|
Ерошил ветер ветви сухостоя, с надменных звезд холодный капал яд;
Таков был час полночный в Темном Доле, таков был час, когда родился я.
У очага дремала повитуха, но когда ветер окна распахнул -
Она проснулась, и меня узрела, и завопила в страхе "караул!";
Тогда ж она лишилась речи внятной, а косы стали облаков белей,
И бесконечно из плюща и мяты плела она венки среди полей...
Когда язык мой детский стал послушен, когда на ноги я нетвердо встал,
Я отыскал ее на горных кручах, когда последний день ее настал,
И, сбросив в час предсмертный гнет безумья, она с последним вздохом предрекла:
"О, берегись, рожденный в Темном Доле, его Хозяина - владыки зла!"
И вот однажды шел я Темным Долом, где меркнет лунный свет среди холмов,
И тяжкий топот чудища ночного услышал я - застыла в жилах кровь;
Стеной стояли сосны-исполины, полыни плети путались в ногах,
И сердце билось молотом кузнечным, и разум в клочья рвал предатель-страх.
Будь прокляты все закутки земные, где дней минувших ужасы живут,
Где порожденья сгинувшей эпохи во славу зла людские души жрут!
...Ломая ногти, я дополз по скалам до гребня, где луна и чист простор,
И обернулся - чтоб внизу увидеть зловещей пары глаз горящий взор,
Меж черных древ бесформенною Тенью скользила роковая пустота...
Нет, больше не хожу я Темным Долом, ведь там открыты Адовы Врата.
|
The nightwinds tossed the tangled trees, the stars were cold with scorn;
Midnight lay over Dark Valley the hour I was born.
The mid-wife dozed beside the hearth, a hand the window tried -
She woke and stared and screamed and swooned at what she saw outside.
Her hair was white as a leper's hand, she never spoke again;
But laughed and wove the wild flowers into an endless chain.
But when my childish tongue could speak, and my infant feet could stray,
I found her dying in the hills at the haunted dusk of day.
And her darkening eyes at last were sane; she passed with a fearsome word:
"You who were born in Dark Valley, beware the Valley's lord!"
As I came down through Dark Valley, the grim hills gulped the light;
I heard the ponderous tramping of a monster in the night.
The great trees leaned together, the vines ensnared my feet,
I heard across the darkness my own heart's thundering beat.
Damned be the dark ends of the earth where old horrors live again.
And monsters of lost ages lurk to eat the souls of men!
I climbed the ridge into the moon and trembling there I turned -
Down in the blasted shadows two eyes like hellfire burned.
Under the black malignant trees a shapeless Shadow fell -
I go no more to Dark Valley which is the Gate of Hell.
|