Толчинский Борис Аркадьевич
Сегодня Цезарь будет отомщён, или Мартовские иды Филиции Фортунаты

Lib.ru/Фантастика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
  • Оставить комментарий
  • © Copyright Толчинский Борис Аркадьевич (boris.tolchinsky@gmail.com)
  • Обновлено: 15/03/2018. 111k. Статистика.
  • Новелла: Альт.история БОЖЕСТВЕННЫЙ МИР
  •  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    После событий, описанных в трилогии "Наследники Рима", прошли 30 лет. Новая Римская империя на пороге гражданской войны. По призыву трибуна Андрона Интелика народ вышел на площади, чтобы потребовать свержения правительства аристократов. Княгиня София Юстина, многоопытный первый министр, намерена применить армию для подавления беспорядков. София убеждена: только так можно вернуть мир Новому Риму. Всё, что ей нужно, - императорский эдикт о чрезвычайном положении в столице. Но у молодой императрицы Филиции Фортунаты собственные представления о мире и счастье своих подданных. В мартовские иды она вспоминает великого Цезаря, своего далёкого предшественника, который пал в этот день от предательства, и готовится переиграть историю римлян по-новому.

    1


  •    (с) Борис Толчинский. БОЖЕСТВЕННЫЙ МИР. Новеллы к романам, 2012-2018.

    СЕГОДНЯ ЦЕЗАРЬ БУДЕТ ОТОМЩЁН

    (Мартовские иды Филиции Фортунаты)

      
       Место действия - Темисия, столица Новой Римской империи.
       Время действия - 15 марта 151-го Года Пегаса (1818 по аватарианскому летоисчислению).

       Аннотация
       После событий, описанных в трилогии "Наследники Рима", прошли 30 лет. Новая Римская империя на пороге гражданской войны. По призыву трибуна Андрона Интелика народ вышел на площади, чтобы потребовать свержения правительства аристократов. Княгиня София Юстина, многоопытный первый министр, намерена применить армию для подавления беспорядков. София убеждена: только так можно вернуть мир Новому Риму. Всё, что ей нужно, - императорский эдикт о чрезвычайном положении в столице.

       Но у молодой императрицы Филиции Фортунаты собственные представления о мире и счастье своих подданных. В мартовские иды она вспоминает великого Цезаря, своего далёкого предшественника, который пал в этот день от предательства, и готовится переиграть историю римлян по-новому.

       1. Тьма сильнее всего перед рассветом

       Над Темисией занимался рассвет. Со стороны Форума доносились звуки пожарной сирены, чьи-то резкие голоса отдавали команды. Следы ночных беспорядков заметны были повсюду. Даже проспект Фортуната, центральная артерия столицы, оказался завален стволами упавших деревьев, металлическими прутьями и камнями.
       Поэтому путь из Квиринала, резиденции имперского правительства, в Палатиум, дворец, где обитает земное божество новых римлян, занял у Софии Юстины целый час, против десяти-пятнадцати минут в обычный, мирный день. Экипаж первого министра то и дело останавливался, пока отряд сопровождения расчищал дорогу. И несмотря на то, что карета была надежно защищена немейской материей; несмотря на то, что охрану составляли воины, в чьей преданности княгиня София была уверена, три десятка хорошо вооруженных милисов; несмотря на то, наконец, что первой защитой ей оставался высший чин консула, гарантирующий неприкосновенность личности, - София Юстина чувствовала страх и стыд.
       Страх был перед сотнями и тысячами невидимых глаз, пылавших ненавистью к ней, а стыд - за то, что она, правительница Империи, допустила всё это.
       "Я виновна, - снова и снова напоминала она себе. - Виновна! Вместо заботы о вверенном мне государстве я оплакивала моих погибших сыновей, Платона и Павла... Но я женщина, я мать! О, боги... я мать - такая же, как и правительница: один лишь сын остался у меня! В моей ли власти сберечь государство, когда родную кровь я не уберегла?".
       Глядя из окна кареты, София укреплялась в верности своего последнего решения. В папке, которую она везла в Палатиум, лежал проект императорского эдикта о введении в столице чрезвычайного положения. Рядом с ним находился декрет первого министра, предписывающий частям регулярной армии применить силу для подавления беспорядков: декрет начнет действовать, как только августа одобрит эдикт. "Я обязана это сделать, - думала София, - я обязана положить конец безумствам черни и добиться наказания зачинщиков!".
       Пути назад не было. В это самое время верные правительству войска подтягивались к Темисии. Оставалась простая формальность. Подпись августы станет сигналом к началу конца опасных для государства волнений. "У нас есть всё, чтобы восстановить порядок, - размышляла София, - у нас есть сила, у нас есть вера, и у нас есть воля!".
       Мысленно она, как мозаику, складывала предстоящий разговор. Он выйдет трудным, без сомнений. Но не труднее, чем было решиться на саму встречу с августой. С тех пор, как смерть настигла императора Павла, сына Софии, прямо во время бракосочетания с Филицией, - с тех самых пор София избегала встреч с августой. Сейчас София сознавала, что в этом недостойной бегстве, может быть, и заключается её фатальная ошибка.
       В целле дворца Софию поджидало первое испытание. Молодой человек, облаченный в пронзительно чёрный мундир, преграждал ей путь к императорским апартаментам. Юноша стоял перед Софией, скрестив руки на груди, и смотрел на нее тяжёлым взглядом. Она едва узнала его, хотя этот юноша по-прежнему оставался ей родным внуком. Пусть незаконнорожденным, нежеланным и немилым, но ее внуком, родным.
       - Здравствуй, Макс.
       - Приветствую тебя, бабушка, - странным голосом, в котором ледяное спокойствие уживалось с напряжением, вымолвил Максенций Юстин.
       - Я должна срочно повидать августу, у меня мало времени, - сказала София. - Но если Филис ещё спит, я подожду... немного подожду.
       Верхняя губа Макса дёрнулась, выражая не то ухмылку, не то раздражение, и он ответил:
       - Филис не спит. Она ждёт тебя. Она ждёт тебя давно.
       - В таком случае проведи меня к ней, Макс, и немедленно!
       К удивлению Софии, он покачал головой.
       - Не могу, бабушка. Ты забыла сделать нечто важное, обязательное для всех нас, подданных Её Божественного Величества, даже для тебя, для первого министра. Ведь ты всего лишь первый министр, бабушка!
       София проследила за взглядом внука и увидела статую - в том месте, где статуе земного божества и полагалось находиться. В первый момент, когда это случилось, Софии стало не по себе. Она давно не была в Палатиуме и, кроме того, она не знала, когда и как статую успели заменить.
       Там, где почти пять лет возвышалось изваяние августы Феофании, теперь стояла её сестра. Филиция Фортуната была как живая... и София, потрясенная этой внезапной переменой, равно как и тем, что об этой важной перемене символа не поставили в известность первого министра, издала невольный стон.
       - Ты многого не замечаешь, что творится в нашем государстве, - всё тем же странным голосом промолвил юноша, её внук.
       - Ответь мне, Макс, - тихо произнесла София, - ты вспоминаешь о своём отце?
       Он словно ждал её вопроса и ответил тотчас же, не размышляя ни секунды.
       - У меня никогда не было отца. У меня никогда не было семьи. У меня никогда не было, нет и не будет никого, кроме моей богини. Нашей богини, бабушка, пожалуйста, не забывай об этом.
       - Макс... как ты можешь это говорить? Неужели до сих пор таишь на нас обиду? После всего, что уже случилось с нами, с нашей семьёй?.. Мы - твоя кровь, ты - один из нас, Юстинов!
       Она ждала, что он ответит ей: "Когда я был никем в твоем дворце, когда надо мной смеялись и мной понукали даже жалкие рабы, ты не напоминала мне, что я - один из вас, что я - Юстин!". Она была готова к этому и понимала, что его обиду заслужила.
       Но юноша ничего не сказал ей в ответ, лишь плотно сжал губы и указал на статую земной богини. София Юстина вздохнула, подошла к статуе - и низко, как того требовал протокол, поклонилась. "Я знаю, это тяжкий грех... но я ненавижу тебя - тебя, разбившую мою семью!", - вот о чём подумала в тот миг София.
       - Следуйте за мной, ваше высокопревосходительство, - холодно промолвил Максенций Юстин.
      

    * * *

       В Малом Тронном Зале царил полумрак. Филис сидела на своём хрустальном троне. Она сидела, сжавшись, словно испуганная девочка, а не восседала, как подобает восседать властительной земной богине. Сам облик молодой августы показался Софии оскорбительно неприглядным: единственным облачением Филис был широкий ночной хитон, как будто она только встала из постели. Длинные чёрные волосы были распущены и выглядели немытыми. Поистине, на хрустальном троне, среди этого полумрака, находился бедный, запущенный ребенок! А лицо Филис казалось противоестественно бледным, нездоровым, и княгиня София смутилась... она, знавшая Филис с детства, никогда не видела её такой!
       Филиция Фортуната обладала завораживающей красотой, всегда умела и любила поддерживать её - София терялась в догадках, какая причина могла заставить восемнадцатилетнюю девушку забыть и презреть эту свою красоту.
       Выверенный план разговора растаял. Подождав с минуту, но так и не услышав от августы ни слова, София произнесла:
       - Доброго тебе утра, Божественная. Здорова ли ты?
       Филис медленно покачала головой. Голос ее прибавил смятения чувствам Софии: он был дрожащим, еле слышным:
       - Я больна. Могу ли я быть здорова, когда больны моя держава и мой народ?
       - Если причина твоей болезни только в этом, я знаю, как излечить тебя, - сказала София.
       Филис устремила на нее вопросительный взгляд. София извлекла из папки заготовленную бумагу.
       - Божественная, тебе необходимо подписать этот эдикт.
       - Разве... - прошептала Филис так тихо, что София её едва услышала. - Эдикт... какой эдикт? Я давно не подписывала никаких эдиктов. Зачем это нужно?
       "Неужели она не знает о том, что творится за стенами дворца?", - подумала София, а вслух сказала:
       - Это нужно ради мира, ради блага государства. Эдикт следует подписать как можно скорее!
       Филис протянула руку. София, сочтя такую готовность благим знаком, приблизилась к хрустальному трону и почтительно вручила документ и стило.
       - Тут сказано о чрезвычайном положении, - печально вымолвила Филис.
       - Оно необходимо ради блага государства, - твердо повторила София.
       - Нет.
       София опешила. Это единственное "нет" было произнесено столь слабым и, вместе с тем, таким категоричным голосом, что первого министра захлестнула волна отчаяния. София сразу осознала совершенную бесплодность своего рассветного визита: конечно, Филис знает всё; конечно, знает Филис и о передвижении правительственных войск, и о решительных планах подавления беспорядков - об этом плебейские вожди вопят на каждом углу, - и конечно, Филис заранее подготовилась к её, Софии, визиту... Посмертное письмо Павла вспомнилось ей и строки этого письма сами вспыли в памяти: "Она - чудовище, которое никто из вас не сможет угомонить и успокоить; она не успокоится, пока вас не раздавит... всех!".
       Но на хрустальном троне было не чудовище - там сидел больной и неухоженный ребенок, несчастный, одинокий... Мысли смешались в голове Софии; ведь вся история этой злосчастной семьи прошла на ее глазах! "Она совсем одна! - подумала София. - Ни матери, ни отца; брат и сестра ушли к богам... остался сводный брат, слабый и недалёкий, ещё дядя, развратник, неумелый интриган, и тётя, светлая душа, но не от мира сего... Филис, бедняжка! А мы взвалили ей на голову имперскую тиару - в то время как она нуждалась во внимании!..". Но миг спустя другие мысли ворвались в сознание Софии: "Мне ли не знать её? Она опять со мной играет. Нисколько не больна она. Это её обычное притворство. О-о, ну почему я никогда не могу догадаться, какие планы вынашивает эта маленькая фурия!".
       - Филис, тебе следует немедля подписать эдикт, - жёстко сказала София. - Чрезвычайное положение - единственный способ спасти от хаоса нашу любимую столицу и всю державу Фортуната!
       - А кто отдаст приказ стрелять в народ? - прежним печальным голосом спросила августа.
       - Правительство сделает всё, от него зависящее, чтобы избежать напрасных жертв. Наказание понесут только зачинщики...
       Филис оторвала взгляд от документа и посмотрела в глаза Софии.
       - Я это уже слышала от вас тринадцать лет тому назад.
       София почувствовала дрожь во всем теле. Она не смогла выдержать пронизывающий взгляд августы и опустила глаза. Язык не повиновался ей.
       - Я ничего не забыла, - произнесла Филис. - Мне было пять лет. Богам было угодно, чтобы я услышала разговор первого министра с принцепсом Сената, моим дедом. Ваш тайный сговор, не предназначенный для чьих-либо ушей. Вы тогда решили умертвить мою семью.
       - Нет, Филис, нет, всё было совсем не так! - воскликнула София.
       - И вы бы умертвили всех, и даже моего отца, вашего законного бога и повелителя! "Ради блага государства", не правда ли? Но я вам помешала. А если бы не я, то умертвили бы и не поморщились, не так ли, ваша светлость?
       - Филис, я умоляю тебя...
       Девушка на троне воздела руку, веля Софии замолчать.
       - Не будет крови "ради блага государства". Я ничего не подпишу. Все ваши уговоры бесполезны. Угрозы - тем более. Вы знаете меня. А без благословения августы вы не посмеете стрелять в народ. Ваш долг как первого министра - изыскивать другие меры для восстановления порядка. Аудиенция закончена. Ступайте.
       - Но, Филис...
       - Аудиенция закончена. Ступайте!
       София многое могла бы возразить. Но силы вдруг ушли куда-то, она ощутила некую давящую усталость, парализующую члены и разум. Покорно поклонившись, она оставила Малый Тронный Зал.
       "Мне шестьдесят почти, но я никогда не чувствовала себя старухой, я молода была и телом, и умом, и сердцем. До этого проклятого рассвета!", - думала она, ступая по пустынным коридорам безразмерного дворца, а внук, который был чужим ей, словно тень, безмолвно следовал за нею.
       Солнце взошло. На свежем воздухе к Софии возвратилась воля. "Мне надлежит вернуться и добиться своего", - подумала она. Кто умеет добиваться лучше, чем она? Но, восстановив в сознании облик августы, София поняла, что ей от Филис ничего добиться не удастся. Ничего - и никак.
       С присущим ей фатализмом София приняла это. "Девчонка думает, что без высочайшего благословения я не посмею подавить мятеж. Ну что ж, я покажу, сколь сильно она заблуждается! Я прикажу легионерам не жалеть патронов".
       Кортеж первого министра Новой Римской империи направился обратно в Квиринал. Его заметили; в правительственный экипаж полетели камни, начальник её охраны резким голосом отдавал приказы, началась стрельба, София также слышала чьи-то далёкие крики: "Долой князей-угнетателей!", "Юстины, вон из Квиринала!" и даже "Смерть Софии Юстине!". Но эти проявления агрессии лишь укрепляли её вновь обретённую решимость. Княгиня София поклялась себе, что сразу после подавления этого бунта она добьётся низложения августы Филиции. "Пусть малый Александр, пусть жалкий Никифор, пусть даже Ариадна Даласина, хотя она формально и не Фортуната, у неё меньше всего прав... Если иного выхода не будет, мы возведём на Божественный Престол слабоумного Виктора; пусть кто угодно, ради всех богов, лишь бы не она! Лишь бы не эта тварь, убившая моих детей".
       Только княгиня София вышла, в стене Малого Тронного Зала отворилась дверь, и появился Макс Юстин. Неприглядный облик Филис его нисколько не смутил, поскольку для него она всегда была богиней.
       - Ты получила нужный документ? - спросил он.
       Филис спустилась с хрустального трона и показала ему бумагу. Макс усмехнулся:
       - Да, бабушка совсем старая стала, где-то её былая бдительность?
       - Учитель снова оказался прав: слепая ненависть лишает разума даже такую сильную натуру, как София. Но сейчас нужно действовать быстро. Я приведу себя в порядок, а ты проводи её и затем сразу отправляйся к трибуну Андрону Интелику! Передай ему и Намору Битме моё приглашение в Палатиум. Пусть поторопятся! Ты скажешь, срочная аудиенция.
       Макс опустился на колени и поцеловал руку Филис. Она улыбнулась:
       - Спеши, спеши, мой верный друг. Сегодня мартовские иды, сегодня Цезарь будет отомщён!

      
       2. Богиня и народные вожди

       Андрон Интелик, плебейский трибун, и Намор Битма, ближайший его соратник, редактор главной газеты плебеев "Народное дело", поднимались по широкий лестнице к вратам императорского дворца. Как плебеям, им не полагалось носилок, и весь длинный путь от пилонов до внутренних врат Палатиума Интелик и Битма преодолевали пешком. Андрон, как обычно, двигался быстро, хотя и прихрамывал на правую ногу. Намор поспешал за ним.
       Трибун не признавал строгих официальных калазирисов, он был облачён в простой чёрный плащ, открытый на груди. Под плащом была рубашка со свободным воротом, напоминающая имперский флаг - белая с двенадцатью разноцветными звёздами о двенадцати лучах каждая - что сразу выдавало в народном трибуне пламенного патриота Державы Фортуната. Единственными украшениями Андрона Интелика могли считаться орден "За веру и верность", высшая награда для плебеев, полученная ещё от августа Льва XII, да красный фригийский колпак на голове, знак трибунского достоинства. Этот колпак, впрочем, казался почти что незаметным на фоне пышной, но растрёпанной вороной шевелюры и огромной окладистой бороды. Собственно, везде, кроме волос, где только волосы могли расти, на лице трибуна выделялись мясистый нос, толстые губы и глаза - небольшие, но цепкие.
       Подобно своему товарищу одет был и Битма. Только был он на две головы ниже великана Интелика, у него не было ни демонической хромоты, ни высшего ордена на плаще, ни фригийского колпака на голове, ни даже бороды. А были у Намора Битмы усы, вернее, усики, которые он очень аккуратно подстригал. В отличие от старшего товарища, редактор "Народного дела" выглядел, несмотря на скромный рост, весьма аккуратным, подтянутым, приученным к порядку гражданином.
       - Как думаешь, зачем мы ей вдруг понадобились? - в очередной раз спросил у друга Битма. - Ведь ты встречался с ней третьего дня.
       - За эти дни многое изменилось! - с воодушевлением ответил Интелик. - Народ восстал, отринул робость, явил свою истинную силу! Бьюсь об заклад, Намоша, августа будет нас просить угомонить народ, восставший против многовекового рабства.
       - А мы?
       - А мы ей скажем, что справедливый гнев народа угонит лишь смена всем ненавистного патрисианского режима на правительство, угодное восставшему народу!
       - Андрон, ты знаешь, это невозможно: Юстина не уйдет в отставку добровольно. И даже если делегаты выразят ей недоверие, Сенат проголосует за неё. Страдающий народ опять останется ни с чем!
       Интелик ухмыльнулся и облизнул губы.
       - Намоша, ты, главное, не бойся. Не бойся никого и ничего! Чутьё подсказывает мне, что нам удастся на сей раз Юстину одолеть. И Филис нам поможет. Нам очень повезло с августой: она душой болеет за простой народ!
       - Она патрисианской крови, крови Фортуната, - возразил Битма. - И она августа! Какое дело ей, земной богине, до простолюдинов?
       - Она болеет за народ, - повторил Интелик. - И это целиком моя заслуга! Когда ещё первым министром был Ульпин, я первым понял, что лучше Филис никто народу не поможет сбросить княжеское иго. Я, так сказать, воспитал в этой смышленой девочке веру в торжество народной правды. Она меня слушала. Она мне внимала. И вскоре ты увидишь, как я буду прав!..
       Вот в такой содержательной беседе горячие защитники народной правды скоротали путь к вратам дворца. Максенций Юстин, как референт августы, встретил их в целле. Оба гостя без особых напоминаний поклонились статуе земной богини.
       Но состоялась аудиенция не в тронном зале, а в личном кабинете августы. Сам кабинет был небольшим, гораздо меньше кабинета первого министра, ведь божеству у новых римлян не нужно проводить совещания с министрами, советниками и сенаторами. Добрую четверть кабинета занимал рабочий стол, на нём лежали книги, папки и бумаги. Филис сидела в кожаном кресле, которое ничем не напоминало трон. В углу кабинета находилось видиконовое зеркало, оно было включено и показывало панорамы Форума.
       За час, который минул со времени отъезда Софии, облик августы изменился неузнаваемо. Запуганный ребенок исчез - и возродилась необыкновенная красавица с вьющимися смоляными волосами, они сверкали на ярком свете, словно были усеяны бриллиантами. Одета была Филис в закрытый и длинный, до пят, оранжевый плащ-ризу, подобный ризам иереев Священного Содружества. Согласно Завещанию Фортуната, земное божество носило, в числе прочих, древнейший титул Pontifex Maximus, то есть Великий Понтифик; титул этот, сам по себе, не доставлял никаких особых прав, ведь вся сакральная и судебная власть принадлежала Святой Курии во главе с собственно понтификом Курии, а он менялся каждый год. Однако роль Великого Понтифика, хотя и номинальная, делала августа или августу высшим авторитетом в вопросах веры. Пусть и формально, но Великий Понтифик стоял и над Курией, и над понтификом. Филис предпочитала, чтобы окружающие помнили об этом, и нередко облачалась в ризу иериссы, то есть жрицы, покровительствующего ей бога-аватара.
       Волосы на лбу августы скрепляла головная повязка-инфула, также оранжевая, по цвету Саламандры. Яркий оранжевый цвет был и на её губах, придавая им решительное выражение. Огромные чёрные глаза были обильно подведены, а лицо было усыпано перламутровыми блёстками.
       - Многие лета Божественной Филиции! - возгласил, вваливаясь в кабинет, Андрон Интелик.
       Это было не по протоколу, но плебейский трибун, считавший свои отношения с августой особыми, и приветствовал её по-особому, всегда раздражая этим патрисов и обретая горячие восторги простонародья.
       - Многие лета, моя богиня и госпожа, - кланяясь, скромно поддакнул другу Намор Битма.
       Кивком головы Филис приветствовала вошедших и сразу приступила к делу.
       - Сегодня на рассвете я принимала первого министра. Имперское правительство всерьёз озабочено волнениями в столице. Правительство подозревает бунт! Княгиня София Юстина требует объявить чрезвычайное положение. Она передала мне эдикт о чрезвычайном положении, но я его пока не подписала.
       - Ни в коем случае не делайте этого, Ваше Величество! - воскликнул Интелик. - Не позволяйте недостойным слугам обагрить народной кровью ваше счастливое царствование!
       - Но нужно что-то делать. Мне не нравится, когда народ бунтует. Вы понимаете меня, трибун?
       Андрон Интелик приложил обе руки к своей огромной груди и молвил:
       - Как вождь благочестивого народа Рима, я клянусь именем Творца и всех великих аватаров: никого из предков ваших, ранее восседавших на Божественном Престоле, простой народ не обожал так, как Ваше Величество. Вы - светоч среди мрака, где вынужден влачить существование благочестивый римлянин. Любой плебей с огромной радостью отдаст богам жизнь за августу. Поэтому весь гнев народа направлен только против ваших недостойных слуг...
       Филис, как всегда, с видимым интересом выслушала обычную филиппику трибуна и задумчиво спросила:
       - Так вы считаете, что ради успокоения благочестивого народа Рима мне следует принять отставку этого правительства?
       Это прозвучало, словно гром среди ясного неба. Коротышка Намор Битма так и застыл с открытым ртом, а великан Андрон Интелик, справившись с изумлением, переспросил:
       - Принять отставку?
       Филис кивнула и продемонстрировала им какую-то бумагу. Какая именно это была бумага, друзья народа видеть не могли, так как стояли в пяти шагах от письменного стола августы, а ближе она их не приглашала.
       - Если чрезвычайное положение не будет введено, София Юстина уйдёт в отставку, - объяснила Филис. - Как видите, доблестные граждане, положение весьма и весьма серьезное!
       Имя злейшей врагини подействовало на плебейского трибуна как лучший раздражитель, а казавшаяся несбыточной мысль о свержении её правительства, неожиданно превратившись во вполне реальную возможность, воодушевила Интелика.
       Филис всегда любила наблюдать, как поистине волшебным образом меняется его лицо, из грубого и даже уродливого превращаясь в харизматически притягательное: он и вправду был великим оратором и артистом, она на самом деле у него училась... но вовсе не тому, чему он жаждал научить её!
       - От имени многомиллионного народа нашей Богохранимой империи, страдающего, но сохраняющего веру в справедливость дарованной богами высшей власти, - загремел, потрясая огромной бородой, Андрон Интелик, - я умоляю Ваше Величество решительно изгнать из Квиринала антинародное, некомпетентное, надоевшее всем честным людям Рима правительство Юстины! Сим величайшим актом вы впишете в историю свое имя и останетесь в памяти потомков как подлинная освободительница народа от гнета и страданий!
       Филис воздела руку, останавливая трибуна: у нее не было времени выслушивать речь всю, тем более, его речи были известны ей почти дословно.
       - Допустим - только допустим! - я подписываю прошение первого министра об отставке. Что будет дальше, помимо ликования народа?
       - Вы это спрашиваете у меня, Ваше Величество? - озадаченно сказал Интелик.
       - У вас, естественно, у вас, - сказала Филис. - Если я вас правильно понимаю, отставка правительства Софии Юстины будет выглядеть как убедительная победа народа - так у кого же, как не у признанного вождя, приведшего народ к этой блистательной победе, мне спрашивать, что будет дальше?
       Андрон Интелик был человеком многоопытным и умным, он без особого труда замечал фальшь и лицемерие политиков. Но, видя, с какой непритворной искренностью необыкновенно красивая девушка-богиня источает ему комплименты, грозный трибун попросту млел. Слова как будто сами вылетали из его уст.
       - А дальше, - ответил он, - нужно создать правительство, угодное народу Рима!
       - И кто бы мог за это взяться? - со всей серьезностью спросила Филис.
       Её вопрос застал Интелика врасплох. Он сам не верил в возможность сбросить ненавистную власть князей и патрисов, свергнуть правительство, во главе которого стояла ненавистная ему София Юстина. И кандидатур на смену ей у него не было.
       - Почему же вы молчите? Я спрашиваю вас, трибун.
       Трибун кивнул; предательская потливость волной разливалась по грузному телу; внимательный немигающий взгляд августы словно забирался в самое его естество; напряжение нарастало с каждой секундой молчания, превращаясь в игру нервов.
       - Я не готов ответить вам сейчас, Ваше Величество, - собравшись с духом, вымолвил Интелик. - Необходимо время, чтобы разобраться в ситуации...
       - А времени у нас и нет, - с печалью заметила Филис. - Кто знает это лучше вас, трибун, ведь это вы народ подняли. Что ж, - она вздохнула, - придётся мне, как видно, подписать эдикт, и пусть правительство Софии Юстины военной силой подавляет беспорядки.
       - Народ с этим не смирится! Будет большая кровь! Горе придёт на землю Рима! - вскричал Интелик. - Прошу у Вашего Величества хотя бы три часа на размышления: я должен посоветоваться с соратниками.
       - Вот ваш соратник, - с едва уловимой улыбкой Филис указала на Битму, - но он почему-то хранит молчание. Ответьте мне, гражданин Битма, кто, по вашему мнению, мог бы принять у Софии Юстины Квиринал?
       - Я?.. - сдавленно прошептал коротышка.
       Филис предпочла понять его так, как было нужно ей. Она встала из-за стола, подошла к Битме и сказала:
       - Ваши избиратели будут гордиться вами, добрый гражданин. Вы мужественный человек, и вас не упрекнешь в излишней скромности. Я нахожу, что ваша кандидатура вполне подходит для этой роли!
       Если бы в этот момент злосчастный Намор Битма владел способностью думать, ему бы показалось, что над ним смеются; однако способность думать растворилась в испуге и смятении, язык словно распух, приклеился к нёбу; в отчаянии коротышка тронул за рукав старшего друга: спаси меня!
       - В роли правителя нашей державы я вижу князя Корнелия Марцеллина, - произнес Интелик, - ибо...
       - Не утруждайтесь, - прервала его Филис, - достоинства и недостатки Марцеллина известны всем. Кто же не знает человека, столь долго и успешно управлявшего Империей? И какие славные то были годы! Но сейчас князю Корнелию далеко за семьдесят, он, насколько мне известно, отошёл от дел и тяжко болен. Не будет ли жестоко с нашей стороны опять обременять такого человека властью? Особенно теперь, в столь неспокойной - как это вы сказали - ситуации.
       - Энергии и мудрости князя Корнелия позавидуют молодые, - пробормотал Интелик; но в этот миг ему на память пришла черная январская ночь далекого 1787 года, самая страшная ночь в жизни нынешнего плебейского трибуна. Той ночью молодой Андрон, будучи в отчаянном и, как ему казалось, безнадёжном положении, пришёл к князю Корнелию за помощью; да, он имел все основания рассчитывать, что его тайный патрон поможет и на этот раз; но вместо помощи Корнелий Марцеллин шантажом и пытками заставил молодого Андрона Интелика "сознаться" в принадлежности к зловещей ереси Ульпинов (эти события описаны в романе "Боги выбирают сильных". - авт.).
       И тут Андрон Интелик вспомнил, что должен ненавидеть Корнелия Марцеллина ещё сильнее, чем Софию Юстину. На время эта ненависть угасла, спряталась в самые тёмные закоулки его души, но вот опять проснулась, и трибун вмиг осознал, что перед ним открылся шанс отомстить всем сразу - тем, кого он ненавидит, как он думал, бессмысленно и безнадежно ненавидит.
       Он вспомнил, что той страшной ночью в марцеллиновском дворце возненавидел всех - князей, сенаторов, аристократов, всех патрисов. Не только тех, кто унижал и оскорблял лично его, Андрона, но всех, кто надругался и продолжает надругаться над страдающим народом Рима.
       Над тем народом, между прочим, который именно ему, трибуну Андрону Интелику, доверил представлять себя перед земной богиней!
       Поэтому он поднял на неё взгляд, заглянул ей в глаза и сразу понял, что она не шутит. В отличие от сонма бездельников-аристократов, жирующих за счет трудового народа, она, молодая августа, действительно болеет за простых людей. Здесь трибун вновь преисполнился гордости: ведь это он, Андрон Интелик, сумел внушить юной наследнице Божественного Престола приязнь к трудолюбивым массам. И разве удивительно, что эта девушка теперь, как только появляется реальная возможность, сама готова дать народу власть?
       Он в это поверил. Он сразу понял, что ему даётся шанс, который упускать нельзя, упустишь раз - больше не будет! Он скверно знал историю своей страны, но, будучи политиком, он понимал, что власть, реальная правительственная власть, всегда была в руках патрисов. Плебеи часто бунтовали против этой власти, но сами никогда её не получали. И если появляется возможность взять эту власть, - причём из рук самой Божественной императрицы, - то брать необходимо! И чем скорей, тем лучше.
       Но почему вдруг Битма, его многолетний товарищ, но не политик, а всего лишь политический публицист? В другое время Интелик серьёзно озадачился бы этим. Разве мало среди народных делегатов сильных и грамотных людей, политиков, способных управлять не только языком своим, но всей огромной Империей, да что там - целой Ойкуменой? Однако теперь трибун увидел в предложении августы одни лишь преимущества. Иметь правителем Державы Фортуната своего близкого друга, которым всегда следует за ним, за Андроном, - да, о таком подарке народный трибун не мог бы и мечтать!
       Все эти размышления заняли у Андрона несколько мгновений. Он умел думать быстро и столь же быстро принимать решения. Иначе бы он не был представителем народа так долго, так успешно. Августа Филиция, которую он считал, в какой-то мере, и своим творением, стояла в шаге от него, она протягивала ему руку, а в его лице - всему трудолюбивому народу Нового Рима... так нужно же быть совершенным глупцом, чтобы её руку не принять! О, нет, это бездельники-аристократы - идиоты, а он, трибун, сегодня настоящий триумфатор!
       - Ваше Величество! - воскликнул, наконец, Андрон Интелик. - Мы принимаем вашу волю со смирением и благодарностью! Гражданин Битма создаст правительство, угодное трудолюбивому народу, и весь народ будет за это славить вас, как никого из ваших предков Фортунатов. Многие лета Божественной Филиции!
       - Но я... но я же не готов! - проныл Битма, и Филис показалось, что будущий первый министр вот-вот заплачет. Или, того хуже, свалится в обморок - вот ещё, только этого сейчас не хватало.
       Она пожала его потную ладонь и заметила:
       - Отважный гражданин, я выросла на ваших политических статьях! Они проникнуты заботой об обычных людях и справедливым гневом на эксплуататоров народа. Должно быть, вы удивлены, не ожидали услышать это из уст монарха? Но мне известна ваша верность Божественному Престолу. Ни мне, ни моей сестре, ни моему отцу вы не давали ни малейших поводов усомниться в ней! Вам представится возможность воплотить ваши слова в дела. Но не страшитесь, гражданин; помните: на вашей стороне доверие августы и поддержка друга, а за ним - весь народ Богохранимой империи! Трибун, скажите, я права?
       - Во всём! Во всём права, Божественная, подписываюсь под каждым вашим словом! - вскричал Андрон Интелик и сильно сжал руку Намора Битмы: ну, в самом деле, хватит упираться, где это видано, чтобы кого-то уговаривали сделаться правителем самой могущественной империи на свете!
       - Что ж, - сказала Филис Битме, - тогда всё решено. Я подпишу эдикт об отставке Софии Юстины и вашем назначении на её место.
       - Простите... а это будет по закону? Сенат... Сенат ведь ни за что не утвердит меня!
       - Не утвердит, пока не утвердит, - кивнула Филис, - но этого и не потребуется. Ведь одновременно я подпишу другой эдикт, тот самый, который привезла сегодня на рассвете княгиня София - о чрезвычайном положении в столице. Пока оно будет действовать, Сенат Империи не сможет собираться. А там мы что-нибудь придумаем, мы убедим сенаторов, как важно нашей славной знати править в согласии с народным большинством.
       - Да эти жалкие геронтократы не посмеют идти против воли народа, кишка тонка! - захохотал Интелик.
       И сразу же осёкся: молодая августа вдруг впилась в него своим пронзительным немигающим взглядом.
       - Оставьте это, гражданин Интелик. Вы видите, что я даю народу власть, какой у него никогда не бывало. Взамен я требую от вас призвать народ к порядку. Вы вывели людей на площади, теперь, будьте добры, верните по домам. Иначе все наши усилия напрасны. Забудьте о бунтах. Пришло время работать. Надеюсь, вы же не хотите, чтобы после вас, плебеев, сразу взбунтовались патрисы! Да и военных нам нельзя дразнить, вы знаете, это опасно.
       Слова августы немного остудили пыл трибуна-триумфатора. Он лишь заметил:
       - Как я могу увести народ с площадей, когда он будет праздновать на этих площадях свою победу?
       - Праздновать можно, бунтовать нельзя. Я полагаю, вы прекрасно понимаете, где грань. Запомните: моя поддержка заканчивается там, где начинаются беспорядки.
       - Проклятые аристократы сами провоцируют народ! Они привыкли понукать народом и не желают жить иначе!
       - А с этим нужно разбираться по закону. Для этого даётся власть. Запомните: отныне вы и есть власть! Так и ведите себя достойно власти в нашем государстве.
       На это Андрону Интелику и Намору Битме возразить было нечего, они склонили головы в знак согласия.
       - Теперь ступайте, честные и доблестные граждане. Вас, гражданин Битма, я жду обратно через полтора часа с составом нового правительства.
       Битма тут опять затрепетал:
       - Что, полтора часа?! Когда же это мы успеем? Только уехать и вернуться - полчаса! И час - на все переговоры? Но это невозможно!
       - У нас нет больше времени, поймите. У вас его нет. У вас цейтнот. Цейтнот! Войска готовы вступить в город. А если они вступят, прольётся кровь, и наши соглашения утратят силу.
       - Хотя бы два часа! - взмолился Намор Битма, но Андрон Интелик возразил ему:
       - Устами Её Величества с нами говорят боги. Чтобы народ поверил в нас, чтобы враги народа склонились перед нашей силой, необходимо предъявить не одного тебя, а всех министров нашего правительства.
       - Но где мы их найдём за час, Андрон?!
       - Найдём, - ответил тот, - должны найти! Народные таланты есть повсюду!
       Новоназначенный первый министр сокрушённо покачал головой, а когда они с Андроном Интеликом вышли, наконец, из кабинета августы, Намор Битма привалился спиной к стене и прошептал:
       - Всё, я погиб, это конец, я знаю! Андрон, ради Творца, зачем мы это сделали, зачем мы согласились...
       На дверях стояли неподвижные палатины, гвардейцы императорской стражи, и смотрели мимо этих двух достойных предводителей народа. А Макс Юстин, референт августы, сам, как говорили о нём, плебей наполовину, с интересом смотрел на них, и если бы они смотрели на него, то обнаружили бы на его лице насмешку и презрение.
       Но он не только провёл их к выходу из дворца, он сам поехал с ними; ему следовало убедиться, что отважные друзья народа не стушуются в самый ответственный момент и сделают всё в точности как задумала его прекрасная богиня.
       А она тем временем стояла у своего видиконового зеркала и смотрела на Форум, на прилегающие к нему улицы и парки. Там снова, как вчера и как позавчера, собирались многотысячные толпы. Люди выступали и размахивали флагами. Филис зажмурила глаза и прошептала:
       - О, мой народ, как же мелки и жалки те, кого ты выбираешь!

      
       3. Богиня и кровавая клятва

       Молодая августа быстро спускалась по лестнице. Лестница была крутая и узкая, выдолбленная в камне и окружённая камнем со всех сторон. Ни одна лампа или факел не освещали девушке дорогу, подобную спуску в Тартар. Но Филис не страшилась этого непроглядного мрака. Она сама считала себя светом и быстро шла вперед, так как боялась: но не мрака - боялась опоздать. Если она куда-то не успеет и где-то, в чем-то оплошает - всё пропало, все ее планы пойдут прахом, и станет она, подобно первому римскому Цезарю, не могучим властелином собственной судьбы, а злосчастной жертвой обстоятельств.
       Она быстро шла вперед по этой страшной лестнице, и она знала, что ни одна живая душа не встретится ей на пути. Все люди, которым могло быть известно о существовании тайного прохода из личных императорских апартаментов в подземные чертоги Палатинского дворца, унесли с собой это опасное знание, унесли в могилу - или в изгнание, как Учитель.
       Филис невольно вздрогнула, как она вздрагивала всякий раз, вспоминая об Ульпине, и на мгновение остановилась. Где-то здесь, на этом лестничном пролёте, должна быть дверь, конечно, тайная, к садам Палатиума. Где-то здесь, в такой же непроглядной тьме, три года назад её поджидал убийца. Кем послан был этот убийца, она узнать не успела; может быть, ее вероломным дядей Никифором, или злобной мачехой Виргинией, любовницей дяди; а может, это сам Учитель, по своему обыкновению, "всего лишь" проверял ее - достойна ли его науки ученица? И если бы убийцу ждал успех, то это значило бы - недостойна.
       Ей вдруг почудилось, что она вот-вот наткнется на гниющий труп убийцы. Наткнется и, споткнувшись, покатится вниз по лестнице, сломает себе шею и погибнет. Филис прогнала наваждение. Нет, не споткнётся она о труп того убийцы, поскольку трупа нет - она тогда сожгла его.
       Она ли? Кто дал ей эту силу - Учитель? Боги-аватары? Сам Творец? Филис не знала этого, как не знала она, где начинается и где заканчивается эта сила, сила опасная, неверная, непредсказуемая. Трижды она спасала Филис жизнь - так, может, это всё? Или у Саламандры, как у кошки, девять жизней? Она и этого не знала. Богиня оставалась тайной для самой себя. Филис и не рассчитывала на неверную богиню в своем теле, она рассчитывала только на себя, на живость своей мысли, на ум и красоту, и силу духа. Она считала, что такие качества по нраву Творцу и всем великим аватарам, а значит, боги будут помогать ей, а если и не помогать, хотя бы не мешать; всё, что возможно и что кажется сегодня невозможным, она сделает сама.
       Спуск завершился у двери, едва приметной в глухом камне. Филис ввела коды. Тайная дверь бесшумно отворилась, пропуская молодую августу навстречу её судьбе. Девушка оказалась в небольшом полутёмном чертоге. Редкие лампы на стенах чертога давали рассеянный желтоватый свет. В чертоге были люди - те, кто ждал её, те, к кому она стремилась. Едва она вошла, лампы зажглись ярче, оранжевый свет широко разлился по палате, и все взоры тотчас обратились к ней.
       Так же молча, как они ждали её, все эти люди опустились на колени перед ней и склонили головы до пола. Чувство восторга волной прошло по телу Филис: всех этих людей, лучших из лучших, собрал в этом чертоге её свет, её огонь, её харизма Воплощенной Саламандры. Ей захотелось танцевать и петь, ей захотелось обнять каждого, расцеловать и поблагодарить за верность. Она взяла себя в руки, улыбнулась и сказала:
       - Доброго утра вам, мои дорогие друзья! Вставайте - я нуждаюсь в вас!
       Это было то, в чём нуждались они. Первым поднялся высокий, стройный человек, уже седой, с пышными усами и молодым лицом, на котором горели большие глаза, живые и ясные. Филис подошла к нему и взяла его руку. Это был человек, который почитал за счастье быть, как он сам о себе говорил, лучшим орудием ее ума. Действительно, без него этой встречи бы не было. Или она нашла бы другое орудие - но, в самом деле, кто бы справился с основанием её личного тайного ордена лучше, чем он?
       - Как настроение, князь Анастасий? Готовы умереть сегодня за свою богиню? - она лукаво подмигнула ему; она знала, что он, как и она, не любит длинные и пафосные речи.
       - Готов, - ответил Анастасий Целестин, - сегодня и всегда. Но предпочёл бы жить, сражаясь за мою богиню!
       Он обернулся к окружающим их людям и продолжил:
       - Все мы готовы жить и умирать, исполняя волю нашей богини и госпожи. Сегодня мы собрались здесь, чтобы скрепить нашу решимость вечной клятвой.
       Люди склонили головы в знак согласия. Они были очень разные: совсем молодые, моложе самой Филис, и пожилые, как князь Целестин. Больше всего было таких, кому можно дать от тридцати до сорока. Впрочем, ни юные не выглядели слишком юно, ни пожилые - стариками, и это было объяснимо: Филис и ее тайный генерал выбирали лучших. Тут были и мужчины, и женщины; патрисы и плебеи; иереи и офицеры; магнаты и воры; тут были многие и разные, объединяло их одно: они не верили в систему, которая их породила, но верили в свою августу, которая хотела эту самую систему изменить. Всего тут было человек под пятьдесят, и все были одеты так же, как и Филис: в чёрный облегающий костюм без знаков различия.
       Тот глубоко сокрытый заговор, то тайное сообщество, о котором незадолго перед смертью узнал первый министр, а позже император Павел Юстин, но не сумел (не захотел?) положить конец его существованию, предстало теперь перед молодой августой. Павел догадался верно: его богиня и супруга стояла в самом центре этой паутины.
       - Друзья мои, - сказала Филис, -- скоро год, как вы служите моими верными глазами и ушами. Вам надлежит быть ими и в дальнейшем. Но теперь вам придётся не только слушать и наблюдать, но также действовать! Столетия тому назад в великом Риме, который поглотила тьма веков, в такие, как сегодня, мартовские иды, Гай Юлий Цезарь пал, сражённый трусами и предателями из своего окружения. Другие трусы и предатели сегодня окружают нас! Великий Цезарь в своё время не сумел упредить своих брутов и кассиев, а мы обязаны разобраться со своими! И разобраться вовремя, пока они не погубили нас и всю нашу державы. В отличие от Цезаря, мы знаем имена своих врагов! Сегодня снова мартовские иды, сегодня Цезарь будет отомщён! Мы это сделаем, мы отомстим! Мы отомстим таким же подлым трусам и предателям, как те, кто наносил удары Цезарю!
       Она всегда любила наблюдать, как загораются глаза её слушателей. Эти глаза смотрели на неё с обожанием, и она в ответ как будто заряжала их своей энергией, а их энергия, в свою очередь, заряжала её. Она знала: если приказать этим людям войти ради неё в огонь - они войдут, не размышляя, и выйдут из огня ещё более сильными и верными. Собственно, для этой цели она их здесь и собирала.
       - Друзья мои! Сегодня мартовские иды, с сегодняшнего мы начинаем возрождение Державы Фортуната. Сегодня наша Родина слаба, она унижена, она почти погибла, она по-прежнему во власти тех, кто и привел её к самому краю бездны. Они должны уйти! Произойдёт это не сразу, поскольку враг, который, как проказа, пронзил все поры государства, силён и не намерен уступать. Но мы готовы одолеть его и возродить нашу державу! Сумеем ли мы сделать это? Да или нет?!
       Восторженное "да!" было ответом ей. Филис кивнула князю Анастасию, и он сказал:
       - Мы принесём нашей богине клятву кровью. Пусть наша кровь насытит её нашей верой, и пусть её божественная кровь дарует нам терпение, смирение и силу.
       Сверкнул стилет, князь Целестин подал его Филис. Та обнажила руку выше запястья и уверенным движением, не размышляя ни секунды, пустила себе кровь. Князь подставил кубок. Кровь молодой августы стала капать в него тонкой струйкой.
       - Из этого кубка пил сам Великий Фортунат, отец нашей священной веры и основатель государства, -- проговорила Филис. - Сегодня он с небес смотрит на нас, на новых римлян: на тех, кто оказался недостоин, и на других, в кого он ещё верит. Так будем же достойны его славы и оправдаем его веру!
       Затем князь Анастасий обнажил запястье, Филис сделала надрез и смешала его кровь со своей в кубке, из которого когда-то пил сам первый император Нового Рима.
       - Я принимаю вашу кровь в знак вашей веры и верности, - сказала Филис.
       А затем повторила тот же ритуал с каждым и каждой из присутствующих. Наконец, кубок Фортуната оказался полон, Филис высоко подняла его и сказала:
       - Вот наша кровь, моя и ваша! Мы пьем ее во имя и во славу Рима!
       С этими словами она отпила из кровавого кубка. Ее губы цвета яркого пламени как будто запылали. Во взглядах собравшихся был ужас, но был и восторг. Наверное, подумала она, никто из них, детей высокоразвитой цивилизации, не думал никогда, что будет пить живую человеческую кровь! Филис мысленно усмехнулась: о, это только лишь начало! Она сумеет удивить не только самых преданных и близких, но всю страну, всю Ойкумену!
       Она сама придумала этот ритуал. Она, конечно, не верила в кровавые клятвы больше, чем в клятвы души, но ей казалось важным закрепить душевные, неосязаемые клятвы живой и теплой кровью, как люди это делали всегда, во все века.
       Итак, она отпила первой из кубка, полного теплой человеческой крови, потом отпил князь Целестин, кубок пошёл по кругу и, наконец, вернулся к Филис почти опустошенным - почти, но не совсем.
       Такого в плане не было, видно, кто-то постеснялся или не смог отпить больше, но Филис увидала в этом новый знак.
       - Остаток нашей крови я посвящаю Фортунату-Основателю! Когда бы он был с нами не вечным благим духом, а человеком, во плоти, он выпил бы её и тем благословил бы нас!
       Её слова утонули в восторженных криках. Одной рукой держа этот кровавый кубок, другой августа начертала в воздухе знак Саламандры. И на глазах у потрясённых зрителей этот священный символ нынешнего царствования как будто ожил, запылал огнем. Огненная ящерица парила над головами собравшихся, заставляя сердца трепетать.
       Князь Целестин воскликнул:
       - Знак, верный знак богов! Они благословляют нас на очистительную битву! Все на колени перед их избранницей - нашей богиней, Воплощенной Саламандрой!
       В этот момент у той, кто была для них избранницей богов, снова мелькнула мысль: они - мои до гроба, они меня не предадут, они пойдут туда, куда я поведу, и сделают всё, что я велю им. Никто, сам Хаос не сумеет свести их с этого пути!
       Потом, когда люди пришли в чувство, Филис сказала им:
       - Как ваша богиня, представляющая среди людей Творца и аватаров, и как Великий Понтифик аватарианской веры, я отпускаю вам любые грехи, все прошлые, настоящие и будущие, которые вам придётся совершить на пути к нашей священной цели - возрождению Державы Фортуната. Теперь ступайте, возвращайтесь в мир, и исполняйте всё, что я вам прикажу, сама или устами князя Целестина!

      
       4. Богиня и верховный жрец

       Самого Целестина она, однако, задержала.
       - Могу я этим людям доверять? Они не предадут меня, как Брут и Кассий - Цезаря?
       Князь Анастасий изумился:
       - Они вам поклялись, душой и кровью! Какую ещё клятву можно было взять с них? Во всей Империи не сыщется людей честнее и достойнее, чем эти. Вы сами проверяли их, Ваше Величество.
       - Мы проверяли, вы и я. Но Цезарь также проверял и был в своих соратниках уверен. Все клятвы - лишь слова, а кровь - вода, текущая по жилам, и не более.
       Лишь с этим человеком, а еще с Максом Юстином, Филис могла себе позволить быть циничной, сомневающейся, неуверенной в себе; другие никогда ее такой не знали.
       - Есть лишь одна достаточно надёжная возможность выяснить пределы верности людей, - ответил Анастасий Целестин. - И вы отлично знаете, какая.
       Они обменялись красноречивыми взглядами.
       - Княгиня София Юстина и без того считает меня исчадием диавола, которое необходимо уничтожить, пока оно не погубило всех. Чем ближе будем мы к нашей заветной цели, тем больше будет вокруг нас людей, которые считают, как София.
       - А разве же они не правы? - улыбнулся в усы Целестин. - Вы и должны внушать своим врагам ужас и трепет! Обычных страхов наши люди больше не бояться, тем паче, люди опытные, волевые, как София. Иное дело инфернальный ужас, давящий, удушающий и липкий, когда ты словно в пустоте и почва у тебя уходит из-под ног...
       - Ох, ничего-то вы во мне не понимаете, мой славный иерарх, - вздохнула Филис. - Всё, что я делаю, я делаю единственно ради любви! Ради любви к моим римлянам и ради их любви ко мне.
       - Любовь - обратная сторона страха. Лишь через страх они полюбят вас по-настоящему. Из горечи потери прежней жизни родится новая любовь, любовь людей к своей богине. Прежде, чем одарить их новою любовью, необходимо удалить остатки старой. Прежде, чем повести их в новый и прекрасный мир, необходимо, чтобы люди сами отказались от того, в котором были рождены и где прошла их жизнь. Прежде, чем они полюбят вас, они должны возненавидеть ваших недругов - врагов народа, трона и державы.
       - И нет другого средства?
       - Нет!
       - Как это грустно...
       - Вы знали это с самого начала и теперь не вправе отступать, - отрезал Целестин.
       Сейчас на неё смотрел как будто совсем другой человек - глаза, в которых был огонь, опасно сузились, скулы заострились, усы подрагивали. Князь Целестин как будто разом постарел и посуровел, сделался из верного слуги жестоким, беспощадным ментором. Чем-то он напомнил ей Учителя, и Филис стало не по себе от этого чувства. Впрочем, тотчас подумала она, Учитель всегда был предан лишь своей идее, фанатичной вере в "свободные республики трудолюбивых граждан" и скорое "освобождение от гнёта аватаров", а этот хитроумный князь всецело предан мне; в последнем она была почти уверена: почти, но не совсем.
       - Скажите мне, мой друг, зачем вы делаете это? Вы выдающийся ученый, ваш авторитет непререкаем - зачем пришли ко мне, зачем решились помогать и сделались моею яркой тенью? Только не говорите мне красивых слов о славе и патриотизме. Они бы объяснили многое, но не всё. Что вы хотите лично для себя? Я понимаю, что не денег, славы или власти. Вы альтруист, и вы аскет; никто не может желать большей славы, чем была у вас; и вы нисколько не властолюбивы, иначе бы вы домогались власти сами, а не выстраивали новую систему власти для других. О том, что вы творите для меня, никто не знает, и если мы одержим верх, и вовсе не узнает! Итак? Я жду от вас ответа.
       - Мои научные заслуги - суета и тлен в сравнении с задачей, которой боги наградили вас, моя госпожа. В сравнении с нею меркнут все подвиги Геракла, Тота и Асклепия. И если в моих силах помочь моей богине разрешить её, я должен сделать это. Зачем? Что за вопрос! Учёные не задаются им. Да потому что я могу, способен это сделать! Могу и хочу, разве мало? Если угодно, госпожа, с меня довольно роли, подобной той, какую выполнял легендарный консул Юст Фортунат для своей сестры августы Береники.
       - Но я не эта сонная, ленивая глупышка Береника! - фыркнула Филис.
       - Конечно, нет, - улыбнулся Целестин. - Вы яркий огонь, моя госпожа. Я отдаю себе отчет, что вы могли бы справиться и без меня...
       - Нет, князь, я совсем не то хочу сказать!
       - ...Я также отдаю себе отчет, что буду нужен вам не вечно. И что когда-то вы, должно быть, захотите, чтобы я исчез... как исчезали многие, кто окружал вас раньше. Но сейчас это неважно.
       - И?
       - И я буду служить, сколько смогу и сколько вы позволите служить.
       - Пусть так, - кивнула Филис, - но знайте: я до конца не доверяю никому. И даже вам! А после вашего чистосердечного признания - в особенности, вам.
       - Но почему?
       - Вы движимы тщеславием особого порядка: вы выбрали роль для меня и за меня. Но я сама выбираю себе роли и сама же ставлю все свои представления! Вот как сегодня, например. Кому вы будете верны, когда начнётся наша драма? Мне - или этой роли, которую вообразили для меня? Слушая вас, я задаю себе вопрос: что будет, если я сыграю свою роль не так, как вы хотите? Вы уничтожите меня, смиритесь или мне придётся уничтожить вас?
       Князь Анастасий склонил голову и произнес:
       - Мне нечего сказать на это, моя богиня и госпожа: я не провидец. Но я преклоняюсь перед силой вашего ума. Откуда в возрасте столь юном ум столь пронзительный и трезвый?
       Филис не смогла сдержать улыбку.
       - От жизни, князь, от жизни! Я никогда не убегала от неё, в отличие от брата и сестры. И вот я здесь, в отличие от них... Но хватит разговоров на сегодня. Вам следует вернуться в Пантеон и ожидать развития событий. Ко мне вот-вот должен явиться Битма, и если всё пойдёт по плану, сегодня вы, мой друг, выйдете из тени и станете важнейшим из новых министров!
       Здесь нужно, наконец, сказать, что Анастасий Целестин, светлейший князь, сенатор и ученый, также был видным иереем, верховным куратором Ордена Саламандры, той части Священного Содружества, которой, как и нынешнему царствованию, покровительствовал бог-аватар в облике огненной ящерицы. Но никто среди коллег по Ордену и паствы князя Целестина вообразить себе не мог, что, помимо своего официального Ордена, он руководит еще одним - тайными "преторианцами" Воплощенной Саламандры.
       - Министром охраны порядка. Я к этому готов, моя госпожа.
       - Министром нового порядка, князь, - глядя в глаза Целестину, уточнила Филис. - Вас станут называть предателем ваши друзья и близкие, люди вашего круга отвернутся от вас, сенаторы не будут подавать руки, и даже куриалы, вероятно, примут вас за нового Ульпина, которому земная власть милее скромного духовного служения. Вся княжеская корпорация возненавидит вас, вы также к этому готовы?
       - Это гнилая корпорация, презревшая заветы Фортуната, принадлежать к ней - кара, а не честь. Их ненависть только придаст мне силы!
       Филис кивнула - именно такого ответа она от него и ждала.
       - Прощайте же, ваше высокопреосвященство, молю за вас Творца и аватаров!
       - И вам желаю милости богов, Ваше Величество.
       Князь Анастасий поклонился и уже собрался уходить, как вдруг случилось то, чего он ожидал меньше всего на свете. Филис, которая была на голову ниже его, когда он кланялся, вдруг резко притянула его к себе и страстно поцеловала в губы, поцеловала так, что укусила, на губах у князя выступила кровь. Он был ошеломлён и не успел ей помешать. Поцеловав, она тотчас же отпустила князя Анастасия и звонко рассмеялась.
       - Что вы делаете? Вы ненормальная!
       - Вы знали это с самого начала и теперь не вправе отступать, - передразнила его Филис.
       - Я знал, однако... София Юстина когда-то предупреждала меня: "Девочка очень способная, но совершенно неуправляемая".
       - И что же вы не вняли мудрой справедливости? Она ещё не раз предупредит вас. Вам нравится поцелуй вашей богини? Мои враги клевещут на меня, будто от такого поцелуя погиб любимый сын Софии и мой бедный муж, мой император Павел. Он, на свою беду, оказался достаточно умён, чтобы проникнуть в мои замыслы, и недостаточно - чтобы понять, какая сила мною движет. Но вы сегодня не умрёте, нет. Мой драгоценный друг, я умоляю вас: не повторяйте роковой ошибки моего злосчастного супруга! Не заставляйте вашу богиню выбирать между её любовью к вам и любовью к державе, ко всем моим римлянам! Я вновь дала вам почувствовать вкус крови Фортунаты, поскольку одного раза оказалось мало. Теперь вы тоже, в некотором роде, Фортунат. Прошу вас, никогда не забывайте это!
       Он чуть не возмутился вслух, он ей хотел напомнить, что он, как и она, является потомком Фортуната именно по крови, хотя, в отличие от неё, и не по прямой династической линии. Он удержал себя. Всё это сейчас было неважно. Он понял, что земной богине, как видно, показалось мало первой, общей инициации, и она посвятила его, Целестина, в доверенные слуги повторно и особо, как своего верховного жреца; что это может значить, ему лишь предстояло разгадать.
       - А вы не опасаетесь, что я ещё прислушаюсь к предупреждениям княгини Софии? - мрачно вопросил он.
       - Нисколько! Рассудок человека слеп перед его мечтой. Я - живое воплощение вашей мечты, а вы уже не в том возрасте, когда можно менять мечту. Если мечта выходит из-под вашего контроля - не бойтесь этого, верьте мечте, мой драгоценный друг, она вас не обманет!
       Послав ему воздушный поцелуй и оставив в смятенных чувствах, Филис покинула подземный чертог точно таким же способом, как тут и появилась. Ей предстоял тяжёлый путь наверх, по той же лестнице, крутой и узкой, и в той же одинокой, непроглядной тьме. Но Филис чувствовала, что обратного пути она и вовсе не заметит. Она не шла по лестнице - она летела, словно судьба несла её на крыльях.
       "Сегодня мартовские иды, сегодня Цезарь будет отомщён...", - пела она, пока взбиралась вверх из своего Тартара в свой Элизиум.

      
       5. Богиня и первый министр

       Намор Битма всё равно опоздал, но Филис его не винила. Было бы хуже, если бы он вообще не смог прийти - судя по виду, он к этому был близок. Андрон Интелик опять явился вместе с ним, но Макс Юстин на сей раз не пустил народного вождя к августе, объяснив, что таков порядок: новоназначенный правитель государства должен представлять монарху список министров лично и без посторонних глаз. Намор Битма, между прочим, также не хотел входить к августе без своего старшего и неразлучного товарища. Он опасался, что стушуется перед земной богиней и провалит дело, за что потом ему от Андрона влетит, и это ещё очень мягко выражаясь. Итак, оба достойнейших друга народа хотели войти к августе вместе, однако референт августы был неумолим, а палатинские гвардейцы у дверей смотрели очень строго и одним лишь своим суровым видом исключали для друзей народа всякую возможность пробиться в кабинет земной богини силой.
       Макс пропустил Намора Битму, а сам встал перед закрытой дверью кабинета, скрестив руки на груди.
       Осознав, что этого юношу, худого и бледного, но со взором горящим, не проймёшь ни уговорами, ни даже сокрушительной для всех врагов народа репутацией народного вождя, трибун в сердцах воскликнул:
       - Ты бы, дружок, определился, с кем ты - с нами или с ними! Ежели ты плебей, тогда служи народу Рима! А ежели в тебе засел патрис, прислужник своей бабки, тогда спеши под юбку к ней и не становись на пути у народа!
       - Я со своей богиней, я служу августе, - спокойно отозвался Макс, ничем не выдав своих чувств, - а вам, гражданин трибун, следует быть сейчас не здесь, ваше место - среди народных делегатов. Вы поклялись Божественной смирить восставших.
       Андрон Интелик, уперев руками в бока, стоял напротив юноши, лицо народного трибуна шло багровыми пятнами.
       - Это ты, что ли, полукровка, берёшься мне указывать, что делать и куда идти?
       - Ничуть, гражданин трибун. Я лишь напоминаю вам о ваших обязательствах перед Её Божественным Величеством.
       Трибун вплотную подошел к Максу, казалось, он сейчас ударит юношу.
       - Должно быть, ты воображаешь себя сторожевым псом своей хозяйки. Эдаким верным цербером Божественной Филиции! Твой аватар-покровитель Цербер - я угадал? Ха-ха! На самом деле ты щенок, безродный и нелепый, случайная ошибка твоего отца. Когда придёт черёд, твоя хозяйка даст тебе пинок под зад, куда ты денешься тогда? Видишь, она даже от своих родичей-князей отступилась, а ты ей кто, глупец? Никто! Безродный конкубин! Ты везде чужой! Куда пойдёшь, кто тебе подаст? Хоть ты и слаб умом, подумай об этом, пока имеешь время! Служи народу Рима, народ умеет быть не только беспощадным, но и благодарным - даже к полукровкам вроде тебя! Подумай на досуге, конкубин.
       Не ожидая от юноши ответа, плебейский трибун повернулся и пошел прочь. Максенций Юстин проводил его долгим задумчивым взглядом.

    * * *

       Тем временем в своём кабинете Филиция Фортуната сидела за огромным письменным столом и изучала бумагу, которую принёс ей Намор Битма. Сам Битма стоял перед августой и молчал, стараясь по возможности не выдавать ей своего существования.
       Наконец она оторвала взгляд от листа и спросила:
       - Что это такое, гражданин первый министр? Это какой-то клуб лауреатов? Но вы должны были представить список министров вашего правительства.
       Намор Битма покраснел.
       - Это и есть список министров моего... то есть, имперского правительства. Здесь люди, которых мы с Андроном успели отловить за час и убедить войти в это правительство. Многие нам не поверили, подумали, мы их разыгрываем.
       - А теперь я думаю, что вы решили разыграть меня! Ещё раз, гражданин Битма: скажите мне, кто все эти люди? Я никого из них не знаю.
       - Не может быть, Божественная. Их знает всякий честный римлянин! Вот, например, Адам Венелис, создатель знаменитой героической поэмы "Коготь льва", народный делегат от Персефоны...
       - И вы предлагаете его на пост... на пост министра финансов?
       - Да, Ваше Величество. Он был единственный, кто согласился, не колеблясь!
       - То есть, он наверняка надеется, что, ведая финансами, сумеет выплатить свои долги и обеспечить старость. А это кто - Милон Папалик?
       - Известнейший и популярнейший актёр, его участие в правительстве - огромный плюс для дела торжества народной правды! Сражался с галлами простым легионером, в битве за Дор семь лет тому назад потерял обе ноги. Однако не утратил воли к жизни, встал на протезы и вышел на сцену Императорской драмы. С тех пор оттуда не уходит. Его мужество достойно восхищения! Милон Папалик незаменим в амплуа великих героев, готовых отдать жизнь за вас, моя богиня и госпожа.
       - О, упаси меня, Творец. И потому вы предлагаете безногого актёра на пост военного министра? Командовать потомственными нобилями, префектами и легатами?
       Битма кивнул, гордый своим выбором. Филис вздохнула.
       - Ликон Георгиадис. А это имя мне знакомо...
       - Талантливейший публицист! Истинный волк разящего слова! Золотой перо Империи! Коллега мой, если угодно Вашему Величеству.
       - Да, помню. Если я не ошибаюсь, незадолго до подписания мирного договора с галлами он выступал у вас в "Народном деле" с циклом разоблачительных статей, где предлагал сравнять с землей всю их страну - за то, что галлы терпят Варга и не восстали против своего короля. И вы решили поручить такому человеку дипломатию? Во имя всех великих аватаров, это же готовый персонаж Эзопа! Скажите, наконец, что шутите! Иначе я всерьез обеспокоюсь состоянием душевного здоровья нового правителя Империи.
       Новоиспеченный правитель покраснел ещё сильнее, и Филис видела, как пот ручьями льётся по его лицу и шее. Но ей было его ничуть не жаль.
       - Зато Ликон Георгиадис патриот и с варварами церемониться не станет!
       - Так вы не шутите... - Филис задумчиво посмотрела на стоящего перед нею коротышку, затем ещё раз бросила взгляд на его бумагу. - Вам мало втянуть меня в вашу опасную войну с патрисианской знатью, так вы ещё хотите разозлить короля Варга, чтобы он опять напал на нас. Это чья идея - ваша или друга вашего, Андрона?
       - Варг не король, а самозванец, узурпатор! Империя признала его в силу обстоятельств, которые не властны более над нами. Мы разорвём с ним договор и вышлем Ромуальда, галльского посла. В нашей великой столице шелудивой псине Варга делать нечего!
       Филис закрыла глаза и произнесла:
       - О, бедная моя держава... У нас были правители-авантюристы, были правители-глупцы и были правители-безумцы. Всех их Империя сумела пережить. Но обезумевших глупцов-авантюристов у нас пока не бывало! И вы хотите, чтобы я благословила это непотребство? - она с презрением оттолкнула от себя бумагу Битмы.
       - Моя богиня и госпожа, я уверяю вас...
       - Не уверяйте всуе, добрый гражданин. Божественный Престол не может пасть так низко.
       - Но вы обязаны утвердить моё правительство! Таков закон, и такова традиция. Хотя я из простонародья, законы и традиции я знаю!
       - Плебей... - прошептала Филис. - Sic, всё понятно. Здесь - только плебеи. Вы выбирали только из плебеев?
       - Народ имеет право на свое правительство! - запальчиво воскликнул Битма.
       - Имеет, - согласилась она, - а кто вам дал такое право?
       - Такое право дал народу сам великий Фортунат!
       - Ах, ну, конечно, сам Великий Основатель... Но я интересуюсь: кто вам дал его сейчас, сегодня, после сотен лет единовластного правления патрисов?
       - Вы, моя богиня и госпожа...
       - И что же вы даёте мне взамен, гражданин Битма? Войну плебеев с патрисами? И ещё одну войну - с воинственными северными варварами? Вместо обещанного мира? Может быть, вам кажется, что это безрассудство - на самом деле доблесть, мудрость, благочестие? До вас я думала, что безрассудством невозможно угодить богам!
       Битма насупился и молчал, стараясь не смотреть в лицо августе.
       - Сколько вам лет, благочестивый гражданин?
       - Осенью исполнится пятьдесят, Ваше Величество.
       - А мне восемнадцать, - сказала Филис. - Когда я только родилась, вы уже много лет блистали яркими и острыми статьями, в коих клеймили наших управителей и требовали уважения законных прав народа. Вы очень остры на язык, гражданин Битма! Ваших незримых молний из словес у нас боятся, словно молний Громовержца! Но я хочу спросить: когда вы всё это писали, могли ли думать вы, что придёт такой счастливый день, и боги вам позволят сделаться правителем державы и править ею для народа? Кто вам мешал искать людей, которые смогли бы помогать вам в этом благородном деле? Кто не давал вам их воспитывать? Почему теперь вам нужно отлавливать соратников в ужаснейшем цейтноте, когда у вас были годы и годы, чтобы их подготовить?
       Краска сошла с лица Битмы, теперь он побледнел и, запинаясь, ответил:
       - Но я не знал!.. Кто ж мог предвидеть, что князья окажутся бессильны и страдающий народ получит шанс на власть?
       - А я могла взойти на Хрустальный Трон, когда мне было пять. Я была ребёнком и, конечно, не была готова стать богиней. Но мне хватило сил спасти отца, и нашим августом стал он. Когда отец ушёл к богам, мне исполнилось тринадцать. Но и тогда я не была готова, я уступила, на Божественный Престол взошла моя сестра. А я готовилась, я понимала, что моя судьба когда-нибудь найдёт меня. Я не имела права разочаровать плебеев и патрисов, всех верующих в земное божество благочестивых римлян... после отца и сестры, в особенности. А что же вы, гражданин Битма? Вы раскачивали государственный корабль, как могли, а когда пришло время встать у руля самому, это застало вас врасплох! Понимаете ли вы, сколь многое поставлено сейчас на карту и какова будет расплата за ошибки?
       Он медленно кивнул.
       - Но отчего же вы молчите, если понимаете? - спросила она. - Куда девалось ваше замечательное красноречие? Прошу вас, не робейте. Меня приучили слушать умных людей - так говорите!
       - Во мне нет робости, - снова краснея, отозвался Битма, - я только не желаю утомлять Божественную зря. Вы сами говорили, что для слов сейчас не время, нужно действовать. Вам надлежит принять мой список к утверждению... и утвердить его немедля!
       Молодая августа печально улыбнулась, поднялась из-за стола и подошла к своему первому министру. Он попятился. Она не отличалась высоким ростом, во всяком случае, она была не выше ростом, чем другие женщины из рода Фортунатов, но при этом Филис оказалась почти на голову выше знаменитого редактора и публициста.
       - Я аплодирую вашей решимости, вы доблестный и честный гражданин. Приятно сознавать, что ваша репутация не лжёт и вы готовы дать отпор даже наместнице небесных аватаров!
       - Вы сами предложили мне создать правительство! Моя богиня и госпожа, вам следует немедля утвердить предложенных мною министров! Не получив своё народное правительство, народ возьмёт власть сам! Тогда ни я, ни сам трибун ничто уже не сможем сделать для Божественной Филиции!
       "Каков я нынче молодец, - подумал в этом месте Битма, - как я хорош! Да, сам Андрон не смог сказать бы лучше! Пусть она знает, сколь суров народ в моём лице и непреклонен".
       - О да, я это сделаю немедля, я подпишу эдикт о назначении новых министров, - всё так же улыбаясь, сказала Филис. - Но ответьте мне сначала, гражданин Битма, какой из богов-аватаров покровительствует вам?
       - Мой аватар - Саламандра, - с удивлением ответил Битма, - тот же, что и ваш. Я полагал, вы знаете, Ваше Величество...
       - Это судьба! - прошептала Воплощённая Саламандра. - Но если так, вас, полагаю, не смутит божественный огонь?
       Битма не успел уловить в этих словах иронию. Его мысли в одно мгновение смешались. Затаив дыхание, он смотрел на её левую руку. Сначала между пальцев девушки образовался сполох пламени, потом другой, третий... и эту пламенеющую руку Филис вдруг протянула к документу, который Битма ей принёс. Тотчас же вспыхнув, список министров сгорел, не оставив даже пепла.
       - В глаза! Смотрите мне в глаза! - воскликнула она.
       Повинуясь силе, которой он не мог противостоять, Намор Битма перевёл взгляд со стола, где только что невесть откуда взявшееся пламя спалило все его надежды, на лицо августы. И он увидел, что вместо огромных, прекрасных, сияющих глаз девушки смотрят на него оранжевые, вытянутые нечеловеческие зрачки, какие бывают у змей... и ящериц - у саламандр, конечно. Ещё увидел он, как между ярко-алых губ и ослепительно белых зубов движется, как будто в такт некоей неслышной мелодии, гибкий раздвоенный язык. И он услышал, как эти губы коротко и внятно прошипели:
       - На колени!
       Не помня себя от ужаса и смятения, Битма рухнул на колени. Он пал бы ещё дальше, в бездну бессознательного, ибо члены не слушались его; но та неведомая сила его не отпускала, заставляла смотреть вверх, в лицо богине, в её горящие, воспламеняющие всё внутри него глаза.
       - Божественный огонь не может лгать... - прошипели вдруг ставшие нечеловеческими уста. - Не бойся пламени, отмеченный печатью Саламандры, впусти в себя божественный огонь и доверься ему...
      

    * * *

       Битма не понял, что случилось дальше, сколько времени прошло, прежде чем он пришёл в себя. А когда это всё-таки произошло, он увидел, что опять стоит, но не на коленях - он стоял прямо перед августой, в двух мерах от неё, и она снова выглядела человеком, прекрасной девушкой, какой он её знал... но знал ли? Что было в ней реальным, настоящим - этот знакомый образ или тот, нечеловеческий, который так смутил его? В реальности ли видел он глаза огненной ящерицы и её раздвоенный язык - или ему, смущённому рассудком, всё это только померещилось?
       Филис протягивала ему документ, который он принёс на эту аудиенцию. Ничему уже не удивляясь, Битма принял его из рук августы.
       Это был список министров, внизу, как и положено, стояла подпись первого министра - его, Намора Битмы, подпись - а вверху, в правом углу, был вензель августы и стояла её личная печать - коронованная императорской тиарой ящерица в струях огня. Будучи утверждённым по закону, этот документ приобрёл силу эдикта и, тем самым, вступил в действие.
       Но пробежав взглядом гербовый лист, Битма обнаружил в нём другие фамилии, совсем не те, какие сам вносил на утверждение августы! Как это возможно?
       - Я не могла позволить вам втянуть меня и всю державу в новую междоусобную войну, - сказала ему Филис. - Сейчас нам дорог каждый миг, я всё равно бы не успела объяснить вам, почему нельзя ожесточать аристократов, чиновников и военных, в одно мгновение отдав всю власть плебеям. Всю власть, которой вы, плебеи, никогда не знали! Вы должны были понимать сами, что это совершенное безумие, самоубийство для меня и для народа, от имени которого вы здесь вещали! Не меньшее безумие - злить Варга, подрывая драгоценный мир с ним; вот только не хватало нам сейчас опять сражаться с галлами! Но если вы упорно всего этого не понимаете, мне пришлось подумать за вас... Теперь в вашем правительстве гармония: шесть плебеев-министров и шесть патрисов-министров, все люди компетентные и верные, в отличие от тех поэтов и безумцев, кого мне предлагали вы. И вы, плебей, во главе имперского правительства! Сейчас ваш разум стеснён, гражданин Битма, но я прошу вас найти в себе силы и понять: это максимум, что я имела право для вас сделать. Вы сумеете сделать больше, много больше, если будете ответственны и осторожны.
       - Андрон... трибун не согласится с этим, - прошептал Битма. - В вашем списке люди, которых он на дух не выносит! Князь Целестин в роли министра охраны порядка... святоша Целестин... одно только это Андрон воспримет как личный вызов!
       - Что говорить народному трибуну и когда, теперь ваша забота, гражданин первый министр. Я понимаю, он ваш старший друг, но вам не стоит угождать ему во всём. Отныне вы - правитель государства! Под вашей властью - вся Империя, вся Ойкумена, а выше вас, над вами - только боги!
       "Она смеётся надо мной, - вдруг понял Намор Битма, к нему в этот момент вернулась утерянная нынче утром способность мыслить здраво. - Какой из меня правитель? Я буду управлять министрами, которых выбирал не я; и кто, если и станет слушаться, то не меня; я буду презираем патрисами, поскольку я плебей и им не ровня; я также буду возбуждать обиду у плебеев, поскольку с таким правительством ничего не сумею сделать для народа! И Андрон мне моей слабости не простит! Ах, будь он здесь, со мной, она бы не посмела... Я в западне, и выхода не видно".
       Но первый страх ушёл, смятение улеглось, новоназначенный первый министр бросил взгляд на августу и вдруг понял: всё, что сейчас произошло, экспромтом не было и не могло быть. У неё заранее имелся список нужных ей министров; наверное, он был давно составлен и только ждал своего часа. Но зачем тогда нужно было назначать главой правительства его, Намора Битму? Он вечно ругал власть, но никогда не рвался к власти сам. При всём самомнении, свойственном популярным публицистам, властителям дум, Битма не испытывал иллюзий насчёт своих способностей к правлению всей Новой Римской империей. Он понимал, что стал первым министром отнюдь не в силу собственных достоинств и заслуг. Ещё утром ему казалось, это воля случая, каприз коварной Фаты. Сейчас же эта самая коварная Фата обрела лицо и, несмотря на всю приязнь, с какой она смотрела на своего избранника, внушала ему ужас, никогда ранее им не испытываемый.
       Но Битма вспомнил, что закон Империи не ей, земной богине, даёт земную власть. Августа только царствует и служит символом величия державы, а правит за неё правительство, вся власть - у первого министра! И это истина, которую никто, ничто не может изменить, и никакие гипнотические фокусы с "божественным огнём" тут больше не помогут.
       Укрепив свой дух, Битма ответил:
       - Благодарю Творца и всех великих аватаров в лице Божественной Филиции: вы помогли нам избежать ошибки, которую мы чуть не допустили, поскольку наш успех, то есть триумф восставшего народа, вскружил нам голову. Теперь наш разум вновь силён и крепок. Я принимаю власть, дарованную мне богами, и от лица правительства клянусь...
       - Я рада, что вы поняли меня, отважный гражданин, - перебила его Филис. - Правительству под вашим руководством надлежит исполнить чаяния моего народа и оправдать высокое доверие, оказанное вам Божественным Престолом. Поверьте, это всё, что я от вас желаю!
       Она протянула ему руку, он опустился на колени, на сей раз добровольно и вполне осознанно; поцеловал её руку, прикоснувшись к мягкой коже своими высохшими от волнения губами. "Вот ведь ещё позор...", - подумал он, а она, словно подслушав его мысли, с улыбкой заметила:
       - Ну, не волнуйтесь так, Намор. Всё хорошо! Мы с вами одержали общую победу: ваша победа - и моя! Мы вместе победим ещё не раз! Будьте уверены в моей поддержке.
       "Намор... Августа назвала меня по имени, как друга! Я это слышу? Но это невозможно для плебея...", - волна блаженства тут накрыла новоиспечённого правителя Державы Фортуната, накрыла и не отпускала больше. Он не заметил сам, как закончилась эта незабываемая, первая в его жизни аудиенция в качестве первого министра.
      

    * * *

       Вернувшийся после ухода Битмы Макс Юстин застал Филис в положении, менее всего подобающем земному божеству. Она сидела на широком подоконнике, прижав колени к груди и обхватив их руками. Её прекрасные чёрные волосы блестели на ярком мартовском солнце, но в огромных глазах были слёзы.
       - А Битма выглядел счастливым, покидая тебя, - с упрёком в голосе заметил Макс. - Ты показала ему свой огонь? Зачем, скажи мне, Филис? В чём ты желаешь убедить это ничтожество, к чему было тратить свои силы на него?
       - Какой же тяжкий, бесконечный день, - услышал он в ответ, - и этот день едва дошёл до половины. Таковы мои мартовские иды! Всё самое тяжёлое сегодня впереди. Но тяжелее всего люди. Как их понять? Ты знаешь, с какой беспечной простотой трибун Интелик и этот его Битма готовились втравить меня в гражданскую войну? Ради чего? Макс, я хочу понять - ради чего? Не понимаю. Подобно варварам, они живут одним днём, одним желанием, а о последствиях не думают совсем. И эти люди говорят от имени народа величайшей из империй! Учитель утверждал, что я, если желаю победить, должна думать на двадцать ходов вперёд - а они и на ход вперёд не думают. У них нет цели. Как они могут победить, когда у них нет цели? Ради чего они желают одержать свою победу? И почему, желая победить, ведут себя как жалкие марионетки? Боятся моего огня - и сами же спешат ему навстречу! Какая-то самоубийственная страсть...
       - Трибун вновь не сдержал слово, которое он давал тебе. Народа на Форуме стало ещё больше, а речи ораторов - ещё злее! Все эти толпы - лишь для шантажа и устрашения. Им кажется, что чем их бунт сильнее, тем скорее ты станешь их послушным орудием. Глупцы, они совсем тебя не знают, Филис!
       Она повернула голову к нему, он уловил её взгляд, он почувствовал жар во всём теле, а вместе с жаром - и озноб.
       - Никто меня не знает. И даже ты, друг мой. Учитель полагал, что знает. Где теперь он? Не совершай его ошибок, Макс. Когда ему пришлось исчезнуть, я испытала только радость. Это была радость освобождения. Если исчезнешь ты, я испытаю только боль. И это будет боль потери, которую никто мне не восполнит.
       С трудом освободив свою волю, Макс напомнил:
       - Войска готовы войти в город. Должно быть, только чудом, провидением богов, на Форуме пока не пролилась кровь, и много крови.
       - Не будет много крови, Макс. Будет много огня!
       Он поёжился, вспомнил выражение лица плебейского трибуна, вспомнил его ненависть, его упрёки и его угрозы.
       - Жги, госпожа моя, жги - здесь уже ничего не исправить!
       Филис покачала головой.
       - Ты заблуждаешься, друг мой. Богам под силу всё исправить. Оружие богов - любовь. Любовь сама творит в человеке бога! Моя любовь исправит их. И их любовь ко мне! Любовь, которая родится в моём очистительном пламени.
       Филис посмотрела на часы. Одиннадцать-одиннадцать. А ровно в двенадцать выйдет в свет манифест к Сенату и народу Рима, и её Рубикон будет перейдён окончательно, бесповоротно, навсегда.
       Она с кошачьей грацией спрыгнула с высокого подоконника.
       - Собери палатинов, Макс. Центурии будет достаточно. Мы отправляемся в Квиринал. Нужно помочь княгине Софии с достоинством принять нежданную отставку, а гражданину Битме - принять нечаянную власть, с таким достоинством, с каким это возможно для него.
       - Ты хочешь ехать в Квиринал? И лично ввести в должность первого министра? - удивился Макс. - Такого у нас раньше не бывало! Тем более, в самый разгар восстания.
       - Но кто решится упрекнуть в этом восстании меня?
       - Ты знаешь, кто...
       - Слепая любовь Софии к своим сыновьям делает её слабой. Если бы Платон и Павел были живы, она бы ничего подобного не допустила.
       - Интелик и Битма думают, что это они теперь всем заправляют.
       - Пусть думают подольше...
       Филис улыбнулась и обняла друга, в её глазах больше не было слёз - там танцевали озорные саламандры.
       - Ах, Макс, - прошептала она ему на ухо, - если бы только Павел полюбил меня, как любишь ты! Любовь могла стать для него спасением... Но нет, твой дядя был Юстином и предпочёл до самого конца остаться им.

      
       6. Из воспоминаний Софии Юстины

       Вокруг меня расползалась бездна.
       Я смотрела на своих министров и слушала их споры, но видела и слышала не их - перед моим мысленным взором плясали смутные тени, пожираемые струями огня. Я так и не стала подлинным ментатом, но мне было довольно понимания, что означает эта картина. Как политик, я знала, что в критические моменты бытия споры между советниками могут продолжаться бесконечно. А решение необходимо принимать незамедлительно: время сжималось до мгновений, время играло против нас.
       Решение принимать мне. Ведь это я - правительница Империи. И интуиция, и опыт подсказывали мне, что это неизбежное решение станет для меня, как правительницы, последним. Оно приведёт меня к постыдной гибели или возвысит до спасительницы государства; последнее мне представлялось чудом, и я почти не верила в него. Но даже если боги мне опять позволят одержать победу, после такой победы я никогда не стану прежней; я никогда не стану той Софией, которую все знают. Если случится чудо и я одержу эту победу, то в тот же миг я отойду от власти и забуду все свои четыре правления, как страшный, страшный сон.
       Должно быть, мне не стоило так часто возвращаться к власти.
       В первый раз я вернулась к власти, когда Божественный Виктор, будучи на пороге своего девяностолетия, зачем-то пробудил меня от спячки, дал новый шанс и вдохновил на новый подвиг; а когда я совершила его, почти что насильно вернул меня в Квиринал. Мне было сорок лет, и мне тогда казалось, что жизнь можно отстроить заново, а государством много лучше управлять, чем это делал дядя мой Корнелий Марцеллин.
       В тот роковой момент, когда судьбы священной династии Фортунатов оказались в руках Варга, эти надежды рухнули. Но и тогда я приняла этот удар, я принимала ещё многие, и я боролась, как могла. Я делала, что было должно делать - и сам Корнелий Марцеллин не сделал лучше, когда опять сменил меня у власти.
       Я возвратилась к власти вновь, когда все поняли, что я достойна править. Божественный Лев не любил меня, между им и мной никогда не было такого доверия, уважения и понимания, как между мною и Божественным Виктором. Разгадка относилась к сфере психологии. И в пятьдесят я обладала красотой и силой, а Лев XII был слаб, как только может быть слаб человек, вынужденный играть живого бога, но так и не сумевший богом стать. Кто бы на моём месте был хорошим правителем - при таком-то ложном боге?
       Но ему хватило сил избавиться от меня, когда Варг напал вновь. Божественному Льву, и не ему одному, казалось, что в такие времена править Империей должен сильный мужчина. Что ж, сильные мужчины появились: сначала неизменный дядя Корнелий, потом диктатор Марсий, мой бедный, славный и наивный Марсий Милиссин, потом... потом Ульпин, живое воплощение постигшей наше государство летаргии.
       Когда его всё-таки свергли, мы стали править вместе с сыном, с Павлом. Правителем был Павел, но я, как опытная мать, направляла его. Это был лучший год нашей жизни.
       Как будто я не знала, что боги нам вручают счастье лишь затем, чтобы его у нас отнять - с жестокостью поистине божественной, как только боги могут отнимать людское счастье...
       Сначала странным образом исчезли Фани с Фео, потом погиб мой средний сын Платон, и сразу разыгралась тёмная история его причастности к исчезновению юной августы и кесаря, её брата. Августой стала... нашей августой стала Филис, эта маленькая фурия. О, боги, почему ей было не исчезнуть вместе с братом и сестрой?!
       Но она, на горе мне, осталась с нами. Она женила Павла на себе и сделала своим императором. Затем она его убила. Затем... дальнейшее я помню, как в тумане. Я помню только, что опять вернулась в Квиринал и снова взяла власть - зачем я это сделала, зачем? Но как мне было не вернуться в Квиринал, если призвание Юстинов - править государством? Или это было до того, как тварь убила моего возлюбленного сына?
       Календарь лжёт, что с тех времён прошли два с половиной месяца. Для меня это было вчера. Вчера - и в прошлой моей жизни. Два с половиной месяца - как сон, как миг, как вечность. Я их совсем не помню...
       О, боги, но когда, когда я оступилась? В тот миг, когда, поставленная править, забылась материнским горем? В тот миг, когда в четвёртый раз решилась принять власть? В тот миг, когда позволила короновать чудовище? Я знала, что с детства оно лелеет свою ненависть ко мне - но я не помешала этому чудовищу короноваться... но как, о боги, я могла ей помешать, если она августа по закону, и кто из наших сенаторов, слепых и недалёких законников, стал бы меня слушать?.. Кузен Эмилий Даласин, принцепс Сената, души не чает в своей внучке и не желает понимать, кто она на самом деле.
       А может быть, я оступилась и сломалась ещё раньше, многие годы и десятилетия тому назад?
       Когда позволила моим чувствам к Варгу и его злосчастной Доротее стать моею слабостью? Когда спасала Варга вновь и вновь, прекрасно понимая, что обязана его, заклятого мятежника, стереть с лица земли? Когда возводила на нарбоннский трон Кримхильду, желая, в упоении своём, создать из дикой северянки новую Астрею? Ещё раньше, когда решилась помогать нарбоннскому герцогу Круну и принимать участие в его судьбе? Или когда устроила громкий показательный процесс над мерзкими Ульпинами, хотя ересиархов, в этом дядя совершенно прав, следовало тихо удавить - и ничего бы не было: всего, что поломало, исковеркало мою жизнь...
       Во имя всех богов - как это получилось? Как, почему, за что, при всех моих талантах, а их признавали и ими восхищались даже мои враги, вся жизнь моя как будто соткана из роковых ошибок? И почему я сознаю эти ошибки лишь теперь, когда вокруг меня неудержимо расползается и поглощает меня бездна?
       И почему я мучаюсь этим, когда необходимо действовать, спасать, что ещё можно спасти? Сейчас не время для рефлексий! Сейчас мне нужно принимать решение. Стрелять или не стрелять?
       Мои министры утонули в спорах. Четвёртый или пятый час идёт бесплодная дискуссия. Одни и те же аргументы, как скакуны на ипподроме, наматывают свой десятый круг. Князь Флавий Виталин, мой министр охраны порядка, настаивает на незамедлительном разгоне бунта, пускай и силами легионеров, регулярной армии. Князь Гектор Петрин, военный министр, также желает подавить волнения, но не своими силами, а силами милисов. Он словно и не понимает, что одной лишь столичной милисии это восстание уже не подавить!
       А может, он предатель? Навряд ли князь Петрин забыл, какую злую шутку с ним сыграли на моей галее тридцать лет тому назад...
       Но первый из предателей - князь Квинт Криспин, министр юстиции. Он говорит, что для закона нет восстания, нет никакого бунта - поскольку нет эдикта о чрезвычайном положении - а раз нет бунта, то и права подавлять мятеж силой оружия мы не имеем. "Добропорядочные граждане вышли на форумы - и вы решитесь в них стрелять? Но это будет преступление", - всё время повторяет он.
       Из двенадцати министров моего правительства здесь только восемь. Никто из них не смотрит на меня: отказ августы подписать эдикт о чрезвычайном положении сочли моею слабостью. Фатальной слабостью для первого министра!
       А остальные вовсе спрятались - уже меня похоронили! Возможно, за моею спиною зреет новый заговор, и кто-нибудь из них уже готовится прийти на смену мне...
       У меня одни князья в правительстве - только они, потомки Фортуната, сыновья и дочери знатнейших фамилий. Даже патрисов, кто не носит титул князя, нет в его составе. Но разве это был мой личный выбор? Столетиями Юстины возглавляли партию аристократов. Я только приняла условия игры, чьи правила писались до меня. Но если б я решилась и включила в правительство хотя бы одного плебея, народные вожди бы не осмелились атаковать меня так подло и так нагло.
       Впрочем, Андрон Интелик, этот пустопорожний говорун, был подл и нагл всегда. Но я всегда же побеждала его в схватках - в Сенате, в Плебсии, даже на Форуме, среди его людей! Он, собственно, лишь потому трибун плебеев, что шумлив, но безопасен: так мне всегда казалось. Что же должно было случиться с ним, что он сорвался с поводка и поднял наш терпеливый народ на бунт?
       В отличие от остальных, я понимала, что - вернее, кто. Я не могу сегодня сдаться и уйти. Я не могу уйти, оставив на Божественном Престоле убийцу моих детей. Сначала я должна избавить нас от этого чудовища. Но прежде мне необходимо подавить мятеж.
       - Довольно обсуждений, - сказала я во всеуслышание. - Пока мы обсуждаем, за этими стенами зреет взрыв, какого сотни лет не видела наша держава. Обязанность правительства - его предотвратить. Князь Флавий, князь Гектор, вам надлежит действовать совместно. Имперское правительство приказывает армии войти в столицу и, опираясь на содействие милисии, очистить улицы и площади от нарушителей порядка.
       - Ваше высокопревосходительство, - сразу воскликнул Квинт Криспин, - но это будет противозаконно!
       - Я приняла решение, князь Квинт. Если Святая Курия сочтёт, что сим нарушен был закон, я понесу ответственность, не стану бегать от закона. Но перед тем порядок будет восстановлен в должной мере.
       - Я возражаю против вашего решения и в знак протеста подаю в отставку, - ответил мне Криспин.
       То есть, он отнял у меня три часа драгоценного времени и только теперь уходит, ровно в полдень! Как не назвать предательством такое поведение?
       - Я также ухожу, - заявила следом Юлия Марцеллина, племянница Корнелия и его, а также мой, неизменный министр финансов, - ибо войска в столице вызовут падение всех рынков, а если тут прольётся кровь, тем паче, если крови будет много, магнаты и негоцианты устрашатся беспорядка и свернут свои дела. Казна Империи не вынесет кровопролития! Деньги любят покой, дорогая кузина. Простите меня.
       - Примите и мою отставку, ваше высокопревосходительство, - сказала следом Атия Альмина, министр энергий, но объяснять своё предательство не стала.
       После этих слов в воцарилась тишина. Княгиня Атия Альмина была в моём правительстве "серой мышкой", прежде она никогда не оппонировала мне, её сфера ответственности лежала далеко от политики. Если и она уходит...
       Но никто более не решился заявить мне свой протест. Итак, со мной остались пять министров из двенадцати. В иной момент с таким "правительством" я бы ушла сама. Но не теперь! Ключевые министры - со мной, за меня. Когда победа будет одержана, я создам новое правительство, правительство мира, где будут и патрисы, и плебеи.
       - Ваши отставки принимаются, - сказала я предателям, - покиньте Квиринал и не мешайте нам работать!
       Отставники поднялись с мест, склонили головы в знак согласия и направились к выходу из моего кабинета. Хвала богам, они не стали произносить прощальных пафосных речей или грозить мне вотумом недоверия в Сенате. Они ушли с достоинством, которое по праву рождения принадлежит князьям, потомкам Фортуната, и не может быть у нас отнято.
       Или разгадка проще: предатели были осведомлены заранее, что последует дальше? Может быть, они нарочно затягивали спор, выигрывая моё время для других, кто действует за стенами Квиринала? Знать это достоверно я не могла.
       Но я могла догадываться. Весь этот день разыгрывался как по нотам, как один большой спектакль, где каждый из актёров знает своё место, своё время, свою роль.
       Они не успели покинуть кабинет первого министра, как вдруг сюда ворвался Дон, Донат Юстин, мой внук, которого я сделала своим референтом. Два моих сына, средний, Платон, и младший, Павел, покинули меня, погибли от чудовища; мой старший сын, Палладий, не мог сменить меня; поэтому Донат Юстин и был теперь моим наследником - наследником династии правителей Нового Рима. Ему было восемнадцать, он также был одним из них, они все вместе родились, в один и тот же чудный день: Донат и Постум, и... Максенций, Макс, который и не должен быть рождаться. Все трое - от Платона, но у разных матерей; но лишь Донат стал для меня действительно "подарком". Его назвали в честь прапрадеда, моего деда, который также был правителем Державы Фортуната. Я с самого рождения Доната знала, что он наследует мне после Павла.
       Он был силён, умён и горд - пожалуй, даже слишком горд, слишком - даже для Юстинов. Я учила Дона, как могла. Но только восемнадцать! Я стала министром в правительстве отца, когда мне было двадцать три, правила за отца с двадцати пяти, в двадцать восемь сделалась сенатором Империи и в сорок получила высший чин консула. Однако то были спокойные времена, и я была сильнее, опытнее Дона; я даже обучалась в Мемноне, у самих риши... боги мои, как же давно это было! Как будто в прошлой жизни. Но в этой жизни, здесь, сейчас, при всех своих талантах мой внук не готов сменить меня. Великие таланты - не только дар богов, но и великие опасности, великие искушения... мне ли не знать!?
       О, боги, дайте мне пять лет! Всего пять лет - для вас, богов, не срок, но я успею подготовить Дона, и он с достоинством продолжит наше верное служение Державе Фортуната.
       Но вот он врывается в мой кабинет, сам на себя непохожий. Я не могла представить, что мой внук войдёт на заседание правительства без приглашения, без стука, нарушая все мыслимые правила приличия и протокола, который был оставлен охранять. Он никогда себя не вёл так прежде. Он сразу бросился - не то ко мне, не то к моему видикону - и он кричал, как будто мы были одни в моём огромном кабинете:
       - Включай Палатиум скорее, бабушка! Августа выступает с манифестом! Только что поступили четыре эдикта: о чрезвычайном положении, о твоей отставке и... о назначении нового правительства!
       - Хвала высоким богам, хвала нашей богине! - тут же воскликнул Квинт Криспин, как будто ждал момента. - Постыдное смертоубийство честных граждан предотвращено! А четвёртый эдикт?
       Дон замялся на мгновение, опустил глаза, но всё-таки ответил моему бывшему министру:
       - Бабушка... княгиня София за многолетнее служение нашей державе награждается орденом Фортуната, ей также жалуется почётный чин консуляра, который гарантирует пожизненное членство в Сенате. Тем же эдиктом нынешнее место Софии в Сенате передаётся... мне.
       Помню, что я не шелохнулась, мне в тот момент хватило сил едва взглянуть на мужа. Я знала, он был единственным среди всех этих людей, кто любил меня не только за мои неоспоримые достоинства, но и за бесчисленные недостатки. Он был единственный, кто неспособен был предать.
       Князь Димитрий Адрин, мой муж последние тридцать лет и последние двадцать министр охраны здоровья, добродушно, как всегда, усмехнулся и вполголоса заметил:
       - Ну, моя радость, сколько ж раз я говорил тебе: не подавай сама в отставку, что бы ни случилось. Её ведь могут и принять, а быть вне власти вредно для твоего душевного здоровья...
       О, боги, что несёт мой муж? Как такое возможно? Ни в какую отставку я на сей раз не подавала! Эта бессовестная тварь посмела снять меня без моего прошения об отставке? Отлично, лучше быть не может! Она всё сделала за меня! Что ж, теперь ей конец, её сметут за нарушение закона и традиций, она исчезнет, как кошмарный сон, и всё будет у нас, как прежде.

      
       7. Богиня и спасение в любви

       - Ты слышал меня, Порций: мы поедем в Квиринал верхом. Докажи своей августе, что префект её гвардии за годы службы не разучился держаться в седле!
       Князь Порций Максимин смотрел на неё во все глаза. Должно быть, со стороны он выглядел забавно, поскольку Филис, как умела она одна, лукаво подмигивала ему. Положение префекта палатинской гвардии осложнялось ещё тем, что сейчас молодая августа была как никогда прекрасна: в облегающем огненно-оранжевом полувоенном калазирисе, с золотой, стилизованной под пляшущее пламя диадемой в иссиня-чёрных волосах, и орденом Фортуната первой, то есть высшей, степени на груди. Её лицо переливалось перламутровыми блёстками и само светилось - по крайней мере, так казалось Порцию.
       - Будь я проклят, Филис, - пробормотал Порций, - ты в своём уме? Да за пределами дворца...
       Улыбка в один миг сошла с лица августы, оно стало серьёзным и печальным, но от того не сделалось менее прекрасным.
       - Я знаю, что творится за пределами дворца. Но я не стану прятаться от моего восставшего народа. Не стану бегать от него. Не разрешу в него стрелять. Это - мой - народ, - раздельно проговорила она. - Тебе понятно, Порций?
       - Это не твой народ! Послушай меня, девочка. Там, за стенами, низкий сброд, грязные птохи с окраинных трущоб, по ним тоскует плеть! Клянусь Юпитером! Я не позволю тебе выехать верхом.
       - Нет, это ты меня послушай. Ты был в этих трущобах? Не был? Я была! Я была в трущобах, на фабриках и на агорах, в портах и на вокзалах... где только не были мы с Максом! Августа должна знать, чем и как живёт её народ. Не уследил за мной, достойный цербер! Так почему ты думаешь, что уследишь теперь?
       Префект потемнел лицом и бросил полный молчаливой ярости взгляд на юношу, который уже подводил к ним двух лошадей. Одна была чёрная как ворон, изумительно красивая и стройная, как будто вылепленная из обсидиана и притом - живая, её бока и грива блестели на солнце. Лошадь эту подарил императрице римлян могущественный шах Персии Бахрам. Порода очень высоко ценилась в Новом Риме. Говорили даже, что и не персидская она на самом деле, а древнеегипетская; что на таких конях и ездили, и сражались сами великие фараоны; что будто бы за тот недолгий срок, пока персы владели Римским Египтом, они вывезли всех лошадей этой породы в Ктесифон, ко двору шахиншаха, а всех людей, кто знал, как выводить её, убили. То есть, иначе говоря, породу персы у египтян и у римлян украли, а украв, присвоили и сделали своей.
       Так или иначе, теперь цена одной такой лошади могла доходить до тысячи империалов, что равнялось стоимости богатой княжеской галеи или полного боевого снаряжения целой центурии легионеров. Для Филис, впрочем, лошадь была бесценна. Уже хотя бы потому, что точно на такой, по легенде, разъезжала сама Семирамис, основательница Вавилона и его прославленная царица. Так и назвала эту лошадь - Семирамис.
       Вторая лошадь, пегая, была жеребцом и выглядела проще.
       - Я знаю свой народ, - продолжала Филис, - я знаю, как и чем живут сенаторы, князья, чиновники, народные избранники, священники, простые люди... даже птохи. Всё это - мои подданные, мой народ! Я дам ему свою любовь, которой он достоин.
       - Скажи мне, это правда - ты уволила Софию и вручила власть тому мелкому репортёришке, плебейчику, который только что едва живой удрал отсюда?
       - Да, это правда. Я также утвердила эдикт о чрезвычайном положении в столице, который требовала от меня София Юстина. Но выполнять его будет уже не она.
       - Клянусь богами, Филис, - мрачно сказал префект, - сдаётся мне, ты плохо понимаешь, что творишь. Смотри, в кого ты превратилась! Тебе сколько лет? Я помню тебя младенцем, неужто им ты и осталась? Ты людьми словно в куклы играешь, но ведь люди - не куклы! Не наигралась в детстве, Филис? Ты думаешь, напрасно наши предки отняли у земных богов земную власть? Они были мудры! Божественная власть без тормозов становится тиранией и приводит государства к гибели. Забери меня Тартар, об этом писал ещё Аристотель из Стагира, об этом знает даже такой неотёсанный солдафон, как я! Зачем, по-твоему, боги вознесли тебя на Хрустальный Трон? Чтобы ты взялась крушить тысячелетние устои? Чепуха! Пока тебе везёт, но никому, сколь бы даровит он ни был, не может везти вечно. Если тебя не удержать, ты разнесёшь наш государственный корабль в щепки и себе при этом голову сломаешь! Клянусь богами, когда бы я не обещал твоему отцу...
       - Но ты обещал ему, и также ты присягал мне как твоей августе, ты клялся кровью Фортуната защищать меня. Вот в чём твой долг, префект!
       - А кто защитит тебя от тебя самой? - прогремел Порций.
       - Что вы себе позволяете, генерал? - вмешался Макс. - У вас нет права говорить с Божественной Филицией в таком тоне. Вас слышат ваши люди. Что за пример вы им показываете?
       И в самом деле, палатины, целая центурия, замерли в отдалении, у самых врат дворца, избегая смотреть в их сторону. Но они, конечно, всё слышали, не слышать не могли.
       - А ты заткнись, парень, - бросил префект, снизив, однако, голос, - я разговариваю не с тобой.
       Филис вскочила на свою лошадь и взяла у Макса поводья.
       - Довольно, Порций. Твоя дружба с моим покойным отцом не даёт тебе права решать за меня. Ты мой охранник, а не опекун. У тебя приказ, так исполняй его. Иначе пойдёшь под арест. Чью волю, по-твоему, исполнят мои палатины - мою или твою? Подумай, как будешь командовать ими после этого.
       - Ты, что, взаправду мнишь себя богиней, девочка?
       - Да!
       Это "да" было сказано так просто и так внятно, с такой обыденной убеждённостью в своей правоте, словно речь шла о давным-давно, везде и всем известном, непреложном факте. Префект лишился дара речи и не посмел остановить девушку. Она пришпорила черную лошадь и поскакала к воротам. Макс тут же вскочил на пегого жеребца и устремился за нею. Порций негромко выругался. Приказал дворцовым конюхам подать своего коня.
       Десять минут спустя он нагнал молодую августу и её друга у Северных врат Палатиума. Они вместе миновали пилоны Сфинкса и Химеры, проехали под Императорским балконом, откуда земное божеством принимает парады и обращается к своему народу. По правую руку от Филис следовал Порций, по левую - Макс. Палатинские гвардейцы в парадных оранжевых мундирах окружали их.
       Бросив взгляд вверх, Филис негромко сказала:
       - Завтра мне нужно принять здесь парад моей армии, которая затем отправится на войну. Сделай все необходимые приготовления, Порций.
       Префект нахмурился.
       - Какой-такой парад? Что за война? У нас нет никакой войны! Что ещё ты задумала? Мне всё это решительно не нравится.
       - Армия существует для того, чтобы воевать с врагом. А не с народом! Ты, конечно, помнишь, Порций, что лишь генералы и старшие офицеры у нас патрисы, а легионеры почти все плебеи? И каково им будет выступать против таких же, как они, плебеев здесь, в Темисии?
       - Легионеры выполнят приказ. Если им будет велено стрелять в толпу, они будут стрелять. Иначе их ждёт трибунал и позорная смерть.
       - Есть другой выход. Поскольку армия уже в столице, то следует занять её парадом, а не войной. Война начнётся позже и не здесь.
       - Во имя всех богов, Филис, ты скажешь наконец, что за война? И почему об этом говоришь мне ты? Вести войну - обязанность правительства! Правительство Софии Юстины никому войну не объявляла. Скажи, а этот твой плебейчик, Битма, знает, что завтра - война?
       - Как много вопросов! Наберись терпения, друг мой.
       - Я об одном прошу тебя, девочка: не делай глупостей. Если я потеряю тебя, как уже потерял Фани и Фео... зачем мне будет жить? Как оправдаюсь перед Львом на суде аватаров?
       - Я всё понимаю, Порций, и ничуть не сержусь на тебя. Пожалуйста, и ты не бойся за меня. Я справлюсь.
       - Да ты всегда так говоришь.
       - И всегда оказываюсь права! Поезжай вперёд, проверь, свободна ли дорога.
       Префект сокрушённо вздохнул, но возражать на этот раз не стал.
       - Он не любит тебя, - заметил Макс.
       - Любит. Хотя его любовь ждут непростые испытания! Но он преодолеет их, я верю.
       - Он любит не тебя, а дочь своего погибшего друга. Может ли богиня и августа доверять свою жизнь, свой покой человеку, который привык видеть в ней ребёнка?
       - Хорошая попытка, Макс, - улыбнулась Филис, - А кому мне вверить жизнь и покой? Неужели... тебе? Ты за кого меня принимаешь? За недалёкую персидскую шахиню, которая пыталась отравить мою Семирамис, то ли по ревности, то ли с чрезмерной женской вредности, от страсти причинить мне боль, увидеть слёзы на моём лице? Мой драгоценный друг, тебе не нужно тратить силы на придворные интриги. Подле меня ты занимаешь место, которое Порцию никогда не занять! Но и тебе не занять место Порция. Взгляни на этих могучих гвардейцев и подумай, станут ли они выполнять приказы юноши, который рождён...
       - ...От порочной связи княжеского сына и женщины из народа ивримов, - мрачно закончил за неё Макс. - Благодарю тебя, моя богиня, но я об этом никогда не забываю. А теперь ты посмотри на этих могучих гвардейцев и подумай, чьи приказы они станут выполнять, когда Порций окончательно решит спасти тебя от самой себя. Ты не забыла, как он запер Фани и Фео в личных покоях твоей сестры и никого к ним не пускал, и их не выпускал, пока...
       - Я помню. Всё, довольно.
       Юноша тотчас замолчал, пряча улыбку в самый тайный уголок своей души. Он нашёл впереди широкую спину префекта и подумал: не жилец! Сам ещё не знает об этом, даже не догадывается, какая его ждёт судьба, а скажешь - не поверит! А она - уже знает. Просто не хочет признаваться себе в этом. Хочет удержать, как всех хотела удержать, кем дорожила, но кому всё-таки пришлось её покинуть. Хочет удержать, но знает: не удержит!
       Настали времена, когда никто не может быть спокоен за свою судьбу и жизнь, ещё подумал Макс Юстин. Никто, кроме него, её лучшего друга. Единственного друга, самого надёжного и верного. Единственного, кто умеет любить её по-настоящему и беззаветно, такой любить, какая она есть. Она права: в одной только любви - спасение!
       Тут Филис повернулась к нему, сверкнула своими сияющими оранжевыми глазами и произнесла:
       - Если Порций помешает мне сегодня, ты остановишь его. Ты сделаешь это незаметно, но так, чтобы все видели, какая участь ожидает даже самых приближённых к трону, когда они идут против воли богов.
       Сердце юноши ёкнуло и вдруг провалилось куда-то.
       - Сегодня? Я? А незаметно, но чтоб все увидели... это как?
       - Сегодня мартовские иды, сегодня у нас всех решающий экзамен, Макс. У Порция. У тебя. У Целестина. У Интелика, у Битмы и всех прочих. И у меня - у меня прежде всех. Мы справимся. Сегодня Цезарь будет отомщён! 
      

     (Продолжение следует)

      


  • Оставить комментарий
  • © Copyright Толчинский Борис Аркадьевич (boris.tolchinsky@gmail.com)
  • Обновлено: 15/03/2018. 111k. Статистика.
  • Новелла: Альт.история
  •  Ваша оценка:

    Связаться с программистом сайта.