних лет насилие и смерть были неотъемлемой частью его действительности. Естественно, появляется вопрос, всегда ли переход от доминирования духовного начала (Огонь) к материальному (Земля) должен быть связан с проявлениями насилия? Во второй части я уже приводила слова Тойнби, по мнению которого папство в те дни превратилось в свою противоположность из-за "замены духовного меча материальным". Позволю себе в этом не совсем согласиться с Тойнби.
      Проблема, по всей видимости, не заключалась в подмене
      
      духовной
      
      природы меча на
      
      материальную:
      
      ведь перенос акцента с духовного плана на материальный был вызван циклической сменой доминирования стихий. С положительной точки зрения, эта смена сигнализировала готовность человечества перейти от вынашивания планов (Огонь) к их материализации, воплощению (Земля). И действительно - это был период бурного строительства и создания монументального архитектурного стиля. Проблема крылась в самой факте вынимания
      
      меча.
      
      А меч возникал из природы его носителей - тех подневольных детей, которых с детства лишили права на выбор и которые выросли людьми с атрофированной способностью к доброте и с несформировавшимся умением уважать других.
      Конфигурации небесных светил уникальны для каждого дня и для каждой эпохи. Картина небес меняется, и с ней изменился сегодняшний мир. В наши дни темы исключительной значимости первых лет жизни ребенка были подняты представителями удивительного поколения первопроходцев, которое пришло в час Феникса 1885-1900 годов, происходившего уже в стихии Воздуха. Детским и даже пренатальным периодом жизни стали заниматься такие психологи как Жан Пиаже (1896-1980), Анна Фрейд (1895-1982) и Густав Ханс Грабер (1893-1982). Сегодня, после публикации работ Алис Миллер (1923-2010), кажется почти банальным, что травматический опыт лишения родительской заботы и тепла в младенчестве может привести к само-разрушительному или агрессивному поведению. Последующие исследования детей-сирот предполагали, что реакция гнева в результате лишение родительской заботы в детстве может впоследствии трансформироваться либо в выдающиеся достижения, либо в крайне антиобщественное поведение [16]. Возможно, именно поэтому библейские пророки учили нас необходимости проявлять исключительную заботу о сиротах.
      Жизнь постоянно предоставляет нам много встреч со сменами стихий. История XI века помогает понять, как на рубежах между сменами доминирования стихий возникали опасные конфликты. Отсутствие равновесия между стихиями и нарушение меры влекло за собой взаимные нападки, преследования, обвинения и отлучения. Тем не менее, сам по себе факт существовании законов чередования стихий не предопределяет возникновение неразрешимых противоречий и кровопролитных войн. Темпорология подразумевает, что каждый человек отличен от другого и имеет свои слабые и сильные качества. Каждому человеку более доступны восприятия качеств одних стихий и недоступны восприятия других. Можно увидеть в этом нашу ограниченность, а можно рассмотреть в этом залог разнообразия мира и его удивительного богатства.
       На каждом этапе доминирования любой из стихий людей ожидает выбор - идти ли по пути надстройки и гармонической интеграции всего накопленного опыта, или осмеять непонятные взгляды представителей других стихий, назвав их ересью, недостойной права на существование. Для того, чтобы научиться жить в гармонии с миром, нет необходимости быть наделенным в равной степени способностями всех стихий. Да это и невозможно. Достаточно осознать необходимость сосуществования различий и развить в себе способность любви и уважения ко всему сущему. Когда каждый человек осознает важную роль каждой стихии, то поймет и принципы их чередования в различные исторические периоды. Это понимание приведёт к признанию факта, что мир наполнен людьми с различными типами мировосприятия, но наделёнными способностью сосуществовать с другими путём уважительного и доброжелательного отношения к разным мнениям и сомнениям.
      В "Селестиальных близнецах", в главе о Германе Геринге и Альфреде Розенберге я писала о том, как два ребенка, лишенных детства, направили свои отчаяние и месть против всего человечества. Эти нацистские лидеры настолько утратили чувство гармонии, что в очередном периоде доминирования Земли (1842-1982), проводили политику физического уничтожения всех, кто стоял на пути к их мировому господству. Завершая рассмотрение их судеб, я выражала надежду, что "Новый взгляд на формирование характера; новый подход к проявлению любви, к уважению таких качеств, как сочувствие, родительская теплота и нежность, а также признание необходимости уважения к детям - вот то, что должно предотвратить появление нового фюрера" [15].
      Начиная с 2021 года, по часам Сатурна-Юпитера мы вошли в сферу доминирование стихии Воздуха. С точки зрения темпорологии, это означает, что ударение сместилось на необходимость изучения законов, управляющих нашим сознанием. Со времен Абеляра и Элоизы прошло два года Феникса. В период 2060-2070 годов вновь повторится вторая фаза года Феникса при таком же положении Плутона и Нептуна, как было в дни рождения родителей обездоленного Астролябия. Основная темпорологическая разница состоит в том, что на этом историческом витке часы Феникса, начиная с 1398 года, относятся к стихии Воздуха. Это вселяет надежду на то, что новые знания приведут людей к осознанию необходимости уважения к каждой личности, включая маленьких детей.
      С каким духовным багажом и отношением к семье придут ко второй половине XXI века поколения наших детей и внуков? Рождение и воспитание детей - это непростой опыт для всех родителей. Сегодня, как и в прошлом, не существует рецептов или точных математических формул родительской любви. Соглашаясь с Расселом, что семья важна тем, что она обучает родителей новым чувствам и искусству действовать бескорыстно, я хочу расширить его выводы. Семья важна не только тем, что она позволяет родителям приобрести опыт бескорыстной любви, она важна и тем, что она обучает ребенка искусству уважения и доброты ко всему сущему. Мы не можем никого обучить или насильно заставить любить, но мы можем подать детям пример уважения к ним, как к самостоятельным уникальным личностям. Когда каждый ребенок вынесет из детства урок уважительного отношения к себе, мир станет местом, где вместо конфликта между "his-, her- & heir -story" он превратится в пространство созидания более гармоничной "their-story" - их-истории.
      
      Литература:
      
      1]] Elizabetha Levin. Challenges of Parenting During Periods of Rapid Changes. // Change- Birthing & Parenting at Times of Crisis, eds. Jon RG Turner, Troya GN Turner & Olga Gouni, Athens: Cosmoanelixis, 2021, pp. 67-121.
      2]] Elizabetha Levin. Exploring the Mother-Father-Child Triad: a Fresh Insight on the Roots of Latent Violence. The Papers of Independent Authors. Vol, 52, 2021, pp. 118-176.
      [3] Elizabetha Levin. Time, Elements & Emotions: Temporological Aspects of Prenatal Psychology. International Journal of Prenatal & Life Sciences, Vol. 3, No.3. 2019.
       [4] Elizabetha Levin, Prenatal Period in the Light of the Effect of Celestial Twins (ECT) // Prenatal Psychology - 100 Years, eds. Jon RG Turner, Troya GN Turner & Olga Gouni, Athens: Cosmoanelixis, 2018, pp. 481-513. DOI: 10.24946/IJPLS
      [5] Элизабета Левин. История иудаизма в свете темпорологии. // Вестник дома ученых Хайфы, No. 48, 2021, c, 50-94.
      [6] Elizabetha Levin. Various Times in Abraham Ibn Ezra"s Works & their Reflection in Modern Thought. KronoScope, Brill Academic Publishers,18, Issue 2, 2018, p. 154-170.
      [7] Элизабета Левин. Часы Феникса. - Иерусалим: Млечный путь, 2013; - М.: Аввалон-Ло Скарабео, 2014.
      [8] A. C. Вязигин. Темная пора в жизни Гильдебранда // Журнал министерства народного просвещения, CCXV, С.-Петербург, 1898, с. 278-299.
      [ 9] Philippe Ari?s. Centuries of childhood, Harmondsworth Middx: Penguin Books, 1973.
      [10] П. С. Таранов. Мудрость трёх тысячелетий. - М. : АСТ, 1999.
      [11] Francis Palgrave. Reviews, Essays and Other Writings. The Collected Historical Works of Francis Palgrave, K. H. Vol.1. Cambridge University press, 1922.
      [12] Bertrand Russell. Marriage & Morals. London: George Allen & Unwin. 1929.
      [13] Joseph McCabe. The Popes and their Church. London: Watts & Co. Section I, Chapter V: The Papacy at its Height. 1918.
      [14] A. C. Вязигин. Григорий VII. Его жизнь и общественная деятельность. C.- Петербург, 1891.
      [15] Элизабета Левин. Селестиальные близнецы. - М. : Амрита-Русь, 2006.
      [16] M. Eisenstadt [et al.], Parental Loss and Achievement, Madison Conn., International University Press, Inc., 1989.
      [17] Eleanor Herman. Sex with Kings: 500 Years of Adultery, Power, Rivalry, & Revenge. William. 2005.
      [18] Alison Creber. Breaking Up is Hard to Do: Dissolving Royal and Noble Marriages in Eleventh-Century Germany// German History, 2019.
      [19] Luise Rinser. Abelard's Love, tr. Jean M. Snook, Lincoln: University of Nebraska Press. 1998
      [20] Peter Abelard. The Story of my Misfortunes, tr. Henry Adams Bellows, Global Grey, 2020.
      [21] Элизабета Левин. Картография эмоций. - Тамбов - Москва - С.-Петербург - Баку- Вена - Гамбург - Стокгольм - Буаке - Варна: Изд-во МИНЦ "Нобелистика", 2019.
      [22] Grigori Brechman (2018) Renaissance of Parenting as a Way of the Prevention of Pre-Perinatal Trauma in the Future Generation of People . // Prenatal Psychology - 100 Years, eds. Jon RG Turner, Troya GN Turner & Olga Gouni, Athens: Cosmoanelixis, p. 333-385. DOI: 10.24946/IJPLS.
      [23] Albrecht Classen. Abelard & Heloise's Love Story from the Perspective of Their Son Astrolabe: Luise Rinser's Novel "Abelard's Love, Rocky Mountain Review of Language & Literature Vol. 57, #1. 2003, pp. 9-31.
      [24] Br?hl C. Die Anf?nge der deutschen Geschichte. - Wiesbaden, 1972. - S. 177.
      [25] Арнольд Дж. Тойнби. Исследование истории. -М.: АСТ, т.2009, Т.1.
      
      
      
      
      Шимон Давиденко
      
      Наука - с разных сторон
      
      "Млечный Путь" продолжает публиковать наиболее интересные работы по самым разным областям науки. Краткие популярные изложения этих исследований можно найти на сайтах "Live science" и "Nature".
      
      ***
      Сверхновые и жизнь на Земле
      
      Нил Патель
      
      Космические явления могут иметь большое влияние на формы жизни, возникающие на Земле. Наиболее очевидным пример: падение метеорита, случайно уничтожившего три четверти растительной и животной жизни планеты.
      Но иногда космические явления делают что-то гораздо более странное.
      Ученые предполагают, что серия взрывов далеких сверхновых звезд, случившаяся миллионы лет назад, могла помочь ранним предкам человека научиться ходить прямо.
      Как получилось, что группа звезд, катастрофически взорвавшихся где-то в другом месте, могла привести к прямохождению у Homo sapiens? Адриан Мелотт, астрофизик из Канзасского университета, большую часть своей карьеры занимается изучением сверхновых. Несколько лет назад исследователи обнаружили залежи железа-60d по всему миру, что намекает на то, что определенная группа сверхновых взорвалась на примерно одинаковом расстоянии от Солнечной системы в один и тот же период времени. Исследовав древние отложения, ученые определили, что излучение этих сверхновых достигло Земли 8 миллионов лет назад, а пик этой энергии пришелся на 2,6 миллиона лет назад.
      Мелотт и его коллеги связывают это явление с активностью, произошедшей в 123 световых годах от нас, в области, называемой Местным пузырем. Это область горячего газа, которая выглядит так, будто газ был выброшен серией сверхновых. Первоначальные массы взорвавшиеся звезд были, вероятно, в девять раз больше массы Солнца.
      "Мы решили задать вопрос: каковы вероятные последствия этих сверхновых?" - говорит Мелотт.
      Влияние взрывов сверхновых на Землю изучено недостаточно. Первые статьи, посвященные этому вопросу, были опубликованы в 1950-х годах, и в них основное внимание уделялось тому, могли ли близлежащие взрывы вызвать или спровоцировать массовые вымирания на планете.
      В статье Мелотта сделан акцент на том, могли ли умеренно удаленные сверхновые оказывать влияние на жизнь на планете. Сверхновая испускает космические лучи, и эта энергия может, например, вызывать колебания температуры.
      Ученые подсчитали, что сверхновые испускают космические лучи с энергией до квадриллиона электрон-вольт. Обычно космические лучи не обладают энергией выше миллиарда электрон-вольт.
      "Они в миллион раз более энергичны, чем те космические лучи, которые нас обычно бомбардируют", - говорит Мелотт.
      Космические лучи от сверхновых могли ионизировать (электрически заряжать) частицы в атмосфере Земли вплоть до поверхности. Значит, было раз в 50 больше молний. И эти молнии могли вызвать волну лесных пожаров (о чем свидетельствует увеличение количества сажи и углеродистых отложений, соответствующее этому периоду времени). Эти лесные пожары, возможно, были причиной того, что многие леса в Северо-Восточной Африке сгорели. Превращение этих областей в саванны могло способствовать тому, что предки гоминидов научились прямохождению.
      К сожалению, эта гипотеза не слишком точно вписывается в то, что мы уже знаем об эволюции человека.
      "Это было написано людьми, которые не работают непосредственно с летописью окаменелостей", - говорит Эшли Хаммонд, помощник куратора отдела биологической антропологии в Американском музее естественной истории.
      "2,6 миллиона лет назад, когда эти сверхновые достигли своего пика, предки гоминидов уже научились прямохождению".
      Хаммонд считает, что если бы кто-то хотел связать сверхновые с эволюцией, было бы разумнее связать их не с прямохождением гоминидов, а с появлением рода Homo. Наше самое раннее появление в летописи окаменелостей датируется 2,8 миллионами лет назад. Более того, мы до сих пор не знаем, какие именно факторы ускорили появление прямохождения у предков человека. "Это все довольно активно обсуждается", - говорит Хаммонд.
      "Вся наша идея сильно зависит от идеи о том, что космические лучи будут сеять молнии", - говорит Мелотт.
      Нет сомнений, что авторы провели довольно интересную связь. Но консенсус ясен: если мы действительно собираемся выяснить, являются ли сверхновые звезды в Местном пузыре причиной того, что мы говорим и ходим прямо, нам понадобятся более осязаемые доказательства.
      
      ***
      Откуда все взялось?
      
      Этан Сигель
      
      Один из самых больших экзистенциальных вопросов, который озадачивает человечество, заключается в следующем: "Откуда все это взялось?" После бесчисленных столетий простых размышлений ХХ век принес первые научные ответы на этот вопрос. Мы узнали, что далекие объекты во Вселенной разбегаются друг от друга: свидетельство того, что наша Вселенная расширяется. Мы обнаружили, что более далекие галактики кажутся более молодыми, менее массивными и с большей скоростью звездообразования: доказательство того, что наша Вселенная эволюционирует. И мы обнаружили почти однородный фон излучения: свидетельство раннего, горячего, плотного состояния.
      Но у нашей Вселенной есть очень любопытное свойство, которое не все ценят. Если сложить массу и энергию всех частиц, содержащихся в видимой Вселенной, можно задать вопрос: "Насколько большим будет горизонт событий черной дыры с такой массой?" И ответ, как ни странно, очень близок к реальному размеру горизонта наблюдаемой Вселенной.
      Согласно гипотезе Стивена Хокинга, каждый раз, когда возникает черная дыра в нашей Вселенной, это может породить "детскую Вселенную", доступную только наблюдателю, пересекающему горизонт событий черной дыры. Могла ли наша Вселенная быть порождена черной дырой, возникшей в какой-то "родительской Вселенной"?
      Можно задать вопрос: если бы Вселенную сжать в точку, что бы произошло? Ответ: она образовала бы черную дыру. Радиус Шварцшильда черной дыры с массой наблюдаемой Вселенной почти в точности равен наблюдаемому размеру видимой Вселенной!
      Если вы исследуете все свойства пространства за пределами горизонта событий черной дыры, от R до бесконечности, и сравните со всеми свойствами пространства внутри горизонта событий черной дыры, от R до 0, они идентичны в каждой точке. Все, что вам нужно сделать, это заменить расстояние r его обратным значением 1/r (или, точнее, заменить все r/R на R/r), и вы обнаружите, что внутренность черной дыры математически идентична внешнему виду черной дыры. Это почти то же самое, как если взять шар, который на 100% отражает - идеальное зеркало - вы заметите, что Вселенная, расположенная за пределами шара, теперь содержится, хотя и искаженно, в зеркальном отображении на поверхности сферы. Точно так же, как вся Вселенная, расположенная за пределами сферического зеркала, будет закодирована в отражении на поверхности зеркала. Возможно, то, что происходит внутри черной дыры, закодирует внутри совершенно новую Вселенную.
      Черные дыры набирают массу по мере того, как в них падает материя, и распадаются, теряя массу под действием излучения Хокинга. Поскольку размер горизонта событий изменяется, возможно ли, что это меняет "энергию", присущую ткани пространства, для наблюдателя, находящегося внутри горизонта событий? Возможно, то, что мы воспринимаем как космическую инфляцию, означает создание нашей Вселенной из сверхмассивной черной дыры? Возможно ли, что темная энергия каким-то образом связана и с черными дырами? И значит ли это, что, поскольку астрофизические черные дыры образовались внутри нашей Вселенной, каждая из них порождает где-то внутри себя свою "детскую Вселенную"?
      Эти предположения существуют уже много десятилетий, и, хотя у нас нет окончательного вывода, безусловно, есть убедительные математические доказательства такой связи.
      Мы не знаем, была ли наша Вселенная рождена созданием черной дыры, но на данный момент это дразнящая возможность, которую было бы глупо исключать.
      
      ***
      Живем ли мы во Вселенной без времени?
      
      Оливер Луз
      
      Ежедневно мы неизбежно сталкиваемся со временем. Это помогает нам организовать нашу жизнь, к лучшему или к худшему, и мы также привыкли делить наше ощущение времени на три основных блока: прошлое, настоящий момент и будущее. Время неразрывно связано с нашим повседневным опытом. Но насколько мы уверены в его существовании? Если бы нас попросили придумать определение времени, мы бы быстро сошлись на часах или других устройствах и явлениях, демонстрирующих неуклонно повторяющееся движение. Хотя эти инструменты предназначены для измерения времени, они не говорят нам, что такое время на самом деле. Имеет ли смысл говорить о времени, существующем независимо от часов?
      Если мы ответим отрицательно, сделает ли это время менее универсальным? Действительно ли мы стираем время, удаляя все часы во Вселенной? Разве Вселенная не знала времени до появления первых часов, сделанных человеком? Если мы утверждаем, что время реально, существует ли оно объективно во Вселенной или является следствием сложной работы нашего мозга, пытающегося придать смысл окружающему миру?
      
      Время отсчета
      
      Поскольку понятие времени тесно связано с часами, давайте сначала углубимся в определение часов. По большому счету любое устройство, обладающее тремя основными характеристиками, может считаться часами:
      оно имеет регулярные циклические узоры равной продолжительности (постоянная частота),
      оно способно измерять эту периодическую активность и впоследствии отображать ее на выходном дисплее.
      Повторяющиеся процессы, которые можно использовать для создания часов, включают вибрации кристалла кварца, колебания маятника, подпрыгивающие пружины, радиоактивный распад и повторение восходов солнца. То, что считается часами согласно этому описанию, распространяется - но не исключительно - на наручные часы, напольные часы, мобильный телефон, солнечные часы и атомные часы. Из этого определения исключены таймеры, секундомеры, календари, маятники и циркадные ритмы, то есть биологические и поведенческие ритмы с периодом продолжительности примерно 24 часа. В примере с кварцевыми часами батарея пропускает электричество через кристалл, заставляя его колебаться 32 768 раз в секунду - циклический образец равной продолжительности.
      Схема часов - измерительная часть - ведет подсчет вибраций, производя один электрический импульс каждую секунду. Получив этот импульс, внутреннее двигательное устройство дает указание стрелкам часов тикать - выходной дисплей - что позволяет нам считывать время.
      Приведенный пример подразумевает, что понятие секунды уже должно быть определено, чтобы кварцевые часы функционировали должным образом -часы не говорят нам, что такое время, а лишь измеряют его.
      На самом деле Международная система единиц (система СИ) определяет секунду как "длительность 9 192 631 770 периодов излучения, соответствующих переходу между двумя сверхтонкими уровнями невозмущенного основного состояния атома ???Cs". Для выполнения таких точных измерений нам нужны атомные часы. Это современное устройство для хронометража в основном состоит из взаимодействия шести лазеров, охлаждающих пакет атомов цезия (Cs) до температуры, близкой к абсолютному нулю, в результате чего резонатор, излучающий микроволны, слегка изменяет энергетические уровни атомов цезия (Cs). атомы - состояние атома с наименьшим энергетическим уровнем называется основным состоянием.
      Когда другой лазер теперь направлен на атомы, они излучают свет в микроволновом диапазоне электромагнитного спектра - если разница энергий между двумя атомными состояниями совпадает с энергией падающего света, атом будет поглощать и повторно излучать свет - как следствие постоянного перехода атомов цезия между двумя незначительно различными энергетическими уровнями (называемыми сверхтонкими уровнями) в пределах своего основного состояния. Этот излучаемый свет обнаруживается, и, учитывая, что свет состоит из колеблющихся электромагнитных волн, свойство света, которое затем используется для определения секунды, - это период, т. е. время, которое требуется световой волне, чтобы преодолеть расстояние между двумя последовательными пиками волны. Расстояние это называется длиной волны.
      Итак, секунда определяется как продолжительность 9,19 2 631 770 временных интервалов (периодов), связанных с обнаруженным светом, - имейте в виду, что приведенное выше определение секунды опирается на понятие времени, но не объясняет, что такое само время.
      Почему мы связываем циклические паттерны со временем или с эволюцией времени? Существует ли время вне наших наручных часов и часов? Другими словами, является ли время существующей физической величиной, такой как масса и температура, или мы воображаем его из практических или экзистенциальных целей?
      
      В погоне за определением
      
      Несмотря на то, что некоторые физики-теоретики рассматривают время как иллюзию, например, Пол Вессон, который утверждает, что "время - это субъективное упорядочивающее устройство, изобретенное человеческим разумом для придания смысла воспринимаемому им миру", большинство физиков признает, что время существует. Тем не менее, пытаясь найти четкое определение времени в литературе по физике, мы чаще всего возвращаемся с пустыми руками.
      
      Пришло время для новой теории
      
      Одним из спорных моментов, который не позволяет сформулировать последовательное определение, является то, как время трактуется в двух самых успешных физических теориях прошлого века, а именно в квантовой механике и теории относительности Альберта Эйнштейна. В последней теории время не рассматривается как абсолютное или универсальное, по крайней мере, в двух отношениях: согласно специальной теории относительности, время относительно, поскольку скорость его течения зависит от того, насколько быстро человек движется в пространстве. С точки зрения неподвижного наблюдателя, время идет медленнее на часах того, кто движется с большей скоростью. Согласно общей теории относительности, время замедляется вблизи очень массивных объектов, таких как планеты, звезды и черные дыры, относительно далекого наблюдателя.
      Вот почему время воспринимается (и измеряется) как более быстрое наверху здания по сравнению с нижним этажом, и почему спутники GPS должны учитывать этот эффект, чтобы функционировать должным образом. Теория относительности учит, что время и пространство следует рассматривать как динамические конструкции. Более того, это родственные понятия - в отличие от ньютоновской механики, где время и пространство существуют независимо друг от друга.
      Общая теория относительности утверждает, что большие массы и высокие энергии искривляют пространство-время, и именно эта кривизна объясняет понятие гравитации. Напротив, время в квантовой механике не является относительным или динамическим. Эта теория описывает поведение атомных и субатомных частиц, такое как квантовая запутанность (мгновенная корреляция между квантовыми объектами независимо от расстояния между ними) и суперпозиция (способность существовать в двух разных физических состояниях одновременно). Для изучения эволюции таких квантовых систем время берет на себя роль априорно фиксированного параметра, внешней переменной, не зависящей от относительного положения или скорости наблюдателей, подобно абсолютному понятию времени в классической ньютоновской механике.
      Проблема со временем более отчетливо проявляется на предельно малых расстояниях, поскольку квантовая механика говорит нам, что на этих масштабах соответствующие энергии становятся достаточно большими, чтобы кривизна пространства-времени, описываемая общей теорией относительности, стала существенной. Это означает, что хотя мы и живем в сферах квантовой механики, где время считается абсолютным, время следует одновременно рассматривать и как относительное в соответствии с теорией относительности.
      Какое же оно на самом деле? Чтобы лучше понять концепцию времени, физики работают над проектом теории квантовой гравитации, целью которой является последовательное объединение квантовой механики с теорией относительности во всех масштабах энергии. Таким образом, окончательная теория, предположительно, сможет объяснить, что произошло в момент создания Вселенной, а также то, что происходит внутри черных дыр - две ситуации, в которых действуют как квантово-механические эффекты, так и гравитация.
      Физики ведутся дебаты о том, действительно ли время существует на самой фундаментальной шкале реальности, или время каким-то образом появляется на этой шкале.
      Другая причина, по которой трудно определить время, заключается в том, что физики не пришли к согласию: является ли время конечным или бесконечным. Это обсуждение связано с вопросами о происхождении и судьбе нашей Вселенной. Если вы предполагаете, что Вселенная возникла из пылинки небытия, тогда вы должны довольствоваться идеей, что время имело начало. Если вместо этого вы соглашаетесь с космологическими моделями, включающими мультивселенную, например, с теорией хаотической вечной инфляции или с циклическими моделями, согласно которым Вселенная постоянно расширяется (Большой взрыв) и сжимается (Большое сжатие), как это предлагается циклической теорией, придуманной Полом Стейнхардтом и Нилом Туроком - тогда нужно смириться с мыслью, что время не знает ни начала, ни конца.
      Некоторые космологи, такие как Одри Митани и Александр Виленкин, не согласны с утверждением, что Вселенная простирается бесконечно в прошлое в инфляционных и циклических моделях, по той причине, что нарушаются определенные энергетические условия. Более того, физик Пол Дэвис утверждает: бесконечная Вселенная не может существовать, потому что в противном случае мы уже достигли бы состояния термодинамического равновесия, при котором во Вселенной больше ничего (включая жизнь) не происходит. Сглаживаются любые перепады температур - фатальным сценарием является так называемая тепловая смерть Вселенной.
      Как бы то ни было, мы можем прийти к утверждению, что время - это количественная сущность, о которой мы можем знать и измерять ее эффекты или свойства только с помощью часов. Время в соответствии с этим операционным определением называется временем часов.
      Это ничего не говорит о том, что такое время на самом деле, и поэтому природа времени остается от нас скрытой.
      Некоторые физики указывают на определенную характеристику времени как на неопровержимое доказательство его существования. То есть именно направление, в котором течет время, так называемая стрела времени, утверждает, что время реально, поскольку эффективно отличает прошлое от будущего.
      На самом деле было идентифицировано множество различных стрел времени. Одна из них следует из Второго закона термодинамики, согласно которому закрытая система всегда развивается из более упорядоченного состояния (более низкая энтропия) в менее упорядоченное (более высокая энтропия) - обычно энтропия относится к числу способов, которыми могут быть организованы микроскопические составляющие макроскопической системы, причем каждый раз состояние макроскопической системы остается неизменным. Именно эта фиксированная направленность беспорядка внутри замкнутой системы порождает термодинамическую стрелу времени.
      Например, смешивание двух жидкостей не приводит к самопроизвольному разделению. Газ всегда рассеивается, пока не будет равномерно распределен по объему сосуда, в котором он содержится. Пепел сгоревшей книги не превращается обратно в оригинальную книгу.
      Вторая стрела времени - космологическая, возникающая из-за того, что есть направление, в котором развивается Вселенная: она расширяется. Согласно стандартной космологической модели, Вселенная началась с бесконечно малой точки, называемой сингулярностью, и впоследствии прошла через период космической инфляции, во время которой расширялась с невообразимо высокой скоростью всего за долю секунды. С тех пор Вселенная расширяется, и современные данные убедительно свидетельствуют, что расширение ускоряется.
      В соответствии со вторым законом термодинамики космологическая стрела времени, по-видимому, указывает, кроме того, на то, что Вселенная изначально находилась в состоянии низкой энтропии.
      Еще две стрелы времени можно найти в волнах и излучении. Звуковые и водяные волны всегда исходят из источника и сферически удаляются от него; это называется лучистой стрелой времени.
      Что касается электромагнитных волн (излучения), существует эффект замедления, поскольку они распространяются с фиксированной скоростью, то есть со скоростью света, так что мир, который мы видим, всегда отражает взгляд на прошлое. - это называется электромагнитной стрелой времени.
      Затем существует стрела времени сингулярности, согласно которой одна первоначальная сингулярность, которая согласно общей теории относительности соответствует рождению нашей Вселенной, предшествует многим так называемым конечным сингулярностям в центре черных дыр. Из-за детерминистской характеристики общей теории относительности никакие новые исходные сингулярности не могут возникнуть - если они и возникают, то должны быть скрыты за горизонтом событий черных дыр, согласно принципу космической цензуры Хокинга.
      Последняя стрела времени - квантовая. Согласно копенгагенской интерпретации квантовой механики, акт выполнения измерения квантовой системы приводит к коллапсу волновой функции - эта функция представляет собой математическое выражение, содержащее информацию о состоянии конкретной квантовой системы. В результате система необратимо развивается от суперпозиции квантовых состояний к конечному, единственному измеряемому состоянию. При этом никакая информация о предшествовавших квантовых состояниях не может быть извлечена из конечного коллапсированного состояния.
      Тем не менее, стрела времени в области физики остается спорной. Одна из главных проблем заключается в том, что фундаментальные законы физики не отражают асимметрию времени. Законы физики обратимы во времени и не различают прошлое, настоящее и будущее.
      В качестве примера, все события в пространстве-времени в теории относительности имеют равный статус - это известно как идея Блочной Вселенной. Это означает, что событие в настоящий момент не менее особенно, чем какое-то событие, которое произошло двадцать лет назад или несколько лет назад, или событие, которое произойдет в следующем столетии.
      Другими словами, если нет физического различия между прошлым, настоящим и будущим, то Вселенную, представленную пространством-временем, можно описать как статичную, поскольку в ней отсутствует какое-либо направление времени.
      Так как же тогда объяснить существование стрелы времени? Имейте в виду, однако, что хотя слабые взаимодействия, которые являются одной из четырех фундаментальных сил в природе и ответственны за процессы распада субатомных частиц, действительно нарушают симметрию обращения времени, они не имеют отношения к макрофизике нашей повседневной жизни и, следовательно, не могут служить объяснительной физической основой для нашей воспринимаемой стрелы времени.
      Отсутствие временной асимметрии в естественных законах физики, несмотря на то, что мы воспринимаем течение времени в макроскопическом мире от прошлого к будущему, еще больше запутывает понятие времени, делая составление четкого определения еще более запутанной задачей. Это приводит многих физиков к выводу, что течение времени, а не само время, является иллюзией.
      Тем не менее, не все физики согласны с этой точкой зрения, в том числе Джордж Эллис и Джоан Ваккаро, которые включают стрелу времени в Блочную Вселенную, принимая во внимание необратимое во времени макрофизическое поведение и эмерджентные сложные системы, а также полагаясь на нарушения временной симметрии слабыми взаимодействиями. Модель, разработанную Эллисом, называют Эволюционирующей блочной Вселенной. Она представляет собой Вселенную, которая больше не статична, но способна расширяться в будущем.
      
      Рис. В Блочной Вселенной (слева) все статично, тогда как в Эволюционирующей Блочной Вселенной (справа) будущая граница продолжает двигаться вверх во временном измерении, эффективно заставляя Блочную Вселенную увеличиваться в размерах.
      
      Другим решением этой загадки является существование мультивселенной. Согласно этой гипотезе, наша Вселенная вместе с бесчисленным множеством других возникла из огромного пустого пространства. Таким образом, понятие симметрии времени и стрела времени больше не являются взаимоисключающими, поскольку время способно двигаться вперед в одних вселенных - таких, как наша - и назад в других, а мультивселенная в целом остается симметричной во времени, учитывая, что все стрелы времени статистически уравновешиваются.
      Насколько глубоко время проходит сквозь основы реальности? Кажется, что мы только собираем больше вопросов о концепции времени вместо того, чтобы закрепить определение. Здесь можно задать следующие вопросы: действительно ли стрела времени предполагает существование времени или только подразумевает определенный порядок, в котором происходят определенные события и который может или не может быть подкреплен причинно-следственной связью?
      Если течение времени не связано со временем, позволяет ли это нам утверждать, что время - иллюзия?
      Кроме того, насколько мы можем быть уверены, что стрела времени, которую мы якобы воспринимаем, является частью фундаментальной структуры реальности?
      Эти вопросы о природе времени лежат в основе другого спора в физике, в котором обычно предполагается, что само время реально, но физики расходятся во мнениях относительно того, является ли время фундаментальным или эмерджентным.
      На микроскопическом (фундаментальном) уровне атомы и молекулы не являются ни твердыми (или мягкими), ни горячими (или холодными), но при уменьшении масштаба оказывается, что свойства твердости и температуры проявляются, исходя из совокупности отдельных компонентов. В том же духе физики, разделяющие идею возникновения времени, заявляют, что понятие времени не присутствует в глубинных корнях реальности, а возникает только на более высоком уровне описания, из взаимодействий между некоторыми более фундаментальными сущностями. В контексте квантовой гравитации Даниэле Орити, например, доказывает, что время эмерджентно, поскольку оно постепенно исчезает при сосредоточении внимания на более фундаментальных уровнях реальности. Говоря словами Клауса Кифера: "Мир принципиально вневременен".
      Такие взгляды на возникновение времени в целом укрепляются в области исследований квантовой гравитации. Как указывает Шон Кэрролл: "Если квантовое состояние Вселенной подчиняется уравнению Уилера-ДеВитта (которое правдоподобно, но далеко не достоверно), время должно быть эмерджентным, а не фундаментальным".
      Уравнение Уилера-ДеВитта объединяет квантовую механику и общую теорию относительности и не имеет никакого отношения к понятию времени. Энрико Прати также рассматривает вневременную основу природы и представляет структуру, которая связывает такую ??фундаментальную физику, лишенную времени, с макроскопическим измерением времени.
      Чтобы еще больше поддержать идею эмерджентности, Екатерина Морева и ее соавторы применяют практический подход и экспериментально показывают, как можно использовать свет, чтобы продемонстрировать, что время возникает из квантовой запутанности.
      На другом, более спорном конце дискуссии мы находим физиков, утверждающих, что время тесно вплетено в самые глубокие слои ткани реальности. Одним из сторонников этой идеи является Ли Смолин, который предполагает, что существование времени в самом базовом описании мира природы помогает объяснить, почему во Вселенной существует структура и сложность, почему будущее не полностью предсказуемо и почему законы природы развиваются.
      Более того, Матей Павшич разработал новый теоретический подход к квантовой гравитации, в котором фундаментальное уравнение Уилера-ДеВитта содержит параметр времени, избавляя от необходимости выделять время из вечных основ физики.
      Еще одна теоретическая основа, которая сохраняет течение времени в фундаментальном описании природы, - это теория причинных множеств. Это один из кандидатов на окончательную теорию квантовой гравитации. Эта теория утверждает, что пространство-время дискретно, а его базовыми строительными блоками являются математические элементы, интерпретируемые как события. События. помещается в некоторое частично упорядоченное множество. Постоянно возникают новые события, и именно та последовательность, в которой располагаются смежные элементы, создает понятие времени.
      
      Плод нашего воображения
      
      Утверждение, что время эмерджентно, само по себе не подразумевает, что время не реально. Однако некоторые физики действительно доходят до того, что полностью исключают время из своего описания природы. Джулиан Барбур - один из них. Согласно его взглядам, пространство является более фундаментальной сущностью (точнее, концепция формы играет центральную роль в его теории), а иллюзорная идея времени возникает из изменений, которые мы наблюдаем вокруг себя.
      Другой физик, Карло Ровелли, утверждает, что ни воспринимаемый поток времени, ни понятие пространства не имеют места на самом глубоком уровне физической реальности. Согласно Ровелли, самое фундаментальное - это причинно-следственная сеть взаимодействий между событиями, написанная на языке квантовой механики и термодинамики, из которой возникает все остальное.
      Эти сложные динамические связи в равной степени порождают наше восприятие временного порядка, но, в конце концов, понятие времени для Ровелли является скорее очевидной конструкцией, созданной комбинацией нейронной активности и человеческих эмоций, чем физической сущностью, основанной на реальности.
      
      Наше время подошло к концу
      
      Если Ровелли прав и время существует лично для каждого из нас, значит ли это, что окончательно исключается возможность внешней, объективной концепции времени? Возможно, нет, поскольку мы могли бы, например, интерпретировать субъективное психологическое время как объективное, регистрируемое нашим разумом, а физическое время как объективное, измеряемое часами.
      Поиск универсального определения времени, если таковое имеется, вполне может потребовать сотрудничества с другими областями науки, такими как биология, неврология, психология и философия, поскольку междисциплинарные исследования потенциально могут привести к вдохновляющим открытиям в отношении нашего стремления к большему. понимание времени. Окажется ли время простой иллюзией или неоспоримым физическим фактом нашей Вселенной, покажет только время.
      
      ***
      Действительно ли существует warp-двигатель?
      
      Кевин Анн
      
      Деформационные двигатели (warp-двигатели) не являются невозможными, учитывая известные физические законы, связанные с общей теорией относительности. Поэтому мы будем исходить из того, что это "просто" инженерная проблема, которую человечество решит в будущем, и рассмотрим, какими окажутся последствия.
      Доказательство концепции варп-двигателя Алькубьерре включает не "путешествие сквозь" пространство-время, а скорее искривление самого пространства-времени. В основном это то, что происходит в знаменитом сериале "Звездный путь".
      Существует множество опубликованной технической и научной литературы, популярных статей и видеороликов на YouTube по теме варп-приводов.
      Для начала рассмотрим транспортировку какого-нибудь корабля через этот варп-двигатель, но не на такое огромное расстояние, как миллионы световых лет, а всего лишь на одну световую минуту. Как бы это выглядело? После того, как корабль транспортируется, вы должны смотреть в направлении, где вы ожидаете, что он там будет. Предположим, что на нем есть радиомаяки, чтобы сделать корабль видимым. Ровно через минуту вы начнете видеть корабль. Именно столько времени требуется свету, чтобы добраться до вас.
      Вот некоторые открытые вопросы:
      Вы видите корабль таким, каким он был световую минуту назад. Тем временем он мог бы остаться на месте или прыгнуть в другое место, в том числе обратно в исходную точку. Если бы он прыгнул обратно в исходную точку раньше, чем через минуту, вы бы увидели корабль очень близко от вас, а менее чем через минуту начали бы видеть корабль таким, каким он был "раньше"!
      Если бы вы прыгнули на миллиард световых лет, эти проблемы усилились бы еще больше, пока мы не достигнем 46,5 миллиардов световых лет и не столкнемся с космологическим горизонтом.
      Самое дальнее расстояние, что мы можем увидеть с помощью бесконечно мощного телескопа, составляет около 46,5 миллиардов световых лет. Это составляет половину космологического горизонта и соответствует степени расширения пространства примерно за 13,77 миллиардов лет, прошедших после Большого взрыва, с учетом инфляции и ускоряющегося расширения.
      Если бы мы попытались забраться так далеко, мы бы никогда не достигли горизонта, даже если бы каким-то образом могли путешествовать со скоростью света, поскольку пространство между нами и этим горизонтом расширялось бы так быстро, что мы никогда не преодолели бы это дополнительное расстояние.
      Но давайте рассмотрим варп-двигатель, который не ограничен скоростью света. Это означает, что ускорение расширения Вселенной не является препятствием для нашего путешествия, и мы можем получить доступ к областям за пределами той области, что мы могли бы наблюдать, с помощью световых волн, путешествующих "сквозь" пространство.
      Различные космологические модели говорят, что существует гораздо больший объем Космоса (включая энергию и материю) за пределами объема "наблюдаемой Вселенной" в пределах космологического горизонта "всего" в радиусе 46,5 миллиардов световых лет из-за вечной инфляции и ускоряющегося расширения Вселенной. Этот больший объем может быть "бесконечным".
      Похоже, что Warp-двигатель позволит постчеловеческим или постбиологическим потомкам человечества получить доступ ко всему этому дополнительному пространству. То, что мы видим даже в принципе, является лишь частью того, что существует во Вселенной. За нашим космологическим горизонтом находится большой объем пространства, энергии и материи, который может быть бесконечным.
      Природа принципиально нелокальна. Запутанность, представляющая собой квантовое явление, отличное от нелокальных корреляций и являющееся его подмножеством, говорит о том, что запутанную систему из двух частиц следует рассматривать не как "два" объекта, связанных в пространстве-времени, а скорее как "один" целостный объект. Этот объект может существовать даже через пространственно-подобные разделенные интервалы. А что, если бы этот пространственно-подобный разделенный интервал был дальше, чем наш нынешний видимый космологический горизонт? Это может быть способом для человечества поддерживать целостность на огромных расстояниях, даже дальше масштаба Космического Горизонта.
      Но не будем останавливаться на запутанности. Давайте также рассмотрим сохраняющиеся величины, такие как энергия, импульс и угловой момент, или более абстрактные понятия, такие как барионное число, лептонное число и странность или даже энтропия. Что, если варп-двигатель используется как транспортер этих сохраняющихся величин (энергии, квантовых чисел) или монотонно возрастающих величин (энтропия) к какому-то пространственно-подобному разделению? Что это означает для закона сохранения и что является "локальным" и "глобальным"?
      Энтропия во Вселенной строго возрастает, хотя в какой-то системе с определенной "закрытой" границей она может не возрастать. Это именно то, чем является жизнь, процесс уменьшения энтропии за счет гораздо большего увеличения энтропии за границей системы.
      Что, если бы у нас был Теплоотвод Суперкосмологического Горизонта (SCHHS), который мог бы переносить Энтропию в виде тепла в некую обозначенную область, которая навсегда будет отделена от нас подобно пространству?
      Наши определения "локального" и "глобального" изменятся, и, таким образом, законы сохранения, связанные с энергией и квантовыми числами, должны быть пересмотрены. Здесь нужно еще многое обдумать, и это только начало того, что, будет навязчивым размышлением.
      Это была свалка первоначальных идей в потоке сознания. Эти идеи вызывают чувство удивления и восхищения.
      Я думаю, что на самом деле хотел бы изучать, если бы знал два десятилетия назад то, что знаю сейчас, после докторской степени по физике, так это то, что меня действительно интересовала философия физики/науки или метафизика, а физика и наука представляли лишь умеренный интерес. Вероятно, поэтому у меня были такие крайние мотивационные проблемы во время учебы в аспирантуре при публикации статей по естественным наукам в целом и по теоретической физике в частности, а не по философии. Тем не менее, я действительно думаю, что крайне важно знать науку, даже если, или, может быть, даже "особенно, если" ваша настоящая страсть и мотивация - это философия.
      
      ***
      В науку мы верим. Или нет?
      
      Сюзанна Хугивен
      
      Социальное дистанцирование действительно работает? Безопасны ли прививки? Помогает ли ношение масок?
      Кризис COVID-19 поднял вопросы, многие из которых сводятся к одному ключевому вопросу: кому мы, в конечном итоге, доверяем как наиболее авторитетным личностям, определяющим наши убеждения и поведение в отношении вируса?
      В то время, как некоторые люди сами погрузились в Google Scholar, чтобы "провести собственное исследование", большинство людей (в конечном итоге) признают эффективность и безопасность вакцин против COVID-19, потому что врачи/ученые/правительства/медицинские консультативные советы сказали, что они должны это делать. В недавнем исследовании мы экспериментально изучили эффекты достоверности источников в контексте науки и духовности. Мы нашли свидетельство того, что мы называем "эффектом Эйнштейна": люди склонны придавать большее значение непонятным утверждениям, которые приписывают ученым, чем тем же утверждениям, приписываемым духовному гуру.
      В то время, как пандемия ясно подчеркнула актуальность эффектов достоверности источника, идея нашего исследования на самом деле возникла еще до того, как кто-либо услышал о COVID-19. Частично эта идея возникла из работы Шёдта и его коллег, в которой они показали, что христиане сообщали о более сильном "ощущении Божьего присутствия" во время молитвы, которую предположительно совершал харизматичный христианин, чем нехристианин (на самом деле молитвы были идентичными). Упрощенный, но, возможно, заманчивый вывод из этого исследования заключается в том, что религиозные люди просто верят всему, что говорит человек, которому они доверяют. Другими словами, религиозные верующие наивны и доверчивы.
      Это увлекательное исследование заставило нас задуматься: является ли эффект достоверности источника характерным для верующих? Каждый ли из нас - религиозный и нерелигиозный - принимает за чистую монету информацию, полученную от людей, которым мы "доверяем", исходя из их социальной или профессиональной группы?
      В то время, как "христианин, известный своими исцеляющими способностями" может быть авторитетом для христиан, "ведущий ученый в области физики элементарных частиц" может быть таким же привлекательным для людей, научно мыслящих или даже для всех. И хотя очень немногие из нас способны полностью понять, почему E = mc2, тот факт, что так сказал Альберт Эйнштейн, означает, что лишь незначительное число людей сомневается в его истинности.
      Действительно, даже в научном контексте, где скептицизм является одной из высших добродетелей (о чем свидетельствует девиз Королевского общества "Nullius in verba" - "Никому не верь на слово"), существует множество примеров эффекта достоверности источника, приводящих к некритическому принятию сомнительных утверждений.
      Возьмем, к примеру, известную "мистификацию Сокаля". В 1996 году профессор физики Алан Сокал опубликовал статью, в которой объединил квантовую физику и постмодернизм - с вкраплениями подлинных цитат физиков и философов - и пришел к выводу, что, по сути, квантовая гравитация является социальной конструкцией. Смысл, как он признал через три недели после публикации статьи, заключался в том, чтобы продемонстрировать, как легко может сойти с рук "интеллектуальный болтовня", если вы льстите идеологической позиции своей аудитории, вплоть до публикации в авторитетном академическом журнале. . Эту мистификацию можно считать идеальным рецептом эффективного бреда: статья была написана уважаемым научным авторитетом из престижного университета (Нью-Йоркского университета) и содержала набор двусмысленных, неясных, несвязных, но, казалось бы, верных заявлений, которые поддерживали мировоззрение целевой аудитории - в данном случае постмодернистское представление о том, что объективной реальности не существует.
      Конечно, Сокаль намеренно публиковал чепуху, чтобы показать силу интеллектуальной лести, а не то, что он авторитет, которому может сойти с рук чушь. В то же время представляется маловероятным, что статья была бы принята, если бы была представлена в журнал ??студентом бакалавриата. Возможно, публикации помогло, что под заголовком статьи было указано "Алан Сокал, профессор физики Нью-Йоркского университета".
      Обман Сокала не является уникальным инцидентом, так как за эти годы было опубликовано множество фальшивых документов о разных спецоперациях, часто для того, чтобы выявить недостатки в процессе научных публикаций. Можно ли ожидать, что широкая публика будет отделять научную пшеницу от ненаучного плевела? Насколько неспециалисты восприимчивы к чепухе, исходящей от людей, которые появляются в ток-шоу и подкастах и ??называют себя учеными?
      Мы хотели разработать методику, которая позволила бы выяснить, будут ли люди более склонны доверять ученым по сравнению с духовными гуру, независимо от их отношения к содержанию представленной информации. Нас также интересовало, как религиозные мировоззрения сыграют свою роль.
      Решение, которое мы придумали, было довольно простым: представить участников с тарабарщиной, приписываемой либо духовному гуру, либо ученому. В эксперименте приняли участие 10195 человек из 24 стран. Мы обнаружили, что они считали утверждения ученого более достоверными, чем заявления гуру. Этот "эффект Эйнштейна" различался для религиозных и нерелигиозных участников: люди с низким уровнем религиозности считали заявления гуру менее достоверным, чем заявления ученого, в то время как эта разница была менее выражена для очень религиозных людей.
      Но что это значит? Разве доверять ученым плохо? Все ли мы доверчивы и "глупы"? Нет. На самом деле рационально использовать исходные подсказки для информации, которую вы не можете понять сами. То есть, когда вы не можете оценить утверждение самостоятельно, наиболее рациональным может быть либо отложить суждение, либо откалибровать суждения в соответствии с ранее существовавшими убеждениями о достоверности источника утверждения.
      Другими словами, если вы считаете ученых в целом компетентными и искренними, то имеет смысл дать положительную оценку трудно поддающемуся оценке утверждению неизвестного ученого. В конце концов, заслуживающие доверия эксперты часто приобретали полномочия на основе обнаружения явлений, которые могут показаться интуитивно сомнительными, таких, как действие вакцин ("введение вируса предотвращает болезнь") или причины изменения климата ("люди меняют погоду"). И, несмотря на девиз Королевского общества, сами ученые также должны доверять другим ученым, поскольку они вряд ли могут повторно анализировать результаты каждой статьи, на которую ссылаются.
      Мы можем рассматривать достоверность научных источников как палку о двух концах. С одной стороны, нам нужно встать на плечи гигантов, чтобы добиться научного прогресса. С другой стороны, все может пойти наперекосяк, если мы некритически воспримем информацию, исключительно на основании научного авторитета, о чем, возможно, свидетельствует кризис репликации в социальных науках. Тем не менее, особенно во времена кризисов, таких, как пандемия COVID-19 или климатический кризис, "эффект Эйнштейна" кажется полезным: в целом люди доверяют ученым больше, чем духовным гуру.
      По крайней мере, для ученых этот вывод обнадеживает.
      
      
      Уистен Оден
      
      Перевод Александра Ситницкого
      
      Суббота
      
      Проснувшись в День Седьмой Творения,
      Они принюхались, но зря.
      Что этот парень сгинул, то признала
      И самая брезгливая ноздря.
      
      И травоядные, и хищники, и черви
      Искали под землей и над,
      Но ни следа его присутствия, лишь дыры,
      На берегах - смола и смрад.
      
      Руины, груды мусора и хлама,
      Оставил парень за собой,
      Рождённый, чтобы сделать на неделе
      Ненужным вовсе День Шестой.
      
      Ну что ж, ему не свойственен был запах,
      Как тем, чье дело выживать.
      И ни ума, ни такта, ни величья,
      Как у рожденных в эти - Пять.
      
      Вернулись к натуральному хозяйству -
      Его Бесстыдства больше нет!
      И День Седьмой шел, как и доселе.
      И до явленья суеты сует.
      
      Красиво, счастливо, бесцельно...
      Но выстрела трескучий звон!
      Аркадию он распанахал настежь,
      Субботний шабаш оборвав.
      
      Да знали ли они, кому их сотворили?
      И парень, вот же он!
      Богоподобнее еще, - они решили, -
      И кровожадней его нрав.
      
      ***
      Песня Тринкуло
      
      Купца, солдата, короля
      Промерзший клоун грел.
      Что им, витавшим в облаках,
      До наших бренных дел.
      
      Сюда, в немыслимую глушь,
      Снов быстролетных шквал,
      Подняв, занес меня; норд-ост
      Колпак, к тому ж, украл.
      
      Мне в ясный день видны внизу
      Поля и кровли крыш,
      И голос слышен вдалеке:
      Мой Тринкуло-малыш!
      
      Лежит там мой надежный мир -
      Коснуться хоть бы раз.
      Вся жизнь моя, любовь моя -
      Набор случайных фраз.
      
      Деревья сотрясает страх,
      Согнав слов стаю с них
      Туда, где сотрясает смех
      Богатых и святых.
      
      Подобий жуткий хоровод
      Завел свою игру.
      И, шутке собственной смеясь,
      Как те, кто мал, умру.
      
      ***
      Что ж ты, стоя на распутье...
      
      Что ж ты, стоя на распутье,
      Слезы льешь в тоске?
      Вот он в сумраке, с борзыми,
      Сокол на руке.
      
      Не подкупишь птиц на ветке,
      Чтоб молчали. Прочь
      Не прогонишь солнце с неба -
      Чтоб настала ночь.
      
      Ночь беззвездна для скитальцев,
      Ветер зол зимой.
      Ты беги, посеяв ужас
      Всюду пред собой.
      
      Мчись, пока не станет слышен
      Плач извечный волн.
      Выпей океан бездонный.
      Ох, и горек он.
      
      Там, в обломках корабельных,
      Где песок зыбуч,
      Отыщи, сносив терпенье,
      Золоченый ключ.
      
      Путь тебе к мосту над бездной,
      На краю земли.
      Купишь стража поцелуем,
      Проходи. Вдали
      
      Замок высится безлюдный.
      Ты успела в срок.
      Поднимайся по ступеням,
      Отопри замок.
      
      Позади сомненья, страхи,
      Проходи сквозь зал.
      На себя гляди, сдувая
      Пауков с зеркал.
      
      За шпалерой нож запрятан.
      Видишь? Молодец!
      Нож воткни себе под сердце.
      Лживей нет сердец
      
      ***
      В двух футах...
      
      В двух футах от носа почти что, смотри,
      Моей Персоны границы, внутри
      Pagus, не поднятая целина -
      Личная собственность, вся сполна,
      Прохожий, разве что в мыслях - альков,
      Тогда я с тобою брататься готов.
      Границ не нарушить нагло врагу:
      Я безоружен, но плюнуть могу.
      
      ***
       Ода поэтам средневековьяalsit25
      
      Чосер, Ленгленд, Дуглас, Данбар, и все ваши
      братья Анонимы, как, черт возьми, вы управлялись
      без анестезии или водопровода,
      преследуемые ведьмами, колдунами,
      
      прокаженными, Святой Палатой, наемниками,
      все сжигавшими на пути, писать так весело,
      без гримас самовлюбленного пафоса?
      нудными могли вы быть, но не вульгарными,
      
      похабными, но не грязными, с вашими хриплыми ристалищами,
      тонким духовным весельем, когда наши предки,
      окруженные уютом каждой твари,
      защищённые, верили во все суеверия,
      
      даже лучшие, угрюмые или с причудами
      столбенели от их безобразного самомнения.
      Мы спрашиваем, но сомневаюсь, что кто-то
      скажет, почему все поколения должны найти
      
      наш век таким омерзительным. Без их бессердечных
      орудий ты не мог бы арендовать мои книжные полки
      или отблагодарить мой слух и обхихикать
      мою печальную плоть - я с радостью перестану
      
      писать стихи во славу громоподобной
      зевесовой Юноны, когда иудино дерево цветет,
      но знание запрещает мне познать,
      что вы могли бы сработать их лучше.
      
      ***
      Олег Поляков
      
      СЕ ЛЯ ВИ
      
      Я умираю. Мысленно...
      Владимир ПОРТНОВ
      
      Я умираю. Мысленно.
      В Париже плач и стон.
      Плыву к последней пристани -
      В гробницу, в Пантеон.
      
      Гюго горбатит спину.
      От слез опух Бодлер.
      "За что ты нас покинул!" -
      Кричит Аполлинер.
      
      Готье ломает руки.
      Верлен едва идет.
      Кто нас теперь на русский
      В Баку переведет?!
      
      Не поступай жестоко,
      Как злобный господин!
      Воскресни, ради Бога!
      Нас много, ты - один!
      
      Воскресни, друг наш добрый!
      Не погуби, родной!
      И я встаю из гроба.
      Что делать, ангел мой!
      
      ***
       ГОСПОДИ, ПРОСТИ!
      
      Отпусти мне все грехи -
      Все мои стихи!..
      Александр ХАЛДЕЕВ
      
      Господи, прости меня,
      Что, злодей, пишу!
      Что, тебя не убоясь,
      Книжками грешу.
      
      Что, желая на века
      Славу обрести,
      Сам не знаю, что творю...
      Господи, прости!
      
      Кто бы что ни говорил
      О стихах моих,
      Господи, прости ты всех
       Кто читает их!
      
      ***
      "ПРОШУ К СТОЛУ!"
      
      Пишу по правилам шашлычным -
      Железо, мясо и огонь...
      Должно искусство быть съедобным...
      Владимир КАФАРОВ
      
       Как я пишу стихотворенья?
      Рецепту верен своему!
      Из свежей ляжки вдохновенья
      Готовлю строчек бастурму,
      Солю ее,
      Немного перчу...
      Есть "нар шараб", сумах, трава...
      Я сам - мангал,
      Во мне под вечер
      Стреляют искрами дрова,
      Клубится запах бесподобный
      И ветер пламенит золу...
      Должно искусство быть съедобным.
       Друзья мои, прошу к столу!
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
  • Оставить комментарий
  • © Copyright Журнал Млечный Путь (pamnuel@gmail.com)
  • Обновлено: 11/03/2022. 532k. Статистика.
  • Сборник рассказов: Фантастика
    •  Ваша оценка:
    Связаться с программистом сайта.