# Иллюзия боли

Александр Владимирович Уваров

Ветер тянет голубовато-белый песок по молочной долине. Солнце ползёт за холм, расплываясь оранжево-жёлтым эллипсом в плотном пригоризонтном воздушном слое.

Предвечерний жар сдувает с земли, и вот уже подступает холодок, с проворством карманника забираясь за пазуху, под потёртую синь комбинезонной ткани.

Компьютер выводит цифры на нарукавные панели.

Авария уникоптера - тринадцать сорок две по местному времени.

Сейчас...

"Странно. Здесь рано темнеет"

Не то, что на Земле. На Земле в это время...

А, впрочем, всё по разному.

На том побережье северного моря, где он жил в прежние, земные времена, сейчас...

Провёл пальцем по экрану.

"Двадцать два - ноль шесть" ответил экран.

...июньские короткие белые ночи.

Сегодня - особенно короткая.

Тепло и светло. Лёгкий ветерок с моря и сосна у дома сбрасывает шишки, так и норовя при случае попасть по макушке. И кот макрелевой масти сидит у ручья, заклиная форель стать беспечной и радостной, чтобы и голодному мохнатому было счастье.

И Луна серебряной монеткой едва проступает на розовом небе.

Здешние луны - красные, тревожные.

Он видел и на Земле красную Селену. В тропиках, перед бурей.

В тропиках темнеет рано. Даже сегодня, двадцать второго июня.

Впрочем, как соотносится местное время с земным?

На этой планете всё совсем по-другому. Здесь и продолжительность дня - двадцать восемь земных часов.

А люди по привычке к циферблату (пусть даже и виртуальному), разрезанному на двенадцать секторов, делят один оборот планеты на двадцать четыре временных отрезка.

Вот и получается, что соотношение... оно такое, что... примерно один-запятая-один и шесть-шесть-шесть...

"Да ту т без компьютера точно запутаешься! И вообще - где Земля и где эта чёртова планета! Как они там крутятся одна относительно другой... Да это и не понять! Остаётся верить этим циферкам на экране. Два шарика в трёх десятках световых лет один от другого... Господи, да как же выбраться отсюда!"

Боль от перебитой ноги нарастающим, алым, густым потоком по белым, ветвящимся руслам нервов потекла к голове, угрожаю залить мозг потоком непереносимого страдания.

Скреплённые биопастой фиксирующие накладки рассохлись за день под палящим солнцем и стали отходить постепенно от голени, освобождая от спасительной хватки фрагменты перебитой голени.

Пилот охнул и припал на правую ногу.

Вытащил капсулу с обезболивающим и сделал инъекцию.

Через шею, так быстрее начинает действовать.

Со времени аварии прошло семь с половиной часов. Местных.

А местные тянутся длиннее земных.

Или ему так кажется?

Он достал из нагрудного кармана прозрачную пластинку-карту.

Совместил красную изломанную линию с линией горизонта. Спасительная жёлтая точка мигала прямо по курсу.

Он не сбился с пути.

Семь с половиной часов он двигается к автономному медицинскому блоку, заброшенному в глушь холмистой пустыни спасательной службой экспедиции терраформирования.

Сотни таких блоков разбросаны по всему континенту Торканы.

Для таких как он. Для подобных ему.

Здесь часты аварии. Обрывы связи. Потери техники.

Чёртова планета - не хуже других. Но опасна, по своему опасна.

Она сопротивляется терраформированию, не хочет терять саму себя.

Не хочет терять свой метан в атмосфере, бесконечные пустыни в центре континента и непрерывные ливни по всему его побережью, грозовые разряды средь бела дня при ясном небе и удушающие раскалёнными воздушными потоками столбы огня, внезапно вырывающегося из скальных трещин на изломах горных хребтов.

А ещё - не хочет терять своих деток, пещерных тварей, копошащихся в её недрах, и выпрыгивающих, выскакивающих, выползающих и дневною порою, и ночною, и - в любое время, как им вздумается, захочется, заблагорассудится, как инопланетная воля их вытолкнет из чрева Торканы на погибель двуногим пришельцам.

Особенно тому двуногому, чей уникоптер попал под удар блуждающей молнии. И чей бортовой экзоскелет придавило плохо закреплённым контейнером с образцами горной породы.

Тому, чью ногу едва не перебило выброшенное ударом с креплений кресло.

Тому, кто бредёт семь с половиной часов, поддерживая силы питательными инъекциями и смиряя боль инъекциями морфодона.

И кому осталось до спасения...

"Семь тысяч сто пятьдесят семь метров" сказала карта.

"Чёрт! Полчаса назад этих тысяч было почти столько же!" ответил ей Эдван.

Выпрямился, постанывая и пошатываясь.

И побрёл, точнее, поковылял к медицинскому блоку.


Было уже темно.

При свете дня приплюснутый цилиндр с куполообразной крышей был бы оранжевым, но в торканской пыльной тьме под жидким лучом фонаря он выглядел бледно-жёлтым с лёгким пепельным отсветом.

Впрочем, кто знает: может, он успел выгореть на местном солнце и изрядно запылиться, до потери начального цвета?

Он ведь тут стоит года три, не меньше.

"Всё, я добрался... Всё!"

Главное, найти дверь.

Медленно обойти блок по периметру.

Датчики заметят его присутствие и подсветят прямоугольник двери с панелью сканирования.

Обязательно подсветят, это предусмотрено как раз для ночных бедолаг.

В блоках последней модели есть и роботы-эвакуаторы, которые способны на расстоянии до трёх километров определить присутствие раненного и помочь ему преодолеть последние тысячи метров, в считанные минуты перенеся его к спасению на трансформирующихся креслах с фиксаторами.

Но это - в последних моделях.

Этот старичок, пожалуй, такими роботами не оборудован. Разве что внутри пара санитаров на консервации, в ожидании пациентов.

И то - если повезёт.

Но подсветка безотказно работает даже в самых древних блоках!

Ему же сто раз говорили об этом, инструктировали, напоминали, информировали, да вдобавок ещё и просили не забывать.

Главное - добраться до блока.

Пересечь невидимую черту, проведённую сканирующими сенсорами в радиусе десяти метров от оранжевых стен.

И блок заметит тебя. Проведёт биодетектирование.

Оживёт и подсветит дверь. И включит красный сигнальный маяк на крыше.

Но...

"А ведь странно!" подумал Эдван, завершая круг и выходя на собственные следы. "Нет подсветки - полбеды. Есть фонарь... Но где проблесковый огонь? Я же минут десять как пересёк черту! Почему эта коробка не мигает? Где звуковая индикация?"

Блок оставался тёмен и нем.

Ни огонька снаружи, ни единого движения внутри (Эдван даже замер на полминуты, ненадолго приложив ухо к стене), ни малейшей вибрации, ни единого звука.

Тревога холодком лизнула сердце.

"Может, он вышел из строя? Инженеры уверяют, что он практически неуничтожим, аккумуляторы держать заряд десятилетиями... Но можно ли этим занудам верить? Они ведь и про уникоптер что-то похожее говорили. Что он любой разряд выдержит. И добавляли: "практически". А практически - не выдержал"

Эван, тяжело кряхтя, присел на холодный песок, бережно оставляя в сторону больную ногу.

Похлопал по нагрудному карману.

Две капсулы обезболивающего, одна - с энергетиком.

Спасительной химией он ещё часа на три обеспечен, но организм может больше не выдержать.

Питательный энергетик в конце концов выжмет все клетки его тела как губки. Он даёт силы, но и заставляет работать ткани на износ.

Тело так долго не выдержит. Скоро оно взбунтуется и отключится.

Морфодон блокирует боль, но для сознания он небезопасен.

Полдня на нём - гарантированная передозировка.

Скоро мозг не выдержит.

Минут через десять начнётся очередной приступ боли, ещё одна инъекция.

А потом...

Очень может быть, что потом - шок и темнота.

Что одна капсула, что другая - из спасителей станут убийцами.

А без них - тоже шок.

Только болевой и от истощения.

И всё та же темнота.

Интересно, водятся здесь пещерные твари?

Эдван вздрогнул.

"Ещё чего! Меня, пилота уникоптера, и сожрёт восьмилапая чешуйчатая тварь? Нет уж, нет!"

Представился ему на секунду труп. Хладный труп с гаснущим фонариком в закоченевшей руке, лежащий навзничь на песке возле блока, обратившийся стеклянными глазами к ясным звёздам и покорно ожидающий подползающую к нему клыкастую тварь, пробующую лапами песок перед финальным прыжком.

"Нет, нет! Чепуха! Так не бывает... Добираться в такую даль, чудом добраться - и погибнуть? Так глупо, так нелепо - у самого блока?"

Впрочем, в глубине души он знал, что бывает ещё и не так.

Некоторые пилоты после долгого возвращения на базу погибали в двух шагах от посадочной площадки.

Но всё же смерть возле блока показалась ему абсолютно невозможной, нелепой и недопустимой.

Он приподнялся, царапая защищёнными перчаткой пальцами по гладкой стене.

Повернулся к блоку. Посмотрел на тёмные следы от пальцев.

"Да, именно так и надо..."

И, подсвечивая фонарём, побрёл вдоль стены, непрерывно ведя по ней пальцами, под слоем пыли отыскивая еле заметный выступ двери.

"Можно же открыть вручную..."

На крайний случай у него был при себе пистолет.

Но стрелять по замку - последнее дело. Может включиться системы защиты.

Хотя, это тоже вариант спасения.

Блок даст сигнал тревоги и прилетит дежурная группа.

Главное, чтобы при этом блок его как-нибудь ненароком не угробил.

Кто знает, что у него предусмотрено на случай нападения. Электроразряд, отпугивающий пещерных, человека может и убить.

"Ничего, главное - найти дверь. А там разберёмся..."

Дверь он нашёл, пройдя почти четыре пятых пути.

"Дурак!" отругал он сам себя. "Надо было в другую сторону идти!"

Впрочем, что можно знать заранее?

Он провёл рукой, очерчивая границы двери.

На сером фоне проступил прямоугольник со скруглёнными краями.

Где-то здесь, посередине и на высоте груди должна быть кодовая панель.

Прикрыв рукавом лицо, он стряхнул пылевой нарост.

Панель оказалась на месте.

Он нажал кнопку ввода.

На панели загорелся бледно и как-то неуверенно одинокий красный индикатор.

"Действует!" с облегчением подумал Эван. "Есть энергия!"

Но почему же он его не опознаёт?

Программный сбой?

Эдван набрал личный код и снова нажал кнопку ввода.

- Повторите! - лязгнул в ответ блок.

Так неожиданно и резко, что Эдван вздрогнул.

"Негостеприимно..." с неудовольствием подумал он.

И повторил ввод кода.

И тут же - вспыхнула подсветка, замигал маяк и запищал зуммер звуковой индикации.

Эдван на всякий случай отступил на шаг.

Кто знает, может, этот запылённый спасатель-старичок и двери открывает резко и без предупреждения.

И наружу.

Минуты две ничего не происходило.

Больные - народ покорный, потому Эдван ждал терпеливо, лишь медленно оседая от упадка сил.

И лишь по прошествии этих долгих двух минут блок зашипел и вдвинул внутрь массивную дверь, подняв по всему периметру осветившегося оранжевым светом проёма лёгкие серебристые облачка.

"Добро пожаловать!" сказал сам себе Эдван.


Конвертоплан, развернув плоскости винтов на трансформирующихся в посадочную конфигурацию консолях, по длинной спирали спустился на пустынное плато, в развороте гася скорость.

Шасси скользнули по грунту и белые потоки пыли взлетели к небу широкими конусообразными столбами.

Конвертоплан остановился.

Замершие винты сложились цветочными лепестками и ушли вглубь консолей.

Бесшумно выехал трап и одновременно отошла в сторону крышка бортового люка.

"Быстро прилетел" со смесью удовлетворения и удивления отметил Ботнер, заранее протягивая руку визитёру.

Представитель биоинспекции колонии выглядел именно так, как и представлял его себе Ботнер (который, признаться, никогда ранее не сталкивался ни по работе, ни по личным нуждам с биослужбой Торканы, ибо экспедиционные медики имеют дело хоть и не всегда с нормальными, но всё же с морфологически и психологически подобосущными друг другу представителями рода Homo Sapiens, а вовсе не с теми инопланетными монстрами и химерами, которыми и ведает биоинспекция, оттого и точек соприкосновения медики и инспекторы как правило не имеют, ну разве что покусает, искалечит или отравит местного террадизайнера какая-нибудь неведомая медицине экзотическая тварь, не описанная в файлах справочной системы, то тогда, пожалуй, повод для встречи и найдётся, но так это же редко когда бывает... или вот такой случай как сейчас, но это - ещё реже...)

Был биоинспектор классически худ, хмур и долговяз (до того высок ростом, что через люк пролезал в полусогнутом положении, что, впрочем, не удивительно - модули конвертопланов для таких дальних поселений на отшибе Галактики изначально разрабатывают и конструируют в предельно компактном формате, руководствуясь принципами "ничего лишнего" и "прочность превыше комфорта", а так же принимая во внимание более чем плотную укладку десантируемой техники в грузовом отсеке звездолёта).

Был так же инспектор лысоват с макушки, не смотря на совсем не старые его году (тридцать семь от роду, судя по сопроводительному письму), не по-здешнему бледен и не по экспедиционному франтовато одет: в палево-жёлтый городской костюм с модными бархатистыми отворотами.

И ботинки у инспектора были не для здешнего абразивного песка и каменного крошева: на тонкой и, похоже, гладкой подошве, без защитных вставок.

"Прямиком из конторы примчался" сообразил Ботнер и, не опуская удерживаемой для грядущего рукопожатия правой руки, левую руку завёл за шею, дабы протереть платком бритый затылок. "Из-за стола... Вот ведь фрукт экзотический! Надо бы за ним присматривать, а то, неровен час, в яму какую угодит... или на ровном месте ногу сломает... Отвечай потом за него!"

Внешне же, однако, никакого беспокойства и неудовольствия Ботнер не выказал. Разве только едва заметно поморщился, когда гость из протокольной вежливости едва коснулся пальцами его ладони.

- Кольман, - представился он. - Биоинспекция Торканы.

- Ботнер, экспедиционный врач, - примерно в том же тоне ответил Ботнер. - Третья группа терраформирования, спасательная служба.

Гость болезненно поморщился.

Местные камешки уже начали пробовать его стопы на вкус прямо сквозь подошвы городских пижонских бареток.

"Погоди, то ли ещё будет!" мысленно насулил ему приключений Ботнер.

И, развернувшись, вытянул ладонь в сторону лагеря.

- Пойдёмте, инспектор. Здесь недалеко, метров триста.

Через три минуты (чуть раньше, чем предполагал Ботнер) инспектор начал капризничать.

- Чёрт его знает что!

И остановился, вытряхивая из ботинка песок.

- Неужели нельзя было ближе площадку разместить?

- Ближе некуда, - со свойственным экспедиционным врачам спокойствием ответствовал Ботнер, деликатно поддержав под локоть закачавшегося от резких движений гостя. - Лагерь развернули вокруг блока, а там грунт непрочный и место неровное. Да ведь вам и внутри лагеря ходить придётся, исследовательские и жилые модули разбросаны. Так что нам с вами от местной специфики никуда не деться.

Кольман надел ботинок, задрал на мгновение голову, скорчивши мученическую гримасу и, отстранив руку Ботнера, продолжил путь.

- Я имел в виду, - через минуту заметил он, - что не мешало бы и транспорт за мной прислать. До лагеря не триста метров, это вы явно приуменьшили.

- У нас только грузовой, - отрезал Ботнер.

Остаток пути они проделали молча.

Лагерь, вопреки ожиданиям инспектора, был тих и безлюден.

- Вы не один здесь? - попытался пошутить Кольман, с некоторым беспокойством оглядывая пустынное пространство между модулями, по которому ветер гонял песок.

- Пять сотрудников, не считая андроидов, - переходя на подчёркнуто-деловой тон, ответил Ботнер. - У нас небольшой штат, да нам и не нужны лишние. На техническую оснащённость не жалуемся...

- А безопасность? - и гость, к удовлетворению Ботнера, беспокойно поёжился.

- Обеспечена, - отрезал медик.

И показал на главный проход между модулями.

- Как видите, монстры тут не бегаю.

Гость пробормотал в ответ что-то неразборчивое. И неуверенно переступил с ноги на ногу.

- Ах, да! - и Ботнер хлопнул себя по лбу. - Вам же, наверное, после дороги надо придти в себя? Отдохнуть, осмотреться, принять душ?

Гость удивлённо скинул брови.

- С водой проблем нет! - с гордостью заявил Ботнер. - Не водопровод, конечно, и не скважина, но из ближайшего поселения привозят два раза в день. Вертолётом, разумеется. Вообще условия вполне комфортные, на обед подаём свежую зелень...

Кольман приподнял на секунду правую ногу, разглядывая успевший покрыться трещинами мысок ботинка.

- Я даже домой не забежал, - тихо, как бы разговаривая сам с собой, произнёс он.

Ботнер понял намёк и, оборвав рассказ о местном комфорте, показал на стоящий в центре лагеря бледно-оранжевый, цвета тепличной моркови, приплюснутый цилиндр.

- Тогда нам туда.


Мария приходит второй день подряд.

Сколько дней длится карантин? Он сбился со счёта. У него не забрали лётный комбинезон, но все встроенные и вшитые в ткань экраны, датчики и процессоры не в силах ему помочь. Они исправно поставляют ему информацию, которую он уже не в состоянии понять.

Мозг отказывается принимать, получать, усваивать, осознавать все эти бесконечные ряды и столбцы разноцветных цифр и условных знаков, диковинными, беспокойными насекомыми прыгающих по гибким жидкокристаллическим поверхностям.

Знаки и символы остаются вне сознания, отторгаемые им, отвергаемые им, болезненно извергаемые вовне при малейшей попытке проникнуть в дендрические разветвления синапсов.

Он вне времени и пространства.

Хотя, конечно, местоположение в пространстве ему известно.

Он, Эдван Сёркен, находится уже неизвестно сколько дней, ночей, снов и бессонниц в одном из отсеков медицинского спасательного модуля, который по причине найденной у него при первичном анализе инопланетной инфекции превращён в карантинный изолятор.

По какой-то причине ему запрещён голосов и визуальный контакт с медиками, прибывшими по тревожному вызову контрольной системы блока.

Должно быть, такова стандартная процедура карантина.

Откуда ему знать, ведь он первый раз в карантине.

Хотя это странно, очень странно.

Тело его не претерпело никаких изменений (за исключением распухшей до колодообразного состояния ноги, лечить которую иначе как уколами медики почему-то категорически отказываются).

Разве что появились какие-то опухолевые изменения на лице, но при отсутствии зеркал определить так ли это - решительно невозможно.

Да и гуманно ли это лишать его контакта с людьми лишь за то, что он не слишком эстетично и презентабельно выглядит?

Очевидно же, что по линиям связи инфекция не передаётся, да и некие односторонние линии связи в карантине, похоже, действуют.

Эдван не видел камер, но каким-то внутренним, интуитивным чувством определил, что за ним внимательно, очень внимательно, можно сказать, неотрывно наблюдают.

Это можно было бы назвать и паранойей замкнутого пространства, и проявлением болезненного состояния тела и разума, можно было бы считать это и началом шизофрении, но ощущение незримого и постоянного присутствия наблюдателя не отпускало Эвана ни на миг.

Даже во сне он чувствовал - Взгляд.

То ледяной и бесстрастный - электронного глаза, ока бортового компьютера.

То блуждающе-дрожаще-настороженный, электронного глаза, передающего сигнал глазу человеческому.

Почему вы так?

Зачем вы так?

За что вы так?

И сколько ещё...

Он задавал себе вопросы. Вопросы выстраивались в бесконечный и бессмысленный, однообразный ряд.

Бесконечный, потому что ряд этот был периодическим. Через некоторое время серия вопросов начиналась повторяться, и за последним вопросом снова следовал первый.

Бессмысленный, потому что Эдван точно знал, что ответов на эти вопросы он не найдёт.

Однообразный, потому что мысленный голос, задававший ему эти вопросы, звучал размеренно и монотонно, время от времени переходя в ровный и белый гул.

Почему... зачем... для чего... за что... когда...

На этом вопросе мысль иногда спотыкалась, нарушая однообразие строя.

Когда?

Когда всё это кончится?

Сколько ещё это будет продолжаться?

Он набирал запрос на клавиатуре.

"Сколько продлиться карантин?"

Экран реагировал так быстро, что вполне можно было заподозрить и автоответ.

"Сложный случай. Решение примет консилиум. Просим вас проявлять терпение"

Он не раздражался. Не стучал пальцами по сенсорной панели. Не бил кулаком по бронированной перегородке.

И потому, что бессмысленно.

И потому, что тупое равнодушие не отпускало его.

"Когда?"

Экран мигал в ответ: "Скоро. Мы делаем всё возможное. Сложный случай. Вызываем специалистов с побережья, местные группы не обладают необходимой квалификацией. Если потребуется, сюда будет направлена группа с орбитальной платформы. Просим вас проявлять терпение"

Он ложился на пол и смотрел в потолок.

За матовыми защитными панелями ровно и равнодушно горели лампы.

Он поднимался, брёл к интерфейсу связи и продолжал это странный диалог.

"Прошу голосовой контакт"

"Невозможно" отвечал экран.

Эдван выжидал.

Иногда вторая часть ответа приходила почти через минуту.

"У вас диагностировано повреждение связок и развивающийся отёк гортани. Пользуйтесь кнопочным интерфейсом. Вам не трудно им пользоваться?"

"Не трудно" в тон продолжал Эдван. "И говорить мне не трудно. Вы ошибаетесь. Ошибка в диагнозе. Не чувствую боли и неудобства. Могу произносить слова, свободно и без напряжения. Не надо меня изолировать, дайте голосовой контакт"

Некто по ту сторону экрана явно был готов и к такому повороту разговора.

Строки быстро бежали по экрану.

"Ваши ощущения субъективны и неверны. Вы не можете ощущать боли, участок опухоли иннервирован. Речевой аппарат не функционирует"

"Чушь" вяло грубит Эдван. "Я не сумасшедший. Мне не трудно понять, в состоянии я говорить или нет. Я слышу себя. Я могу... Вот"

Эдван произносит, нарочито громко:

- Никчёмные коновалы!

"И что?"

Вопрос он задаёт без ехидства и иронии. Скорее, с беспокойством.

Экран с готовностью отвечает:

"Мы прослушиваем карантинный отсек. Ситуация контролируется. Звуки вашей речи не фиксируются"

"Проверьте микрофоны" настаивает Эдван. "Я слышу себя"

"Микрофоны в порядке" отвечает некто. "Звуки фиксируются. Речь не фиксируется. Совмещение с изображением показывает, что вы открываете рот, но звуки не слышны. Слышен хрип. Пожалуйста, воздержитесь от речи. Напряжение связок для вас опасно"

"А разговариваете вы со мной почему через экран??" приближается к короткому эмоциональному взрыву Эдван. "Или у меня и в ушах опухоли?"

Атака вялой иронией не проходит. Некто знает своё дело.

"Область среднего уха связана с глоткой. Опухоль может дать метастазы в евстахиевы трубы. Вибрации губительны для вас. Пожалуйста, воздержитесь от речи"

- Заботливые какие! - ворчит Эдван.

Он забивается в угол и отключается на... трудно определить, на сколько.

Вшитые экраны комбинезона не говорят ему ничего.

Скажем, он отключается на полчаса. Ему кажется, что на полчаса.

Почему бы и нет?

Полчаса сна.

Потом неожиданный эмоциональный взрыв выбрасывает его из забытья.

Он подскакивает, ковыляет к клавиатуре и начинает засыпать невидимого и неведомого ему собеседника вопросами.

"Кто вы такой? Как вас зовут? Я - Эдван Сёркен, пилот. Как вас зовут? Почему мне до сих пор не прооперировали ногу? Нога распухла, я постоянно ощущаю боль. Это плохо? Это очень плохо? Почему вы меня обманываете? Почему вы не говорите мне правду? Почему бы вам не представиться? Кто у вас главный? Почему вы не соедините меня с руководством? С моим или вашим - мне всё равно. Что за дрянь вы мне колете? Она не действует. Сколько это будет продолжаться? Сколько я ещё протяну? Мои обезболивающие кончились, ваши не действуют. Почему меня кормят питательными растворами через трубки? Я хочу твёрдую пищу! Помогите мне! Я - Эдван Сёркен, пилот. Вы - лжецы! Я слышу себя"

"Иллюзия" отвечает экран. "Вы больны, Эдван. Вы не можете себя слышать. Вы передозировали обезболивающие из бортового комплекта. К сожалению, пострадали некоторые отделы головного мозга, в том числе и отвечающие за адекватность самовосприятия. Назначенный вам курс лечения оптимален. Дальнейшее применение обезболивающих ограничено. Эдван, что вы помните из прошлой жизни?"

После одного из таких диалогов к нему пришла Мария.

Кажется, было это вчера.

"Вчера" от "сегодня" в карантине отделяет приглушенный на несколько часов свет.

И вот она опять приходит.

Уже второй день.

"Что я помню из прошлой жизни? Из той, которая прошла на Земле? Всё"

Это невозможно, ответят ему. Никто не помнит свою жизнь во всей её полноте, от первого до последнего дня. По крайней мере, в области сознательного держится лишь малая часть воспоминаний.

Ничтожно малая.

Но всё же мы уверены, что наша жизнь - внутри нас.

Так ответит он.

И я уверен в том, что вся моя жизнь - внутри меня.

Так он скажет Марии.

Сегодня она сказала ему:

- Эрик нарисовал тебя. Сначала пальцем на экране - получился человечек из шаров. Потом взялся за кисточку. Он не разрешил "Нортрому" себя поправлять...

Да, этот домашний компьютер-ментор, он вечно лезет во все дела. Хотел было переключить его в режим ограниченного функционирования, да побоялся того, что за время его отсутствия Мария увлечётся очередной выставкой дизайна и забросит домашнюю бухгалтерию, которая и так последние полгода только на "Нортроме" и держится.

- ...и получился почти ты. Хочешь посмотреть?

Она протягивает ему листок.

Он пуст.

Эдван кивает в ответ.

- Вылитый я! А почему так много красного? Вот нос, например...

Мария взмахивает руками, да так, что Эдван чувствует дуновение поднятого ладонями ветерка.

- Он же - эмоциональный ребёнок! Эдван, я не знаю, что ему говорить. Он встревожен, он зовёт тебя по ночам.

Он пытается успокоить её. Или сына - через неё.

Рассказывает о затянувшемся карантине. Об инопланетных инфекциях, которые никак нельзя принести на Землю. О проблеме с уникоптером, без лишних подробностей сообщая, что всё обошлось.

Конечно, могло бы быть гораздо хуже, но всё обошлось.

Главное, что он жив.

Надо немного подождать, и пусть медики делают своё дело.

Вот только с ногой что-то не так.

И почему никто не говорит с ним, кроме Марии?

Мария уходит незаметно. Так тихо и незаметно, что он не замечает её ухода.

Потом приглушенный свет возвещает наступление ночи.

Панели в стене расходятся в стороны и навстречу ему вытягивается красная эластичная трубка.

Вечерняя трапеза.

Он есть без помощи рук, жадно захватывая ртом загубник.

Он и сам не может понять, почему не пытается помочь себе руками, ведь трубку бывает трудно удержать одним лишь ртом.

Впрочем, тут и так много чего непонятного.

Вот, к примеру, ультразвуковые колебания, которые он регулярно стал ощущать в последнее время.

Трудно сказать, когда именно.

Кажется, с сегодняшнего дня.

Наверное, с сегодняшнего. Почему бы и нет?

Тонкий писк сенсоров дистанционного диагностирования, фиксирующих состояние его тела.

Вот только - он не должен был их слышать. Эти колебания находятся далеко за порогом чувствительности человеческого уха.

"А может, не уха?" говорит себе Сёркен. "При чём здесь ухо? Я слышу всем телом"

"Противно, ты ешь как животное!" раздражённо говорит другой Сёркен, который ещё не получил свою порцию.

"Посмотрю я, как ты будешь есть" отвечает тот, кто насыщается. "Не лучше меня будешь, уж поверь!"

И начинает демонстративно громко чавкать.

Другой отталкивает его и присасывается к трубе. И есть так же жадно и так же без помощи рук.

Сёркен забирается на матрас и засыпает.

Он спит спокойно. Он знает, что другой Сёркен не будет его беспокоить. Труба затянет другого, едва прекратится подача питательной смеси и унесёт его в пространство за стеной.

Ночь пройдёт спокойно.


- В тот день тоже дождь лил непрестанно...

Кольман решил, что это наиболее эффектная концовка для короткого рассказа о жизни на побережьи.

Рассказчик из него был неважный. Впрочем, он осознавал это в полной мере не только потому, что избалованные мужским вниманием дамы большого (по меркам Торканы) города не обращали особого (а подчас - и никакого) внимания на жалкие его попытки быть остроумным и занимательным, удерживая внимание собеседниц на протяжении хотя бы трёх минут, но и по той тоскливой тишине, которая воцарялась в ко всему привычной аудитории центрального офиса биослужбы от самого начала его докладов и до самого их окончания.

А ведь завсегдатаи той аудитории были ветеранами конференций, совещаний и симпозиумов, пережившими не один десяток бесконечно-тоскливых выступлений и невероятным усилием воли приучивших себя к симуляции естественнонаучного интереса даже в самых тяжких для функционирования интеллекта условиях.

Так что Кольман давно уже присвоил себе звания заслуженного мастера брадилалии и великого магистра зевоты.

И вот только тут, в этом заброшенном пустынном месте на краю Центрального плато, явно пошло что-то не так.

По счастью здесь его всегдашняя спутница-скука неожиданно отстала от него, предоставив остроумию шанс на рождение.

Второй день подряд Линда, ассистентка медика, слушала его с неподдельным интересом и даже иногда задавала вопросы, что явно свидетельствовало об ораторском успехе Кольмана, совершенно для него неожиданном.

Впрочем, причину успеха понять было несложно.

Улучив минуту в промежутке между очередным рассказов об изучении моллюсков Синего мыса и препарированием земноводных, доставленных в лабораторию биослужбы из болот, непрерывной цепочкой протянувшихся по самому краю прибрежного мира, Линда призналась (и прозвучало это именно как признание), что родилась она в небольшом посёлке, непонятно как образовавшемся чуть ли в центре плато, что пустынные края ни разу за двадцать лет жизни не покидала, хотя, конечно, очень бы хотела покинуть, да вот как-то всё не выходит, так и что и курсы медиков-ассистентов пришлось закончить без выезда в город, а ведь выезд и стажировку в центре обещали, но обошлось и без выезда, и без стажировки.

То есть фактически стажируется она теперь у Ботнера, который и должен направить отчёт о её работе в службу распределения.

И если всё сложится удачно, то...

"На Торкане нет хороших мест" мысленно ответил ей Кольман.

Вслух же произносить это не стал, дабы не отнять у бедной девочки последнюю надежду на перемену участи к лучшему.

"Хорошие места есть на Земле. Но тебе туда, милая Линда, не попасть. Будем реалистами..."

- Но ведь он не обижает вас? - спросил Кольман.

И покраснел от смущения.

"Что я несу! Совершенно не умею разговаривать с девушками!"

Линда, впрочем, не восприняла эту фразу в качестве возможного намёка на злоупотребление начальством своим положением и удалённостью от цивилизованных мест.

Она подала плечами в ответ.

- Да нет, пожалуй. Он очень требовательный, но он со всеми такой. Не только со мной. Иногда бывает грубым, но... здесь же особые условия. Он на своём месте, недаром именно его сюда направили.

Кольман скептически поджал губы.

- Ну, это в некотором смысле случайность. Просто пациент...

Он кивнул в сторону панели с экранами.

- ...оказался на его территории.

Линда на это ничего не ответила.

Только произнесла с восхищением:

- Целыми днями идут дожди! Невероятно! Я один раз в жизни видела дождь. Конечно, если видео не считать. Но и то... Покапало немного. И то это не на плато было, а на границе с северной степью, где полевая группа работала. Там какая-то эпидемия началась, всю нашу учебную группу на помощь бросили...

Она зажмурилась на секунду.

- Мне потом всю ночь этот дождь снился. И облака. Серые такие, с брюшками...

- Мне дождь тоже часто снится, - в тон ей добавил Кольман.

"В кошмарах!" мысленно закончил он.

- Вот бы к океану слетать! - вслух размечталась Линда.

- Как-нибудь,.. - пробормотал Кольман, утратив временно обретённое красноречие.

И добавил обнадёживающе:

- Непременно...

Похоже, Линда не поверила ему. Лицо её стало грустным.

Она повернулась к экранам.

- Тяжело, - медленно, почти по буквам произнесла она.

Компьютер изменил настройку фокуса на одной из камер.

Серое пятно стало расплываться. Хвост скакнул из одного угла экрана в другой.

- Вот он тут, рядом. Совсем близко. За стеной...

- За тремя стенами, - поправил её Кольман. - И как минимум одна из них с усиленной с защитой.

Линда провела пальцами по лбу.

- И всё же мне кажется, что он опасен. Что он вот-вот вырвется и... даже не знаю, что сотворит. Он же сумасшедший? Тот, кем он себя воображает... это же мертвец! Это хуже, чем сумасшествие!

Красноречие ушло безвозвратно. Кольмана тяготит этот разговор.

Он начинает его раздражать.

"Глупая истерика" предупреждает он сам себя. "Сейчас начнётся глупая истерика"

- Потому я и здесь. Конечно, случай нетипичный... то есть совершенно уникальный.

"Боже милостивый, что я несу!"

- Но опасности никакой. Это всего лишь несчастное существо, которое, к тому же, ведёт фантомное существование. Скорее, за него надо переживать.

"А неплохо сказал! И как это у меня получилось?"

- Нет! - Линда качает головой. - За него не могу. После того, что он сделал с Сёркеном...


"Они предложат тебе написать письмо Марии"

Другой Сёркен неожиданно подал голос.

Почти сутки они не разговаривали.

Главный Сёркен оскорбил его, назвав тенью и призраком.

Другой обиделся и почти на сутки забился в угол.

Но теперь он решил напомнить о себе.

"Не соглашайся. Это уловка! Ничего не пиши, ничего им не рассказывай. Когда они узнают, что ты не один - нам конец"

"Тебе конец" возражает главный. "Они не обращаются ко мне с предложениями. В том числе и касательно писем. Они вообще забыли про меня. Я - самый одинокий на планете больной"

"Они предложат" настаивает другой. "Мария больше не приходит. Это пытка одиночеством. Они пытаются подтолкнуть тебя к роковому решению. Они предложат исповедь. Не соглашайся! Ты не умеешь хитрить, ты глуп и простодушен. Когда они поймут, что ты не один, то непременно решат, что ты - не тот, за кого себя выдаёшь. Они ведь не друзья нам. Они чужие. Они только притворяются людьми, а на деле - лишь ожившие фантомы, спиритические автоматы, питающиеся нашей болью!"

"Чушь!" резко бросает главный. "Им вообще наплевать, сколько нас: один, двое, сотня или ноль. Ноль их бы устроил в наибольшей степени. Им наплевать!"

"Вот и доказательство, что они фантомы" спокойно загоняет его в логический угол другой. "Людям было бы не наплевать. Люди испытывали бы эмоции. Люди проявляли бы интерес. Люди тянулись бы к общению. Ничего этого нет. Вокруг нас пустота. Нас поймали в ловушку. Нам не вырваться"

- Вырваться, вырваться, - шепчет Сёркен.

И начинает царапать бронеплиту.


- Белые червячки на стенках аквариума...

Кольман провожает ладонью синий куб в приёмную сферу.

- Новый код загружен, небольшая корректировка коммуникатора. В принципе, программа несложная. Эта существо... это, скорее, психохимера, продукт совмещения человеческого сознания с инопланетным животным разумом, ведёт себя, следуя достаточно простой логической схеме.

Ботнер, на втором часу дежурства провалившийся было в краткий сон, встрепенулся и приоткрыл глаза.

В щёлках между веками блеснули тусклые огоньки.

- Аквариум? Вы говорили об аквариуме? О, господи...

Он вздохнул и протёр ладонью лицо, убирая невидимую сонную паутину.

- За несколько последних дней я научился ценить вас по настоящему, Кольман. Вы мастерски программируете коммуникатор на общение с этим...

Он показал на экран.

- Вот только некоторые ваши фразы... Честное слово, в отрыве от контекста понять их совершенно невозможно.

Кольман откинулся на спинку кресла.

Ботнер заметил, что глаза экзобиолога стали пуговично-белыми от недосыпа.

- Или вы не в себе? Тогда прошу прощения, не буду цепляться к фразе. Обсудим пациента... в который раз.

- Мы и обсуждаем, - ответил Кольман. - Белые червячки на стенке аквариума - это планарии. Ресничные черви, питаются мелкими беспозвоночными. Частые нахлебники аквариумов. Вообще-то они предпочитают грунт, но при недостатке кислорода в придонной воде выбираются на стенки, и тогда становятся видны нерадивым аквариумистам. Есть миниклинеры для чистки стенок, но я не люблю их использовать - беспокоят рыб. Промывая грунт вручную, хотя на это тратится масса времени.

Ботнер помотал головой, демонстрируя полное недоумение и нарастание когнитивного ступора.

- Кольман, я всё-таки не понимаю: вы развлекаете меня своим рассказом или по делу говорите? При чём здесь наш пациент?

Кольман смотрел, не мигая, прямо перед собой. Говорил с размеренностью автомата.

- В двадцатом веке биологи ставили эксперименты с планариями, подозревая в них способность усваивать информацию с полученной РНК. Собственно, РНК - это не магическое "вещество памяти", но рибонуклеиновая кислота содержится клетках живых организмов. То есть, РНК - носитель информации, распределённый по всему нашему телу. По одной из теорий, популярной в двадцатом веке, планарии способны были усвоить информацию, закодированную в нуклеиновой кислоте...

- Двадцатый век! - Ботнер фыркнул и подскочил в кресле, окончательно проснувшись. - Тёмное, дремучее средневековье! В те времена и болезни лечили каким-то жуткими "антибиотиками", выжигавшими микрофлору кишечника подобно напалму. Вы уж простите, конечно, но нашли, что вспомнить...

- И тем не менее, - упорствовал Кольман. - Конечно, механизм передачи информации через нуклеиновые кислоты не так прост и однозначен. Он является многофакторным, и не сводится к поиску мифологического "вещества памяти". Но всё же пример с планариями вполне корректный. Даже при физическом разделении на части пара этих крох, появившихся из одного тела, сохраняют общую память "первопредка". В том числе и приобретённые им рефлексы. Конечно, в случае с планарией речь идёт не о наследовании сознания, их ганглии - не человеческий мозг. Но и мы имеем дело не с планариями...


"Мы попробуем бежать" сказал себе Сёркен.

Другой не ответил.

Он стал совсем бледным и туманным, этот другой.

Его почти не стало.


"Говорливый какой" отметил Ботнер.

Этот пижон с побережья говорил теперь так складно и уверенно, будто сам себя успел назначить руководителем исследовательской группы, собрать и обработать весь массив накопленных данных, проанализировать их и придти к выводам, которые теперь и излагает менторским и раздражающе-самоуверенным тоном.

"Тебе нескольких дней хватило?"

Откуда-то, будто издалека, а на самом деле - с расстояния метров в пять донёсся глухой звук удара.

Ботнер посмотрел на плавающий в воздухе серебристый циферблат.

- Второй час пытается выбраться. Видно, совсем ему плохо...

- А дело вот в чём, - будто и не слушая собеседника, продолжал Кольман. - Пилот Эдван Сёркен совершил аварийную посадку в районе пещерного комплекса Тамрон, то есть места обитания октоподов. Пилот давно мёртв, поскольку один из октоподов прикончил его, как только смог добраться до места падения уникоптера.

- Вы повторяете мой рассказ? - уточнил Ботнер с лёгкой демонстрацией иронии.

- Выстраиваю логическую цепочку, - без тени смущения пояснил Кольман холодно-спокойным голосом. - Вам было непонятно поведение октопода, который каким-то образом умудрился забраться в медицинский блок, подать сигнал помощи и даже вполне профессионально управиться с информационным терминалом. Все действия такие осознанные и человеческие... А ведь похоже, что имеем дело с редким случаем инопланетной шизофрении. Октоподы - белковые создания, подобно людям, но их метаболизм отличен от нашего и построен в том числе на процессах информационного обмена путём поглощения ткани и усвоения информационной матрицы белковых структур. Октопод, поглощающий жертву, способен считать не только ДНК-чертежи и РНК-преобразования его биоструктуры, но и его память, матрицу-фантом его личности. Это важное эволюционное приобретение, ведь таким образом колония октоподов не теряет информацию, записанную в сознании отдельных особей. Да, собственно, не теряет и самих особей: они продолжают существование в виде фантомов в сознании своих убийц. Уникальность этого случая заключается в том, что этот убийца...

- Он жалуется на боли в ноге, - заметил Ботнер. - У него шоковое состояние.

- Предлагаете усыпить?

Кольман показал на серую тень, расползшуюся по броневой плите.

- Он теперь Эдван Сёркен. Возможно, и не один. Копирование не прошло бесследно, сознание октопода находится в состоянии распада. И, похоже, частично вышло из-под контроля. Началась неконтролируемая репликация психоматрицы. Он многократно копирует Сёркена и воссоздаёт личности, заключённые в его сознании. Вы не были знакомы с этим пилотом?

Ботнер покачал головой.

Кольман скривил губы в короткой и кривой усмешке.

- Жаль. А то мы могли бы получить и второго Ботнера. Вы сейчас сидели бы в боксе и жаловались на то, что у вас болит голова.

Ботнер вздрогнул и затряс головой.

- Бред какой-то! Это же невыносимо... смотреть на это... Предлагаете рассказать супруге о том, где сейчас обитает её покойный муж?

- Его призрак, - поправил Кольман. - Нет смысла...

Он зевнул и поднялся из кресла, вытянувшись во весь свой долговязый рост.

- Октопод не выдержит напряжения. Сёркен убьёт его... это же слепок земного разума, несовместимого с торканским. Так что подождём ещё пару дней и сделаем ещё несколько записей.

Экран мигнул.

Вспыхнул пронзительно-бело.

И крикнул:

СПАСИТЕ МЕНЯ!


- Вас с трудом удалось спасти.

Доктор поправил подушку и поднёс ко рту больного пластиковый стаканчик с маслянистой кисловато-горькой жидкостью.

Эдван с трудом сделал глоток.

- Ну, нехорошо, нехорошо... зачем капризничать?

Врач нахмурился.

- Ещё парочку. Линда так старалась для вас.

Медсестра пытается улыбнуться, но улыбка выходит такой пугающе ненатуральной, странно-пластиковой, что более походит на вызванную внезапной болью мучительную гримасу.

- Здесь добавлен транквилизатор. Нам нужно стабилизировать ваше психическое состояние. Вам нелегко пришлось, Эдван.

Он пытается поднять руки, прикоснуться к наполненному кисловато-горьким забвением пластику, но не в состоянии это сделать.

В туманном взгляде расплываются белые пятна: плотно обмотанные бинтами культи.

- Вас удалось спасти, - продолжает врач.

Выжидает секунд пять и убирает стаканчик с остатками лекарства.

- А вот с руками, Эдван, беда. От локтя и ниже - сплошное обугливание. Ни мягкие, ни костные ткани восстановить не удалось. Кисти пришлось вообще ампутировать. Ещё перелом ноги при падении. Вертолёт разрушился ещё в воздухе. По счастью, вас выбросило взрывной волной на деревья. Вы не помните, что произошло в пилотской кабине?

Эдван молчит.

Врач ждёт, что пациент хотя бы подаст знак головой. Кивнёт или... Или что ещё он может сделать?

Выразительно посмотреть?

Но взгляд его пустой и остановившийся.

- Вы долгое время были без сознания. Когда вас начали выводить из комы, началась гиперреакция организма на введённые ранее обезболивающие...

- ...короткое замыкание и пожар в кабине... Так нам сказали эксперты полётного центра, но от вас хотели бы услышать...

- ...хорошо, потом... вы слишком устали.

Звуки долетают сквозь сон, будто сквозь летнее марево. Но это жар не от солнца.

Это едва касается его огонь подступающей боли.

- Мы позвонили вашей жене, - говорит Линда. - Едва вы стали приходить в себя, мы сразу связались с ней. Вы постоянно звали её... мы подумали, что вам будет лучше, если она приедет.

- Приедет? - с трудом разлепив губы, произносит Сёркен.

Врач удивлённо приподнимает брови, уловив вопросительные интонации.

- Разумеется, - отвечает он. - На пароме из Копенгагена. Регулярной линией... Эдван, что с вами?

Эдван пытается привстать, оттолкнув врача, пытающегося его удержать.

Он стонет от боли и забинтованный обрубок срывается с края простыни.

- Какой сейчас год? Год?!

- Шестьдесят третий, - растеряно роняет Линда. - Июнь. Вы без сознания больше месяца...

И, уловив знак врача, выбегает в коридор.


Октопод прислушался к едва доносившимся извне шорохам.

Затем царапнул когтем по стенке.

Звук ему не понравился. Глухой, быстро теряющийся в полутёмном пространстве странной пещеры.

Он не помнил, как попал в эту ловушку.

Он не мог понять, почему в этой пещере такие гладкие стены, и, почему эти стены со всех сторон сомкнулись вокруг него.

Он догадывался, что пещера населена какими-то животными, постоянно издающими тихие стонущие звуки и постоянно стучащими по стенам, так что по направлению вибрация всегда можно догадаться об их присутствии.

Октопод пытался приманить глупых тварей охотничьим шорохом, но они оказались не так уж глупы, как можно было изначально подумать.

Они подбирались было к ловушке (октопод мог определить их приближение по нарастающей силе вибраций), но в скрытый лаз (а октопод точно знал, что в каждой ловушке быть скрытый лаз) забираться не желали.

Окотопод вёл себя тихо и смирно, дабы усыпить их бдительность и заставить их хоть на краткое время забыть об осторожности.

Да, неплохо было бы перекусить.

Но главное - выбраться отсюда.

Тот, кто способен забраться сюда, уж точно знает как отсюда выбраться.

Даже если он сам об этом не помнит, то всё равно непременно расскажет всё октоподу, когда его память, картинка за картинкой, будет запущена обратным ходом, вырисовывая перед мысленным взором обратный путь.

Чтобы выбраться из ловушки, нужно заманить туда жертву.

Октопод коротко пискнул.

Красный огонёк загорелся под сводом пещеры и раздался ответный писк.


Александр Уваров (С) 2014


iskander455@gmail.com

тел. 8 (903) 735 10 26

Александр Уваров


ИЛЛЮЗИЯ БОЛИ.


Ветер тянет голубовато-белый песок по молочной долине. Солнце ползёт за холм, расплываясь оранжево-жёлтым эллипсом в плотном пригоризонтном воздушном слое.

Предвечерний жар сдувает с земли, и вот уже подступает холодок, с проворством карманника забираясь за пазуху, под потёртую синь комбинезонной ткани.

Компьютер выводит цифры на нарукавные панели.

Авария уникоптера - тринадцать сорок две по местному времени.

Сейчас...

"Странно. Здесь рано темнеет"

Не то, что на Земле. На Земле в это время...

А, впрочем, всё по разному.

На том побережье северного моря, где он жил в прежние, земные времена, сейчас...

Провёл пальцем по экрану.

"Двадцать два - ноль шесть" ответил экран.

...июньские короткие белые ночи.

Сегодня - особенно короткая.

Тепло и светло. Лёгкий ветерок с моря и сосна у дома сбрасывает шишки, так и норовя при случае попасть по макушке. И кот макрелевой масти сидит у ручья, заклиная форель стать беспечной и радостной, чтобы и голодному мохнатому было счастье.

И Луна серебряной монеткой едва проступает на розовом небе.

Здешние луны - красные, тревожные.

Он видел и на Земле красную Селену. В тропиках, перед бурей.

В тропиках темнеет рано. Даже сегодня, двадцать второго июня.

Впрочем, как соотносится местное время с земным?

На этой планете всё совсем по-другому. Здесь и продолжительность дня - двадцать восемь земных часов.

А люди по привычке к циферблату (пусть даже и виртуальному), разрезанному на двенадцать секторов, делят один оборот планеты на двадцать четыре временных отрезка.

Вот и получается, что соотношение... оно такое, что... примерно один-запятая-один и шесть-шесть-шесть...

"Да ту т без компьютера точно запутаешься! И вообще - где Земля и где эта чёртова планета! Как они там крутятся одна относительно другой... Да это и не понять! Остаётся верить этим циферкам на экране. Два шарика в трёх десятках световых лет один от другого... Господи, да как же выбраться отсюда!"

Боль от перебитой ноги нарастающим, алым, густым потоком по белым, ветвящимся руслам нервов потекла к голове, угрожаю залить мозг потоком непереносимого страдания.

Скреплённые биопастой фиксирующие накладки рассохлись за день под палящим солнцем и стали отходить постепенно от голени, освобождая от спасительной хватки фрагменты перебитой голени.

Пилот охнул и припал на правую ногу.

Вытащил капсулу с обезболивающим и сделал инъекцию.

Через шею, так быстрее начинает действовать.

Со времени аварии прошло семь с половиной часов. Местных.

А местные тянутся длиннее земных.

Или ему так кажется?

Он достал из нагрудного кармана прозрачную пластинку-карту.

Совместил красную изломанную линию с линией горизонта. Спасительная жёлтая точка мигала прямо по курсу.

Он не сбился с пути.

Семь с половиной часов он двигается к автономному медицинскому блоку, заброшенному в глушь холмистой пустыни спасательной службой экспедиции терраформирования.

Сотни таких блоков разбросаны по всему континенту Торканы.

Для таких как он. Для подобных ему.

Здесь часты аварии. Обрывы связи. Потери техники.

Чёртова планета - не хуже других. Но опасна, по своему опасна.

Она сопротивляется терраформированию, не хочет терять саму себя.

Не хочет терять свой метан в атмосфере, бесконечные пустыни в центре континента и непрерывные ливни по всему его побережью, грозовые разряды средь бела дня при ясном небе и удушающие раскалёнными воздушными потоками столбы огня, внезапно вырывающегося из скальных трещин на изломах горных хребтов.

А ещё - не хочет терять своих деток, пещерных тварей, копошащихся в её недрах, и выпрыгивающих, выскакивающих, выползающих и дневною порою, и ночною, и - в любое время, как им вздумается, захочется, заблагорассудится, как инопланетная воля их вытолкнет из чрева Торканы на погибель двуногим пришельцам.

Особенно тому двуногому, чей уникоптер попал под удар блуждающей молнии. И чей бортовой экзоскелет придавило плохо закреплённым контейнером с образцами горной породы.

Тому, чью ногу едва не перебило выброшенное ударом с креплений кресло.

Тому, кто бредёт семь с половиной часов, поддерживая силы питательными инъекциями и смиряя боль инъекциями морфодона.

И кому осталось до спасения...

"Семь тысяч сто пятьдесят семь метров" сказала карта.

"Чёрт! Полчаса назад этих тысяч было почти столько же!" ответил ей Эдван.

Выпрямился, постанывая и пошатываясь.

И побрёл, точнее, поковылял к медицинскому блоку.


Было уже темно.

При свете дня приплюснутый цилиндр с куполообразной крышей был бы оранжевым, но в торканской пыльной тьме под жидким лучом фонаря он выглядел бледно-жёлтым с лёгким пепельным отсветом.

Впрочем, кто знает: может, он успел выгореть на местном солнце и изрядно запылиться, до потери начального цвета?

Он ведь тут стоит года три, не меньше.

"Всё, я добрался... Всё!"

Главное, найти дверь.

Медленно обойти блок по периметру.

Датчики заметят его присутствие и подсветят прямоугольник двери с панелью сканирования.

Обязательно подсветят, это предусмотрено как раз для ночных бедолаг.

В блоках последней модели есть и роботы-эвакуаторы, которые способны на расстоянии до трёх километров определить присутствие раненного и помочь ему преодолеть последние тысячи метров, в считанные минуты перенеся его к спасению на трансформирующихся креслах с фиксаторами.

Но это - в последних моделях.

Этот старичок, пожалуй, такими роботами не оборудован. Разве что внутри пара санитаров на консервации, в ожидании пациентов.

И то - если повезёт.

Но подсветка безотказно работает даже в самых древних блоках!

Ему же сто раз говорили об этом, инструктировали, напоминали, информировали, да вдобавок ещё и просили не забывать.

Главное - добраться до блока.

Пересечь невидимую черту, проведённую сканирующими сенсорами в радиусе десяти метров от оранжевых стен.

И блок заметит тебя. Проведёт биодетектирование.

Оживёт и подсветит дверь. И включит красный сигнальный маяк на крыше.

Но...

"А ведь странно!" подумал Эдван, завершая круг и выходя на собственные следы. "Нет подсветки - полбеды. Есть фонарь... Но где проблесковый огонь? Я же минут десять как пересёк черту! Почему эта коробка не мигает? Где звуковая индикация?"

Блок оставался тёмен и нем.

Ни огонька снаружи, ни единого движения внутри (Эдван даже замер на полминуты, ненадолго приложив ухо к стене), ни малейшей вибрации, ни единого звука.

Тревога холодком лизнула сердце.

"Может, он вышел из строя? Инженеры уверяют, что он практически неуничтожим, аккумуляторы держать заряд десятилетиями... Но можно ли этим занудам верить? Они ведь и про уникоптер что-то похожее говорили. Что он любой разряд выдержит. И добавляли: "практически". А практически - не выдержал"

Эван, тяжело кряхтя, присел на холодный песок, бережно оставляя в сторону больную ногу.

Похлопал по нагрудному карману.

Две капсулы обезболивающего, одна - с энергетиком.

Спасительной химией он ещё часа на три обеспечен, но организм может больше не выдержать.

Питательный энергетик в конце концов выжмет все клетки его тела как губки. Он даёт силы, но и заставляет работать ткани на износ.

Тело так долго не выдержит. Скоро оно взбунтуется и отключится.

Морфодон блокирует боль, но для сознания он небезопасен.

Полдня на нём - гарантированная передозировка.

Скоро мозг не выдержит.

Минут через десять начнётся очередной приступ боли, ещё одна инъекция.

А потом...

Очень может быть, что потом - шок и темнота.

Что одна капсула, что другая - из спасителей станут убийцами.

А без них - тоже шок.

Только болевой и от истощения.

И всё та же темнота.

Интересно, водятся здесь пещерные твари?

Эдван вздрогнул.

"Ещё чего! Меня, пилота уникоптера, и сожрёт восьмилапая чешуйчатая тварь? Нет уж, нет!"

Представился ему на секунду труп. Хладный труп с гаснущим фонариком в закоченевшей руке, лежащий навзничь на песке возле блока, обратившийся стеклянными глазами к ясным звёздам и покорно ожидающий подползающую к нему клыкастую тварь, пробующую лапами песок перед финальным прыжком.

"Нет, нет! Чепуха! Так не бывает... Добираться в такую даль, чудом добраться - и погибнуть? Так глупо, так нелепо - у самого блока?"

Впрочем, в глубине души он знал, что бывает ещё и не так.

Некоторые пилоты после долгого возвращения на базу погибали в двух шагах от посадочной площадки.

Но всё же смерть возле блока показалась ему абсолютно невозможной, нелепой и недопустимой.

Он приподнялся, царапая защищёнными перчаткой пальцами по гладкой стене.

Повернулся к блоку. Посмотрел на тёмные следы от пальцев.

"Да, именно так и надо..."

И, подсвечивая фонарём, побрёл вдоль стены, непрерывно ведя по ней пальцами, под слоем пыли отыскивая еле заметный выступ двери.

"Можно же открыть вручную..."

На крайний случай у него был при себе пистолет.

Но стрелять по замку - последнее дело. Может включиться системы защиты.

Хотя, это тоже вариант спасения.

Блок даст сигнал тревоги и прилетит дежурная группа.

Главное, чтобы при этом блок его как-нибудь ненароком не угробил.

Кто знает, что у него предусмотрено на случай нападения. Электроразряд, отпугивающий пещерных, человека может и убить.

"Ничего, главное - найти дверь. А там разберёмся..."

Дверь он нашёл, пройдя почти четыре пятых пути.

"Дурак!" отругал он сам себя. "Надо было в другую сторону идти!"

Впрочем, что можно знать заранее?

Он провёл рукой, очерчивая границы двери.

На сером фоне проступил прямоугольник со скруглёнными краями.

Где-то здесь, посередине и на высоте груди должна быть кодовая панель.

Прикрыв рукавом лицо, он стряхнул пылевой нарост.

Панель оказалась на месте.

Он нажал кнопку ввода.

На панели загорелся бледно и как-то неуверенно одинокий красный индикатор.

"Действует!" с облегчением подумал Эван. "Есть энергия!"

Но почему же он его не опознаёт?

Программный сбой?

Эдван набрал личный код и снова нажал кнопку ввода.

- Повторите! - лязгнул в ответ блок.

Так неожиданно и резко, что Эдван вздрогнул.

"Негостеприимно..." с неудовольствием подумал он.

И повторил ввод кода.

И тут же - вспыхнула подсветка, замигал маяк и запищал зуммер звуковой индикации.

Эдван на всякий случай отступил на шаг.

Кто знает, может, этот запылённый спасатель-старичок и двери открывает резко и без предупреждения.

И наружу.

Минуты две ничего не происходило.

Больные - народ покорный, потому Эдван ждал терпеливо, лишь медленно оседая от упадка сил.

И лишь по прошествии этих долгих двух минут блок зашипел и вдвинул внутрь массивную дверь, подняв по всему периметру осветившегося оранжевым светом проёма лёгкие серебристые облачка.

"Добро пожаловать!" сказал сам себе Эдван.


Конвертоплан, развернув плоскости винтов на трансформирующихся в посадочную конфигурацию консолях, по длинной спирали спустился на пустынное плато, в развороте гася скорость.

Шасси скользнули по грунту и белые потоки пыли взлетели к небу широкими конусообразными столбами.

Конвертоплан остановился.

Замершие винты сложились цветочными лепестками и ушли вглубь консолей.

Бесшумно выехал трап и одновременно отошла в сторону крышка бортового люка.

"Быстро прилетел" со смесью удовлетворения и удивления отметил Ботнер, заранее протягивая руку визитёру.

Представитель биоинспекции колонии выглядел именно так, как и представлял его себе Ботнер (который, признаться, никогда ранее не сталкивался ни по работе, ни по личным нуждам с биослужбой Торканы, ибо экспедиционные медики имеют дело хоть и не всегда с нормальными, но всё же с морфологически и психологически подобосущными друг другу представителями рода Homo Sapiens, а вовсе не с теми инопланетными монстрами и химерами, которыми и ведает биоинспекция, оттого и точек соприкосновения медики и инспекторы как правило не имеют, ну разве что покусает, искалечит или отравит местного террадизайнера какая-нибудь неведомая медицине экзотическая тварь, не описанная в файлах справочной системы, то тогда, пожалуй, повод для встречи и найдётся, но так это же редко когда бывает... или вот такой случай как сейчас, но это - ещё реже...)

Был биоинспектор классически худ, хмур и долговяз (до того высок ростом, что через люк пролезал в полусогнутом положении, что, впрочем, не удивительно - модули конвертопланов для таких дальних поселений на отшибе Галактики изначально разрабатывают и конструируют в предельно компактном формате, руководствуясь принципами "ничего лишнего" и "прочность превыше комфорта", а так же принимая во внимание более чем плотную укладку десантируемой техники в грузовом отсеке звездолёта).

Был так же инспектор лысоват с макушки, не смотря на совсем не старые его году (тридцать семь от роду, судя по сопроводительному письму), не по-здешнему бледен и не по экспедиционному франтовато одет: в палево-жёлтый городской костюм с модными бархатистыми отворотами.

И ботинки у инспектора были не для здешнего абразивного песка и каменного крошева: на тонкой и, похоже, гладкой подошве, без защитных вставок.

"Прямиком из конторы примчался" сообразил Ботнер и, не опуская удерживаемой для грядущего рукопожатия правой руки, левую руку завёл за шею, дабы протереть платком бритый затылок. "Из-за стола... Вот ведь фрукт экзотический! Надо бы за ним присматривать, а то, неровен час, в яму какую угодит... или на ровном месте ногу сломает... Отвечай потом за него!"

Внешне же, однако, никакого беспокойства и неудовольствия Ботнер не выказал. Разве только едва заметно поморщился, когда гость из протокольной вежливости едва коснулся пальцами его ладони.

- Кольман, - представился он. - Биоинспекция Торканы.

- Ботнер, экспедиционный врач, - примерно в том же тоне ответил Ботнер. - Третья группа терраформирования, спасательная служба.

Гость болезненно поморщился.

Местные камешки уже начали пробовать его стопы на вкус прямо сквозь подошвы городских пижонских бареток.

"Погоди, то ли ещё будет!" мысленно насулил ему приключений Ботнер.

И, развернувшись, вытянул ладонь в сторону лагеря.

- Пойдёмте, инспектор. Здесь недалеко, метров триста.

Через три минуты (чуть раньше, чем предполагал Ботнер) инспектор начал капризничать.

- Чёрт его знает что!

И остановился, вытряхивая из ботинка песок.

- Неужели нельзя было ближе площадку разместить?

- Ближе некуда, - со свойственным экспедиционным врачам спокойствием ответствовал Ботнер, деликатно поддержав под локоть закачавшегося от резких движений гостя. - Лагерь развернули вокруг блока, а там грунт непрочный и место неровное. Да ведь вам и внутри лагеря ходить придётся, исследовательские и жилые модули разбросаны. Так что нам с вами от местной специфики никуда не деться.

Кольман надел ботинок, задрал на мгновение голову, скорчивши мученическую гримасу и, отстранив руку Ботнера, продолжил путь.

- Я имел в виду, - через минуту заметил он, - что не мешало бы и транспорт за мной прислать. До лагеря не триста метров, это вы явно приуменьшили.

- У нас только грузовой, - отрезал Ботнер.

Остаток пути они проделали молча.

Лагерь, вопреки ожиданиям инспектора, был тих и безлюден.

- Вы не один здесь? - попытался пошутить Кольман, с некоторым беспокойством оглядывая пустынное пространство между модулями, по которому ветер гонял песок.

- Пять сотрудников, не считая андроидов, - переходя на подчёркнуто-деловой тон, ответил Ботнер. - У нас небольшой штат, да нам и не нужны лишние. На техническую оснащённость не жалуемся...

- А безопасность? - и гость, к удовлетворению Ботнера, беспокойно поёжился.

- Обеспечена, - отрезал медик.

И показал на главный проход между модулями.

- Как видите, монстры тут не бегаю.

Гость пробормотал в ответ что-то неразборчивое. И неуверенно переступил с ноги на ногу.

- Ах, да! - и Ботнер хлопнул себя по лбу. - Вам же, наверное, после дороги надо придти в себя? Отдохнуть, осмотреться, принять душ?

Гость удивлённо скинул брови.

- С водой проблем нет! - с гордостью заявил Ботнер. - Не водопровод, конечно, и не скважина, но из ближайшего поселения привозят два раза в день. Вертолётом, разумеется. Вообще условия вполне комфортные, на обед подаём свежую зелень...

Кольман приподнял на секунду правую ногу, разглядывая успевший покрыться трещинами мысок ботинка.

- Я даже домой не забежал, - тихо, как бы разговаривая сам с собой, произнёс он.

Ботнер понял намёк и, оборвав рассказ о местном комфорте, показал на стоящий в центре лагеря бледно-оранжевый, цвета тепличной моркови, приплюснутый цилиндр.

- Тогда нам туда.


Мария приходит второй день подряд.

Сколько дней длится карантин? Он сбился со счёта. У него не забрали лётный комбинезон, но все встроенные и вшитые в ткань экраны, датчики и процессоры не в силах ему помочь. Они исправно поставляют ему информацию, которую он уже не в состоянии понять.

Мозг отказывается принимать, получать, усваивать, осознавать все эти бесконечные ряды и столбцы разноцветных цифр и условных знаков, диковинными, беспокойными насекомыми прыгающих по гибким жидкокристаллическим поверхностям.

Знаки и символы остаются вне сознания, отторгаемые им, отвергаемые им, болезненно извергаемые вовне при малейшей попытке проникнуть в дендрические разветвления синапсов.

Он вне времени и пространства.

Хотя, конечно, местоположение в пространстве ему известно.

Он, Эдван Сёркен, находится уже неизвестно сколько дней, ночей, снов и бессонниц в одном из отсеков медицинского спасательного модуля, который по причине найденной у него при первичном анализе инопланетной инфекции превращён в карантинный изолятор.

По какой-то причине ему запрещён голосов и визуальный контакт с медиками, прибывшими по тревожному вызову контрольной системы блока.

Должно быть, такова стандартная процедура карантина.

Откуда ему знать, ведь он первый раз в карантине.

Хотя это странно, очень странно.

Тело его не претерпело никаких изменений (за исключением распухшей до колодообразного состояния ноги, лечить которую иначе как уколами медики почему-то категорически отказываются).

Разве что появились какие-то опухолевые изменения на лице, но при отсутствии зеркал определить так ли это - решительно невозможно.

Да и гуманно ли это лишать его контакта с людьми лишь за то, что он не слишком эстетично и презентабельно выглядит?

Очевидно же, что по линиям связи инфекция не передаётся, да и некие односторонние линии связи в карантине, похоже, действуют.

Эдван не видел камер, но каким-то внутренним, интуитивным чувством определил, что за ним внимательно, очень внимательно, можно сказать, неотрывно наблюдают.

Это можно было бы назвать и паранойей замкнутого пространства, и проявлением болезненного состояния тела и разума, можно было бы считать это и началом шизофрении, но ощущение незримого и постоянного присутствия наблюдателя не отпускало Эвана ни на миг.

Даже во сне он чувствовал - Взгляд.

То ледяной и бесстрастный - электронного глаза, ока бортового компьютера.

То блуждающе-дрожаще-настороженный, электронного глаза, передающего сигнал глазу человеческому.

Почему вы так?

Зачем вы так?

За что вы так?

И сколько ещё...

Он задавал себе вопросы. Вопросы выстраивались в бесконечный и бессмысленный, однообразный ряд.

Бесконечный, потому что ряд этот был периодическим. Через некоторое время серия вопросов начиналась повторяться, и за последним вопросом снова следовал первый.

Бессмысленный, потому что Эдван точно знал, что ответов на эти вопросы он не найдёт.

Однообразный, потому что мысленный голос, задававший ему эти вопросы, звучал размеренно и монотонно, время от времени переходя в ровный и белый гул.

Почему... зачем... для чего... за что... когда...

На этом вопросе мысль иногда спотыкалась, нарушая однообразие строя.

Когда?

Когда всё это кончится?

Сколько ещё это будет продолжаться?

Он набирал запрос на клавиатуре.

"Сколько продлиться карантин?"

Экран реагировал так быстро, что вполне можно было заподозрить и автоответ.

"Сложный случай. Решение примет консилиум. Просим вас проявлять терпение"

Он не раздражался. Не стучал пальцами по сенсорной панели. Не бил кулаком по бронированной перегородке.

И потому, что бессмысленно.

И потому, что тупое равнодушие не отпускало его.

"Когда?"

Экран мигал в ответ: "Скоро. Мы делаем всё возможное. Сложный случай. Вызываем специалистов с побережья, местные группы не обладают необходимой квалификацией. Если потребуется, сюда будет направлена группа с орбитальной платформы. Просим вас проявлять терпение"

Он ложился на пол и смотрел в потолок.

За матовыми защитными панелями ровно и равнодушно горели лампы.

Он поднимался, брёл к интерфейсу связи и продолжал это странный диалог.

"Прошу голосовой контакт"

"Невозможно" отвечал экран.

Эдван выжидал.

Иногда вторая часть ответа приходила почти через минуту.

"У вас диагностировано повреждение связок и развивающийся отёк гортани. Пользуйтесь кнопочным интерфейсом. Вам не трудно им пользоваться?"

"Не трудно" в тон продолжал Эдван. "И говорить мне не трудно. Вы ошибаетесь. Ошибка в диагнозе. Не чувствую боли и неудобства. Могу произносить слова, свободно и без напряжения. Не надо меня изолировать, дайте голосовой контакт"

Некто по ту сторону экрана явно был готов и к такому повороту разговора.

Строки быстро бежали по экрану.

"Ваши ощущения субъективны и неверны. Вы не можете ощущать боли, участок опухоли иннервирован. Речевой аппарат не функционирует"

"Чушь" вяло грубит Эдван. "Я не сумасшедший. Мне не трудно понять, в состоянии я говорить или нет. Я слышу себя. Я могу... Вот"

Эдван произносит, нарочито громко:

- Никчёмные коновалы!

"И что?"

Вопрос он задаёт без ехидства и иронии. Скорее, с беспокойством.

Экран с готовностью отвечает:

"Мы прослушиваем карантинный отсек. Ситуация контролируется. Звуки вашей речи не фиксируются"

"Проверьте микрофоны" настаивает Эдван. "Я слышу себя"

"Микрофоны в порядке" отвечает некто. "Звуки фиксируются. Речь не фиксируется. Совмещение с изображением показывает, что вы открываете рот, но звуки не слышны. Слышен хрип. Пожалуйста, воздержитесь от речи. Напряжение связок для вас опасно"

"А разговариваете вы со мной почему через экран??" приближается к короткому эмоциональному взрыву Эдван. "Или у меня и в ушах опухоли?"

Атака вялой иронией не проходит. Некто знает своё дело.

"Область среднего уха связана с глоткой. Опухоль может дать метастазы в евстахиевы трубы. Вибрации губительны для вас. Пожалуйста, воздержитесь от речи"

- Заботливые какие! - ворчит Эдван.

Он забивается в угол и отключается на... трудно определить, на сколько.

Вшитые экраны комбинезона не говорят ему ничего.

Скажем, он отключается на полчаса. Ему кажется, что на полчаса.

Почему бы и нет?

Полчаса сна.

Потом неожиданный эмоциональный взрыв выбрасывает его из забытья.

Он подскакивает, ковыляет к клавиатуре и начинает засыпать невидимого и неведомого ему собеседника вопросами.

"Кто вы такой? Как вас зовут? Я - Эдван Сёркен, пилот. Как вас зовут? Почему мне до сих пор не прооперировали ногу? Нога распухла, я постоянно ощущаю боль. Это плохо? Это очень плохо? Почему вы меня обманываете? Почему вы не говорите мне правду? Почему бы вам не представиться? Кто у вас главный? Почему вы не соедините меня с руководством? С моим или вашим - мне всё равно. Что за дрянь вы мне колете? Она не действует. Сколько это будет продолжаться? Сколько я ещё протяну? Мои обезболивающие кончились, ваши не действуют. Почему меня кормят питательными растворами через трубки? Я хочу твёрдую пищу! Помогите мне! Я - Эдван Сёркен, пилот. Вы - лжецы! Я слышу себя"

"Иллюзия" отвечает экран. "Вы больны, Эдван. Вы не можете себя слышать. Вы передозировали обезболивающие из бортового комплекта. К сожалению, пострадали некоторые отделы головного мозга, в том числе и отвечающие за адекватность самовосприятия. Назначенный вам курс лечения оптимален. Дальнейшее применение обезболивающих ограничено. Эдван, что вы помните из прошлой жизни?"

После одного из таких диалогов к нему пришла Мария.

Кажется, было это вчера.

"Вчера" от "сегодня" в карантине отделяет приглушенный на несколько часов свет.

И вот она опять приходит.

Уже второй день.

"Что я помню из прошлой жизни? Из той, которая прошла на Земле? Всё"

Это невозможно, ответят ему. Никто не помнит свою жизнь во всей её полноте, от первого до последнего дня. По крайней мере, в области сознательного держится лишь малая часть воспоминаний.

Ничтожно малая.

Но всё же мы уверены, что наша жизнь - внутри нас.

Так ответит он.

И я уверен в том, что вся моя жизнь - внутри меня.

Так он скажет Марии.

Сегодня она сказала ему:

- Эрик нарисовал тебя. Сначала пальцем на экране - получился человечек из шаров. Потом взялся за кисточку. Он не разрешил "Нортрому" себя поправлять...

Да, этот домашний компьютер-ментор, он вечно лезет во все дела. Хотел было переключить его в режим ограниченного функционирования, да побоялся того, что за время его отсутствия Мария увлечётся очередной выставкой дизайна и забросит домашнюю бухгалтерию, которая и так последние полгода только на "Нортроме" и держится.

- ...и получился почти ты. Хочешь посмотреть?

Она протягивает ему листок.

Он пуст.

Эдван кивает в ответ.

- Вылитый я! А почему так много красного? Вот нос, например...

Мария взмахивает руками, да так, что Эдван чувствует дуновение поднятого ладонями ветерка.

- Он же - эмоциональный ребёнок! Эдван, я не знаю, что ему говорить. Он встревожен, он зовёт тебя по ночам.

Он пытается успокоить её. Или сына - через неё.

Рассказывает о затянувшемся карантине. Об инопланетных инфекциях, которые никак нельзя принести на Землю. О проблеме с уникоптером, без лишних подробностей сообщая, что всё обошлось.

Конечно, могло бы быть гораздо хуже, но всё обошлось.

Главное, что он жив.

Надо немного подождать, и пусть медики делают своё дело.

Вот только с ногой что-то не так.

И почему никто не говорит с ним, кроме Марии?

Мария уходит незаметно. Так тихо и незаметно, что он не замечает её ухода.

Потом приглушенный свет возвещает наступление ночи.

Панели в стене расходятся в стороны и навстречу ему вытягивается красная эластичная трубка.

Вечерняя трапеза.

Он есть без помощи рук, жадно захватывая ртом загубник.

Он и сам не может понять, почему не пытается помочь себе руками, ведь трубку бывает трудно удержать одним лишь ртом.

Впрочем, тут и так много чего непонятного.

Вот, к примеру, ультразвуковые колебания, которые он регулярно стал ощущать в последнее время.

Трудно сказать, когда именно.

Кажется, с сегодняшнего дня.

Наверное, с сегодняшнего. Почему бы и нет?

Тонкий писк сенсоров дистанционного диагностирования, фиксирующих состояние его тела.

Вот только - он не должен был их слышать. Эти колебания находятся далеко за порогом чувствительности человеческого уха.

"А может, не уха?" говорит себе Сёркен. "При чём здесь ухо? Я слышу всем телом"

"Противно, ты ешь как животное!" раздражённо говорит другой Сёркен, который ещё не получил свою порцию.

"Посмотрю я, как ты будешь есть" отвечает тот, кто насыщается. "Не лучше меня будешь, уж поверь!"

И начинает демонстративно громко чавкать.

Другой отталкивает его и присасывается к трубе. И есть так же жадно и так же без помощи рук.

Сёркен забирается на матрас и засыпает.

Он спит спокойно. Он знает, что другой Сёркен не будет его беспокоить. Труба затянет другого, едва прекратится подача питательной смеси и унесёт его в пространство за стеной.

Ночь пройдёт спокойно.


- В тот день тоже дождь лил непрестанно...

Кольман решил, что это наиболее эффектная концовка для короткого рассказа о жизни на побережьи.

Рассказчик из него был неважный. Впрочем, он осознавал это в полной мере не только потому, что избалованные мужским вниманием дамы большого (по меркам Торканы) города не обращали особого (а подчас - и никакого) внимания на жалкие его попытки быть остроумным и занимательным, удерживая внимание собеседниц на протяжении хотя бы трёх минут, но и по той тоскливой тишине, которая воцарялась в ко всему привычной аудитории центрального офиса биослужбы от самого начала его докладов и до самого их окончания.

А ведь завсегдатаи той аудитории были ветеранами конференций, совещаний и симпозиумов, пережившими не один десяток бесконечно-тоскливых выступлений и невероятным усилием воли приучивших себя к симуляции естественнонаучного интереса даже в самых тяжких для функционирования интеллекта условиях.

Так что Кольман давно уже присвоил себе звания заслуженного мастера брадилалии и великого магистра зевоты.

И вот только тут, в этом заброшенном пустынном месте на краю Центрального плато, явно пошло что-то не так.

По счастью здесь его всегдашняя спутница-скука неожиданно отстала от него, предоставив остроумию шанс на рождение.

Второй день подряд Линда, ассистентка медика, слушала его с неподдельным интересом и даже иногда задавала вопросы, что явно свидетельствовало об ораторском успехе Кольмана, совершенно для него неожиданном.

Впрочем, причину успеха понять было несложно.

Улучив минуту в промежутке между очередным рассказов об изучении моллюсков Синего мыса и препарированием земноводных, доставленных в лабораторию биослужбы из болот, непрерывной цепочкой протянувшихся по самому краю прибрежного мира, Линда призналась (и прозвучало это именно как признание), что родилась она в небольшом посёлке, непонятно как образовавшемся чуть ли в центре плато, что пустынные края ни разу за двадцать лет жизни не покидала, хотя, конечно, очень бы хотела покинуть, да вот как-то всё не выходит, так и что и курсы медиков-ассистентов пришлось закончить без выезда в город, а ведь выезд и стажировку в центре обещали, но обошлось и без выезда, и без стажировки.

То есть фактически стажируется она теперь у Ботнера, который и должен направить отчёт о её работе в службу распределения.

И если всё сложится удачно, то...

"На Торкане нет хороших мест" мысленно ответил ей Кольман.

Вслух же произносить это не стал, дабы не отнять у бедной девочки последнюю надежду на перемену участи к лучшему.

"Хорошие места есть на Земле. Но тебе туда, милая Линда, не попасть. Будем реалистами..."

- Но ведь он не обижает вас? - спросил Кольман.

И покраснел от смущения.

"Что я несу! Совершенно не умею разговаривать с девушками!"

Линда, впрочем, не восприняла эту фразу в качестве возможного намёка на злоупотребление начальством своим положением и удалённостью от цивилизованных мест.

Она подала плечами в ответ.

- Да нет, пожалуй. Он очень требовательный, но он со всеми такой. Не только со мной. Иногда бывает грубым, но... здесь же особые условия. Он на своём месте, недаром именно его сюда направили.

Кольман скептически поджал губы.

- Ну, это в некотором смысле случайность. Просто пациент...

Он кивнул в сторону панели с экранами.

- ...оказался на его территории.

Линда на это ничего не ответила.

Только произнесла с восхищением:

- Целыми днями идут дожди! Невероятно! Я один раз в жизни видела дождь. Конечно, если видео не считать. Но и то... Покапало немного. И то это не на плато было, а на границе с северной степью, где полевая группа работала. Там какая-то эпидемия началась, всю нашу учебную группу на помощь бросили...

Она зажмурилась на секунду.

- Мне потом всю ночь этот дождь снился. И облака. Серые такие, с брюшками...

- Мне дождь тоже часто снится, - в тон ей добавил Кольман.

"В кошмарах!" мысленно закончил он.

- Вот бы к океану слетать! - вслух размечталась Линда.

- Как-нибудь,.. - пробормотал Кольман, утратив временно обретённое красноречие.

И добавил обнадёживающе:

- Непременно...

Похоже, Линда не поверила ему. Лицо её стало грустным.

Она повернулась к экранам.

- Тяжело, - медленно, почти по буквам произнесла она.

Компьютер изменил настройку фокуса на одной из камер.

Серое пятно стало расплываться. Хвост скакнул из одного угла экрана в другой.

- Вот он тут, рядом. Совсем близко. За стеной...

- За тремя стенами, - поправил её Кольман. - И как минимум одна из них с усиленной с защитой.

Линда провела пальцами по лбу.

- И всё же мне кажется, что он опасен. Что он вот-вот вырвется и... даже не знаю, что сотворит. Он же сумасшедший? Тот, кем он себя воображает... это же мертвец! Это хуже, чем сумасшествие!

Красноречие ушло безвозвратно. Кольмана тяготит этот разговор.

Он начинает его раздражать.

"Глупая истерика" предупреждает он сам себя. "Сейчас начнётся глупая истерика"

- Потому я и здесь. Конечно, случай нетипичный... то есть совершенно уникальный.

"Боже милостивый, что я несу!"

- Но опасности никакой. Это всего лишь несчастное существо, которое, к тому же, ведёт фантомное существование. Скорее, за него надо переживать.

"А неплохо сказал! И как это у меня получилось?"

- Нет! - Линда качает головой. - За него не могу. После того, что он сделал с Сёркеном...


"Они предложат тебе написать письмо Марии"

Другой Сёркен неожиданно подал голос.

Почти сутки они не разговаривали.

Главный Сёркен оскорбил его, назвав тенью и призраком.

Другой обиделся и почти на сутки забился в угол.

Но теперь он решил напомнить о себе.

"Не соглашайся. Это уловка! Ничего не пиши, ничего им не рассказывай. Когда они узнают, что ты не один - нам конец"

"Тебе конец" возражает главный. "Они не обращаются ко мне с предложениями. В том числе и касательно писем. Они вообще забыли про меня. Я - самый одинокий на планете больной"

"Они предложат" настаивает другой. "Мария больше не приходит. Это пытка одиночеством. Они пытаются подтолкнуть тебя к роковому решению. Они предложат исповедь. Не соглашайся! Ты не умеешь хитрить, ты глуп и простодушен. Когда они поймут, что ты не один, то непременно решат, что ты - не тот, за кого себя выдаёшь. Они ведь не друзья нам. Они чужие. Они только притворяются людьми, а на деле - лишь ожившие фантомы, спиритические автоматы, питающиеся нашей болью!"

"Чушь!" резко бросает главный. "Им вообще наплевать, сколько нас: один, двое, сотня или ноль. Ноль их бы устроил в наибольшей степени. Им наплевать!"

"Вот и доказательство, что они фантомы" спокойно загоняет его в логический угол другой. "Людям было бы не наплевать. Люди испытывали бы эмоции. Люди проявляли бы интерес. Люди тянулись бы к общению. Ничего этого нет. Вокруг нас пустота. Нас поймали в ловушку. Нам не вырваться"

- Вырваться, вырваться, - шепчет Сёркен.

И начинает царапать бронеплиту.


- Белые червячки на стенках аквариума...

Кольман провожает ладонью синий куб в приёмную сферу.

- Новый код загружен, небольшая корректировка коммуникатора. В принципе, программа несложная. Эта существо... это, скорее, психохимера, продукт совмещения человеческого сознания с инопланетным животным разумом, ведёт себя, следуя достаточно простой логической схеме.

Ботнер, на втором часу дежурства провалившийся было в краткий сон, встрепенулся и приоткрыл глаза.

В щёлках между веками блеснули тусклые огоньки.

- Аквариум? Вы говорили об аквариуме? О, господи...

Он вздохнул и протёр ладонью лицо, убирая невидимую сонную паутину.

- За несколько последних дней я научился ценить вас по настоящему, Кольман. Вы мастерски программируете коммуникатор на общение с этим...

Он показал на экран.

- Вот только некоторые ваши фразы... Честное слово, в отрыве от контекста понять их совершенно невозможно.

Кольман откинулся на спинку кресла.

Ботнер заметил, что глаза экзобиолога стали пуговично-белыми от недосыпа.

- Или вы не в себе? Тогда прошу прощения, не буду цепляться к фразе. Обсудим пациента... в который раз.

- Мы и обсуждаем, - ответил Кольман. - Белые червячки на стенке аквариума - это планарии. Ресничные черви, питаются мелкими беспозвоночными. Частые нахлебники аквариумов. Вообще-то они предпочитают грунт, но при недостатке кислорода в придонной воде выбираются на стенки, и тогда становятся видны нерадивым аквариумистам. Есть миниклинеры для чистки стенок, но я не люблю их использовать - беспокоят рыб. Промывая грунт вручную, хотя на это тратится масса времени.

Ботнер помотал головой, демонстрируя полное недоумение и нарастание когнитивного ступора.

- Кольман, я всё-таки не понимаю: вы развлекаете меня своим рассказом или по делу говорите? При чём здесь наш пациент?

Кольман смотрел, не мигая, прямо перед собой. Говорил с размеренностью автомата.

- В двадцатом веке биологи ставили эксперименты с планариями, подозревая в них способность усваивать информацию с полученной РНК. Собственно, РНК - это не магическое "вещество памяти", но рибонуклеиновая кислота содержится клетках живых организмов. То есть, РНК - носитель информации, распределённый по всему нашему телу. По одной из теорий, популярной в двадцатом веке, планарии способны были усвоить информацию, закодированную в нуклеиновой кислоте...

- Двадцатый век! - Ботнер фыркнул и подскочил в кресле, окончательно проснувшись. - Тёмное, дремучее средневековье! В те времена и болезни лечили каким-то жуткими "антибиотиками", выжигавшими микрофлору кишечника подобно напалму. Вы уж простите, конечно, но нашли, что вспомнить...

- И тем не менее, - упорствовал Кольман. - Конечно, механизм передачи информации через нуклеиновые кислоты не так прост и однозначен. Он является многофакторным, и не сводится к поиску мифологического "вещества памяти". Но всё же пример с планариями вполне корректный. Даже при физическом разделении на части пара этих крох, появившихся из одного тела, сохраняют общую память "первопредка". В том числе и приобретённые им рефлексы. Конечно, в случае с планарией речь идёт не о наследовании сознания, их ганглии - не человеческий мозг. Но и мы имеем дело не с планариями...


"Мы попробуем бежать" сказал себе Сёркен.

Другой не ответил.

Он стал совсем бледным и туманным, этот другой.

Его почти не стало.


"Говорливый какой" отметил Ботнер.

Этот пижон с побережья говорил теперь так складно и уверенно, будто сам себя успел назначить руководителем исследовательской группы, собрать и обработать весь массив накопленных данных, проанализировать их и придти к выводам, которые теперь и излагает менторским и раздражающе-самоуверенным тоном.

"Тебе нескольких дней хватило?"

Откуда-то, будто издалека, а на самом деле - с расстояния метров в пять донёсся глухой звук удара.

Ботнер посмотрел на плавающий в воздухе серебристый циферблат.

- Второй час пытается выбраться. Видно, совсем ему плохо...

- А дело вот в чём, - будто и не слушая собеседника, продолжал Кольман. - Пилот Эдван Сёркен совершил аварийную посадку в районе пещерного комплекса Тамрон, то есть места обитания октоподов. Пилот давно мёртв, поскольку один из октоподов прикончил его, как только смог добраться до места падения уникоптера.

- Вы повторяете мой рассказ? - уточнил Ботнер с лёгкой демонстрацией иронии.

- Выстраиваю логическую цепочку, - без тени смущения пояснил Кольман холодно-спокойным голосом. - Вам было непонятно поведение октопода, который каким-то образом умудрился забраться в медицинский блок, подать сигнал помощи и даже вполне профессионально управиться с информационным терминалом. Все действия такие осознанные и человеческие... А ведь похоже, что имеем дело с редким случаем инопланетной шизофрении. Октоподы - белковые создания, подобно людям, но их метаболизм отличен от нашего и построен в том числе на процессах информационного обмена путём поглощения ткани и усвоения информационной матрицы белковых структур. Октопод, поглощающий жертву, способен считать не только ДНК-чертежи и РНК-преобразования его биоструктуры, но и его память, матрицу-фантом его личности. Это важное эволюционное приобретение, ведь таким образом колония октоподов не теряет информацию, записанную в сознании отдельных особей. Да, собственно, не теряет и самих особей: они продолжают существование в виде фантомов в сознании своих убийц. Уникальность этого случая заключается в том, что этот убийца...

- Он жалуется на боли в ноге, - заметил Ботнер. - У него шоковое состояние.

- Предлагаете усыпить?

Кольман показал на серую тень, расползшуюся по броневой плите.

- Он теперь Эдван Сёркен. Возможно, и не один. Копирование не прошло бесследно, сознание октопода находится в состоянии распада. И, похоже, частично вышло из-под контроля. Началась неконтролируемая репликация психоматрицы. Он многократно копирует Сёркена и воссоздаёт личности, заключённые в его сознании. Вы не были знакомы с этим пилотом?

Ботнер покачал головой.

Кольман скривил губы в короткой и кривой усмешке.

- Жаль. А то мы могли бы получить и второго Ботнера. Вы сейчас сидели бы в боксе и жаловались на то, что у вас болит голова.

Ботнер вздрогнул и затряс головой.

- Бред какой-то! Это же невыносимо... смотреть на это... Предлагаете рассказать супруге о том, где сейчас обитает её покойный муж?

- Его призрак, - поправил Кольман. - Нет смысла...

Он зевнул и поднялся из кресла, вытянувшись во весь свой долговязый рост.

- Октопод не выдержит напряжения. Сёркен убьёт его... это же слепок земного разума, несовместимого с торканским. Так что подождём ещё пару дней и сделаем ещё несколько записей.

Экран мигнул.

Вспыхнул пронзительно-бело.

И крикнул:

СПАСИТЕ МЕНЯ!


- Вас с трудом удалось спасти.

Доктор поправил подушку и поднёс ко рту больного пластиковый стаканчик с маслянистой кисловато-горькой жидкостью.

Эдван с трудом сделал глоток.

- Ну, нехорошо, нехорошо... зачем капризничать?

Врач нахмурился.

- Ещё парочку. Линда так старалась для вас.

Медсестра пытается улыбнуться, но улыбка выходит такой пугающе ненатуральной, странно-пластиковой, что более походит на вызванную внезапной болью мучительную гримасу.

- Здесь добавлен транквилизатор. Нам нужно стабилизировать ваше психическое состояние. Вам нелегко пришлось, Эдван.

Он пытается поднять руки, прикоснуться к наполненному кисловато-горьким забвением пластику, но не в состоянии это сделать.

В туманном взгляде расплываются белые пятна: плотно обмотанные бинтами культи.

- Вас удалось спасти, - продолжает врач.

Выжидает секунд пять и убирает стаканчик с остатками лекарства.

- А вот с руками, Эдван, беда. От локтя и ниже - сплошное обугливание. Ни мягкие, ни костные ткани восстановить не удалось. Кисти пришлось вообще ампутировать. Ещё перелом ноги при падении. Вертолёт разрушился ещё в воздухе. По счастью, вас выбросило взрывной волной на деревья. Вы не помните, что произошло в пилотской кабине?

Эдван молчит.

Врач ждёт, что пациент хотя бы подаст знак головой. Кивнёт или... Или что ещё он может сделать?

Выразительно посмотреть?

Но взгляд его пустой и остановившийся.

- Вы долгое время были без сознания. Когда вас начали выводить из комы, началась гиперреакция организма на введённые ранее обезболивающие...

- ...короткое замыкание и пожар в кабине... Так нам сказали эксперты полётного центра, но от вас хотели бы услышать...

- ...хорошо, потом... вы слишком устали.

Звуки долетают сквозь сон, будто сквозь летнее марево. Но это жар не от солнца.

Это едва касается его огонь подступающей боли.

- Мы позвонили вашей жене, - говорит Линда. - Едва вы стали приходить в себя, мы сразу связались с ней. Вы постоянно звали её... мы подумали, что вам будет лучше, если она приедет.

- Приедет? - с трудом разлепив губы, произносит Сёркен.

Врач удивлённо приподнимает брови, уловив вопросительные интонации.

- Разумеется, - отвечает он. - На пароме из Копенгагена. Регулярной линией... Эдван, что с вами?

Эдван пытается привстать, оттолкнув врача, пытающегося его удержать.

Он стонет от боли и забинтованный обрубок срывается с края простыни.

- Какой сейчас год? Год?!

- Шестьдесят третий, - растеряно роняет Линда. - Тысяча девятьсот... Июнь. Вы без сознания больше месяца...

И, уловив знак врача, выбегает в коридор.


Октопод прислушался к едва доносившимся извне шорохам.

Затем царапнул когтем по стенке.

Звук ему не понравился. Глухой, быстро теряющийся в полутёмном пространстве странной пещеры.

Он не помнил, как попал в эту ловушку.

Он не мог понять, почему в этой пещере такие гладкие стены, и, почему эти стены со всех сторон сомкнулись вокруг него.

Он догадывался, что пещера населена какими-то животными, постоянно издающими тихие стонущие звуки и постоянно стучащими по стенам, так что по направлению вибрация всегда можно догадаться об их присутствии.

Октопод пытался приманить глупых тварей охотничьим шорохом, но они оказались не так уж глупы, как можно было изначально подумать.

Они подбирались было к ловушке (октопод мог определить их приближение по нарастающей силе вибраций), но в скрытый лаз (а октопод точно знал, что в каждой ловушке быть скрытый лаз) забираться не желали.

Окотопод вёл себя тихо и смирно, дабы усыпить их бдительность и заставить их хоть на краткое время забыть об осторожности.

Да, неплохо было бы перекусить.

Но главное - выбраться отсюда.

Тот, кто способен забраться сюда, уж точно знает как отсюда выбраться.

Даже если он сам об этом не помнит, то всё равно непременно расскажет всё октоподу, когда его память, картинка за картинкой, будет запущена обратным ходом, вырисовывая перед мысленным взором обратный путь.

Чтобы выбраться из ловушки, нужно заманить туда жертву.

Октопод коротко пискнул.

Красный огонёк загорелся под сводом пещеры и раздался ответный писк.

Александр Уваров (С) 2014