Тюрин Александр Владимирович
Правда о Николае I. Оболганный император

Lib.ru/Фантастика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
  • Комментарии: 9, последний от 30/05/2013.
  • © Copyright Тюрин Александр Владимирович (alexander-tyurin@inbox.ru)
  • Обновлено: 05/11/2014. 1100k. Статистика.
  • Статья: Публицистика
  • Иллюстрации/приложения: 1 штук.
  • Оценка: 7.95*35  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Его царствование совпало с эпохой гегемонии колониального хищника - Британии. Единственной крупной страной, сохранившей самостоятельность, была николаевская Россия. Она не клянчила деньги у иностранных кредиторов, обращая собственные капиталы на развитие русского хозяйства, а не на обогащение западных воротил. Казак с шашкой и мужик с топором осваивали "фронтир" на Амуре и в предгорьях Тянь-Шаня. Русские товары завоевывали восточные рынки. Угнетенные народы Балкан и Малой Азии видели в русском царе спасителя и защитника. Ему приписывали агрессивность, а он был миротворцем. Он надолго отсрочил начало всеевропейской бойни и кровавый передел Европы, остановил грубое насилие османских и персидских властей, принёс мир туда, где ранее царила жестокая сила, живущая набегом и захватом рабов.Его обвиняли в отсталости страны. А за время его царствования в четыре раза увеличилось промышленное производство, установилась стабильная финансовая система, множились фабрики, шоссе и каналы, протягивались железнодорожные, и пароходные линии. Россия стала страной с сильным образованием, начался "золотой век" нашей культуры.Его клеймили за крепостничество. А он, разрубив сети "дворяновластия", запустил процессы раскрепощения владельческого крестьянства, развитие местного самоуправления и хозяйственной инициативы низших сословий.Его эпоха была временем роста - культурного, хозяйственного, территориального, демографического - и громадной работы. Причем важная ее часть пришлась на долю императора-труженика. Данная книга поможет читателю увидеть истинные контуры его эпохи.Тюрин Александр. "Правда о Николае I. Оболганный император". М.,2010.


  •    Александр Тюрин. Правда о Николае I. Оболганный император
        []
      -- Обо всем сразу
      -- Уникальная цивилизация
      -- От московской Руси к петербургской империи
      -- Испытание на прочность. После декабристов -- холера
      -- Западный (польский) вопрос
      -- Восточный вопрос
      -- Запад против России
      -- Одиночество России
      -- Русский фронтир
      -- Император и общество
      -- Феномен российской интеллигенции
      -- Наследие императора. Власть как служение
      -- Библиография

    Александр Тюрин
    Правда о Николае I. Оболганный император

       Нет, не льстец, когда царю
       Хвалу свободную слагаю:
       Я смело чувства выражаю,
       Языком сердца говорю
       Его я просто полюбил:
       Он бодро, честно правит нами;
       Россию вдруг он оживил
       Войной, надеждами, трудами
       А.С. Пушкин

    Обо всем сразу

    Вместо введения

       Декабристы вышли на площадь вовсе не за "народное счастье". Польское восстание не являлось борьбой за "нашу и вашу свободу". Крымская война показала отнюдь не "гнилость самодержавия".
       К сожалению, о весьма большом, почти тридцатилетнем периоде русской истории было сочинено множество мифов, которые служили целям промывания мозгов, а не постижению реальной истории. С их помощью прививали отвращение к прошлому нашей страны. И делалось это из корыстных или идеологических соображений.
       Эпоха, в которой действовал главный герой этой книги, была одной из самых важных в истории человечества. Вступил в решающую фазу переход от традиционного общества к промышленному машинному, активно складывался мировой рынок с глобальными потоками товаров, сырья и капиталов. Впервые в истории сформировался "однополярный мир", когда одна страна сумела использовать к своей пользе неравенство в темпах перехода разных регионов планеты. Исходя из этого некоторые исследователи именуют первое издание глобализации -- Pax Britannica.
       Можно сказать, что единственной крупной страной, сохранившей самостоятельность в установившемся миропорядке была Российская империя, которой правил тогда император Николай I.
       И уже это было причиной того, что хозяева Pax Britannica, делившие мир, как пирог, мягко говоря, не испытывали к нему особой приязни.
       Он закрывал им доступ к ресурсам Средней Азии, Кавказа, Дальнего Востока. Он не желал вхождения великой страны в "мировой рынок" в роли должника и сырьевого придатка, как то произошло со скопищем "банановых республик" Латинской Америки.
       Режиссер французского театра в Петербурге Де-Сво Сен-Феликс написал о Николае: "Вот тот царь, на которого злой гений всегда и везде клевещет и которого оскорбляет. Он одинок. Укажите мне преступление, которое забрызгало его северный пурпур? Пролил ли он беззаконно хоть каплю крови? Назовите хоть одну жертву его каприза? Продажные газетчики, вы тщетно печатаете памфлеты и искажаете истину. Лжете!.."
       Его усилиями в Европе поддерживался большой мир, который уже трещал под напором национал-либеральных революций, он на полвека отсрочив приход всеевропейской бойни и кровавый передел Европы.
       Он остановил грубое насилие османских и персидских властей над подвластными им христианами. Он принёс мир и закон туда, где до него царила жестокая сила, живущая чужим несчастьем, набегом, разбоем и захватом рабов.
       При нем были распаханы миллионы десятин ранее дикой степи, в четыре раза увеличилось промышленное производство. Его стараниями Россия стала страной с сильным образованием и развитой наукой, русский язык был возращен в обиход образованного класса, спасены уцелевшие памятники древнерусской культуры.
       Увы, в нашей стране объективный взгляд на царствование Николая I был долгое время сопряжен с риском для благополучия и даже жизни.
       Российская интеллигенция (во многом созданная его усилиями) более чем на полтора века сделала его врагом номер один всего прогрессивного человечества.
       К сожалению, наши гуманитарии опирались не на изучение феноменов русской жизни, а на заимствованные идеи и поверхностные сравнения. Как писал Бердяев, интеллигенция "была у нас идеологической, а не профессиональной и экономической, группировкой".
       На протяжении полутора веков Николай I изображался в виде коварного жестокого чудовища, который вешает декабристов, мучает поляков, пытается отнять у турок Константинополь и Проливы, порет крестьян и душит таланты. "Николай Палкин" занял центральное место в павильоне ужасов у каждого порядочного либерала и революционного демократа. И каждый бездарный обличитель чувствовал себя так, будто царь лично задушил его талант.
       Давно уже стали прогрессивными деятелями Чингисхан и Батый, в защитников свободы превратились крымские ханы и польские паны, инициативными предпринимателями обернулись британские работорговцы и колонизаторы, а выдуманный гуманитариями "Николай Палкин" все еще сечет шпицрутенами народ и намыливает гнилую веревку для свободолюбцев...
       Вслед за интеллигенцией и значительная часть российских историков была и остается жертвой стереотипов. Идеологическими их назвать трудно -- это скорее стереотипы неуважения к собственной стране. Ведь пачкали память об императоре вместе с историей России. И очищать от грязи их также надо вместе.

    Модернизатор и строитель
    (Миф об отсталости)

       Особенно любим недобросовестными историками миф об "отсталой николаевской России".
       Действительно, почему при Николае I было мало пароходов и паровозов, но было много принудительного труда?
       Для начала очистим сравнения от пропагандистской накипи.
       Пароходов и паровозов было мало только в сравнении с несколькими большими колониальными державами. В большинстве стран тогдашнего мира вообще не было ни одного паровоза или парохода.
       По объемам принудительного труда, Британская империя примерно настолько же опережала Российскую империю, насколько ее экономика превосходила российскую.
       Внеэкономические насильственные факторы лежали в основе роста и концентрации британского капитала, как в метрополии, так и в колониях -- обезземеливание крестьян, работорговля, плантационное рабство, захват торговой монополии.
       Лицемерная английская политэкономия объявляла ограбленных "свободными людьми", носителями "свободного труда". Но, по совести говоря, разве может считаться свободным человек, насильственно лишенный средств производства и сушествования? Свободен ли его труд -- по 16 часов в день под угрозой голодной смерти? И какой у него выбор: пойти украсть пару шиллингов и получить за это петлю на шею?
       По всему миру, начиная с собственных островов, британский капиталист производил экспроприацию мелкой крестьянской и общинной собственности. "Священная частная собственность" возникала только в тот момент, когда капиталист или капиталистическая корпорация оформляли захват с помощью "римского права".
       В некоторых колониях "очистка земли" шла со столь бездушным экономическим рационализмом, что имело форму геноцида. Не будет преувеличением сказать, что "связь между геноцидом, проводившимся поселенцами колоний XVIII-XIX веков и геноцидом XX века может быть прослежена в гитлеровской программе "жизненного пространства"".[1]
       В колонизуемых странах погибали ремесла, системы общественных работ, вместе с тем гибли от голода миллионы ремесленников и крестьян, другие становились винтиками новой сырьевой экономики, снабжающей дешевыми ресурсами британскую промышленную революцию. Треть всех инвестиций в английское хозяйство времен промышленной революции выкачивалась из одной только Индии.
       В точном соответствии со вторым законом термодинамики британский социум развивался, обретал устойчивость, увеличивая при этом энтропию, а, проще говоря беспорядок, голод, нищету в недавно еще цветущих мировых регионах.
       Такой свободы и таких источников прогресса российский социум не имел.
       "Отсталость" России были порождены не "рабской душой", а тем, что к душе не имеет никакого отношения -- геоэкономикой и геополитикой.
       Холодные или засушливые регионы северной Евразии (биологическая продуктивность на гектар этой территории в пять раз уступает гектару США). Низкая плотность населения. Крайне протяженные и уязвимые транспортные пути. Малая доступность морских коммуникаций. Месторождения полезных ископаемых в сильно удаленных от населенного центра районах. Немирные порубежья, где мирному труду земледельца препятствует аркан кочевника. Такова была Россия Николая I.
       Однако во время его царствования шло бурное строительство текстильных фабрик, шоссе и каналов, прокладывались железные дороги и телеграфные линии, началось регулярное пароходное движение на реках. Размах русских ярмарок поражал воображение даже самых западных европейцев.
       Страна не клянчила деньги у иностранных банков и не сплавляла капиталы в "эффективные бумаги" за бугром. Растущий национальный доход обращался на развитие народного хозяйства, а не на обогащение западных банков. Быстро, как ни в какой европейской стране, росло население. Русский мир при Николае достиг своих максимальных размеров -- казак с шашкой и мужик с топором осваивали "фронтир" на Амуре и в предгорьях Тянь-Шаня.

    Уникальная цивилизация

    География и климат

       Марксисты представляют исторический процесс как смену общественно-экономических формаций. Формация представляет собой производительные силы, состоящие из технологий и людей с их трудовыми навыками, которые определяют производственные отношения. Эти силы и отношения составляют базис, на который ложится надстройка -- различные социальные институты, культура, государственные формы. Крепкая на вид схема однако покоится на пустоте. Непонятно однако, что вращает ручку скакалки? Почему технологии развиваются с разной скоростью в разных регионах планеты?
       Либералы объявляют, что технологии развиваются быстрее там, где человек свободнее. Однако и это утверждение парит в пустоте. Почему в одних странах и регионах человек свободнее, чем в других? Либералы, правда, говорят, что в этих "других" странах человеку мешают "силы тирании". Но откуда берутся "силы тирании"? Почему их нет в одних регионах планеты, а в других они упорны, как бесы, вселившиеся в девственницу? И одержимому тираническими бесами народу только остается ждать, пока не слетят на белых крылах ангелы свободы и не проведут сеанс экзорцизма.
       Получается, что одни народы наделены предустановленным качеством свободы, а другие изначально рабские. Если я не ошибаюсь, то это напоминает расовую теорию. Да и с доказательной базой у нее слабовато.
       В обществах, где царили "силы тирании", например в Древнем Египте или шумерских теократических государствах, происходили мощные цивилизационные скачки, а вот общества, где никакие тиранические силы не проглядывались, тогда благополучно проживали в неолите, в том числе предки современных англичан, швейцарцев, шведов. И некоторые свободолюбивые народы задержались в каменном веке вплоть до новейшего времени, как например индейцы Амазонии, бушмены или чукчи.
       Когда "деспотическая" Византия воздвигала огромное здание храма св. Софии, то свободолюбивые германцы умели только ломать и грабить подобные сооружения.
       Так может быть развитие социума (большой социальной системы) зависит от начальных и граничных условий, которые создает ему внешняя среда: от температур, ветров, морских течений, почв, солнечной энергии, естественных коммуникаций, конфигурации береговой линии и т. д?
       "Начиная изучение истории какого-либо народа,  -- подтверждает В. Ключевский,  -- встречаем силу, которая держит в своих руках колыбель каждого народа,  -- природу его страны."
       Однако нельзя сказать, что природно-климатические и, шире говоря, географические факторы, были предметом пристального внимания людей, занимающихся российской историей и в частности периодом правления Николая I. Историки обслуживали либеральную или марксистскую идеологию, обсуждали, насколько те или иные события соответствуют абстрактной схеме прогресса, а вот к постижению физической основы общественных отношений никакого стимула не имели. Ситуация прискорбная для страны, занимающей 1/6 часть земной суши. Даже американский русист Пайпс, которого трудно заподозрить в симпатиях к нашему отечеству, напоминает: "В случае с Россией географический фактор особенно важен"; "наиболее серьезные и трудноразрешимые проблмы связаны с тем, что страна расположена далеко на севере"; "важнейшим следствием местоположения России является чрезвычайная краткость периода, пригодного для сева и уборки урожая..."
       Серьезный интерес к географическим факторам русской истории проявляли лишь люди, представляющие негуманитарные отрасли знания. Сдвиг в сторону "географии" в исторической науке произошел относительно недавно, почин тут принадлежит Л.В. Милову, написавшему фундаментальный труд "Великорусский пахарь и особенности российского исторического пути".
       Меж тем, географические особенности нашей страны не есть какая-то эзотерика, они прямо бросаются в глаза. К. Арсеньев, статистик и географ николаевского времени, писал: "Россия составляет самую северную и восточную часть Старого Света, и следовательно самую холодную; все страны (части) России, лежащие под одной широтой с другими более западными, имеют климат гораздо холоднее".[2]
       Последнее означает, что чем дальше на восток, тем зима становится длиннее и холоднее. Это объясняется удалением от Гольфстрима, самой мощной в мире теплоцентрали, снабжающей дармовой тепловой энергией поля, сады, реки и моря Европы. Гольфстрим, представляющий собой океанический меганасос, переносит из тропиков к европейским берегам 82 млн. куб.м. теплой воды в секунду, что в 60 с лишним раз превышает сток всех земных рек. Потому северная Германия и Англия, находящиеся примерно на широте Пензы и Самары, практически не знают зимы. В Норвегии Гольфстрим повышает зимнюю температуру воздуха на 15-20 град. по сравнению с тем, что могло быть, исходя из широтности. Январь в норвежском Бергене и в шведском Мальме, такой же как в Сочи.
       Гольфстрим обеспечивает большей части Европы умеренный морской климат без резких сезонных и суточных перепадов. Уже в европейской части России эти перепады по своей амплитуде в два раза превышают западно-европейские показатели.
       Блага, даруемые Гольфстримом, хорошо подкреплены и другими особенностями европейского географии. Европа защищена, как от холодных арктических ветров, так и иссушающих южных ветров -- горными хребтами и морями. Она имеет крайне протяженную (по отношению к площади) береговую линию. Ее моря не замерзают. Почти по всей Европе не замерзают и реки. Круглый год суда пользуются даровой энергией морей и рек, ветров и течений.
       В северной Германии, Англии, Нидерландах вегетационный период составляет 9,5-10 месяцев, благодаря Гольфстриму и атлантическим циклонам. Речь идет о безморозном периоде с суммой температур, достаточной для роста и вызревания растений, в том числе сельскохозяйственных культур. В России этот период, в среднем, вдвое короче. Кроме того, большая часть ее территории легко покрывается холодными арктическими и иссушающими азиатскими массами воздуха.
       "Климат России является для земледелия одним из самых худших на земном шаре, -- писал географ С. Прокопович, -- природа дала ей совершенно недостаточное количество в одних частях ее тепла, в других -- осадков..."
       Первое, что поражало европейского наблюдателя в России был даже не холод: "Кажется, что мы проезжаем по стране, из которой ушли обитатели... Всё тонет в необъятном пространстве, над всем царит оно".[3]
       В самом деле, уже в европейской части России плотность населения была на порядок меньше, чем в Западной Европе. (В доиндустриальную эпоху этот показатель прямо пропорционален выходу биомассы, естественному плодородию почвы.) От плотности населения зависит интенсивность хозяйственных взаимодействий, а, значит, и технический прогресс.
       Племена и народы с исчезающе малой плотностью населения, такие как например, чукчи, эскимосы и патагонцы вынуждены были оставаться в каменном веке вплоть до того, как их присоединяла к себе более развитая цивилизация.
       Историк С. Соловьев обрисовывает, какую роль играет фактор плотности населения для развитии цивилизации: "Понятно, что общая жизнь, общая деятельность в народе может быть только тогда сильна, когда народонаселение сосредоточено на таких пространствах, которые не препятствуют частому сообщению, когда существует в небольшом расстоянии друг от друга много таких мест, где сосредоточивается большое народонаселение, мест, называемых городами, в которых, как мы уже видели, развитие происходит быстрее, чем среди сельского народонаселения, живущего небольшими группами на далеком друг от друга расстоянии."
       Справочники свидетельствуют о том, что при традиционных строительных материалах дом на Русской равнине будет в три раза тяжелее, чем дом с такой же полезной площадью на западе Европы -- из-за более мощных стен и фундамента. В Западной Европе, где почва не промерзает, двухэтажный дом можно строить и на выровненной площадке, а в московском регионе, где глубина промерзания грунта при январских температурах около -10 град. составляет 150 см, фундамент должен быть глубже. В Англии достаточно толщины стены в один кирпич, в нашей средней полосе нужно 3,5 кирпича.[4] Во времена Николая I в русских домах топили с 1 сентября по 20 мая. (Даже сегодня в России на отопление жилых и производственных помещений расходуется 50 % всей потребляемой энергии.) Русский дом будет чаще требовать ремонта, чем европейский, из-за сезонных и суточных температурных колебаний, замерзания и оттаивания воды. Тоже относится и к дорогам, чтобы противостоять коррозии из-за промерзания грунта они должны стоять на мощной подушке.
       На континентальном российском пространстве сильнее дают себя не только суточные и сезонных колебаний температуры, но и многолетние климатические колебания.
       Известный климатолог В. Клименко замечает: "Россия как раз находится в зоне высоких температурных аномалий... Важно отметить, что малейшее колебание (мирового) климата в России многократно амплифицируется, усиливается."[5]
       Так было и в эпоху длительного периода похолодания мирового климата -- Малого Ледникового периода, который продолжался с середины 16 по середину 19-го века, охватив и период правления Николая I. Европейскому падению температуры на полградуса соответствовало падение температуры на российской территории на полтора градуса. Такие масштабные клматические изменения влияли и на погодную неустойчивость -- число метеорологических экстремумов на нашей территории в два-три раза превышало европейские показатели. В России, с ее коротким летом, это обстоятельство увеличивало возможность гибели урожая от продолжительных дождей, заморозков, засух и других погодных аномалий.
       Климатолог Ю. Латов формулирует: "Климатические колебания слабее влияли на цивилизации с высоким запасом прочности и гораздо сильнее -- на цивилизации рискованного агрохозяйства".[6]
       Исторический центр нашей страны достаточно обделен полезными ископаемыми. До конца 19 в. суда, плававшие по русским рекам, строились из одного дерева, без какого либо железа. Путь за "таблицей Менделеева" шел на восток, был долог и затратен. Даже разработка каменноугольные месторождений началась лишь после освоения Дикого поля.
       Безусловно, развитые технологии могут скомпенсировать недостатки внешней среды. Однако возникновение компенсирующих технологий зависит от возможности накоплений и вложений в техническое развитие -- но эти стартовые факторы задаются внешней средой. (О влиянии начальных условий на траекторию развития системы говорит наука, именуемая теорией неравновесных процессов.)
       Либералами часто упоминается, в контексте сравнения с Россией, такая успешная северная страны как Канада.
       До сих пор большинство население Канады живет в стокилометровой зоне вдоль границы с США, с наибольшими плотностями в районах, примыкающих к незамерзающим океанским водам.
       Те широты, которые в населенной части Канады являются севером, у нас относятся к югу. Степные районы Канады заселялись с юго-востока, степные районы России с северо-запада. (Это, как если бы канадские степи заселялись бы выходцами с Юкона.)
       В отличие от российских степей, канадские степи распахиваются только в конце 19 в.  -- после индустриализации и постройки железных дорог, с технологиями и инвестициями самой развитой страны тогдашнего мира, Британской империи.
       Канадскому поселенцу не столь угрожала засуха -- североамериканские степи имеют большее увлажнение, чем южнороссийские. Не был он знаком и с таким страшным врагом, как орда кочевников.

    Основная особенность русского земледелия

       Эти бедные селенья,
       Эта скудная природа,
       Край родной долготерпенья,
       Край ты русского народа![7]
       "Главной особенностью территории исторического ядра Российского государства с точки зрения аграрного развития является крайне ограниченный срок для полевых работ", -- определяет академик Милов.
       Рабочий сезон для русского земледелия обычно длился "от Егория до Покрова", с середины апреля до середины сентября (по новому стилю с начала мая до начала октября), около пяти месяцев. В северных районах России и того меньше.[8]
       Заморозки норовили сузить и этот короткий сельскохозяйственный период, они нередко продолжались до первых чисел июля и снова приходили в начале сентября.
       В Московском регионе было около 110 безморозных дней, температуры выше 15 град. длились 59-67 дней.
       В среднем русский крестьянин имел для земледельческих работ 125-130 дней. Из этого времени на сенокос уходило около 30 дней. Напомним, в Западной Европе из рабочего сезона выпадали лишь декабрь и январь.[9]
       Большая длительность сельскохозяйственного периода давала европейским крестьянам возможность равномерной постоянной работы, лучшей обработки почвы, создавала прямую зависимость между вложенным трудом и результатом. В западноевропейской земле был зарыт знаменитый девиз капитализма: "время -- деньги".
       Экономист Гакстхаузен в начале 19 в. определил, что для обработки одинакового по размерам участка на Рейне у Майнца и на Волге у Ярославля, требуется: в России труд 14 крестьян и 10 крестьянок, а в Германии 8 крестьян и 6 крестьянок. При том доход в Германии составит 5000 талеров, а в России вдвое меньше.
       При качественной обработке земли, в доиндустриальную эпоху, трудовые затраты русского крестьянина составляли примерно 59 человека-дней на одну десятину.
       Но при распространенном размере пахотного участка в 4,5 дес., крестьянин мог потратить на одну десятину лишь 21-23 рабочих дня. Это без жатвы, обмолота и выполнения трудовой повинности в пользу землевладельца (в случае отработочной ренты). Такие затраты времени предполагали некачественную обработку почвы, скоротьбу, что вело к низкой урожайности.
       Малая продолжительность сенокоса и длительный период стойлового содержания скота -- до 6 месяцев (в Западной Европе скот практически весь год на открытых пастбищах) определяло слабое развитие российского скотоводства. Малое количество скота давало малое количество удобрений для полей, что также не способствовало подъему урожайности.
       Из-за дефицита времени на заготовку сена, скотине хватало его обычно до января. Рабочий скот был малосильный, а корова давала не более 600 литров молока в год.
       В центре страны преобладали низкоплодородные почвы с невысоким содержанием гумуса -- покровные суглинки, глинистые, супеси. На глинистых и суглинистых почвах в сухое время образовывалась корка, не пропускающая воду к корням во время дождя.
       Истощение почвы приводило к периодическому забрасыванию земли в залежь -- для естественного восстановления плодородия. Крестьянин нуждался в новой земле -- нови.
       "Будучи сугубо экстенсивным, оно (земледельческое производство) распространялось на всё новые и новые территории. Именно этот фактор лежал в основе многовекового движения русского населения на юг и юго-восток Европейской России, где были более плодородные земли, хотя и постоянно подвергавшиеся нашествию засухи", -- пишет Милов.
       На всех доступных путях расселения нашим сельскохозяйственных колонистов не ждали земли, "текущие молоком и медом", подобные тем, что встречали маисом, индюшками, долгим летним теплом европейских поселенцев в Северной Америке. Русских переселенцев зачастую ждал еще более суровый климат. Русские крестьяне несли земледелие туда, где до них этим никто не занимался -- в северное Заволжье, на Северную Двину и Белое море, на Кольский полуостров, в Пермский край и Сибирь.
       Освоение новой пашни в лесу за счет "пала" или степной залежи давало первые годы хорошие урожая, до сам-10 и даже выше, затем урожайность резко падала.
       Посмотрим на многовековую динамику по урожаям ржи (основной сельскохозяйственной культуры) в историческом центре страны, где проживала основная масса русского населения.
       XV век.
       Вотская и Шелонская пятины: сам-1,7 -- сам-2,3
       Обонежская пятина: сам-3
       Деревская пятина и Новгородский уезды: сам-2 -- сам-3
       Конец XVI века.
       Владимир, Суздаль, Тверь, Старица, Рязань, Волок, Дмитров: сам-2,45 -- сам-3,3
       XIX век, 1802-1811 гг.
       север: сам-3,4
       северо-запад: 2,7
       запад: 3,6
       Смоленск: 2,6
       Центрально-нечерноземный регион: 2,6
       Средневолжский: 3
       Приуральский: 3[10]
       Как мы видим, на протяжении веков нет никакой положительной динамики; урожайность практически не растет. (Мало что изменится до радикального увеличения энерговооруженности села и масового применения искусственных удобрений -- а это уже середина 20 века, советская индустриализация.)
       При хорошем урожае сам-4 на члена крестьянской семьи приходилось 24-27 пуд. хлеба и семья могла продать на рынке около 17 пуд. При среднем урожае на члена крестьянской семьи приходилось всего 12-15 пудов хлеба -- товарность хозяйства на нуле.[11]
       Община старалась обеспечить более-менее равные условия своим членам, предоставляя им в индивидуальное пользование набор разных по качеству участков земли. Качество участков менялось в связи с засухами и чрезмерными осадками, менялось и количество рабочих рук в семьях -- это вело к перераспределению участков между членами общины.
       Такой уклад крестьянской жизни ак. Л. Милов обозначает, как "мобилизационно-кризисный режим выживаемости общества с минимальным объемом совокупного прибавочного продукта".
       Особенности российского климата (приход холодного арктического или жаркого сухого азиатские воздуха в самый разгар сельскохозяйственного сезона) предопределяли возможность неурожаев практически во всех регионах России. Раз в три-четыре года крестьянин получал урожай сам-2, даже сам-1. Князь М. Щербатов, что первый провел статистические исследования на эту тему, пришел к выводу, что страна регулярно оказывалась на грани голода.
       Как отмечал Н. Варандинов, статистик, обработавший сведения МВД за первую четверть 19 в., "повсеместных урожаев у нас никогда не бывало".
       В рассмотренный им 23-летний период, только 5 лет были "удовлетворительными для продовольствия", в остальные 18 "недостаток хлеба проявлялся беспрерывно". По причине длительности транспортировки, занимавшей многие месяцы, товарный хлеб из благополучных регионов не мог своевременно попасть в бедствующие. МВД предпринимало разные меры, чтобы "отвратить голод или не допустить к нему жителей". По императорскому указу от 1822 г. система запасных магазинов для продовольствования в неурожайные годы была создана в 41 губерниях. (Британские государственные инстанции не организовали снабжения голодающих даже во время великого ирландского голода.)

    Транспортная задача

       Пути сообщения были слабым местом российского хозяйства -- и эта слабость была предопределена географическими факторами.
       Это в Англии нет даже такого понятия "удаленность от моря" -- всё рядом с незамерзающими морскими водами. США сформировались на теплом побережье Атлантики, настоящее продвижение белых вглубь континента началось только с постройкой железных дорог. Для внешнепропагандных нужд англосаксы приберегают либерально-демократические байки, а в реальной политике руководствуются такими вещами как "критерии Мэхена": открытость морям, доступность морских коммуникаций, конфигурация морских побережий, количество удобных гаваней, протяженность береговой линии и т. д.
       У России никогда не было протяженных побережий с незамерзающими водами.
       Берега Северного Ледовитого и северной части Тихого океанов, стиснутые большую часть года льдами и отдаленные от центра практически незаселенными пространствами, ничего не давали стране в транспортном плане -- за исключением небольшой архангельской "форточки в Европу", также запираемой на полгода льдами.
       Даже "окно в Европу", прорубленное на Балтике Петром, долгое время отделялось от населенного центра лесами и болотами. Для того, чтобы приставить это "окно" к российской экономике, требовалось освоение разделяющего пространства, постройка дорог с твердым покрытием и соединительных гидротехнических систем.
       Надо заметить, что в те времена торговый флот любой страны плавал точно там же, где и ее военный флот. Балтийское море было "бутылкой", горлышко от которой находились в чужих руках.
       Сказанное относится и к "окну" на Черном море, прорубленному в конце 18 в. Между российским центром и черноморскими берегами находилась незаселенная полоса степей, оставшихся от Дикого поля, без городов, деревень и дорог, с полосой порогов, перегораживающих все нижние течения рек, выходящих к морю. Черное море также являлось "бутылкой", и выход из нее был в руках османов.
       "Ее (России) цари не жалели забот и трудов для создания мощного флота, но все эти усилия останутся тщетными, если России не удастся завоевать и присоединить побережье Турции, Греции и Швеции -- что даст ей выход в открытое море и удобные гавани",  -- пишет "Таймс" от 24 августа 1853. Даже в середине 19 в. сведущие британцы считали, что свободы мореплавания у нас нет.
       Скромные возможности страны для налаживания внешней торговли географ Арсеньев описывал так: "Местоположение России, взятой во всем ее пространстве, на самом северном краю восточного материка, не самое счастливое в коммерческом отношении. Уединенные Океаны Северный и Восточный и пространные степи Татарии полагают вечную преграду внешним торговым сношениям для все Восточной половины Российского государства, которая при том и по направлению всех больших рек к диким полуночным (северным) странам очень мало способна для торговли. На юге Европейской половины безводные степи от Каспийского моря до Черного и высокие хребты Кавказа также не благоприятны для торговых сношений".
       Внутренний транспорт России с незапамятных времен опирался на реки. У нас, однако, не было таких полноводных незамерзающих водных бассейнов, покрывающих эффективную территорию страны, как Рейн в Германии или Миссисипи в США.[12]
       Замерзание вместе с ледоходом прекращали речную навигацию на срок до полугода. Северные реки европейской части России -- мелкие, узкие, порожистые. Южные реки -- полноводные, глубокие, но также с порогами. На северных и южных реках использовались разные типы судов, с разной осадкой и грузоподъемностью.
       По Волге и гидротехническими системам, соединявшим ее с Петербургом, двигались бесконечные караваны судов. Однако за одну навигацию товары с юга и востока европейской части России редко успевали в столицу. Перегрузка грузов, идущих в меридиональном направлении, на суда с более мелкой осадкой, как правило, производилась в Рыбинске. По пути от Рыбинска до Петербурга суда могли еще несколько раз разгружаться в связи с падением уровня воды, из-за многочисленных отмелей и каменных гряд.[13] Даже с постройкой Вышневолоцкой системы каналов, соединяющей Волгу с Невой, путь от Рыбинска до Петербурга занимал более трех месяцев. При неблагоприятных обстоятельствах, например, при мелководье на верхней Волге, грузы, приходящие к Рыбинску, не перегружались, а складировались на зиму.
       Пороги пересекали реки Причерноморья, делая невозможным непрерывное судоходство. Они формировались гранитным кряжем, который начинался от предгорий Карпат в Бессарабии, шел параллельно берегу Черного моря, через рр. Днестр у Ямполи, Буг, Ингул, Ингулец в районе Елизаветграда (ныне Кировоград), Днепр ниже Екатеринослава (ныне Днепропетровск).
       Днепровское судоходство выше порогов производилось лишь весной и осенью, при высокой воде. При снижении уровня воды судам надлежало разгружаться, складировавшийся товар естественно подвергался порче.
       Затраты по перевозке хлеба из черноземных губерний в нечерноземные могли превышать себестоимость самого хлеба в три и более раз.
       Долгими месяцами шла доставка железа с Урала в Петербург и центр страны, по рекам и даже волоком. Каменноугольные месторождения были отдалены от Урала (это вам не Англия, где все рядом), уральской металлургии приходилось пользоваться низкоэнергетическим древесным углем.
       Долгое нахождение груза в пути, промежуточное его складирование, высокие риски при доставке не только повышали стоимость транспортировки, но и увеличивали размеры запасов.[14] Пока груз доставлялся к месту назначения, цены там могли измениться несколько раз. Если они существенно падали, то торговец оказывался разоренным. Купцы не могли ждать возвращения порожних судов из Петербурга и должны были строить новые, чем сводились леса и еще больше увеличивались транспортные расходы.[15]
       При всех издержках водный путь был для грузов намного дешевле сухопутного. Летом от Петербурга до Москвы, по шоссе, доставка грузов стоила до 4 руб. за пуд, зимой вдвое дешевле. Доставкой же водным путем составляла около 40 коп. за пуд. по Вышневолоцкой и Мариинской системам, около 120 коп. по тихвинской.[16]
       "В степи кочующий обоз" был символом российского сухопутного транспорта. Грунтовые пути весной и осенью были практически непроходимыми из-за распутицы, перевозки шли летом и зимой. Замерзание и таяние воды, разрушающее дорожные покрытия, отбивало у правительства желание тратить деньги на строительство шоссе -- вплоть до николаевского времени.
       Низкая скорость оборачиваемости средств, высокие и зачастую непредсказуемые транспортные издержки -- эти факторы подрывали рост торгового капитала, вели к удорожанию кредита, и требовали применения нерыночных этатистских методов для развития транспортной сети.

    От московской Руси к петербургской империи

    Биография российского социума

       Невозможно говорить о государстве Николая I, не представляя, из каких пластов оно было сформировано за предшествующие 900 лет.
       "Россия есть громадное континентальное государство, не защищенное природными границами, открытое с востока, юга и запада. Русское государство основалось в той стране, которая до него не знала истории, в стране, где господствовали дикие, кочевые орды, в стране, которая служила широкою открытою дорогою для бичей Божиих, для диких народов Средней Азии, стремившихся на опустошение Европы. Основанное в такой стране, русское государство изначала осуждалось на постоянную черную работу, на постоянную тяжкую изнурительную борьбу с жителями степей",  -- пишет классик нашей историографии Соловьев, подмечая некоторые, но далеко не все, негативные факторы, мешавшие плавному развитию нашей страны.
       Древнерусское киевско-новгородское государство, простиравшееся от моря до моря, было рождено знаменитым водным путём "из варяг в греки", который активно функционировал в период климатического оптимума 9-11 вв. Однако пришельцы-кипчаки и более ранние сроки замерзания водных путей надломили его развитие.
       По счастью, северо-восточная Русь, сперва Владимиро-Суздальская, затем Московская, находят новый код существования в отчаянно-неблагоприятных условиях внешней среды.
       Огромная Россия начиналась в медвежьем углу, где из всех природных богатств был только непролазный лес, в котором прятались от кочевых орд, приходящих из-за Оки.
       Карамзин, со свойственной ему просвещенческо-либеральной легкостью сочинил миф, что "Москва обязана своим величием ханам". Карамзин написал, а сто либеральных историков повторило за ним, и засмеялись довольные, как будто дело сделано и объяснение найдено. Однако у золотоордынских ханов величия искали и тверитяне, и рязанцы. Но только одна Москва и сумела бросить вызов Орде, будучи еще небольшим княжеством, не входящим в какие-либо сильные коалиции. А "вольнолюбивая" Литва протянула свою верную руку отнюдь не Москве, а золотоордынцам.
       Хозяйственным базисом московского государства было земледелие в сложных почвенно-климатических условиях (сейчас такую зону земледелия называют рискованной)  -- не одно из племен северной Евразии, до прихода русских, не делало ставку на земледелие.
       И своим возвышением Москва была обязана, в первую очередь, сильной соседской общине, которая могла оказать помощь крестьянскому хозяйству в критические моменты.
       Российский историк Пушкарев отмечал: "Крестьянская община, с ее выборными органами -- старостами, сотскими, десятскими и т. п., - была исконным русским учреждением и мы встречаем на территории великого княжества Московского уже в XIV-XV вв. крестьянские общины в качестве признаваемых государственной властью общественных союзов, имеющих судебно-административное и финансовое значение".
       Слабая децентрализованная власть в виде классической феодальной пирамиды оказалась бы слишком дорога для общества с почти нулевым выходом прибавочного продукта.
       Населению Северо-Восточной Руси требовалось сильное государство, способное защитить плоды земледельческого труда. Ведь при урожае ржи на душу населения едва в 15-20 пуд ржи эти скудные плоды надо было оборонять очень крепко.
       Такое государство, задуманное наверное еще Андреем Боголюбским, было создано негласным "общественным договором", как орган мобилизации и даже самоэксплуатации общества. В этом "договоре" верховная власть обязывалась защищать труд народа, а народ оказывать доверие власти. Первые два с половиной века московского государства -- это время большого социального мира, что резко контрастировало с государством новгородским.
       Иван III начинал с крохотного московского княжества, не более 50 тыс. кв. км "тощего суглинка". Нет еще ни одного кусочка русской территории, которое бы не находился под иноземным господством и не платил бы дань иноземным правителям.
       И вот, имея на руках такое скромное достояние, которое можно потерять в любой момент, московская власть совершает чудо, до сих пор не оцененное в полной мере историками.
       "...Ядро русской государственности к концу пятнадцатого столетия... было расположено в самом углу тогдашнего мира, было изолировано от всех культурных центров, но открыто всем нашествиям с севера (шведы), с запада (Польша), с востока и юга (татары и турки). Эти нашествия систематически, в среднем приблизительно раз в пятьдесят лет, сжигали на своем пути все, в том числе и столицу. Оно не имело никаких сырьевых ресурсов, кроме леса и мехов, даже и хлеба своего не хватало. Оно владело истоками рек, которые никуда не вели, не имело доступа ни к одному морю -- если не считать Белого, и по всем геополитическим предпосылкам -- не имело никаких шансов сохранить свое государственное бытие. В течение приблизительно четырехсот лет это "ядро" расширило свою территорию приблизительно в четыреста раз -- от 50.000 до 20.000.000 кв. километров."[17]
       Население России, насчитывавшее в конце 15 в. около 2 млн человек, за последующие 4 века увеличилось до 170 млн человек, причем отнюдь не за счет массовой иммиграции из других регионов планеты. Таких долговременных темпов неиммиграционного прироста не знала ни одна страна в мире. В начале 20 в. русские по численности уступали только китайцам и индостанцам, издревле самым многочисленным народам планеты.
       В условиях, когда земледелие поглощало весь прирост рабочей силы, а войско -- почти весь прибавочный продукт, накоплением средств, созданием крупных производств, импортом технических нововведений будет заниматься у нас государство.
       Государство строило города и крепости, оборонительные черты и засечные полосы, поддерживало глубокую станичную и сторожевую службу, гонялось за кочевыми ордами в степи, отбивало или выкупало у них пленников.
       Либеральные историки, которые так страдают из-за мощи российского государства, представляя его неким наростом на "гражданском обществе", не понимают ни причин его возникновения, ни целей, которые оно решало.
       Государственная машина в России должна была, как пишет ак. Л. Милов, "форсировать и процесс общественного разделения труда, и прежде всего процесс отделения промышленности от земледелия, ибо традиционные черты средневекового российского общества -- это исключительно земледельческий характер производства, отсутствие аграрного перенаселения, слабое развитие ремесленного и промышленного производства, постоянная нехватка рабочих рук в земледелии экстенсивного типа и их острое отсутствие в области потенциального промышленного развития."
       Легкое "собирание" новгородских, псковских, верхнеокских, северских, тверских, рязанских земель было следствием того, что русское простонародье принимало московское правление, обеспечивающее традиционную общинную жизнь, прекращение господских усобиц и частных войн, ослабление боярского и магнатского гнета. Московская система привлекала низкими налогами и сохранением (или возрождением) самоуправления у крестьянских и посадских общин. Если применить модный термин, то московское единодержавие оказалось более конкурентоспособным, чем новгородская и литовская системы, не смотря на их большую "западность". Московская "народная монархия" была более демократичной и одновременно централизованной.
       Население Литвы и Новгорода, глядя на Москву, видели не придуманное либералами отпочкование Орды, а русское государство в виде "сотен тысяч маленьких крестьянских республик, вершивших собственные дела, подчиняясь собственным законам, имевшим даже собственные суды", как описал его английский историк Ч. Саролеа.
       Существенным фактором было и то, что московский государь мог защитить землю от вражеского набега лучше, чем новгородские и литовские власти. Этот привлекало к Москве не только земледельцев, но и землевладельцев. Важное значение имел и религиозный фактор.
       С последней трети XV в. западные и южные соседи России стали осознавать, что на месте геополитической черной дыры появилось государство, угрожающее их интересам. И это им сильно не понравилось.
       С. Соловьев писал: "Едва только Россия начала справляться с Востоком, как на западе явились враги более опасные по своим средствам. Наша многострадальная Москва, основанная в средине земли русской и собравшая землю, должна была защищать ее с двух сторон, с запада и востока, боронить от латинства и бесерменства, по старинному выражению, и должна была принимать беды с двух сторон: горела от татарина, горела от поляка. Таким образом, бедный, разбросанный на огромных пространствах народ должен был постоянно с неимоверным трудом собирать свои силы, отдавать последнюю тяжело добытую копейку, чтоб избавиться от врагов, грозивших со всех сторон, чтоб сохранить главное благо -- народную независимость; бедная средствами сельская земледельческая страна должна была постоянно содержать большое войско."
       Бедная малонаселенная Россия фактически охраняла Запад от Востока, а Восток от Запада, но ненавидели ее и те, и другие.
       Ни север, ни юг, ни запад, ни восток страны не защищены от вражеских нашествий. У стран фактически нет тыла. Муром, Владимир, Вятка и Ладога точно также находятся под ударом как Рязань, Тула и Смоленск. Плодородные почвы отсечены Диким полем, где "хозяйничают" степняки. Морские торговые пути, ведущие в Европу, находятся под плотным контролем Ганзы и Ливонии. Западные соседи не пропускают в Россию ремесленников и новые технологии, не дозволяют самостоятельного русского мореплавания, но, в то же время, имеют замечательные барыши, скупая дешевые русские товары. (В это время в западной Европе как раз происходит "революция цен", ценовой скачок, связанный с притоком южноамериканского серебра.) Торговые пути, ведущие в южные и восточные страны, контролируются Литвой и Казанью. Внешние рынки доступны только через посредников, присваивающих львиную долю прибыли, и не могут стимулировать развитие городов.
       Московской Руси в эпоху Ивана Грозного удалось разрушить хищные рабовладельческие государства, угрожающие России с востока, прорубить "восточное окно" для освоения Урала и Сибири, отнять тысячи квадратных километров у Дикого поля.
       Однако столкновение с коалицией сильнейших европейских держав того времени (Речью Посполитой, Швецией, Османской и Германской империями) за выход к мировым торговым путям завершилось неудачей.
       Столкновение с Европой произошло в условиях жесткой борьбы центральной власти против феодальной земельной знати, потомков удельных властителей -- тех, что раздробили Древнюю Русь и положили ее под копыта татарских коней. В своих вотчинах она по-прежнему выступала в роли микрогосударей, имея собственных бояр, массу подневольной челяди и частное войско, состоящее из военных слуг и боевых холопов. А в едином государстве она рассматривала свои административные функции, что в столице, что на местах, как очередное средство кормления за счет народа.
       Властный конфликт не мог быть решен мирными средствами. Аристократы, собравшиеся в Москву со всех концов бывшей удельной Руси, предавали правящую династию Калиты и травили ее ядом. А верховная власть, особенно в эпоху Ивана Грозного, старалась избавиться от слоя аристократов -- и как от посредников между центром и местами, и как от "микрогосударей", и как от жадных потребителей прибавочного продукта, создаваемого производящим населением. Прибавочный продукт перераспределялся в пользу служилых людей, несущих оборонную и пограничную службу, а административные функции передавались выборным органам местного (земского) самоуправления, крестьянским и посадским.
       Забавным образом, либеральные и даже многие марксистские историки при описании этого противостояния явно занимают сторону феодальной знати, княжат и бояр -- тут уж сказываются антигосударственные инстинкты нашей интеллигенции.
       С 1600 г. четыре лета подряд урожай губили морозы, в июле ездили на санях, а в сентябре устанавливался снежный покров. Из-за повторяющихся неурожаев толпы голодных крестьян бродили по всей стране в поисках хлеба. Люди пограничья перестали защищать государство. В открывшиеся "трещины" хлынули вражеские потоки и на несколько лет фактически уничтожили русскую государственность.
       Из Смуты страна вышла гораздо более малонаселенной, еще более изолированной от мировых торговых путей, с разоренным селом и посадом. Западные купцы немедленно захватывают российский рынок, стесняя развитие русского торгово-промышленного класса.
       Результатом Смуты было нарастание мобилизационного характера хозяйственной и военной жизни России, усилением службы и тягла сословий. При населении в 5 млн человек, страна должна была содержать войско в 200 тыс. Нередко случалось и так, что дворянин в самом центре России, получая от приказа поместье как будто населенное, с крестьянами, встречал на самом деле пустошь с заброшенными избами. И должен был сам браться за соху.
       Государство несло все растущие оборонные расходы. Первыми шли осваивать Дикое поле не крестьяне, а служилые люди, "дети боряские" и дворяне, казаки, стрельцы, копейщики, засечные сторожа, станичники, пушкари, затинщики, воротники, позднее солдаты, рейтары, драгуны и и т. д. Все они получали разные виды государственного довольствия -- не только землями, но и деньгами.
       Государство расширялось, в первую очередь, ради обеспечения крестьянской колонизации, однако оборона растущей территории требовала, напротив, ограничения передвижения для крестьян на поместных землях.
       У Соловьева читаем: "Государство бедное, мало населенное и должно содержать большое войско для защиты растянутых на длиннейшем протяжении и открытых границ... Главная потребность государства -- иметь наготове войско, но воин отказывается служить, не выходит в поход, потому что ему нечем жить, нечем вооружиться, у него есть земля, но нет работников. И вот единственным средством удовлетворения этой главной потребности страны найдено прикрепление крестьян, чтоб они не уходили с земель бедных помещиков, не переманивались богатыми, чтобы служилый человек имел всегда работника на своей земле, всегда имел средство быть готовым к выступлению в поход."
       Лаконично и четко классик выводит: "Прикрепление крестьян -- это вопль отчаяния, испущенный государством, находящимся в безвыходном экономическом положении."
       Насколько введение крепостной зависимости оказывалось в общегосударственных целях, показывает тот простой факт, что оно было легализовано земским собором 1648 года, представляющим значительную часть населения -- более демократичного сословно-представительского органа в те времена нигде не существовало. (Судя по воспоминаниям Смирновой-Россет, этот факт вызывал глубокое сожаление у императора Николая I.)
       Прикрепление крестьян к поместьям служилых людей, сыграло большую роль в победоносном завершении тяжелой войны 1654-1666, в выходе на Днепр, в быстром наступлении на Дикое поле. Вынужденное закрепощение обеспечивало расширение.
       В 17 в. дворянин отличается от крестьянина только видом обязанностей перед государством. Дворянин служит, крестьянин его кормит за несение службы. Нередки были случаи ухода дворян от служба, когда они становились крестьянами. Для закона дворянин и крестьянин были равны.
       "В том же году князь Яков Иванов сын Лобанов-Ростовский да Иван Андреев сын Микулин ездили на разбой по Троицкой дороге, к красной сосне, разбивать государевых мужиков с их великих государей казною, и тех мужиков они розбили, и казну взяли себе, и двух человек мужиков убили до смерти. И про то их воровство разъискивано, и по розыску он князь Яков Лобанов взят с двора и привезен был к красному крыльцу, в простых санишках, и за то воровство учинено ему князь Якову наказанье: бит кнутом в железном подклете по упросу верховой боярыни и мамы княгини Анны Никифоровны Лобановой-Ростовской. Да у него ж князь Ивана отнято за то его воровство бесповоротно четыреста дворов крестьянских. А человека его колмыка, да казначея, за то воровство повесили. А Ивану Микулину за то учинено наказанье: бит кнутом на площади нещадно, и отняты у него поместья и вотчины бесповоротно, и розданы в роздачу, и сослан был в ссылку в Сибирь, в город Томег",  -- читаем у Котошихина.
       За грабеж мужиков (из-за чего в Европе не шелохнулся бы ни один коронный судья) нашего князя и дворянина наказали не только тяжелым телесным наказанием, но и лишили их владений, их власти над крестьянами.
       "По уложению 1649 года крестьянин был лишен права сходить с земли, но во всем остальном он был совершенно свободным. Закон признавал за ним право на собственность, право заниматься торговлей, заключать договоры, распоряжаться своим имуществом по завещаниям." -- писал дерптский историк Е. Шмурло.
       Бедное село, низкая плотность населения, отрезанность от морей -- нелучшие условия для развития городов и городской культуры. Крестьянский мир не давал достаточного прибавочного продукта русскому городу. Неразвитый город не давал необходимых товаров и технологий крестьянскому миру. Усиливается не только экономическая, но культурная зависимость России от стремительно развивающегося Запада. Никон громит мечту о "Москве-Третьем Риме" вместе с "древлим" православием.
       Европа в это время порождает действующий все более глобально капитал. Основным же принципом функционирования капитала является максимизация прибыли -- дешевле купил, в том числе и рабочую силу, подороже продал. В идеале не купил, а взял бесплатно.
       Морские европейские державы возродили рабство и работорговлю в размерах, которых не знал и античный Рим. Континентальные державы центральной и восточной Европы произвели "вторые издания" крестьянской зависимости, причем в таких тяжелых формах, каких не знало классическое средневековье. Цель -- максимизация поставок дешевого сырья на внешний рынок в обмен на предметы роскоши. И самая мелкопоместная шляхта выжимала последние соки из своих хлопов ради того, чтобы купить какие-нибудь голландские часики с боем. Панщина в Польше дошла до 6 дней в неделю, а затем нередко стала занимать всю неделю (крестьянин, потерявший возможность трудится на своем наделе, получал паек-месячину), в Венгрии зависела только от произвола владельца, в Трансильвании составляла 4 дня, в Ливонии нередко занимала всю неделю ("jeder Gesinde mitt Ochsen oder Pferdt alle Dage", пер. "любой барщинный крестьянин работает с упряжкой быков или конной упряжкой каждый день"). В Шлезвиге помещик владел крестьянином как вещью ("Nichts gehoret euch zu, die Seele gehoret Gott, eure Leiber, Guter und alles was ihr habt, ist mein", пер. "Ничто не принадлежит вам, душа принадлежит Богу, а ваши тела, имущество и все что вы имеете, является моим). В Нижней Силезии утвердилось правило, что "крестьянские барщинные работы не ограничиваются". В Саксонии крестьянская молодежь призывалась, как в армию, на трехгодичную непрерывную барщину.[18]
       А потом пришел Петр, пришел очень удачно, когда центральная Европа хотела остановить шведскую агрессию, а Речь Посполитая превратилась в кучу гниющих отбросов.
       Петр провел новую мобилизацию русского общества с использованием "научных принципов", подсказанных Лейбницем.
       При Петре немыслим уже Земский собор. Русское самодержавие превращается в западнический абсолютизм (все бранные слова, обрушенные российской интеллигенцией на "русское самодержавие", начиная с Петра, в общем-то не по адресу). Самоуправление крестьянских и посадских общин серьезно страдает в ходе модернизационных преобразований (хотя царь добросовестно пытался поначалу обновить его при помощи бурмистерских палат). Собирают подати уже не сами общины, учитывавшие платежоспособность дворов, а военные команды, механически делящие требуемую сумму на количество ревизских душ.
       Социальная структура становится резко дифференцированной. Петр создает стройную и всеобъемлющую иерархию службы.
       Крестьянин, идущий добровольно или рекрутированный в армию, мог дослужиться до обер-офицерского чина и, согласно Табели о рангах, стать потомственным дворянином.
       Число дворян в петровское царствование увеличилось многократно, примерно с 15 тыс. до 100 тыс.  -- за счет поглощения контингентов даже из самых низших слоев населения, включая холопов. Вместе к солдатом из крестьянских сыновей тянул солдатскую лямку и дворянский сын. Чтобы добиться офицерского чина, им требовались показать одинаковые личные заслуги.[19]
       Однако дворянин служит уже не за условное владение (поместную дачу), как в Московском государстве, а как член благородного сословия, и земли переходят в его безусловную частную собственность -- по примеру Польши и других европейских стран. Служилые люди становятся "шляхетством".[20]
       Помимо пожизненной военной службы на шляхетство налагается еще одна обязанность -- учиться -- как минимум в математической или навигационной школе. Дворянство становится единственным поголовно образованным классом, способным к управлению на всех уровнях, от собственного имения до государства.
       При преемниках Петра I общественная структура упрощается, фактически она становится двухслойной, благодаря стремительному процессу эмансипации дворянства.
       Сверху -- благородное землевладельческое сословие с небольшим добавлением именитых горожан и гильдейских купцов, внизу -- простонародье, несущее все подати и повинности. Внешне отличаясь от Речи Посполитой по формам верховной власти, Россия становится очень близкой к ближайшей западной соседке по формам социальной жизни. Отмена престолонаследия по крови и по земскому выбору фактически передала благородному шляхетству функции избрания носителя верховной власти.
       С Петра до Николая пять раз столичная дворянская верхушка -- в виде гвардейских полков -- делала у нас царей. И почти каждый раз в этом принимали активное участие внешние силы.
       Правители и правительницы расплачивались с со своим электоратом дарованием ему новых и новых вольностей, осуществляемых за счет простого народа...
       Почти дословно совпадают фазы полонизации западно-русского шляхетства, происходившей в 17 в., и вестернизации российского дворянства в 18 в... Точно также наше дворянства меняет культурную идентичность, систему ценностей, язык, характер отношения к низшим классам.
       После этого глубинного раскола русская нация, как таковая, исчезает. (Нация, собственно, может существовать только при единении социальных групп в наиболее важных вопросах -- в языке, культуре, наличии обязанностей.)
       Российская элита ориентируется то на один, то на другой культурно-бытовой западный образец: польские влияния сменяются голландскими и немецкими, потом французскими и английскими. Вместе с культурными потоками идут с Запада и весьма существенные человеческие потоки; в состав российского благородного сословия инкорпорируются польская шляхта, прибалтийское и финляндское дворянство, многочисленные искателя счастья из Европы.
       С 1720-х помещики перенимают функции суда и полиции в отношении крестьян по большинству дел. В 1736 г. стали определять меру наказания крестьянина за побег, в 1760 -- получили право ссылать его в Сибирь. Крестьяне теряют право на владение землей, полями, деревнями.
       Политические, гражданские и экономические привилегии помещиков росли столь же быстро, как и их частная власть над крестьянами. "В истории XVIII в. улучшение положение дворянства постоянно связывалось с ухудшением быта и уменьшением прав крестьянства."[21]
       С 1720-х шляхетство освобождается от уплаты подушной подати. Анна Иоанновна благодарит своих гвардейских "выборщиков", отменяя указ Петра о единонаследии имений. Отныне младшие сыновья не должны жить на жалованье от службы. С учреждением Сухопутного шляхетского корпуса дворяне, окончившие его, становятся офицерами, не побывав в нижних чинах. Срок обязательной службы сокращается до 25 лет.[22] Дворяне устремляется из полков и канцелярий в свои деревни. Только дворянам разрешен свободный вывоз хлеба за границу. Они получают монопольное право на винокурение. Только они могут владеть населенной землей, а затем и любой землей за пределами города. Кривая нарастания привилегий нашего шляхетства почти по пунктам совпадает со схожим процессом в Речи Посполитой двумя веками раньше.
       При голштинце Петре III указом о дворянской вольности высшее сословие освобождается от обязательной службы российскому государству. Все российское дворянство вполне легально превращается в "нетчиков" -- таких еще сто лет назад пороли и лишали поместий, сегодня безделье становится признаком благородного сословия.
       Труд владельческих крестьян, вместо того, чтобы создавать опору государственной службы дворян-воинов, отныне должен обслуживать потребности праздных бар. Крепостное право становится из публично-правового частно-правовым. Более того, с освобождением дворян от обязательной службы нашему государству, они получали право служить иным государям. И русские крестьяне поддерживали своим трудом службу прусскому или французскому королю.
       Пушкин относил указ 1762 г. к документам, "коими предки наши столько гордились и коих справедливее должны были бы стыдиться".[23] Под флагом свободы создавалась нравственная язва такого размера, какой никогда еще не было в российской истории. (Сравнить этот указ можно только с указами 1990-х, когда послушная олигархии власть, размахивая флажками свободы, раскидывала общее достояние стае финансовых вурдалаков).
       И в царствование ангальт-цербстской умницы, внешне столь отличавшейся от гольштейн-готторпского идиота, действие постыдного указа будет лишь усилено.
       Екатерининский указ об "Учреждениях для управления губерний" выстроил местное самоуправление, опирающееся на выборные дворянские органы. "С 1775 вся Россия от высших до низших ступеней управления (кроме разве городовых магистратов) стала управляться дворянством: вверху они действовали в виде бюрократии, внизу -- в качестве представителей дворянских самоуправляющихся обществ."[24]
       Жалованная грамота 1785 г. превращала дворянство целой губернии в юридическое лицо, устанавливала, что дворянин свободен от податей, телесных наказаний, государственной службы, каких либо изъятий в пользовании всего, что находится в его имении, и судится только равными себе.
       По сути в России на место монархии приходит аристократическая республика а ля Речь Посполитая.
       Какое тут "самодержавие"? Российское дворянство правит полновластно в своих имениях, в уездах и губерниях -- по всей стране. Созыву общероссийского дворянского собрания препятствуют, пожалуй, лишь технические причины, слишком уж велика Россия, однако столичная гвардия бдительно следит за поведением верховной власти, а во всех государственных органах сидят богатые землевладельцы.
       Барщина и барская запашка сокращали крестьянский надел и время работы на нем. Во многих регионах за счет барских запашек надел крестьянина уменьшился до 1,5 дес. на мужскую душу. Где тут государственный интерес?
       Второе издание крепостного права, пройдя через Центральную и Восточную Европу, утвердилось в России. На смену земельному владению, обеспечивающему воинскую службу, пришло барское хозяйство, работающее для вывоза сырых товаров на внешний рынок -- в обмен на предметы роскоши.
       Последовательно вместе с развитием "вольностей" падает российская экономическая мощь. Четверть ржи, которая в конце елизаветинского правления стоила 86 коп., к 1783 г. подорожала до 7 руб. Цена ассигнаций упала в полтора раза против монеты и продолжала падать.
       Землевладельческая олигархия брала все растущий налог с общества на свои нужды.
       Частное крепостное право у нас вводили аристократы, которые прилежно читали Вольтера. А сей глубокий мыслитель характеризовал "московитов", до того как их коснулись плоды западного "просвещения", следующим образом: "Прирожденные рабы таких же варварских как и сами они властителей, влачились они в невежестве, не ведая ни искусств, ни ремесел и не разумея пользы оных." Все вывернуто наизнанку у отца европейского "вольнодумия". Только с приходом западных искусств крепостное право стало у нас "вырождаться в отталкивающую, возмутительную эксплуатацию людей из барыша; юридическое право на человека стало обращать его в капитал, из которого можно и должно прежде всего извлекать наибольший процент"[25].
       Именно после 1762 г. в крестьянской общине начинают преобладать уравнительные начала -- во избежание обнищания крестьян производятся регулярные переделы пахотных угодий и создание общественных запасов на случай недорода. Та любовь к уравниловке, которую так любят высвечивать либералы у русского крестьянина, была результатом вестернизации дворянства.
       Екатерина охотно расплачивалась со своим дворянским электоратом государственными имуществами. Фактически манифест о Генеральном межевании дал старт первой российской приватизации. В ходе межевания дворянам в частную собственность досталось около 70 млн дес. казенной земли, которой раньше пользовались города, государственные крестьяне, однодворцы (мелкие помещики, не вошедшие в состав дворянства). С раздачей массы населенных земель возникли новые аристократы, обладавшие десятками тысяч крепостных душ -- на манер польских магнатов типа Радзивиллов и Потоцких. Пользуясь невмешательством правительства, дворяне и по своему почину захватывали земли государственных крестьян, принуждали однодворцев продавать свои имения. "Отселе произошли огромные имения вовсе неизвестных фамилий и совершенное отсутствие чести и честности в высшем классе народа: от канцлера до последнего протоколиста все крало и все было продажно",  -- пишет Пушкин. Чем чище паркеты, тем грязнее в головах. Дети екатеринских приватизаторов первыми стали цеплять слово "прогнившее" к слову "самодержавие".
       Фактически абсолютизм становится прикрытием для политического режима, который был назван "дворяновластием" именно Ключевским, историком либеральным и склонным во всём винить государство. Однако дворяновластие явлалось властью не только над крестьянами, но и над государством. Дворяновластие было выражением слабости, а не силы верховной власти (как и недавняя наша "семибанкирщина"). Парадоксальным образом, через два века, в Россию вернулась политическая и экономическая сила аристократии, истребленная было Иваном Грозным. И стала еще прочнее, потому что питалась радиацией европейского капитализма, нуждающегося в сырьевой периферии.
       Теперь властвующее дворянство уже не стремилось получать образование в математических и навигационных школах, как при Петре, а училось "чему-нибудь и как-нибудь" у залетных учителей-иностранцев, которых и гуманитариями назвать трудно, и в частных пансионах, в которых запрещалось говорить по-русски.
       Совсем неудивительно, что стали наноситься мощные удары по традиционной православной культуре, что немало напоминало события в восточных областях Речи Посполитой.
       Уже через два года после введения дворянской вольности Екатерининское правительство упраздняет 252 православных монастыря и у 161 отнимает все земли. Была закрыта древняя Ростовская митрополия, митрополит Арсений уморен в темнице.
       Вместе с закрытием и обнищанием монастырей гибнет огромное количество памятников старорусской письменной культуры, как летописей, так и государственных актов. История Руси до начала вестернизации становится темной и бесписьменной.
       Изъятие монастырского имущества и связанное с этим закрытие церковных школ, по мнению Пушкина, "нанесло сильный удар просвещению народа". В Сибири из-за закрытия монастырей воцарилось полное невежество. Сельские российские священники стали такими же нищими и темными, как православные попы в Речи Посполитой. "Бедность и невежество этих людей, необходимых в государстве, их унижает и отнимает у них самую возможность заниматься важной своей должностью. От сего происходит в нашем народе презрение к попам и равнодушие к отечественной религии",  -- писал Пушкин.
       Еще более страшные удары наносились по живым осколкам старой московской Руси, староверам. Принадлежащие им древние русские церкви, книги, иконы незатейливо уничтожались. Староверам приходилось бежать не только в Сибирь, но и в Османскую Империю, а ведь это были прекрасные воины, трудолюбивые земледельцы и инициативные промышленники "а ля Строганов".
       Вместе с тем, как изгонялась старая Русь, в лучах екатерининского просвещения бурно размножались масонские ложи, а вместе с ними напыщенная мистика "освобождения" и "избранничества". На Западе масонские ложи были системой социального лифтинга, позволявшей денежным представителям третьего сословия попасть в мир власть имущих. У нас в масонские ложи вступила почти вся аристократия, отгородившись еще одним барьером, вдобавок к дворянской корпоративности, от остального народа. Сюда косяком шло столичное чиновничество и офицерство, профессорско-преподавательский состав и студенчество. Масонские ложи, основанные европейскими гастролерами, подчинялись своим штабам за границей, и таким образом превращали своих российских членов в агентов влияния иностранных государств. К примеру, многочисленные ложи шведско-прусского направления (Иоанновские) находились под управлением герцога Зюдерманланского, который заодно командовал шведской армией в войнах против России.
       Первая русское частное "типографское товарищество", возглавлялось масоном Новиковым и занималось пропагандой масонских идей. Ученик Новикова масон Радищев в "Путешествии из Петербурга в Москву" продемонстрировал набор пропагандных приемов, которыми затем будет регулярно пользоваться российская интеллигенция -- показывать ужасы русской жизни и приписывать их "русскому самодержавию", темному русскому корню, который надо непременно вырвать во имя всех и всяческих свобод. Пушкин, написавший ответное "Путешествие из Москвы в Петербург", дал Радищеву такую характеристику: "В Радищеве отразилась вся французская философия его века: скептицизм Вольтера, филантропия Руссо, политически цинизм Дидрота и Рейналя; но все в нескладном, искаженном виде, как все предметы криво отражаются в кривом зеркале. Он есть истинный представитель полупросвещения. Невежественное презрение ко всему прошедшему, слабоумное изумление перед своим веком, слепое пристрастие к новизне, частные поверхностные сведения, наобум приноровленные ко всему -- вот что мы видим в Радищеве".
       На российского образованного человека, оторванного от действительных явлений русской жизни, хлынул поток идей французской философии просвещения, порожденной интересами сильного буржуазного сословия -- того, которого в самой России почти не существовало. Во Франции абсолютизм уже сделал свою двухвековую работу, создав торгово-промышленный класс и теперь должен был уйти вместе остатками феодальной системы. У нас после Петра не было настоящего абсолютизма, и от собственного торгово-промышленного класса мало что осталось. Российский дворянин набирал умственный багаж из чужой страны, от совершенно чуждого сословия.
       "Чужие слова и идеи избавляли образованное русское общество от необходимости размышлять, как даровой крепостной труд избавлял его от необходимости работать... Вот когда зародилась умственная болезнь, которая потом тяготела над всеми нисходящими поколениями, если мы только не признаемся, что она тяготеет над нами и по сие время. Наши общие идеи не имеют ничего общего с нашими наблюдениями -- мы плохо знаем русские факты и очень хорошо нерусские идеи",  -- писал со страданием либерал Ключевский.
       Публицист Меньшиков (сразу после революции расстрелянный за русский национализм) высказывался в схожем ключе с либералом Ключевским:
       "Петр III раскрепостил дворян, позабыв при этом раскрепостить народ. Коренному немцу хотелось видеть вокруг себя феодалов, и вот сто тысяч дворян были посажены на готовые хлеба. Тогда именно, мне кажется, и началось свинство русской жизни, подготовившее нашествие бесов. В биологии есть закон: посадите на готовое питание жизнедеятельный организм, и он чрезвычайно быстро примет паразитный тип... Откуда пошло презрение к своей стране? Мне кажется, оно пошло от упадка своей собственной национальной культуры. Она была у нас, но погибла, задавленная новым ужасным для всякой культуры условием -- паразитизмом аристократии. Все было недурно, пока работали вместе, пока страдали, верили, молились, пока в трагедии тяжелой национальной жизни упражняли дух свой до богатырской выносливости и отваги."
       Отрадным фактором русской истории надо признать, что "свинство" вольного шляхетства не получило соответствия в рабской униженности крепостного крестьянина.
       Даже в самый разгар крепостничества наблюдатели замечали, что у владельческих крестьян нет никаких признаков раба. "Многие удивляются, почему великорусский крестьянин... нисколько не походил на раба. Особенно это поражало иностранцев".[26]"Взгляните на русского крестьянина: есть ли и тень рабского уничижения в его поступи и речи? О его смелости и смышлёности и говорить нечего... В России нет человека, который бы не имел своего собственного жилища",  -- писал Пушкин.
       Баронесса де Сталь, скрывавшаяся от Наполеона в России, и не страдавшая шовинизмом, в своих записках указала: "Огромное пространство русского государства тоже содействует тому, что деспотизм господ не ложится слишком тяжелым бременем на народ".[27]
       Современники говорили о деревнях в Нечерноземье, которые по сто лет не видели своего владельца и жили согласно давно устоявшимся обычаям, на сходах выбирали себе старост, обсуждали вопросы землепользования, сами собирали оброк и отсылали его далекому хозяину в город. В то же время, поскольку земля считалась частновладельческой, не появлялись здесь и чиновники.
       Многие крепостные Нечерноземья на большую часть года уходили из поместья. Нанимаясь или создавая артели, они заготовляли лес, обрабатывали древесину, выделывали кожи, выплавляли железо из болотных руд (Карелия, Тула, Муром), производили металлоизделия, пряжу, ткани (Владимирская губерния), ловили и солили рыбу на Волге, работали в сфере услуг Петербурга и Москва.[28] Такие крепостные, по сути, вели вольную жизнь.
       Развивался и земледельческий отход. Из селений Нечерноземья, также из тульской, рязанской, тамбовской губерний мужики уходили на летние работы в южные черноземные районы, нанимаясь в поместья, на хутора однодворцев и немецких колонистов.
       Манифестом 1779 г. была принята интересная мера -- крестьян, сбежавших от помещиков, не возвращать под их власть, а приглашать селиться на казенных землях в осваиваемом Диком поле и на других окраинах. Это приглашение подтверждалось в 1782 и 1789 гг...
       Следующим после Пугачева борцом против дворянских вольностей стал государь Павел Петрович, отец героя этой книги.
       Император Павел пытался совладать с самовластьем благородного шляхетства, противопоставляя ему принцип легитимизма, равенства перед законом. Этому соответствовала и внешняя политика, более отражающая национальные интересам России.
       Павел начал с установления единообразного порядка в обретении самой верховной власти, которая до этого фактически избиралась гвардией. Был обнародован Акт о престолонаследии, основанный на ясных монархических принципах.
       В царствование Павла, впервые за все послепетровское время, на крепостного крестьянина было обращено внимание как на гражданина. Крепостные присягали императору Павлу также, как и помещики.
       Указ от 5 апреля 1797 о крестьянской барщине ограничивал использование неоплаченного крестьянского труда в помещичьем хозяйстве тремя днями в неделю.[29]
       Очевидно это дало возможность Пушкину двадцатью годами позже написать. "Подушная платится миром; барщина определена законом; оброк не разорителен (кроме как в близости Москвы и Петербурга, где разнообразие оборотов промышленности усиливает и раздражает корыстолюбие владельцев)."
       Павел поставил под запрет продажу дворовых людей и крестьян без земли, отменил крестьянскую работу по праздникам.
       Губернаторам было предписано следить за тем, как помещики обращаются с крепостными крестьянами.
       Чтобы "открыть все пути и способы, чтобы глас слабого, угнетенного был услышан", император приказал выставить в одном из окон Зимнего Дворца железный ящик, в который каждый мог бросить свою жалобу.
       Государственным крестьянам дано было право выбирать органы самоуправления. Для их улучшения их хозяйственного состоянии им были прощены недоимки, а натуральная хлебная повинность заменена необременительной денежной. Увеличивался минимальный размер их наделов. За счет казенных угодий были избавлены от малоземелья однодворцы -- многочисленные потомки московских служилых людей.
       Для снижения цен на рынке хлеба правительство производило хлебные интервенции за счет казенных запасов. Чтобы в стране было достаточно продовольствия, император ограничил вывоз хлеба на внешний рынок (Ни британцы, ни российские аристократы ему этого не забыли.)
       Монастырям возвращались их имущества, были прекращены преследования староверов, они могли снова открыто проводить богослужения и строить церкви. Император даже выдавал им пособия из личных средств на строительные нужды.
       Узаконения о сословиях (во изменение жалованных грамот) отменяли губернские дворянские собрания и стесняли дворяновластие на всем российском пространстве.
       Были запрещены коллективные прошения дворянства, являвшиеся сильными инструментами давления на верховную власть в обход закона.
       Вместе с ограничением власти "аристократической республики" усилилась роль государственных учреждений. Начала приводиться в порядок законодательная система, находящаяся после 80 лет дворяновластия в полном хаосе. Было приказано собрать все действующие до тех пор законы в три особых книги: уголовную, гражданскую и "казенных дел". Были приняты морской устав и и новый воинский устав.
       Неслужащие, но формально числящиеся в полках офицеры были уволены -- из армии вышвырнули даже генералов, находящихся на службе лишь по бумаге. Неслужившие дворяне лишались права избираться на должности в дворянских правлениях. Благородных особ, отлынивающих от всех видов службы, армейской и гражданской, должно было предавать суду. В 1798 г. было запрещено дворянам уходить в отставку до получения первого офицерского чина.
       Как писал военный историк Керсновский: "Щеголям и сибаритам, манкировавшим своими обязанностями, смотревшими на службу, как на приятную синекуру и считавшими, что "дело не медведь -- в лес не убежит" -- дано понять (и почувствовать) что служба есть прежде всего -- служба... Порядок, отчетливость в "единообразии всюду были наведены образцовые"[30].
       В армию, как и во все остальные государственные инстанции, стали возвращаться ответственность и отчетность. Каждые две недели император принимал донесения командующих о состоянии войск.
       Правительство увеличило жалование офицеров и довольствие солдат, для последних были отменены работы, не относящиеся к службе. Полностью пресечена порочная практика использования труда рекрутов для домашних нужд офицеров. Впервые введены ордена для солдат.
       И впервые, с петровских времен, техническая оснащенность русской армии становится вровень с европейской. Граф Аракчеев превращает слабую русскую артиллерию в первоклассный род войск, что сыграет огромную роль в войне 1812-1814 гг.
       Павел сжег огромное количество ассигнаций и пустил дворцовое серебро на монету -- стоимость денег выросла и финансовая система, разрушенная бездумными екатерининскими тратами, стала выправляться.
       Улучшилось хозяйственное положение не только низших слоев, но и самих дворян, для которых был открыт дешевый государственный кредит.
       Рядом мер Павел принудил высшие слои к переходу на употребление русского языка.
       Ключевский писал: "Павел был первый противодворянский царь этой эпохи..., а господство дворянства и господство, основанное на несправедливости, было больным местом русского общежития во вторую половину века. Чувство порядка, дисциплины, равенства было руководящим побуждением деятельности Императора, борьба с сословными привилегиями -- его главной целью". (Заметим, что знаменитый историк не рискнул огласить это мнение в своем "Курсе лекций по русской истории" и оно осталось в записях, опубликованные лишь после его смерти.)
       Между Францией, где первым консулом стал Наполеон, и Российской империей начали быстро налаживаться отношения. Павел видел, что реальную угрозу российским интересам составляет Британия, находится ли она в статусе открытого неприятеля, или же в виде ложного друга. Русский флот под командованием блистательного Ушакова, оперирующий в Средиземном море, показал, что Россия выходит из континентальной замкнутости. При прямой поддержке императора Российско-американская компания фактически превратила северную часть Тихого океана в русское море.
       На многих деяния императора Николая I мы увидим отсвет замыслов и поступков его отца. Именно Павел I, а не Александр I, был идейным предшественником Николая I. (И даже правление Николая начнется с того, на чем закончилось правление Павла -- с аристократического заговора.)
       Конечно же, правитель, наступивший на ногу "образованному классу" был умело ошельмован, ославлен сумасшедшим и деспотом.
       "Шагом марш... в Сибирь", якобы сказанное императором Павлом неугодившему полку -- фраза мифическая. Но если сочинители повторят ее сто раз, то она непременно станет цитатой из "академических источников".
       Аристократия вынесла императору Павлу смертный приговор за ограничение ее господства над обществом. Не стояло в стороне и британское правительство, действующее через своего посла в Петербурге Уинтворта.
       Сохранились свидетельства, что Павла пытались убрать, когда он еще был наследником, причем с помощью яда, что нанесло страшный удар по его здоровью. Координатором заговора 1801 г. стал петербургский генерал-губернатор фон Пален, которому удалось убрать из столицы преданных императору людей, включая Аракчеева и Растопчина. Все важные посты в Петербурге заняли заговорщики-масоны: генерал-прокурором стал П. Лопухин, вице-канцлером А. Куракин, обер-кармегером П. Строганов.
       Граф Пален, уговаривая генерала Свечина вступить в число заговорщиков, говорил ему: "Группа наиболее уважаемых людей страны, поддерживаемая Англией, поставила себе целью свергнуть жестокое и позорное правительство и возвести на престол наследника Великого Князя Александра, который по своему возрасту и чувствам подает надежды. План выработан, средства для исполнения обеспечены и заговорщиков много".
       Исследователь Е. Шумигорский пишет: "Лопухин, сестра которого была замужем за сыном Ольги Александровны Жеребцовой, утвердительно говорил, что Жеребцова (любовница высланного Павлом I английского посла Уинтворта), получила из Англии уже после кончины Павла 2 миллиона рублей для раздачи заговорщикам, но присвоила их себе. Спрашивается, какие же суммы были переданы в Россию раньше?.. Наполеон, имевший бесспорно хорошие сведения, успех заговора на жизнь Императора Павла прямо объяснял действием английского золота".
       Павел был убит через 11 дней после того, как казачий отряд двинулся в сторону британской Индии. (Скорее всего, эти войска должны были только угрожать британским владениям со стороны Средней Азии. По мнению Тарле, основную роль по сокрушению владычества Ост-Индской компании должны были сыграть французские войска.)
       Через два дня после убийства Павла в русский МИД пришло письмо от французского министра иностранных дел с предложениями по организации франко-русского союза. "Речь идет об оформлении франко-русского соглашения, которое установит прочный мир на континенте",  -- пишет Тарле в книге "Талейран".
       Такова точка бифуркации 1801 г. Император великой державы, которого любил народ, был убит кучкой масонствующих олигархов, за несколько дней до заключения судьбоносного соглашения, что могло бы предотвратить и наполеоновские войны, и британскую мировую гегемонию.
       Со смертью Павла у мира появился хозяин, способный управлять процессами на всем его пространстве. Это была Британская империя, первый глобальный лидер капиталистической формации. Одной из главных задач британской внешней политики станет провоцирование войны в Европе, подталкивание великих континентальных держав к столкновению ради их взаимоослабления. Континент более не должен был породить соперника, способного вступить с Британией в борьбу за передел колоний.

    Царь-оборотень

       Россия -- страна пульсирующего развития, своеобразного автоволнового процесса. Эта пульсация определяется условиями среды, в которой находится государство. Ресурсы внешней среды не обеспечивают плавного поступательного движения вперед. Модернизационный рывок поддерживается мобилизацией всех социальных слоев. Затем наступает период "отдыха", когда плодами мобилизации пользуются элитные группы. Формируются новая олигархия, которая эмансипируется от обязанностей перед государством, оставляя их только для низших слоев общества. Верхи всемерно отчуждаются и "запираются" от низов. Страна слабеет, чем непременно пользуются внешние силы -- желающих что-то урвать от России всегда хватало.
       Эмансипации от обязанностей перед государством в конце 18 в. облеклась в пышные идеологические одежды, позаимствованные на Западе -- вольтерьянство, масонство, либерализм.
       "Иностранцы были умнее русских: и так от них надлежало заимствовать...",  -- написал писатель-сентименталист Карамзин, назначенный верховным историком Российской империи. Имел он в виду конечно не китайцев и индусов с их древней культурой, а европейцев, раздирающих весь остальной мир на колонии и рынки сбыта.
       Российское дворянство все более осознанно играло роль маленького запада в огромной "азиатской" стране.
       Подлинным олицетворением этого класса, "первым среди равных" стал император Александр I. После убийства государя Павла заговорщики сказали "идите царствовать" великому князю, воспитанному масоном и республиканцем Лагарпом. (Закончив воспитание "русского самодержца", сей учитель станет членом Директории Гельветской Республики.) Новый император считался современниками un peu ideologue (слегка идеологичным), на самом деле он полностью пребывал в мире прекрасных политических идей.[31]
       Масонская ложа тесно свела Александра Павловича с польским князем Адамом Чарторыйским, ревностным националистом, мечтающем о великой Польше, которая должна цивилизовать всю восточную Европу. Чарторыйский стал одним из ближайших сотрудников царя, членом неофициального, но могущественного олигархического кружка, именуемого негласным комитетом. Помимо польского националиста туда входил Павел Строганов, бывший участник якобинского клуба "Друзей Закона" и участник заговора против Павла I, графы Кочубей и Новосильцев -- все масоны и богатейшие крепостники.
       Не будем, однако упрощать образ Александра -- некоторые меры, предпринятые в первые годы его власти, могли принести общественную пользу.
       Знаменитый указ от 25 февраля 1803 г. "Об отпуске помещиком своих крестьян по заключению условий на обоюдном согласии основанных" позволял крепостным крестьянам получать личную свободу вместе с землей. Увы, благое начинание на практике дало очень мало. Словесно выступавшие против крепостного права аристократы, включая упомянутого графа Строганова, не освободили ни одного крестьянина. За немногими исключениями (вроде графа Румянцева) представители образованного класса не пожелали расстаться со своими кормильцами. В первый год действия указа было освобождено 50 тыс. крестьян, а всего -- 106 тыс.
       Зато с полным успехом, уже через месяц после убийства отца, Александр I восстановил опорный документ дворяновластия -- Жалованную грамоту дворянства.
       Возрождение политической активности дворянства выразился в появлении массы новых масонских лож с красивыми и странными названиями. "Соединенные друзья", "К мертвой голове", "Народ божий", "Александра Благотворительность к коронованному Великану", "Елизаветы к добродетели", "Петра к правде". "Соединенные ложи" относились к шведской масонской системе и возглавлялись шведом И. Вебером. Открылась ложа французского масонства "Палестина", ложа ордена иллюминатов "Полярная звезда". Размножались и ложи английского направления. Все эти НПО так или иначе отражали интересы стоящих за ними стран.
       Очевидно неслучайным образом отечественная промышленность быстро сдулась под натиском английских товаров, которым был дан почти беспошлинный доступ на российский внутренний рынок.
       Концепция военных поселений, принадлежавшая самому Александру, усилиями историков-либералов была бесчестно приписана графу Аракчееву. Идею император позаимствовал из утопического сочинения масона Щербатова "Путешествие в землю Офирскую" -- солдаты сей счастливой страны были только из определенных селений, причем жизнь оных организовывалась по самим строгим правилам. Некоторая аналогия у александровских военных поселений была со шведской системой поселенных войск (indelta). Там каждому солдату поселенных войск отводились изба и участок земли, а окрестные крестьяне обязывались отчасти содержать военных поселенцев, отчасти помогать им в полевых работах. Поселенец до некоторой степени выступал в роли помещика. Но либеральный ум Александра не предусмотрел передачи русским солдатам привилегий благородного сословия. В экс-шведской Финляндии, после ее присоединения к России, поселенная система была отменена дабы предоставить изнемогшим финнам "отдых и возможность финансовых сбережений".
       Потом настал страшный 1812 год со сценами, типичными для всех вражеских нашествий на нашу страну.
       "Повсюду валялись трупы детей с перерезанными горлами, лежали трупы девушек, убитых на том же самом месте, где их изнасиловали", "Все солдаты были нагружены самыми разнообразными вещами, которые они хотели забрать из Москвы." "Офицеры, подобно солдатам, ходили из дома в дом и грабили; другие, менее бесстыдные, довольствовались грабежами в собственных квартирах.". "На улицах московских можно было встретить только военных, которые слонялись по тротуарам, разбивая окна, двери, погреба и магазины; все жители прятались по самым сокровенным местам и позволяли себя грабить первому нападавшему на них. Но что в этом грабеже было ужасно, это систематический порядок, который наблюдали при дозволении грабить, давая его последовательно всем полкам армии. Первый день принадлежал старой императорской гвардии, следующий день -- молодой гвардии, за нею следовал корпус генерала Даву и т. д."[32]
       Таковы оказались плоды европейского просвещения применительно к России.
       Поразительным образом нашествие Европы под наполеоновскими флагами на Россию, жестокое, террористическое, грабительское, вызвало в русском образованном образованном классе огромный интерес к политическим идеям Наполеона, к декларациям, гражданским кодексам и конституциям, порожденным европейской буржуазией. (С того времени жилище почти каждого столичного интеллигента украшал бюстик Наполеона.)
       Идеям просвещения было трудно лечь на бедную российскую почву. Финансы России, понесшей огромные расходы и разорения вследствие войн с Францией, Швецией, Англией, Персией и Турцией, были в лежачем положении. Ассигнационный рубль приравнивался лишь к пятой части серебряного рубля. Императору была чужда идея взять с разгромленного врага репарации на поправку разоренного российского хозяйства, хотя сама Франция двадцать лет богатела за счет репараций, контрибуций и просто военной добычи.
       Утратив интерес к российскому хозяйству, Александр I все душевные силы отдавал общеевропейским проектам и заново рожденному польскому государству, конституционным правителем которого он стал.
       Александр I был вполне искренен, когда на веронском конгрессе говорить Шатобриану: "Не можеть быть более политики английской, французской, русской, прусской, австрийской; есть одна только политика общая, которая должна быть принята и народами, и государями для общего счастья".[33] Всеобщее счастье устраивалось при явном пренебрежении собственным народом. Созданный по почину петербургского мечтателя "Священный союз" коррелировал со "Священной римской империей", созданной Карлом Великим в противовес Византийской империи.[34] Этому соответствовал и демонстративный отказ Александра от "византийского наследия". Активная политика на Балканах была свернута, Черноморский флот заброшен.
       Коллеги Александра, европейские монархи, были совсем не против столь бескорыстного исполнения Россией роли европейского умиротворителя. После разрушительных наполеоновских войн и кровавого шествия идей прогресса Европе надо было отдышаться и придти в себя. Хотелось и сбагрить кому-то воинственного нищего калеку, коего представляла из себя Польша -- император Александр Благословенный вовремя распахнул свои объятия и стал врачевать ее раны.
       Польша под управлением Александра I, обласканная привилегиями и денежными вливаниями, превращается в благополучное государство, а Россия все более напоминает недавно развалившуюся Речь Посполитую. Польская шляхта не только сохраняет свое экономическое господство в западно-русском крае, она размножается в тамошних административных органах, заведует народным просвещением, преподает в школах и университетах, заправляет в масонских ложах. Под крылом у польских "учителей" вырастает первое поколение малороссийских "самостийников"-мазепинцев.
       Вообще поражает, насколько "плодотворной" была деятельность Александра I по закладыванию мин под российскую государственность.
       Жалуются огромные привилегии и Княжеству Финляндскому -- не платить налогов в российский бюджет и не давать империи рекрутов. В таможенном и финансовом отношении Финляндия, как и Польша, отделена от России. Однако финляндская промышленность, существующая в льготном режиме, имеет свободный доступ на огромный российский рынок. Финляндские дворяне могут замечательно делать любую карьеру в империи. В состав финляндского княжества передаются старинные российские земли, в свое время принадлежавшие Московскому государству, потерянные в Смутное время и отвоеванные у Швеции Петром. Передача Выборгской губернии (бывш. Вотской пятины) в состав Финляндии не было просто изменением административных границ. На смену русскому языку и русским законам, приходили шведский и шведские законы. Финляндия подкатилась под стены Петербурга.
       Во время правления Александра I либеральная благодать пролилась и на прибалтийские провинции империи. Остзейские бароны получают право "освободить", вернее согнать крестьян с земли и превратить их в озлобленных батраков.
       Александр даже готовился передать Малороссию в состав царства Польского и Псковскую землю в число остзейских провинций.
       В царствование Александра русские жизни постоянно приносилась в жертву Европе. За английские колониальные деньги русские солдаты десятками тысяч гибли под Дрезденом, Лейпцигом и так далее. Доходило до анекдотичного -- русские воюют против Наполеона в союзе с англичанами в Европе, а в Азии борются против персов, снабженных и обученных англичанами. Воистину просвещенный Александр реализовал лозунг своего придворного историка Карамзина: "Все народное ничто перед человеческим. Главное дело быть людьми, а не Славянами". Главное дело -- быть млекопитающими, позвоночными, многоклеточными и так далее. Фактически это означает, что национальные интересы должны быть принесены в жертву абстракции, потому что общечеловека до сих не существует. (В противовес этим словам Гоголь напишет: "Каждый русский должен возлюбить Россию. Полюбит он Россию, и тогда полюбит он все, что ни на есть в России... Ибо не полюбивши России, не полюбить вам своих братьев, а не полюбивши братьев, не возгореться вам любовью к Богу... не спастись вам".)
       Александра I можно назвать последним и главным из вековой цепи "царей-оборотней", которые под старинными титулами "самодержцев всея Руси" скрывали господство вестернизированного дворянства, оторванного от народа и от своих собственных корней.
       К концу александровского правления государство получило полный счет за поддержание "европейского равновесия".
       Денежная система полностью расстроилась и тащила вниз экономику, ассигнационный рубль был вчетверо дешевле серебряного. Серебро и другие драгоценные металлы утекали из страны. Сокращение пошлин на импортные товары нокаутировало русскую промышленность. Суды были завалены миллионами дел, завершить которых могла только хорошая взятка. Фактически исчез Черноморский флот. Были ликвидированы русские фактории на обширных пространствах Северной Америки.
       Зато возникла дворянская интеллигенция, желающая скорейшего приобщения к европейским ценностям и отказа от темного прошлого. С придворного историка Карамзина у нас пошла привычка кошмарить предшествующие эпохи русской истории, как тиранические и варварские. Карамзин это сделал с русской историей допетровского времени.
       Почти весь дипломатический корпус империи был заполнен европейскими искателями счастья, чрезвычайно мало волнующимися об интересах России. Тоже происходило и с высшим офицерством. В войсках закрепилась прусская шагистика. "Плацпарадная выучка войск в его царствование была доведена до неслыханного в Потсдаме совершенства. В кампанию 1805 года весь поход -- от Петербурга до Аустерлица -- Гвардия прошла в ногу."
       Александр I остался во мнении либеральных историков светлой личностью, а тем людям, которым пришлось латать дыры александровского правления, повезло куда меньше. Их всех ославили реакционерами, держимордами и т. д.
       "Молодой император (Николай) наследовал государство при полном расстройстве внутреннего управления, утрате Россией ее влияния в сфере международных отношений и отсутствии каких-либо существенных приобретений в будущем. С другой стороны, во всех отраслях администрации накопилась такая масса горючего материала, что он мог ежеминутно воспламениться. Исаакиевский собор был разрушен и символизировал государство".[35]
       Ирония русской судьбы. Счёт за неудачное правление Александра, своего многолетнего единомышленника, либералы, носящие гвардейскую форму, принесут Николаю -- правителю абсолютно другого склада.

    Запрограммированная смута

       Дворяновластие, прикрытый завесой абсолютизма, экономическая и культурная зависимость, финансовый и хозяйственный развал не предвещали легкого воцарения следующему русскому монарху.
       Александра Павловича воспитывал швейцарский просветитель Лагарп, а Николая Павловича солдафон Ламсдорф, который бил линейкой, шомполом, розгами, хватал за воротник или грудь и ударял об стену так, что мальчик почти лишался чувств.
       Кукольник и Балугьянский преподавали юриспруденцию, Генрих Фридрих фон Шторх -- политэкономию. Эти лекции были мало интересны юному великому князю. И дело тут не только в занудливо-высокопарном стиле упомянутых персон. Рационально мыслящий юноша чувствовал инстинктивную неприязнь к абстрактным системам, возникшим на совершенно иной почве. Шторх был неплохим статистиком, автором капитальной работы "Statistische Gemalde des russischen Reichs", но в экономической науке представал скорее беспочвенным фантазером. Ему принадлежала "теория ценности", согласно которой ценность товара создается его умозрительной полезностью; из его головы вышла также теория "невещественного производства", которая опередила свое время лет на сто.
       По своей инициативе великий князь Николай изучал инженерное дело, прибегнув к помощи полковника Джанноти и инженера Ахвердова. Став императором, Николай не раз упоминал о своем образовании: "Мы -- инженеры". То есть, фактически относил себя к технической интеллигенции. Николай умел хорошо чертить и рисовать.
       Очень многое Николай освоил без участия придворных учителей. Даже хороший русский язык он обрел своими усилиями, ведь детство его прошло в иноязычной среде, а его царствовавший брат Александр вообще не мог выражать какие-либо сложные мысли на русском языке.
       Уже это показывает большее желание Николая превратится из франкоязычного Голштейн-Готторпа в Рюриковича-Романова.
       В своих воспоминаниях фрейлина двора Н. Смирнова-Россет много пишет об обширной исторической эрудиции Николая, его хорошем знании русской истории. Из исторических персонажей он любил "собирателей" и "строителей" государства, таких как великий князь Владимир Мономах, Петр I, и соответственно порицал удельных князей, "разрушителей государства".
       Неоднократно Николай высказывал негативное отношение к деяниям своей бабушки, Екатерины Великой. Наверное, он не мог простить ей, что многие проблемы, с которыми ему придется биться всю жизнь, были бездумно созданы в ее царствование.
       Во время долгих путешествий по России великий князь Николай вел журнал, в которых описывал жалкое состояние тюрем, больниц, приютов и т. д. По существу, ему нигде нельзя было облегченно вздохнуть и сказать: "Слава Богу здесь все в порядке".
       Ключевский пишет: "Александр смотрел на Россию сверху, со своей философской политической высоты, а, как мы знаем, на известной высоте реальные очертания или неправильности жизни исчезают. Николай имел возможность взглянуть на существующее снизу, оттуда, откуда смотрят на сложный механизм рабочие, не руководствуясь идеями, не строя планов." Прямо скажем, что мнимую "силу" идей и "действенность" планов александровская эпоха продемонстрировала сполна.
       Николай не искал царства, как отмечали непредвзятые современники. С юности это был человек долга, вне зависимости от того положения, какое он занимает: исполнителя или вершителя.
       Оба его старших брата, Александр и Константин, бесконечно увлеченные европейскими затеями (один всей Европой, а другой -- "ближним Западом", Польшей) максимально затруднили приход к власти следующего российского монарха. Создается впечатление, что они это делали хоть и легкомысленно, но вполне сознательно. И результатом такой "сознательности" могли стать колоссальные потрясения в государстве российском.
       Цесаревич Константин отрёкся от наследования престола еще в 1822, но его отречение пылилось в бумагах императора Александра.
       Еще одним секретом Александра и Константина было существование, как в России, так и в Царстве польском тайных политических обществ. И этот секрет был посущественнее предыдущего.
       Что император, что наместник в Польше, не сделали ничего для борьбы с ними. Как таковой не было в империи и политической полиции.
       Историки так и не ответили на вопрос: почему бездействовал Александр Благословенный, когда ему стало известно о наличии планов захвата власти и даже цареубийства среди членов Союза Спасения и Союза Благоденствия, когда в 1821 поступила информация о разветвленной системе тайных обществ, когда в 1825 стало известно о зреющем среди гвардейских офицеров заговоре.
       Возможно он был уверен, что всегда удержит ситуацию под контролем (хотя судьба его отца, Павла, не давала никаких поводов для такой уверенности). Но, во всяком случае, он должен был понимать, что тайные общества выбирают для своего "выхода на поверхность" критические моменты в функционировании государства. Период между кончиной одного монарха и воцарением следующего является, можно сказать, идеальным критическим моментом.
       Александр I утаивает свой манифест от 16 августа 1823 г., объявляющий об отречении Константина и назначении наследником престола великого князя Николая. Утаивает, как от самого наследника, так и от всей страны.
       Константин не отрекается от престола гласно, хотя и ему было, наверное, ясно, что это провоцирует смуту.
       Как не растекайся мыслью по древу, но определенный вывод все-таки напрашивается. Сознательно или подсознательно, как император, так и великий князь Константин желали этой смуты.
       Возможно причиной тут был индифферентность (пофигизм, как сегодня говорят) к российским внутренним делам, которая стала фирменным знаком второй половины царствования Александра, когда он всё более понимал, что "философские истины" неприложимы к российской жизни. В это время Александр I вел себя как европейский просвещенный монарх, случайно оказавшийся в полуазиатской России. А наследник, цесаревич Константин, всеми средствами показывал, что вообще не склонен царствовать в азиях.
       Возможно сыграла роль идейная общность царя и цесаревича с представителями тайных обществ -- общие взгляды на прошлое и будущее Российского государства.
       Заложенный Лагарпом в незрелый ум его воспитанника "комплекс республиканца" не исчез. Император Александр продолжал называть себя республиканцем, отчасти кокетничая со своими либеральными собеседниками, отчасти выражая свои мечты. И этот "комплекс" вполне мог проявиться, через описанный психоаналитиками компенсационный механизм, в череде странных поступков императора, связанных с будущей передачей власти (вернее, с подготовкой безвластия).
       По кончине императора Александра I, случившейся в Таганроге, начальник главного штаба генерал Дибич, генерал-адъютант князь Волконский, генерал-адъютант Чернышев донесли об этом новому государю, которым был для них Константин.[36]
       Весть о смерти императора достигла Санкт-Петербурга на восьмой день, а Варшавы на два дня раньше (19 ноября), но находившийся там Константин хранил молчание. Не собирался он и выезжать в столицу. Садиться на престол и править Российской империей Константин не хотел. Вместе с тем и не желал воцарения своего младшего брата Николая. Возможно, что Константин не спешил воцаряться, ожидая каких-то событий, после которых мог бы сесть (присесть) на престол, только уже в роли безответственного конституционного правителя, какую он имел в Польше.
       А великий князь Николай, вскоре после получения известия о смерти императора Александра I, отправился к внутреннему дворцовому пикету, бывшему от лейб-гвардии Преображенского полка. Присутствующим гвардейским офицерами великий князь объявил, "что теперь все обязаны присягой законному Государю Константину". Тоже Николай Павлович объявил и двум другим внутренним караулам, Кавалергардскому и Конногвардейскому, затем поручил дежурному генералу, генерал-адъютанту Потапову, объявить главному дворцовому караулу о необходимости принесения присяги Константину. И гвардия стала присягать Константину Павловичу.
       Великий князь Николай сообщил о кончине Александра I военному генерал-губернатору Петербурга графу Милорадовичу и стал ждать приезда в столицу нового императора, которым для него, как и для всех остальных, был Константин.
       Уже после этого на чрезвычайном собрании Государственного совета был вскрыт пакет за подписью и печатью императора Александра от 1823 г. В нем находилось письмо цесаревича Константина от 14 января 1822, сообщающее об его отречении от престола; ответ императора Александра I от 2 февраля 1822 с согласием принять отречение; манифест от 16 августа 1823, утверждающий право на занятие престола, в случае добровольного отречения цесаревича, за великим князем Николаем Павловичем -- на основании Акта о престолонаследии.
       Такие же документы, как выяснилось, хранились в Правительствующем сенате, в святейшем Синоде и в московском Успенском соборе.[37]
       Обнаруженный императорский манифест 1823 года сформулирован был так, что оставлял вопрос о передачи власти недостаточно проясненным. Для спокойного воцарения Николая явно требовалось гласное отречение Константина.
       По обнаружении ранее неизвестных актов, касающихся престолонаследия, великий князь Николай Павлович не посчитал их законными, ввиду того, что они не были своевременно обнародованы и превращены в закон. Он по-прежнему настаивал на приведении всего государства к присяге Константину.
       Мнения членов Государственного совета по поводу найденных документов разделились. Генерал-губернатор Милорадович, который вскоре будет смертельно ранен на Петровской площади, предложил коллегам, вслед за гвардией и великим князем Николаем, присягнуть Константину. Милорадовича поддержал адмирал Н.Мордвинов, бывший председателем одного из департаментов Государственного совета, вице-президентом Адмиралтейств-коллегии и крупным пайщиком Российско-американской компании. Адмирал был известен как большой либерал, сторонник конституционной монархии и освобождения крестьян без земли. Председатель Государственного совета граф П. Лопухин и его заместитель князь А. Куракин, кстати деятельные участники заговора против императора Павла I, были близки по своим воззрениям к адмиралу Мордвинову.
       Члены Государственного Совета, выслушав мнение указанных особ, начали присягать Константину.
       Затем, по распоряжению Правительствующего Сената, вся страна присягнула императору Константину. О том министерство юстиции сообщило в рапорте, который был отправлен в варшавский дворец нового императора, именуемый Бельведером (слово это, заметим, переводится с итальянского как "приятное наблюдение")[38].
       Однако в письме от 26 ноября, направленном в Петербург, цесаревич уступил права на престол великому князю Николаю, и рапорт Министерства юстиции возвратил в нераспечатанном виде. Как для войска, так и для народа этот факт был неизвестным, а для столичных сановников сомнительным. Константин по прежнему не собирался соблюдать необходимых процедур по отречению от престола, которые требовали не простого письма, а издания манифеста.
       12 декабря великий князь Николай получает пакет из Таганрога от начальника главного штаба армии Дибича о вызревании на юге страны обширного военного заговора, который может быть поддержан и в столице. Среди заговорщиков упоминались Бестужев и Рылеев. Генерал-губернатор Милорадович, находящийся с этими людьми в приятельских отношениях, не предпринял против них никаких превентивных действий, несмотря на поручение великого князя.
       12 декабря в Петербург прибыл курьер из Варшавы с письмом от Константина от 8 декабря, в котором опять не оказалось манифеста об отречении от престола, только личное сообщение о невозможности принять корону империи.
       В тот же день, вечером, к великому князю Николаю явился поручик Я. Ростовцев, член тайного северного общества и племянник директора Российско-Американской компании Н. Кусова, с пакетом от К. Бистрома. В пакете содержалось предупреждение самого Ростовцева о готовящемся заговоре. Впрочем, основным в этом предупреждении было то, что Николаю рекомендовалось не принимать престола, потому что это может предвещать "гибель России": отпадение Грузии, Бессарабии, Финляндии, Польши, Литвы.
       Ростовцев даже сообщил о подготовке восстании на юге, отводя внимания от заговора в самом Петербурге, а, возможно, пытаясь убрать опасных конкурентов чужими руками.
       Ростовцев, как и его командир Бистром, были близки к окружению вдовствующей императрицы Марии Федоровны, которая строила свои планы на регентство. В ее окружении находились многие пайщики и высокопоставленные служащие Российско-американской компании.[39]
       Военный министр Аракчеев не принял петербургского военного губернатора Милорадовича, посланного к нему великим князем Николаем.[40] Честный служака вероятно считал, что законным наследником является Константин или же не доверял Милорадовичу.
       События начинают принимать оборот, чем-то напоминающие то ли события отдаленного будущего, февраля 1917, когда генералы и промышленники опрокинули трон, то ли "передачу" власти в стиле 18 в., когда гвардия убирала одних наследников и водворяла других.
       Однако Николай Павлович не пустил тогда события по "февральскому" или "гвардейскому" руслу.
       Манифест от 12 декабря 1825 г. объявил о восшествии на престол Государя императора Николая.
       "Россия с умилением узнала о великодушной беспримерной в истории борьбе двух братьев, уступавших друг другу право на венец блистательнейший в мире",  -- замечает официальный историк.[41]
       Реально же в этой борьбе Константин показал только капризное безволие и отрешенность от судеб России, Николай -- чувство долга и ответственность за состояние страны.
       Тем временем сделали свой ход представители тайных политических обществ.

    Заговор гвардейской казармы

    Землевладельческая олигархия -- мать декабризма

       "Движение 14 декабря вышло из одного сословия, из того, которое доселе делало нашу историю,  -- из высшего образованного дворянства",  -- пишет В. Ключевский.[42] Подтверждает это "деланье истории" и другой маститый историк, С. Платонов: "Попытки переворота исходили из той же дворянской среды, которая в XVIII веке не раз делала подобные попытки, а орудием переворота избрана была та же гвардия, которая в XVIII столетии не раз служила подобным орудием."[43]
       Свои интересы, как оно их понимало, "высшее образованное дворянство" отстаивало, проявляя железную волю, не останавливаясь и перед цареубийством.
       Плеяда освободителей 1825 была порождена паразитическим сословием, тормозившим развитие общества. В момент максимальной своей праздности дворянство захотело оформить свое господство над обществом в виде правильных политических институтов.
       "Движение 14 декабря было последним гвардейским дворцовым переворотом,  -- пишет Ключевский,  -- но и при этом это было первой попыткой идеологического переворота, когда претензии на политическую власть опирались на отвлеченные идеи."
       Собственно в этой сентенции историк соединяет два определения и получается по сути -- гвардейский идеологический переворот. Или попытка захвата политической власти, с использованием отвлеченных идей (так и хочется вместо "отвлеченных идей" подставить слово "пиар").
       Историки, выискивающие черты "прогрессивности" у декабристов, старательно затушевывали вопрос, интересы какого сословия они представляли, оставляя за ними роль маленькой группки прекрасных личностей.
       Однако либералы и марксисты, славящие эти прекрасные личности, всегда оставляли при себе "маленький секрет". Почему "борцы с самодержавием", будучи сами поголовно крепостниками, нередко замечательно богатыми, не дали свободу хотя бы своим крестьянам до намечаемого прихода к власти. Будущие декабристы могли с удобством совершить столь похвальное благодеянии при помощи закона о "вольных хлебопашцах" от 1803 -- был бы прекрасный почин для всего образованного сословия. Один лишь будущий декабрист М. Лунин освободил нескольких своих крепостных, да и то, скромненько, без землицы. А вот Н.Тургенев не стал мудрить лукаво, просто продал своих крестьян и еще до восстания уехал в Париж, где занялся разоблачением царизма. Похоже, что свободу народу собирались нести именно те люди, что намертво вцепились в "свою кормушку".
       При всей "просвещенности" никто из декабристов не предлагал своему сословию отказаться от земельной собственности, от экономического господства над низшими сословиями. Никто со слезами умиления на лицах не предлагал начать жизнь с нуля, в бедности и трудах. При любых преобразованиях они оставляли за собой обладание прежними материальными имуществами и политическими возможностями. А народу дворянские революционеры собирались подарить счастье, заключавшееся в высоких словах, плоских поэмах и различных проектах перекройки России.

    Ученики иезуитов

       Интересен характер образования и воспитания этих людей, чья пора ученичества пришлась на конец 18, начало 19 вв...
       В этот период русских дворян, как и в предыдущие полвека, обучали иностранцы на иностранных языках -- на дому, в частном пансионе, и даже в военном училище. Но состав учителей претерпевает довольно существенные изменения.
       "В конце XVIII в. начинается прилив в Россию французских эмигрантов, которые должны были расстаться со своим революционным отечеством; то были все либо аббаты, либо представители французского дворянства; значительная часть дворян вышла из аббатов... Эти эмигранты, приветливо принятые Россией, с ужасом увидели успех религиозного и политического рационализма в русском образованном обществе. Тогда начинается смена воспитателей русской дворянской молодежи. На место гувернера-вольнодумца становится аббат -- консерватор и католик, это был гувернер третьего привоза... В XVIII в. (1773) под влиянием либеральных идей папа Климент закрыл иезуитский орден, но они остались под разными предлогами и званиями и стали прокрадываться через Польше в Россию (здесь они просуществовали до 1814) Много таких иезуитов явилось в Петербурге под именем мальтийцев. Католическое, именно иезуитское, влияние и становится теперь на смену вольтерьянства."[44]
       Иезуиты и католические клерикалы не были чем-то незнакомым на Руси. На протяжении двух веков иезуиты, получившие при короле Стефане Батории конфискованные имущества православной церкви, вели наступление на русскую культуру и религию в восточных областях Речи Посполитой. Наступление насколько мощное, настолько и коварное, опирающееся не только на королевскую власть, но и на новообращенных "янычаров", на полонизированную западно-русскую шляхту. Демонстрируя полную неразборчивость в средствах, иезуиты в Речи Посполитой взывали к шляхетской "золотой вольности", а, скажем, в Парагвае они строили что-то вроде казарменного социализма.
       И вот, словно в награду за многовековое преследование православной культуры, иезуитам не только оставили их влияние в присоединенных к России частях Речи Посполитой, но и распахнули двери в Великороссию и российскую столицу.
       Петербургскому двору, напуганному кровожадной французской революцией, хитроумные иезуиты сумели внушить мысль, что они сторонники консервативных монархических принципов.
       При Александре I количество иезуитов в Петербурге увеличилось многократно. Министр внутренних дел граф Кочубей даже добивался для них право проповедовать христианство среди российских магометан и язычников.[45] Сам император, по выражению Меттерниха, маршировал "от одной религии к другой", предпочитал книги католических теологов, и вряд ли особо вспоминал о православных корнях русской культуры.
       Среди аристократов стало модным отдавать своих детей в закрытые учебные заведения, учрежденные иезуитами.
       Аббат Николь создал в столице крайне дорогой пансион (рядом с дворцом кн. Юсупова, близ Фонтанки), и "в этот пансион повалила русская дворянская молодежь". Повалила, несмотря на то, что плата за обучение там составляла гордые 11-12 тыс. руб. в год. (Это соответствует 45 тысячам рублей конца 19 века, и нынешним 200 тысячам долларов).
       Здесь учились дети из самых знатных фамилий. Неслучайным образом представители этих семейств -- Голицыны, Разумовские, Завадовские, Гагарины, Толстые другие -- начали переходить в католицизм.
       "Значительная часть людей, которых мы видели в списке осужденных по делу 14 декабря, вышли из этого пансиона или воспитаны были такими гувернерами."[46]
       Занятным образом, первое поколение русских революционеров обучались не у отмороженных якобинцев (за исключением самого Александра Павлович), а у латинских священников, традиционных оппонентов православия и русской самобытности.
       "Влияние философской французской литературы XVIII столетия теперь стало сменяться в образованном русском обществе католической и иезуитской пропагандой. Эта пропаганда, соединенная с попытками иезуитов овладеть воспитанием русского великосветского общества, привела к результату, который не мог входить в цели пропагандистов,  -- к пробуждению патриотического чувства",  -- пишет Ключевский.
       Ни много, ни мало, патриотического. (Еще при жизни знаменитого историка либералы перестанут мучиться со словом "патриотизм" и сделают его бранным и нехорошим, а в эпоху шендеровичей и новодворских он даже станет "прибежищем негодяев".)
       Как бы мы не уважали Василия Осиповича, но в данном случае его историческая лира издает неверные звуки. Ключевский пытается притянуть факты к желаемому результату. Он отталкивается от господствующего среди интеллигенции мифа о моральном совершенстве декабристов и потому вынужден придумывать "патриотическое чувство", которое якобы, не по своей воле, отцы-иезуиты привили воспитанникам... При всей как будто сухой аналитичности, присущей нашему классику, общественная атмосфера, в которой он находился, не могла не влиять на его работу. Ключевский никак и не пытается доказать патриотичность декабристов, потому что, по сути, надо было бы доказывать, что они знали и уважали страну проживания...
       "Далее, подрастая, это поколение вследствие успехов иезуитской пропаганды должно было спросить себя: долго ли русский ум будет жертвой чуждых влияний? Значит, успех иезуитской пропаганды должен был пробуждать смутную потребность попробовать, наконец, жить своим умом."
       Здесь логическая цепочка у Ключевского окончательно разорвана. Почему успехи иезуитской пропаганды должны были вызвать отторжение этой пропаганды? Иезуиты нигде и никогда не занимались выращиванием мыслителей. Этот карательно-воспитательный отряд католической церкви занимался совсем другим, искоренением духовной индивидуальности, как основы для ересей. И если иезуитские школы в Речи Посполитой вырабатывали у своих учеников нетерпимость к некатолическим вероисповеданиям и освящали любые сделки с совестью ради достижения целей латинства, то с какой стати в России они должны были развивать "свободу мысли"? Какая, к примеру, русофобская твердость видна в таком продукте католического воспитания, как Петр Чаадаев, который отверг хотя бы малейшую цивилизационную ценность России.
       "Может быть, не будет лишен интереса перечень некоторых из выдающихся членов тайного общества с пометкой их лет и замечанием об их воспитании. Один из самых видных членов общества князь Сергей Трубецкой, полковник гвардейского Преображенского полка (в 1825 г. после ареста -- 34 лет), учился дома. Учителями были иностранцы. Князь Евгений Оболенский -- поручик гвардейского Финляндского полка, 28 лет; учился дома под руководством гувернеров-французов, которых у него сменилось от 16 до 18 человек. Братья Муравьевы-Апостолы, дети нашего испанского посланника; оба учились в Париже, в пансионе Гикса. Панов, поручик Преображенского полка -- 22 лет -- учился дома; учителями были иностранцы; докончил образование в Петербургском пансионе Жакино и т. д., все в этом роде... Просматривая в списке привлеченных к ответственности по делу 14 декабря графу о воспитании каждого, мы видим, что большинство декабристов училось в кадетских корпусах, сухопутных, морских, пажеских, а кадетские корпуса были тогда рассадниками общего либерального образования и всего менее были похожи на технические и военно-учебные заведения; некоторые воспитывались за границей, в Лейпциге, в Париже, другие -- в многочисленных русских пансионах, содержимых иностранцами, и в том числе в пансионе Николя; из последнего вышли, например, декабрист князь Голицын и Давыдовы. Очень многие из 121 обвиненного учились дома, но тоже под руководством иностранцев."
       Даже те декабристы, что учились в александровских кадетских корпусах, получали там преимущественно не военные и технические знания, а набор политических абстракций.
       "Все, что они (будущие декабристы) видели, и все, что они вычитывали из иноземных книг, они прилагали к своему отечеству, сравнивали его порядки и предания с заграничными."
       Западные "предания", даже вышедшие из-под пера энциклопедистов, грешили схематизмом и аллегоричностью, а в части, относящейся к России, примитивным невежеством. Отечественные "предания" были представлены сказителями вроде Шлецера.
       "Почему у нас не так, как в европах?" -- спрашивали молодые дворяне и делали выводы самые простые. Потому что мы не все еще позаимствовали на Западе, потому что цепляемся за свою темноту.
       "Эти люди все же мало знали окружающих, как и их отцы, но у них сложилось иное отношение к действительности. Отцы не знали этой действительности и игнорировали ее, т. е. и знать ее не хотели, дети продолжали не знать ее, но перестали игнорировать."[47]
       Если эти люди перестали игнорировать русскую действительность, то почему не так и не узнали ее? Никита Муравьев (автор конституционного проекта, принятого Северным обществом) в 1812 заплатил крестьянам золотой за кусок хлеба и кружку молока, потому что просто был не в курсе, какие цены в России (мужики приняли его за французского шпиона и сдали, куда следует).[48]
       "Отцы были русскими, которым страстно хотелось стать французами; сыновья были по воспитанию французы, которым страстно хотелось стать русскими".
       И это еще один бездоказательный "вывод", который показывает лишь то, что Ключевский хотел бы, чтобы люди, вышедшие в декабре 1825 на захват верховной власти, были патриотами, восполняющими незнание России горячей любовью к ней. И это вполне похвальное желание.

    Масонские пенаты

       Согласно благообразным книжкам о декабристском движении, будущие декабристы, едва вернувшись домой из зарубежных походов русской армии, немедленно приступили к созданию подпольных организаций, направленных на перенос западных достижений на нашу почву. Получается, вместо чувства превосходства над врагом и осознания мощи своего государства, господа офицеры принесли домой острое желание устроить тот же политический режим, как и в той стране, которая высылала к нам орды мародеров. (Представим офицеров Советской Армии, которые захотели установить дома такие же передовые общественные учреждения, что и в фашистской Германии.)
       На самом деле, у тайной политической деятельности гвардейских офицеров были довольно глубокие корни.
       Как пишет Н. Бердяев в "Русской идее": "Декабристы прошли через масонские ложи". Пестель был масоном, Н. Тургенев был близок иллюминатству Вейснаупта, то есть радикальному масонству, Рылеев был членом масонской ложи "Пламенеющая звезда"".
       "Масонские ложи, терпимые правительством, давно приучили русское дворянство к такой форме общежития,  -- сообщает Ключевский,  -- При Александре тайные общества составлялись так же легко, как теперь акционерные компании... Само правительство предполагало возможным не только для гражданина, но и для чиновника принадлежать к тайному обществу и не видело в этом ничего преступного."
       Около полусотни декабристов были членами разных масонских лож: "Соединенных Друзей", "Избранного Михаила", "Трех Венчанных Мечей", "Сфинкса", "Трех добродетелей", "Пламенеющей Звезды" и т. д. Большинство входило в состав французской Великой Диктаторской Ложи.
       "Прозорливый итальянец (Наполеон) видел опасность, грозящую революционизированной Европе со стороны растущей мощи русского колосса, и, желая ослабить страшного врага, он прибегнул к силе идей. Воспользовавшись своей дружбой с императором Александром и врожденной склонностью последнего к либеральным установлениям, он послал в Петербург, под предлогом желания помочь осуществлению плавно молодого монарха, целую плеяду политических работников -- нечто вроде переодетой армии, которая должна была тайком расчистить путь для наших солдат. Эти искусные интриганы получили задание втереться в администрацию, завладеть прежде всего народным образованием и заронить в умы молодежи идеи, противные политическому символу веры страны, вернее, ее правительству. Таким образом, великий полководец, наследник французской революции и враг свободы всего мира, издалека посеял в России семена раздора и волнений, ибо единство самодержавного государства казалось ему опасным оружием в руках русского милитаризма. С той эпохи и зародились тайные общества, сильно возросшие после того, как русская армия побывала во Франции, и участились сношения русских с Европой. Россия пожинает теперь плоды глубоких политических замыслов противника, которого она как будто сокрушила. Незаметному влиянию этих застрельщиков наших армий, а также их детей, учеников и последователей я приписываю в значительной степени рост революционных идей, наблюдающихся в русском обществе и даже в войсках, и те заговоры, которые до сих пор разбивались о силу существующего правительства."[49]
       Этот текст может показаться какой-то романтической конспирологией, но вышел он из-под пера де Кюстина, который вряд ли хотел дать индульгенцию российской "тирании".
       Осведомленный француз явно относит появление тайных политических обществ в России к периоду до войны 1812-1814 гг.
       Возможно, он имел в виду, что масонская среда, в которой варились будущие заговорщики, была проводником конспиративной антигосударственной деятельности.
       Приходя вместе с русскими войсками в Европу, будущие декабристы также оказывались в тесных объятиях масонов. В Берлине они вступали в ложу "Железного креста", во Франции их ждала "Военная ложа к святому Георгию", ложи "Избранного Михаила", "К трем добродетелям". Естественно предположить, что на родину гвардейские офицеры возвращались с готовыми масонскими структурами, существовавшими в полках. Так что, прежде создания собственных политических организаций, гвардейцы успели изрядно повариться в тайных обществах, которыми управляли силы, весьма далекие от любви к России.
       "После запрещения масонства, декабристы, используя конспиративный опыт масонства и связи по масонской линии, создают тайные революционные общества. Цель этих обществ та же самая, которая была и у масонских военных лож, существовавший в полках -- "пересадить Францию в Россию", то есть совершить в России революционный переворот",  -- пишет на старости лет декабрист А. Розен в "Записках декабриста".[50]
       Вполне оправданное недовольство офицеры-западники испытывали уже в 1815, когда великий западник Александр заставлял армию-победительницу перенимать у пруссаков и англичан "экзерцмейстерское искусство". Не слишком были обрадованы офицеры поспешным возвращением из кипящей жизнью Франции в места постоянной дислокации, где-нибудь в недавнем Диком поле, Василькове или Ахтырке. Однако первые сведения о заговорщиках относятся не к Дикому полю, а к гвардейцам, расквартированным в блестящем Петербурге, причем генштабистам, которым совсем не надлежало заниматься муштровкой на плацу.
       Офицеры генерального штаба основали в 1816 в Петербурге тайное общество, имеющее два названия: "Союз спасения" и "Союз истинных и верных сынов отечества". Возглавляли его Никита Муравьев, отец которого был одним из учителей великого князя Александра Павловича, и князь Сергей Трубецкой. Цель общества выглядела достаточно неопределенной, хотя и несла масонский отпечаток: "Содействовать в благих начинаниях правительству в искоренении всякого зла в управлении и в обществе".
       Как считал декабристовед М. Цейтлин, в уставе Союза Спасения "явственно видны масонские черты, и в последствии можно проследить в политическом движение тех лет подземные струи масонства".
       В 1818 году это тайное общество было переименовано в "Союз благоденствия". Один из его лидеров -- генерал И. Пущин -- возглавлял также масонскую ложу "Овидий".
       "Поставив себе ту же цель -- "содействовать благим начинаниям правительства", оно вместе с тем решило добиваться конституционного порядка, как удобнейшей для этой цели формы правления. Оно, однако же, не считало себя революционным; в обществе долго обдумывалась мысль обратиться с просьбой о разрешении к самому государю в уверенности, что он будет сочувствовать их целям. Расширяясь в составе, общество разнообразилось во мнениях; появились в нем бешеные головы, которые предлагали безумные насильственные проекты, но над этими проектами или улыбались, или отступали в ужасе. Это разнообразие мнений повело в 1821 г. к распадению Союза благоденствия",  -- пишет Ключевский.
       Распадение из-за разнообразия мнений имело, тем не менее, территориальный характер.
       На базе Союза благоденствия возникли две новые организации. Северным обществом руководил вышеупомянутый генштабист Муравьев и статский советник Николай Тургенев. В 1823 г. в него вступил Кондратий Рылеев, поэт и управляющий делами (топ-менеджер) Российско-американской торговой компании. Последнее обстоятельство сыграло роль в том, что новичок сразу пополнил руководство общества.
       Южное общество состояло из офицеров второй армии, штаб-квартира которой находилась в Тульчине (Подольская губерния). Здесь лидером был командир Вятского пехотного полка Пестель, сын бывшего сибирского генерал-губернатора, известного сатрапа.
       Северное общество было расположено к конституционно-монархической форме правления, Пестель являлся страстным республиканцем. Еще более, чем во взглядах на форму верховной власти, различались северные и южные вожди в своих планах по социальному и хозяйственному переустройству России.
       Общее впечатление от декабристских программ -- их составители более всего верили в либеральную фразу. Красивые слова заменяли им знания о родине.
       "Реализм" мышления декабристов был таков же как "реализм" средневековых схоластов, полагавших, что абстрактные понятия, универсалии, имеют самостоятельное существование. Как будто действительно существует некоторый идеальный "стул вообще", "горшок вообще" и "свобода вообще". И со "свободой вообще" танцевать на балах и пить шампанское будет гораздо приятнее, чем без нее. Будучи людьми романтически взбудораженными дворяне-заговорщики были абсолютно уверены, что способны дать "свободу вообще" всем остальным сословиям, нисколько при этом не поступаясь собственными привилегиями. Как средневековые схоласты придавали бытийность и действенность идеям-универсалиям, так офицеры-аристократы придавали бытийность и действенность конституциям, декларациям, манифестам. Но реальной силы там было не больше чем в магическом "крибле-крабле-бумс".
       "В них мы замечаем удивительное обилие чувства, перевес его над мыслью и вместе с тем обилие доброжелательных стремлений",  -- пишет крайне доброжелательный к декабристам Ключевский.
       Возбужденные чувства, помноженные на доктринерство, такова была атмосфера, которой дышала значительная часть столичного дворянства.
       Даже иностранные дипломаты, как например представители французского посольства, замечали, что "несомненно, что у многих гвардейских офицеров головы набиты либеральными идеями настолько крайними, насколько эти офицеры мало образованы" (Габриак) и что "вся молодежь, и главным образом офицерская, насыщена и пропитана либеральными доктринами. Больше всего ее пленяют самые крайние теории" (Лафероне).

    Протодекабризм. Проекты Александра I и адмирала Мордвинова

       В принципе, декабристы шли по тому же пути, по которому шествовал в начале своего правления сам император Александр. Они фактически подхватили то знамя, которое он уронил вследствие психического изнеможения, вызванного семейными потрясениями и столкновением проектных абстракций с тяжелой российской действительностью. Император стал витать в лапутянских проектах объединения Европы, а его дело продолжили "молодые штурманы".
       "...Когда Император Александр получил первые доклады о заговоре декабристов, он отнесся к ним так, что смутил докладчиков. "Вы знаете,  -- сказал он одному докладчику,  -- что я сам разделял и поддерживал эти иллюзии; не мне их карать!"",  -- напоминает С. Платонов.
       И действительно в их проектах видно тоже бесхитростное лицемерие, что и в начинаниях Александра. И декабристы, и молодой император с Негласным комитетом были полностью уверены, что достаточно ввести новую схему правительственных учреждений, обзавестись конституцией и тут же исправятся все нравы, улучшится и сам человек. Шло это, наверное, от Руссо, считавшего, что "хорошие общественные учреждения -- это те, которые лучше всего умеют изменить природу человека, отнять у него абсолютное существование, чтоб дать ему относительное, умеют перенести его "я" в общественную единицу".
       "На той же точке зрения, на какой стоял Александр I и его сотрудники, стояли и люди 14 декабря; если они о чем размышляли и толковали много, то о тех формах, в какие должен облечься государственный порядок, о той же конституции. Правда, все, что они проектировали определенного и практически исполнимого, все было уже сказано раньше их, в проекте Сперанского... Как сотрудники Александра, так и люди 14 декабря, односторонне увлеченные идеей личной и общественной свободы, совсем не понимали экономических отношений, которые служат почвой для политического порядка."[51]
       Император, чья реформаторская деятельность внутри Великороссии заглохла к грозовому 1812 г., провёл после войны земельную реформу в прибалтийских провинциях, Лифляндии, Курляндии и Эстляндии. Реформа была осуществлена по прусским и английским образцам и быстро показала всю негуманность либеральной мысли. Как в Пруссии и Англии, "освобождение" в Прибалтике сопровождалось масштабной кражей. Помещики-немцы получили право присвоить крестьянские наделы, и земля, которую крестьяне веками поливали своим потом, стала для них чужой.
       Формально помещик должен был сдавать часть своей земли в аренду крестьянам. Однако составление условий арендного договора предоставлялось договаривающимся сторонам, одна из которых (землевладелец), конечно же, всегда могла "договориться" в свою пользу. Учреждались особые суды для решения споров между помещиками и арендаторами, но их председателями были все те же помещики. Полиция и дознание остались также в руках землевладельцев. Экономическое, судебное и политическое господство остзейского дворянства предопределило полную беспомощность крестьян в земельных спорах.
       "Смысл остзейской эмансипации был таков: землевладелец удерживал над крестьянином всю прежнюю власть, но по закону освобождался от всех обязанностей по отношению к крестьянам; это был один из художественных фактов остзейского дворянства. Положение остзейских крестьян тотчас ухудшилось."[52]
       Основная масса прибалтийских крестьян превратилась в батраков на помещичьих мызах, многие выселились в крупные города, Ригу, Петербург или эмигрировали. Некоторые смогли разбогатеть и прикупить земли у дворянства -- счастливцы-хуторяне создавали товарное животноводческое хозяйство, пользуясь возможностями относительно удобного вывоза продукции. Со времени этой реформы естественный прирост в Прибалтике стал сильно уступать общероссийскому. Из прибалтийских батраков и через сто лет получатся отличные кадры для Чека и революционных войск...
       Либеральный проект адмирала Н. Мордвинова, важного члена Государственного Совета и крупного дельца Российско-американской компании, имел связь с прибалтийским "освобождением". Первое, что бросается в глаза при его рассмотрении -- это неосознанная жестокость прожектера. (Потом такая вот этическая "невинность" будет отмечена у многих либеральных реформаторов.)
       "Адмирал Мордвинов находил справедливым и возможным выкуп личной свободы, об освобождении с земельным наделом не было и речи, земля должна была вся остаться во владении помещиков; но крестьяне получали право выкупить личную свободу, для этого автор проекта составил таксу -- сумма выкупа соответствует возрасту выкупающегося, т. е. его рабочей способности. Например, дети от 9 -- 10 лет платят по 100 руб.; чем старше возраст, тем выше плата; работник 30-40 лет -- 2 тыс. (на тогдашнем рынке это равняется нашим 6-7 тыс. руб.); работник 40-50 лет платит меньше и т. п. по мере рабочей силы. Понятно, какие крестьяне по этому проекту вышли бы на волю,  -- это сельские кулаки, которые получили бы возможность накопить необходимый для выкупа капитал. Словом, трудно было придумать проект, менее практический и более несправедливый, чем тот, какой развивается в записке Мордвинова."[53]
       При том Ключевский называет Мордвинова талантливым человеком -- ну, как может быть бесталанным большой либерал? Однако проект "талантливого" либерала оказался намного хуже, чем проект якобы бесталанного "солдафона" графа Аракчеева, который предлагал, чтобы правительство постепенно выкупало крестьян вместе с землею у помещиков по ценам данной местности. (Для этого правительство должно было создать капитал из отчислений с питейного дохода или с помощью выпуска государственных облигаций.)
       Возможно проект Аракчеева был трудно осуществим в условиях расштанной финансовой системы России, но по сравнению с мордвиновским либеральным грабежом, он выглядит образцом гуманизма и справедливости.

    Коммерческие интересы

       Может показаться удивительным, но в среде свободолюбивых мечтателей действовала и группа твердых дельцов, причем прекраснодушные идеалы, которые роились у них в головах, сочетались с уверенным ведением бизнеса.
       С крупнейшей российской торговой компанией того времени прямо или косвенно (через акции, родственные или служебные отношения с основными пайщиками) были связаны многие декабристы: Рылеев, Ростовцев, С. Трубецкой, Н.Бестужев, Завалишин, Перетц, Штейнгель (последний служил вдобавок в канцелярии генерал-губернатора Милорадовича). Дом Российско-Американской компании, в котором находилась квартира Рылеева, и дом адмирала Мордвинова были двумя штабами заговорщиков.[54]
       Крупный бизнес, как считается некоторыми, несет респектабельность. Это ошибочное мнение. К примеру, английская и нидерландская Ост-индские компании торговали людьми как товаром, грабила казну завоеванных ими стран, в огромных масштабах использовали принудительный труд, разоряли и доводили до голодной смерти миллионы людей. Если бы дело дошло до извлечения огромных прибылей, то российские акционеры вряд ли бы отнеслись к русскому народу лучше, чем английские и нидерландские к народам южных морей.
       В штаб-квартире Российско-американской компании обсуждали план уничтожения царя и царской семьи, хотя сам делец-декабрист Рылеев на следствии неловко открещивался от таких намерений. "Трубецкой потребовал, дабы его (Николая) принесли в жертву и не предлагал оставить великого князя Александра Николаевича. А я и Оболенский никогда не утверждали, что надобно уничтожить всю Августейшую фамилию... Положено было захватить Императорскую фамилию и удерживать до съезда великого собора".[55] По свидетельствам очевидцев, накануне восстания Рылеев искал план Зимнего дворца.

    Западничество плюс абстракционизм. Проекты переделки России

       Если даже поверить словам заговорщиков о том, что они являются "истинными сынами отечества", то это "отечество" явно находилась для них не в настоящем и не в прошлом, а в гипотетической новой России. И уж не сынами, а скорее отцами-основателями должны были они стать для него.
       Насколько специфически дворянские революционеры понимали историю России видно по творениям декабристского пиита Рылеева, любимым жанром которого была историческая поэма.
       Впечатление такое, что Рылеев нарочито выбирал в качестве героев для своих поэм знаменитых предателей, боровшихся против русского государства с помощью коварства и подлости.
       Среди его героев был князь Курбский -- после прочтения Рылеевым 21 тома предвзятой карамзинской истории, где так много переписано из сочинений самого изменника. Неважно, что "герой" вместе с поляками лил потоком русскую кровь и терзал русскую землю ради сохранения привилегий феодальной знати. Топ-менеджер зрит в этом борьбу за свободу.
       Другим героем стал Войнаровский, приспешник и племянник гетмана Мазепы -- после прочтения Рылеевым антироссийской поделки "История русов".
       В поэме поэта-декабриста Войнаровский показан пылким энтузиастом свободы, рвущийся со скоростью звука на ее защиту.
       "Так мы свои разрушив цепи, На глас свободы и вождей, Ниспровергая все препоны, Помчались защищать законы Среди отеческих степей. Я жизни юной не щадил, Я степи кровью обагрил И свой булат в войне кровавой О кости русских притупил."
       Реальный Войнаровский получил немало высоких чинов от врагов России -- а чтобы удостоится такой чести, надо было постараться. Польский король С.Лещинский сделал его коронным воеводою, Карл XII -- полковником шведских войск, а после смерти Мазепы назначил гетманом обеих берегов Днепра. Войнаровский "многократно ездил к хану крымскому и султану турецкому, чтобы побудить их к войне с Россией", как сообщает энциклопедия Брокгауз, отнюдь не страдающая ненавистью к либерально настроенным господам. (Но известно, что хан крымский и султан турецкий занимались вовсе не защитой прав человека.) Гамбургский магистрат выдал Войнаровского русским властям, едва тот потребовал от короля шведского 240 тыс. талеров, ранее одолженных тому щедрым Мазепой.
       Суесловные декабристоведы конечно же скажут, что рылеевский Войнаровский это вовсе не тот реальный Войнаровский, что Рылеев совсем не имел в виду конкретного человека, а только взял его имя, фамилию, отчество, время и место проживания для создания виртуального образа пламенного демократа. Но хочется спросить у декабристоведов, а в своих планах преобразования России Рылеев разве был меньшим абстракционистом? И разве было мало вождей, ниспровергающих все препоны, и среди декабристов?
       Давайте заглянем в составленные ими проекты конституционного устройства новой России.
       Проекты С. Волконского и Н. Муравьева внешне были весьма недурны, они предполагали конституционную монархию и "освобождение" крестьян.
       Однако, если приглядеться к предлагаемому "освобождению", то сквозь него явно проглядывают уши мордвиновского проекта и прибалтийской реформы Александра I.
       "Патриот" Никита Муравьев оказался щедрее адмирала Мордвинова. Личную свободу он давал за так, бесплатно предоставлял и немного земли -- менее 2 десятин на семью. Это было примерно в два раза меньше того среднего земельного надела, что крестьянин имел при крепостничестве. (Получалось, что помещик безвозмездно приватизировал, а по сути крал, половину естественного достояния земледельца.) И этот муравьевский надел было ниже железного минимума в 2,5 десятины, который обеспечивал убогие 1700-1800 ккал в день на человека. Любимец либеральной публики по сути планировал голод. И даже эти две несчастные десятины давались мужику вовсе не на правах личной собственности. Продать их, прежде чем уйти, голодный крестьянин не мог.
       Конечно же, Н.Муравьеву виделось в мечтах, как по всей России возникают крупные помещичьи высокотоварные хозяйства (типа прибалтийской мызы), на которых рвется работать толпа батраков. Вместо низкорентабельного зернового хозяйства в Нечерноземье приходит высокорентабельное животноводство, выращивание кормовых и технических культур. Однако рабочих рук в таком интенсивированном сельском хозяйстве нужно в десять раз меньше, чем в традиционном. И скажет тогда землевладелец батраку и арендатору: придется тебе, деревенщина, бросить дом, семью и и уйти в городскую трущобу. Ведь ты теперь воистину свободен.
       В Британии лишних земледельцев вешали как бродяг, собирали как пролетариев в города, где на средства, полученные от пиратства, работорговли и ограбления колоний создавались мануфактуры и фабрики. Но в России не было таких источников роста городского хозяйства. Поскольку обезземеливание крестьян предлагалось провести на всех огромных просторах нашей страны, то не было никакой надежды, что город поглотит высвободившуюся крестьянскую массу. В Ирландии раскрестьянивание и перевод сельского хозяйства на интенсивные рельсы завершилось гибелью четверти населения и эмиграцией трети. Наше многомиллионное крестьянство не имело возможности эмигрировать. Так что "освободительный проект", имей он успех, закончился бы колоссальной социальной трагедией.
       Правда крестьянин, согласно муравьевскому проекту, мог выразить свое недовольство на выборах. Но возможности такого выражения были предусмотрительно ограничены. Первый вариант конституции предоставлял крестьянам-общинникам -- "общим владельцам", по терминологии Муравьева,  -- весьма своеобразное избирательное право. "Все общество на сходке имеет право назначить одного избирателя с каждых 500 душ мужского пода, и сии избиратели, назначенные общими владельцами, подают голоса наравне с гражданами как уполномоченные целого общества, лишь только они предъявят поверительные грамоты своего общества, засвидетельствованные волостными старшинами". Во втором варианте конституции Муравьев расщедрился и к участию в выборах волостного старшины допустил всех граждан "без изъятия и различия". Великое достижение, крестьянина без ограничения подпустили к выбору самого низшего начальника -- волостного старшины. А, кстати, в столь ненавидимое декабристами время Ивана Грозного крестьяне избирали всё волостное правление, и волостных старост, и судей, и губных старост, занимавшихся полицейскими делами.
       Чем дальше в общественную систему, придуманную Н. Муравьевым, тем больше дров. В огромной неграмотной стране прожектер предполагал решать судом присяжных гражданские дела по искам на 25 рублей![56] Это уже не мечта, а нечто близкое к бреду.
       Захотел Муравьев в своем проекте подвергнуть страну беспощадной федерализации, порезав ее на полтора десятка "Держав", обладающими почти всеми атрибутами суверенной власти. Причем делить на почти что независимые государства предстояло и коренную Великороссию.
       Вот список придуманных Держав, с указанием их столиц:
       Ботническая -- Гельсингфорс
       Волховская -- Город Святого Петра (Петербург),
       Балтийская -- Рига
       Западная -- Вильна (Литва)
       Днепровская -- Смоленск
       Черноморская -- Киев
       Кавказская -- Тифлис
       Украинская -- Харьков
       Заволжская -- Ярославль
       Камская -- Казань
       Низовская -- Саратов
       Обийская -- Тобольск
       Сибирская -- Иркутск
       Московская область -- Москва
       Донская область -- Черкасск
       Столицей федеративной России предстояло стать Нижнему Новгороду. Здесь должна была заседать Дума. В неё избиралось бы по три гражданина от каждой Державы, два гражданина от Московской области и один -- от Донской области. И эта веселая компания, в которой Обийская Держава имела больше представителей, чем Московская область, давала бы стране законы, формировала правительство и командование вооруженных сил.
       Наводит на грустные мысли отсутствие в списке Держав многих областей Российской империи. Гродненские и минские земли то ли отдали Литве, присутствующей в виде Западной Державы, то ли подарили Польше, в списке Держав отсутствующей, то есть полностью независимой. Тот же вопрос насчет Волыни, Подолии -- они, что тоже переданы независимой Польше? А кому подарили Кубань и Ставрополье? Черноморской киевской державе? Или сразу туркам? Вообще, где Урал, вся Северная Россия до Белого и Баренцева морей. Что случилось с русскими землями между Окой и Доном -- их что сплавили в Украинскую Державу? Похоже, политическая муза прожектера витала далёко от грешной земли.
       Очевидно, при победе такого проекта было достаточно одного мановения перстом, чтобы Россия превратилась бы не в федерацию, а в кровавое болото. Зажигательного материала оказалось бы предостаточно -- Державы, делящие между собой земли, и крестьяне, "освобожденные" без земли и фактически без еды. Скорый крестьянский бунт, равный по мощи десятку пугачевских, разнес бы федеративную декабристскую Россию на сто тысяч деревень. Во главе каждой деревни встал бы батька-атаман, а во главе каждой Державы кучка дворянских революционеров. И каждая революционная кучка имела бы свои взгляды на развитие либерализма и демократии. И каждый батька-атаман посылал бы кучку либеральных руководителей, куда подальше. И жег бы ближайшие дворянские усадьбы, откуда приходили бы претенденты на деревенскую землю.
       Павел Пестель, как и полагалось сыну губернатора, прославившегося своим волюнтаризмом, продвигал республиканский проект, которого боялись даже члены радикального Южного общества.
       Хотя, как пишет Нечкина о Пестеле, "он высоко ценил личную свободу", однако хотел передать власть в России на 10-15 лет временному правительству с дикаторскими полномочиями. Способ формирования правительства был покрыт тайной. Ясно лишь то, кто бы его возглавил и чем бы оно занималось.
       Вся землю России предстояло поделить на две части. "Одна половина получит наименование земли общественной, другая земли частной. Земля общественная будет всему волостному обществу совокупно-принадлежать и неприкосновенную его собственность составлять. Она ни продана, ни заложена быть не может. Она будет предназначена для доставления необходимого всем гражданам без изъятия и будет подлежать обладанию всех и каждого. Земли частные будут принадлежать казне или частным лицам, обладающим оными с полною свободою и право имеющим делать из оной, что им угодно. Сии земли, будучи предназначены для образования частной-собственности, служить будут к доставлению изобилия."
       Чем больше было у помещика земли, тем больше её должно было конфисковываться безвозмездно. "Если у помещика имеется 10 тыс. десятин земли или более, тогда отбирается у, него половина земли без всякого возмездия". Из каких источников помещик должен получить возмещение за прочую изъятую у него землю, пестелевский проект предусмотрительно не сообщает.
       Несмотря на внешнюю демократичность, здесь заложен взрывной материал не меньше, чем в конституции Н. Муравьева.
       Крестьянин, имеющий вдоволь земли (ведь его доля увеличится от трети до половины всех российских земель) будет, тем не менее, жить натуральным хозяйством. На значительной части территории России у него не найдется ни времени, ни технических средств, чтобы обработать намного больше земли, чем он обрабатывал до этого. Землю, которую он имеет в распоряжении, он не сможет ни заложить, ни продать. Такой крестьянин будет худо-бедно кормиться сам, но не даст товарного хлеба для нужд города и государства, и никогда не пойдет в батраки к крупному землевладельцу, ведущему товарное хозяйство. В сельской России возникло бы мужицкое царство с большим количеством плохо обрабатываемых и просто необрабатываемых полей.
       Помещик, который ранее давал товарное зерно, теперь лишится рабочей силы -- ни крепостных, как раньше, ни батраков у него не будет. Вряд ли масса дворян, разом обедневшая от потери земель и рабочих рук, дождалась бы каких-то компенсаций от революционного правительства. Последнее, что помещику осталось бы, это продавать оставшиеся земли за бесценок. Но государство с пустой казной вряд ли стало бы покупать эту землю. И будет зарастать быльем вторая половина России.
       В районах с благоприятными условиями для земледелия, где помещичья земля будет что-то стоить, местным помещикам вряд ли понравятся земельные конфискации -- жди вооруженного сопротивления. Не будем забывать, что помещики представляли собой единственный образованный и способный к войне класс. Произошло бы возмущение воинской касты, помещиков, равное по силе нескольким смутам начала 17 в.
       Жди вооруженного сопротивления и от крестьян, у которых государство будет заниматься реквизицией хлеба для нужд города и армии.
       Пока диктатор рубил бы головы фрондирующих землевладельцев и добывал хлеб из мужиков, "личная свобода" должна была сохраняться где-то в идеально законсервированном виде.
       Оригинально решал Пестель и национальный вопрос. Им предлагалось переселение кавказских народов вглубь России и, очевидно, русско-чеченская резня где-нибудь под Москвой. Евреев надлежало выселить в Малую Азию. Да, слишком уж сильно опередил свое время фюрер Пестель.
       Если брать более близкие тому времени аналогии, то Пестель изрядно походил на смесь Робеспьера и Бонапарта. Но Робеспьер опирался так или иначе на радикальные круги французской буржуазии, успешно вызревшие в торговой и плодородной Франции. А Бонапарт возглавил созревание французской буржуазной нации, которой доставлял величие, военную добычу и контрибуции.
       В России ничего подобного Пестеля не ожидало. Буржуазный класс у нас не вызрел до сих пор, не играл он большого значения даже в феврале 1917. И вряд ли военные и организационные таланты Пестеля были сравнимы с корсиканским гением. По крайней мере, в ходе подготовки к восстанию они никак не проявились.
       Заметим, что будущие декабристы не могли договориться между собой ни в своих программных установках, ни, как показал декабрь 1825, в реальных действиях.
       И как такие люди собирались управлять огромной страной, раскинувшейся на двенадцать часовых поясов?
       Храбрые вояки-аристократы (среди которых рюриковичей было больше, чем во дворце) не знали России, ее природы, ее истории, ее геополитической ситуации, точно также как и революционные интеллигенты начала 20 в., как и либеральные младореформаторы конца 20 в. И можно только удивляться тем умильным взорам, которые бросали либеральные и марксистские историки и публицисты на декабристские прожекты.
       А теперь представим, что в одной части страны возобладали муравьевцы, в другой пестелевцы; в одной отбирают землю у крестьян, в другой у дворян, в одной провозглашают федерацию из пятнадцати Держав, в другой "единую и неделимую", в одной дают независимость Польше вместе со всеми землями, которые понадобились польским братьям, в другой переселяют кавказские народы в центр России... И при этом кавардаке, согласно революционного "Манифеста русскому народу", отменяется постоянная армия.
       Победа декабристов в 1825 ввергла бы страну в хаос, больший чем она претерпела в 1917, потому что не было бы даже большевиков и железных дорог, которые не дали бы стране окончательно развалиться.
       И уж "передовые страны" (они же по совместительству колониальные хищники) не замедлили бы воспользоваться Декабристской Смутой. Появись любой мало-мальски оснащенный пушками колонизатор, набери сипайскую армию, и делай из порядком обезлюдевшей России образцовые колонии.
       Так уж получалось, что насилие свободолюбцев над российской верховной властью, начиная от убийства Павла, всегда было выгодно основному геополитическому конкуренту Российской империи -- Британской империи.
       На то, что англичане могли быть вовлечены через польские тайные общества в деятельность декабристов, указывает такой фрагмент из допроса Пестеля.
       "В данных здесь ответах вы приводите весьма кратко слышанное от князя Яблоновского и Гродецкого, что Польское общество находится в сношениях с Английским правительством, от коего получает деньги; но умалчивается о подробностях сих сношений -- и о лицах, чрез которых оные происходят, тогда как сами же рассказывали г. Юшневскому то же, но гораздо яснее, и именно, что в деле тайного общества принимает искреннее участие Английский Кабинет и обещает в нужном случае оказать содействие."[57]

    Декабристы и сепаратисты

       Поскольку польские националисты упорно представляли свою страну как форпост Запада, противостоящий азиатской деспотической России, то совершенно естественно, что все российские свободолюбцы видели в Польше своего лучшего союзника, оплот вольности, для которого ничего не жалко. Дворянские революционеры, представители сословия, созданного под влиянием польской концепции "золотых вольностей" шляхетства, не были исключением. На рылеевский "глас свободы" декабристы хотели помчаться вместе с польскими гусарами.
       Очевидно, тем звеном, которое связало польские антироссийские группировки и южную организацию декабристов, являлось Общество соединенных славян. Отцами-основателями его были два польских шляхтича, Ю. Люблинский и В. Росцишевский. Первый дал группе малороссийских дворян и чиновников, страдающих мазепинскими идеями, название и идею, второй возглавил организацию. Надпись "Jednоее Slowianska", украшавшая герб "Соединенных славян", не оставляет сомнений в польском происхождении этого общества. Название и идея организации были данайским даром, как и все, что приходило в российское антиправительственное движение с ближнего Запада. Ни при какой погоде польских националистов не интересовала судьба православных болгар и сербов, страдающих под турецким игом. Наоборот, все антироссийские шляхетские конфедерации в Польше 1772-1795 гг. были в союзе с Османской империей. "Соединенным славянам" предстояло разделить классические польские представления о славянском "братстве", в котором православные хлопы горбатятся на утонченного европейца польского шляхтича.
       Знатная декабристоведка Нечкина написала, что Южное общество внезапно обнаружило "Соединенных Славян" и приняло их к себе, как коллективного члена. Но А.Пыпин и ряд других историков, напротив, считали, что эта группировка успела оказала серьезное идейное воздействие на южных декабристов.
       Члены Южного общества вместе с "Соединенными славянами" входили в ряд малороссийских масонских лож и автономистских организаций, где идеологически господствовали польская шляхта. К их числу относилось киевское и бориспольское "Общества малороссов", киевский филиал Польского патриотического общества, житомирские ложи "Рассеянного мрака" и "Тамплиеров"; полтавская ложа "Любовь к истине". В этой ложе, наряду с членами Союза Благоденствия М. Новиковым, В. Глинкой и С. Муравьевым-Апостолом, находились влиятельные малороссийские дворяне, вроде губернского судьи Тарновского, екатеринославского дворянского предводителя Алексеева, С. Кочубея, И. Котляревского и многих других. Был среди ее членов некто Лукашевич, еще в 1812 содействовавший войскам Наполеона в России. М. Новиков не только одно время предводительствовал этой ложей, но и был начальником канцелярии у фактического правителя Малороссии, князя Н. Репнина.
       На следствии в 1825 г. Муравьев-Апостол называет Полтавскую ложу "рассадником тайного общества" и сообщает о Новикове., "он в оную принимал дворянство малороссийское, из числа коих способнейших помещал в общество, называемое Союз Благоденствия." После Новикова, руководство полтавской ложей перешло к упомянутому Лукашевичу, про которого М. Бестужев-Рюмин сказал, что "цель оного (сколь она мне известна), присоединение Малороссии к Польше". Бестужев-Рюмин также показал, что Лукашевич обращался к представителю знаменитого магнатского рода Ходкевичей, "полагая его значащим членом польского общества, предлагая присоединиться к оному и соединить Малороссию с Польшею".
       Члены Южного общества и близкие к ним по своим воззрениям люди фактически находились в высшем эшелоне власти в Малороссии. Киевский генерал-губернатор Репнин, близкий родственник видного декабриста С. Волконского, был в свое время связан с заговорщиками, убившими императора Павла и, по мнению некоторых исследователей, имел причастность к распространению "Истории русов", которая разожгла в некоторых малороссийских дворянах мазепинские настроения. При дворе Репнина вертелись Пестель, Бестужев-Рюмин и такой идеолог малороссийского сепаратизма, как сочинитель вышеупомянутой фальшивки В. Полетика.
       Польские руководители тайных обществ, граф Солтык и полковник Крыжановский, засвидетельствовали на следствии после разгрома восстания 1830-31 гг., что мысль о необходимости контакта с русскими тайными обществами возникла у них еще в 1820. По всей видимости, у поляков тогда уже имелась необходимая информация об антигосударственных организациях в России. А Бестужев-Рюмин после разгрома декабристского восстания поведал следователям, что между Директорией Южного декабристского общества и польским Патриотическим обществом в 1824 г. было заключено заключено соглашение, по которому, поляки обязывались "восстать в то же самое время, как и мы" и координировать свои действия с русскими повстанцами.
       "Истинные сыны отечества" оказались весьма щедры с польскими партнерами. По соглашению от 1824 г., Южное общество обещало полякам Волынскую, Минскую, Гродненскую и части Виленской губернии. Так легко и непринужденно российские "свободолюбцы" отдавали миллионы своих православных братьев католическим панам. (Впрочем, кого на самом деле воспитанники масонов и иезуитов считали за братьев?)
       К. Рылеев на следствии витиевато сообщил, что слышал от Корниловича и Трубецкого, (главы Северного общества), что тот имел на руках копию договора между поляками и Южным обществом, определяющего будущие русско-польские границы. Трубецкой так же сообщил Рылееву, что "Южное общество через одного из своих членов имеет с оными (поляками) постоянные сношения, что южными директорами положено признать независимость Польши и возвратить ей от России завоеванные провинции Литву, Подолию и Волынь".
       Показания эти заслуживают доверия. Нет ни одного свидетельства о том, что по отношению к декабристам применялись пытки и прочие средства выдавливания показаний.
       Согласно исследованиям С. Щеголева, в 1824 г. князь Яблоновский, представитель Польского патриотического общества, начал энергичные переговоры с декабристами. Результатом его усилий явился съезд польских и русских заговорщиков в Житомире в начале 1825 года. Присутствовал там и "северянин" К. Рылеев. На съезде был поставлен и одобрен вопрос о независимости Малороссии, каковую поляки считали необходимой "для дела общей свободы". Вслед за тем можно было начать повторное присоединение западнорусского края к Польше.
       Не сомнений, что приди декабристы к власти, поляки получили бы свой куш. Польские националисты всегда элегатно соединяли тезис о свободе с территориальным переделом России, ни на день, ни на час не забывая о своей главной цели -- восстановления Польши в старых границах. И удовольствовалась бы Польша только Волынью, Подолией и Белоруссией? А может быть захотела еще и Киевщину, и Полтавщину с Черниговщиной, и Смоленскую землю, и Курляндию, и юг Псковщины -- эти земли тоже были когда-то в составе Речи Посполитой. Ни Костюшко, ни повстанцы 1830-31 гг., ни лихие бунтовщики 1863 г., ни Иосиф Пилсудский со своими соратниками не видели Польшу в тесных этнических пределах (в 1919 очерченных линией Керзона). Ясновельможное панство в своих мечтах всегда видела Польшу от "можа до можа", запустившую клыки в черноземы Поднепровья и когти в берег Черного моря.
       Воевать с единой сплоченной Польшей, обладавшей сильной собственной армией, декабристские вожди не стали -- им бы хватило бранных дел в остальной России, которую они уже на проектном уровне поделили на пятнадцать "воющих царств". Однако простые малорусы и белорусы тогда еще хорошо помнили времена польского господства, "какое пленение, какое нещадное пролитие крови християнские от польских панов утеснения -- никому вам сказывать ненадобеть..."
       Так что реализация польско-декабристских планов скорее всего привела бы на западно-русских землях к событиям, сравнимым по кровопролитности и разрушениям с "хмельничиной", "руиной" и "колеевщиной".
       Сепаратистские и пропольские настроения, господствовавшие среди "южан" закладывали еще одну мину под существование единого Российского государства, которое и так подрывалось проектами политического и хозяйственного переустройства, подготовленными Южным и Северным обществами.
       Мне кажется, что народ отверг бы то ломкое "царство свободы", которое принесли бы декабристы. Но нашлись бы новые Минины и Пожарские, способные объединить страну снизу, после ста лет дворяновластия? Это большой вопрос.
       Можно, конечно, привести пример Франции, которая хоть прошла через горнило революционных потрясений с большими демографическими потерями, однако перетерла почти всех революционеров и сохранила территориальное и национальное единство.
       Но Россия, в отличие от Франции -- огромная страна, населенная сотнями народностей, с угрожаемыми границами почти на всех их протяжении. И никакие внешние силы не стали бы обеспечивать ее территориальное единство, как то было во Франции в 1814-15 гг.
       В отличие от Франции Россию связывал воедину не развитый единый рынок, не удобные транспортные коммуникации, не бюрократия и даже не военная сила. Россию связывал вместе комплекс религиозных и гражданских убеждений ("русская вера"), рожденных нашим обществом еще в эпоху московского государства, и опирающийся на общественный инстинкт самосохранения в тяжелых природно-климатических и геополитических условиях.
       Однако к началу XIX "русская вера" подверглась очень сильной эрозии из-за подавления традиционной народной (земской) жизни дворяновластием.

    Исторические аналогии. Латинская Америка

       Я полагаю, уместно провести параллель между гипотетической "декабристской Россией" и Латинской Америкой 1810-1820-х гг. Там местная олигархия, почти сплошь масонская, освободилась от власти испанского монарха и образовала полтора десятка парламентарных и президентских республик.
       Раздел владений испанской короны происходил при деятельной поддержке британского капитала и под руководством английских спецслужб.
       Хосе де Сан-Мартин, первый из героев Латиноамериканской революции, прибыл для революционных дел из Англии, где входил в состав пригретой Лондоном антииспанской организации "Общество Лаутаро". И в Латинской Америке герой не был брошен на произвол судьбы добрыми джентльменами с Уайт-Холла. К примеру, британская эскадра под командованием адмирала Кокрейла перебросила революционные войска Сан-Мартина из Чили в Перу. Завершив революционные дела, герой отбыл в Европу, на честно заработанную пенсию. Другой герой-освободитель Симон Боливар ездил в Англию за финансированием уже после начала революционной войны. Финансирование было столь щедрым, что Боливар навербовал в Европе тысячи наемников и составил Британский легион, представлявший собой ударную силу революции.
       Вооруженные силы Испании в Латинской Америке были окончательно разбиты в декабре 1824. В течение последующих двух лет британцы сделали все от них зависящее, чтобы все проекты по созданию единой Латинской Америки провалились. Ставить под угрозу предприятие, в которое они вложили большие средства, джентльмены не собирались.
       Симон Боливар, после убийства его ближайшего сподвижника генерала Сукре и распада возглавляемой им Великой Колумбии, покинул все посты и быстро умер от туберкулеза, не успев вернуться в Европу. Пылкому Боливару не удалось снести единую Латинскую Америку.
       Все свежеиспеченные латиноамериканские государства получили республиканские формы правления, замечательные конституции, декларирующие всяческие свободы, всеобщие избирательные права, парламенты, всенародно или парламентарно избранных президентов.
       Однако ни в одном регионе планеты не создалось такого устойчивого классового расслоения как в Латинской Америке, где и по сей день имущие и неимущие живут практически в разных мирах.
       Во всех этих странах утвердилось грубое господство латифундистов, повсеместно воцарилась нищета кабальных арендаторов-пеонов, здесь на многие десятилетия сохранилось слегка закамуфлированное или вполне открытое рабовладение и плантационное рабство. Латиноамериканские страны демонстрировали беззастенчивое разграбление природных ресурсов со стороны иностранного капитала, наглую эксплуатацию пролетариата. Далеко не все колонии имели столь зависимую экономику, как латиноамериканские "банановые республики". Крупнейшие банки Латинского Америки с самого начала оказались под контролем британских финансовых групп, их рынки были захвачены английскими товарами, задавившими местную промышленность.[58]
       Во всех образованных республиках, на фоне республиканского и конституционного декора, в высшие органы власти десятилетиями "избирались" латифундисты и олигархи-компрадоры. А в правительствах сидели агенты иностранных корпораций. Основная масса населения, представляющая собой обездоленных крестьян и городских пауперов, послушно голосовала за богатых донов. (Или бралась за мачете.)
       Приметой латиноамериканских стран стали долгие гражданские войны между элитными группировками. "Эскадроны смерти" и просто банды, нанятые плантаторами и латифундистами, наводили ужас на крестьян. Здесь то и дело происходили вспышки геноцида, так 2/3 населения Парагвая (преимущественно индейцев) было уничтожено армиями соседних Бразилии, Аргентины и Уругвая при поддержке Британии.
       Мексиканской республике, которая не посчастливилось быть подальше от США, пришлось отдать больше половины территории северному соседу. Колумбию рассекли на два куска для строительства нужного западным державам канала. Парагвай разрубили как говяжью тушу. Центральноамериканские страны то и дело встречали незваных гостей, американские канонерки и морскую пехоту, устанавливающие еще большую "демократию", при которой американские компании, владеющие плантациями и рудниками, должны были получить еще большую прибыль.
       Латинская Америка -- и это почти всегда игнорируется либеральной общественностью -- показала яркий пример того, как наивная доктрина освобождения ведет к неоколониальной зависимости и застойной нищете.

    Бунт скучающих господ

       14 декабря 1825 главные силы декабристов собрались на Петровской площади у здания Сената.
       Популярным декабристоведением часто выводится за скобки -- а почему собственно декабристы вышли на Петровскую (ныне Сенатскую) площадь?
       Общий смысл этого умолчания -- показать декабристов ангелами в белых одеждах, которые слетелись на видное место, чтобы геройски умереть и тем самым "разбудить Герцена".
       На самом деле офицеры-декабристы привели войска на Петровскую площадь, чтобы не допустить принятия переприсяги сенаторами, взять под контроль высший правительствующий орган и издать от его имени необходимые революционные документы. Другая часть декабристских сил должна была захватить Зимний дворец и уничтожить царскую семью.
       Первыми отказались от присяги императору Николаю I две роты Лейб-гвардии Московского полка, также некоторые роты Лейб-гренадерского полка и Гвардейского экипажа. Декабристы, в первую очередь Александр Бестужев и князь Щепин-Ростовский, вводили в заблуждение нижние чины гвардии, призывая их защитить права "законного государя" Константина на престол. Даже упоминавшуюся заговорщиками Конституцию солдаты считали супругой Константина.
       Бестужев бросал в толпу нижних чинов зажигательные реплики такого сорта: "Ребята! Вас обманывают: Государь (Константин) не отказался от престола, он в цепях. Его Высочество шеф полка Михаил Павлович задержан за четыре станции и тоже в цепях". А Щепин-Ростовский полосовал саблей всех, кто пытался воспрепятствовать бунту, и солдат, и офицеров -- командира московского полка генерала Фредерикса, генерала Шеншина и полковника Хвощинского.
       По сути, декабристы совершали банальную подлость, когда опираясь на "русскую веру", на верность государству и престолу, привлекали солдат к исполнению своих планов. Господа, нежно любимые нашей интеллигенцией, примитивным обманом подставляли нижние чины под пули. Ведь солдаты, как и большинство простонародья, не имело четкой информации об отречении Константина и могли считать его законным государем. Как тут не вспомнить о иезуитском воспитании многих вождей декабризма.
       Однако вот незадача, путчисты опаздывают к принятию присяги сенаторами, те уже разъехались. Скрывается среди зрителей и диктатор восстания, князь С. Трубецкой, сторонник конституционной монархии.
       Многие исследователи удивлялись, почему в день восстания он находился в толпе зевак (а по некоторым свидетельствам даже сидел дома)?
       Ну, а зачем ему надо было подставлять себя под пули? Кто мог стать "конституционным монархом", как не конституционный правитель Польши Константин? Смею предположить, что диктатор бродил по улицам или пил кофей на домашнем диване, ожидая расширения восстания и манифеста Константина.
       А Константин ожидал, чем закончатся первые сутки мятежа.
       Вслед за Трубецким скрывается в тумане и пламенный тираноборец, он же эффективный менеджер, Кондратий Рылеев. Однако, к мятежным гвардейцам, вышедшим на Петровскую площадь, через три часа присоединяются лейб-гвардии гренадеры и матросы гвардейского экипажа, дотоле уже побывавшие в Зимнем дворце.
       Визит мятежный гвардии в Зимний дворец также является фигурой умолчания у либерально-марксистской декабристики. (Больно уж это напоминает гвардейские перевороты 18 века).
       Толпа солдат и матросов, численностью около тысячи человек, во главе с поручиком Пановым, сминает дворцовый караул и врывается во двор. Однако верный Николаю Павловичу саперный батальон не пропускает мятежников внутрь дворца. Те, при примерном равенстве сил, не решаются на штурм. После этого солдаты и матросы, во главе с Пановым, отправляются на воссоединение с основной массой повстанцев.
       Любопытная деталь. Император Николай, находящийся около Зимнего, сам показывает этой мятежной тысяче, где собираются выступающие за "Константина и Конституцию".[59]
       "И вся сия толпа,  -- напишет впоследствии Николай,  -- прошла мимо меня, сквозь все войска, и присоединилась без препятствия к своим..."
       Сам Николай I остается в толпе на Дворцовой площади, читает манифест о воцарении, здесь он встречает понимание. Но толпа на Петровской площади сочувствует путчистам, для несведущих горожан законным государем является Константин.
       Сама Петровская площадь была не такой уж слабой позицией для мятежников.
       Это сегодня Сенатская площадь выглядит небольшой и пустоватой -- а тогда к ней примыкала огромная далеко не завершенная стройка -- Исаакиевский собор.
       Несмотря на безвременную потерю командира (трусоватого диктатора Трубецкого) путчисты стояли на этой площади отнюдь не из чистого героизма, а концентрируя силы в означенном месте. День был коротким и приближались сумерки. Хотя главари путча явно утратили четкий план действий после неудачи со взятием под контроль Сената, однако, при наступления темноты, их силы могли легко рассредоточиться по городу. После чего они, скорее всего, начали бы действовать также, как польские повстанцы 1830 года.
       Силы путчистов немногим уступали силам, безусловно преданным Николаю (а возможно и превосходили их). От Петровской площади до Зимнего дворца рукой подать -- десять минут спокойным шагом. А караулами от Зимнего дворца до Адмиралтейства распоряжался полковник А. Моллер, член Северного общества.[60]
       Петербургский генерал-губернатор Милорадович, вплоть до своего фатального выступления перед рядами мятежников, особой активности в подавлении бунта не проявлял. Он провел предыдущий вечер в компании драматурга А.Шаховского и А. Якубовича, активного члена Северного общества, планировавшего цареубийство. Трудно поверить, что Милорадович не знал заранее о планах мятежников, однако, в дворянской корпорации не принято было "стучать" друг на друга. Тем более, что в складывающейся обстановке было совершенно неочевидно, чью сторону займет дворянство в целом.
       14 декабря декабристы сполна показали все свои организационные способности, даже в благоприятной ситуации не сумев разумно распорядиться имевшимся у них временем и силами. Мужество и самообладание молодого императора, столь контрастирующие с нерешительностью и истеричностью главарей путча, меняли ситуацию на ходу.
       "Очевидцы видели, как Николай духовно рос перед ними... Он был настолько спокоен, что ни разу не поднял своего коня в галоп". "Он был очень бледен, но ни один мускул не дрогнул в его лице. А смерть ходила около него. Заговорщики ведь указали его как свою первую жертву. Драгунский офицер, странного вида, с обвязанной головой, уже подходил к Царю и говорил с ним по дороге от Зимнего Дворца к Сенату. Это был Якубович, раненый в голову который хвастался тем, что он был готов убить всех тиранов. Другой заговорщик, Булатов, держался около Императора, вооруженный пистолетом и кинжалом...",  -- пишет русофоб де Кюстин, не смея извратить очевидные вещи.
       Самым ответственным для империи и императора был момент, когда он явился на Петровскую площадь с первым батальоном Преображенского полка.
       Николай Павлович делает всё, чтобы не случилось кровопролития. Он посылает к восставшим генерала Милорадовича, полковника Штюрлера (Стюрдлера), митрополита санкт-петербургского Серафима. В это время он говорит ганноверскому посланнику Дернбергу: "Можно ли быть более несчастным? Я делаю все возможное, чтобы убедить их, а они не хотят ничего слушать".
       Генерал-губернатор Милорадович, обратившийся к мятежникам, получил два смертельных ранения -- от пули Каховского и удара штыком. Штыком били в спину. Следствие так и не было точно установило, кто нанес удар, хотя предположительно это был князь Е. Оболенский. Командира лейб-гренадеров полковника Штюрлера, пытавшегося увести обманутых солдат с площади, князь Оболенский рубит саблей, а Каховский смертельно ранит из пистолета.[61]
       Каховский стрелял также в генерала Воинова и великого князя Михаила Павловича, но пистолет дал осечки. По другим сведениям несколько нижних чинов не дали декабристу совершить очередное убийство.
       Все атаки кавалергардов и коннопиониров (конной гвардии) на мятежников захлебнулись.
       Копыта коней скользили по ледяной корке, однако создается впечатление, что всадники не хотели действовать активно, многие не вынимали палашей из ножен. Можно понять людей, которые не хотят участвовать в братоубийственной схватке. Однако и среди атакующих кавалеристов также были члены тайного общества -- как, например, Анненков.
       У войск, верных правительству, имелось три пушки, но император медлил с их применением. Затем выяснилось, что артиллерия явилась без боеприпасов и за ними надо еще посылать.
       Первый залп из пушек пришелся на стены строящегося собора. Со следующим залпом мятеж был разгромлен -- взбунтовавшиеся гвардейцы побежали.
       Число убитых и раненых, ни точное, ни примерное не сообщает ни один декабристовед. Очевидно, оно не было значительным. В противном случае, цифра была раздута в десятки раз, как у нас принято с "жертвами царизма". Из героических аристократов не был убит или серьезно ранен ни один человек...
       Декабристский спектакль состоялся и на юге страны. И здесь нижние чины были бессовестно обмануты путчистами. Сергей Муравьев в Василькове врал солдатам о том, что Константина лишили трона. Путчисты не нашли ничего лучшего, чем хорошенько напоить солдат-малороссов, которые, "освободившись", принялись грабить местных мещан и евреев. Престарелый полковник Гебель получил от декабриста Щепилло ударом штыком в живот, потом "свободолюбец" вместе с подоспевшим декабристом Соловьевом стал бить лежащего прикладом. "Так избиением старого и безоружного человека началось светлое дело свободы",  -- написал историк М.Цейтлин в книге "Декабристы". Действительно, процесс пошел. Такие же процессы пошли и в 1605 и 1917. Но, по счастью, в 1825 г. процесс далеко не ушел благодаря императору Николаю Павловичу.
       Ни один человек из мятежников не подвергся бессудной расправе со стороны властей -- как то неоднократно случалось в "цивилизованной" Европе 19 века -- когда было достаточно "неправильного" внешнего вида, чтобы получить пулю от карателей.
       У нас низшие чины были освобождены от какой-либо ответственности, также как и представители черни, оказавшие поддержку путчу, а все офицеры-мятежники оказались перед судом.
       Следствие определило существование среди них двух групп людей -- обманутых и злоумышленников, убедивших своих товарищей и нижние чины, что они должны быть верны присяге императору Константину.
       Следствие подтвердило, что декабристы собирались убить семью Николая I, даже его сестер Марию и Анну за границей. Судя по беспощадности польских мятежников в 1830 г., истреблявших всех людей, имевших отношение к законной верховной власти, это могло произойти.
       Декабристоведы обстонали "чудовищные" методы следствия, однако все свидетельства показывают, что арестованных никто не терзал. Более того, действовала презумпция невиновности. "С самого же начала я решил не искать виновного, но дать каждому возможность себя оправдать",  -- писал император. Под суд пошли только те лица, против которых имелись неопровержимые доказательства.
       Следствие выявило непричастность А. Грибоедова к заговору, хотя он был знаком со многими заговорщиками, входившими в высшее петербургское общество. Уже через четыре дня после прекращения дознания Грибоедов был принят императором и продолжил дипломатическую карьеру.
       С точки зрения государственной пользы, конечно, надлежало внимательно изучить весь круг российской элиты, выдвинувшей заговорщиков, но Николай I не пошел по этому пути.
       Не пострадал и не был подвергнут каким-либо ограничительным мерам ни один из членов семей декабристов. Их дети делали карьеру на государственной службе или при дворе, как ни в чем не бывало. Возможно этим и объясняется последующее широкое распространение антигосударственных настроений в "высшем обществе".
       Идейные отцы заговора не были подвергнуты следствию и привлечены к ответственности. К таким лицам явно относились член Государственного совета адмирал Мордвинов, руководители масонских лож, из которых вышли наиболее радикальные деятели декабризма.
       Император Николай не "приказал повесить декабристов", как пишут до сих пор в популярных изданиях (и пишут не какие-то супостаты, а российские авторы). Приговоры были вынесены Верховным Уголовным Судом на основании законов Российской империи, которые предусматривали наказания за антигосударственные преступления ничуть не более строгие, чем в самых просвещенных европейских странах (Англия с ее средневековой жестокостью законов к числу просвещенных явно не относилась). К тому же приговоры были значительно смягчены царем. Достаточно вспомнить, что высшей мере наказания подверглось лишь пять декабристов. Люди, поднявшие вооруженное восстание против законного правительства, отделались в массе своей весьма легко.
       В ту же эпоху, в "демократической" Франции, после подавления антигосударственных выступлений в 1848 г. было расстреляно одинадцать тысяч человек, а в 1871 -- около тридцати тысяч, и еще сорок тысяч отправлено в тюрьмы и на каторгу. Там массовая внесудебная расправа дополнилась скорыми и жестокими приговорами военных трибуналов.
       В 1807 г. английского полковника Деспарди и его товарищей только за антиправительственные разговоры в Лондоне подвергли долгой и мучительной казни. Их вначале повесили, но не до смерти, еще живым вырезали внутренности, отрубили головы; тела их были четвертованы.[62]
       Плененных участников индийского национального восстания британцы подвергали самым варварским казням, разрывали выстрелами из пушек. Жизнь аборигенного населения во многих углах Британской империи ценилась не более чем жизнь животного, убийство аборигена находилось за рамками правового поля.
       Австрийские суды пачками вешали генералов и офицеров своей армии, перешедших на сторону венгерской революции. Неополитанский король двое суток бомбил собственный город Палермо за попытку революционного выступления, после чего в дело вступили карательные команды.
       Житье декабристов в Сибири было непростым, но достаточно комфортным по сравнению с французской каторгой на о-ве Дьявола или английской в Гане.[63]
       Либеральные байки о якобы невероятной жестокости Николая, проявленной по отношению к декабристам после отправки их в Сибирь, мягко выражаясь, не соответствуют действительности.
       "Начальником Читинской тюрьмы и Петровского завода, где сосредоточили всех декабристов, был назначен Лепарский, человек исключительно добрый, который им создал жизнь сносную. Вероятно, это было сделано Царем сознательно, т. к. он лично знал Лепарского, как преданного ему, но мягкого и тактичного человека", -- пишет М.Цейтлин, либеральный эмигрантский историк, не променявший честности исследования на идеологические клише. "Каторжная работа вскоре стала чем-то вроде гимнастики для желающих. Летом засыпали они ров, носивший название "Чертовой могилы", суетились сторожа и прислуга дам, несли к месту работы складные стулья и шахматы. Караульный офицер и унтер-офицеры кричали: "Господа, пора на работу! Кто сегодня идет? Если желающих, т. е. не сказавшихся больными набиралось недостаточно, офицер умоляюще говорил: "Господа, да прибавьтесь же еще кто-нибудь! А то комендант заметит, что очень мало!" Кто-нибудь из тех, кому надо было повидаться с товарищем, живущим в другом каземате, давал себя упросить: "Ну, пожалуй, я пойду""[64]......
       Как писал очевидец И. Липранди о декабристах на каторге: "Невозможно описать впечатления той неожиданности, которою я был поражен: открывается дверь, в передней два молодых солдата учебного карабинерского полка без боевой амуниции; из прихожей стеклянная дверь, через нее я вижу несколько человек около стола за самоваром; и все это во втором часу пополуночи меня поражало". Похоже, декабристам не приходилось вставать с соловьями.
       "Жены постепенно выстроили себе дома на единственной улице и после их отъезда сохранившей в их память название "Дамской". Мужья сначала имели с ними свидания в тюрьме, но постепенно получили разрешение уходить домой, к женам на целый день. Сначала ходили в сопровождении часового, который мирно дожидался их на кухне, где его угощала кухарка, а впоследствии они переехали в домики жен". На Петровском заводе холостым декабристам предоставлялось по одной комнате, женатым по две. "Номера были большие, у женатых они скоро приняли вид комнат обыкновенной квартиры, с коврами и мягкой мебелью." "Кн. Трубецкая и кн. Волконская жили вне тюрьмы, на отдельных квартирах, имея по 25 человек прислуги каждая". Таковы "кошмары" декабристской каторги, выявленные исследователем М. Цейтлиным.
       "Элементов принудительности на Петровском заводе не было",  -- пишет знаменитый специалист по ссылке и каторге проф. Гернет в книге "История царской тюрьмы"".
       "Работали понемногу на дороге и на огородах. Случалось, что дежурный офицер упрашивал выйти на работу, когда в группе было слишком мало людей."
       Декабрист Завалишин так описывает дорогу с работы: "Возвращаясь, несли книги, цветы, ноты, лакомства от дам, а сзади казенные рабочие тащили кирки, носилки, лопаты... пели революционные песни."
       "Декабристы фактически не несли каторжного труда, за исключением нескольких человек, короткое время работавших в руднике."
       Декабристы, высланные на поселение, получали по 16 дес. пахотной земли, и дополнительно продуктовый паек. Неимущим выдавались пособия. Так, ссыльный Батенков получил от императора 500 руб. серебром "на первое обзаведение". Впрочем, на землю, по примеру своих крестьян, декабристы садились неохотно. Одни пошли служить в местные учреждения, другие занялись самостоятельной деятельностью -- Якушкин открыл в Ялуторовске частную школу.
       Жизнь аристократов в Сибири была, конечно, нелегкой, однако там не было и тени того, что можно назвать "мучительством", "изощренной жестокостью".
       Пушкин, хорошо осведомленный о жизни декабристов в местах не столь отдаленных, написал об императоре: "О нет, хоть юность в нем кипит, Но не жесток в нем дух державный; Тому, кого карает явно, Он втайне милости творит."[65]
       Басни о жестокости Николая продолжали баяться даже в то время когда, когда понятие личной ответственности в головах российских прогрессоров заменилось на понятие коллективной вины. Воинствующие западники, эсеры и социал-демократы, ритуально льющие слезу по декабристам, сами легко уничтожали людей просто за принадлежность к российскому государственному аппарату, а во время революции -- за принадлежность к офицерству, купечеству, духовенству, любому русскому сословию, соотносящемуся со "старым режимом".
       Историки заметили, что император Николай в свое царствование не доверял российскому дворянству и опасался его. 14 декабря, в добавление ко всему 18 веку, создали для этого веские причины.
       Николай, отвергнув претензии дворянства на доминирование в обществе, первым среди послепетровских монархов начинает думать о том, что он государь всего народа. Перед ним стоит задача восстановления национального единства, рассеченного предыдущим столетием.
       "Теперь, в 1825 году, власть должна была чувствовать прямую необходимость эмансипироваться от этого (дворянского) преобладания",  -- пишет С. Платонов.
       Виселица, воздвигнутая на о-ве Голодай сразу для пяти аристократов, стала шоком для всего благородного сословия, привыкшего за почти что век дворяновластия к полной безнаказанности, которой не знала ни одна страна, за исключением Речи Посполитой. (В течение 85 лет российскому дворянину попасть на эшафот было почти что невозможно -- в отличие от его коллеги из "передовой" Европы.)
       После эпохи дворяновластия только монарх мог ограничить или отменить дворянские привилегии, и дворянство это чувствовало прекрасно. За внезапно возникшее чувство неустойчивости своего положения оно заплатило верховной власти отчуждением; теперь почти в каждой усадьбе сидело по "лишнему человеку".
       Можно было бы ожидать, что прогресс образования, рост активности недворянских сословий, появление разночинной интеллигенции принесет правильный взгляд на противостояние Николая и декабристов. Ведь перед прогрессивно мыслящим разночинцем представала ясная картина: столетие социального регресса увенчалось восстанием паразитов-землевладельцев, почувствовавших неблагоприятные для них социально-экономические изменения, и попытавшихся оседлать верховную власть, чтобы политически узаконить свое господство.
       Легко мог ознакомиться прогрессивный разночинец и со взглядами замечательных русских умов на декабристский путч.
       Достоевский назвал декабристов бунтующим барами и через персонажа "Бесов" написал: "...Бьюсь об заклад, что декабристы непременно освободили бы тотчас народ, но непременно без земли, за что им тотчас русский народ непременно свернул бы голову". И Тютчев дал свой приговор: "...Народ, чуждаясь вероломства, Забудет ваши имена...".
       Народ-то забыл на второй день после подавления восстания, тем не менее дворянство, пользуясь своим господством в "пространстве смыслов" сумела навязать остальному обществу миф о декабристах, страдальцах за общее благо.
       И как Курбский с Мазепой, представители реакционной феодальной знати, разбудили декабристов, так и декабристы, представители реакционной земельной аристократии, разбудили якобы прогрессивную российскую интеллигенцию. И хотя представителей этой разночинной образованщины господа декабристы и в переднюю бы не пустили, но преемственность идеологическая оформилась очень быстро.
       Левые и правые интеллигенты быстро склевывали антигосударственное зерно декабристского мифа. Собственно левые и правые идеи оказались у российской интеллигенции лишь пестрым оперением, прикрывающим антинациональные рефлексы.
       Вот уже почти два века российская интеллигенция с упорством, достойным лучшего применения, обсасывает солярный миф о светлых мучениках свободы, умученных и растерзанных темным самодержавием. Почти два века не прекращаются интеллигентные стенания об изощренно-жестокой расправе самодержавия над высокими умами, которые могли бы такое счастье учинить всей стране. И симпатизанты фаланстеров и сторонники трудовых армий при слове "декабристы" мгновенно поднимали свои шелковы бородушки масляны головушки и начинали кукарекать про свободу, раздавленную царизмом.
       Все мнения и факты, не укладывающиеся в миф, будут "интеллигентно" вытаптываться гуманитарным стадом. Попробовал бы кто-нибудь усомниться в том, что декабристы боролись за всеобщее счастье. При Николае I ему бы не подали руки, при Александре II не дали бы печататься, при Троцком поставили бы к стенке. Об истлевших костях сторонников самодержавия вряд ли вспомнит хоть один представитель "общественной совести".
       Парадоксальным образом, российская гуманитарная голова навсегда стала обиталищем реакционно-романтической мысли, возносящей носителей социального регресса, будь то баре-декабристы начала 19 в. или Курбский с боярами середины 16 в.

    Испытание на прочность. После декабристов -- холера

       Вторая четверть 19 в. начнется с необычайной засухи, охватившей всю европейскую Россию. Бездожие начиналось в мае и продолжалось до глубокой осени. Летние засухи сопровождались сильными зимними холодами. В Саратовской области зимой 1827-28 гг. во время бурана погибло свыше миллиона овец, почти 300 тыс. лошадей и 73,5 тыс. голов крупного рогатого скота.
       За тяжелой зимой 1830 г. наступила холодная весна, посевы озимых и яровых развивались плохо, а потом пришла засуха. Был собран самый худший урожай за 30 лет. Уцелевший хлеб был поражен спорыньей, вызывавшую болезнь, что называлась в народе "злая корча".
       Стихийные бедствия и эпидемии в аграрном обществе обычно тесно связаны.
       Лето 1830 г. стало началом масштабного наступления холеры на Россию.
       Была она занесена из британской Индии в Астрахань еще в 1827 г... В 1829 отмечались случаи холеры на Оренбургской линии. С начала 1830 г. она появилась на берегах Куры, и в июне пошла свирепствовать в Дагестане и Грузии. Из Астрахани холера, вместе с караванами судов, направилась вверх по Волге и вскоре добралась до Ярославля. По Тереку и Кубани она двинулась в Донскую область, Новороссию, Подолию и Бессарабию.[66]
       Для предотвращения прихода эпидемии в центр страны правительством были своевременно устроены карантины и кордоны из легкой кавалерии (преимущественно была задействована четвертая гусарская дивизия), сняты мосты, закрыты переправы.
       Для сообщения московской губернии со смежными областями оставлены четыре пропускных пункта. Почтовый груз здесь обкуривался, сменялись и его сопровождающие. Приезжающие в Москву выдерживали 14-дневный карантин на обсервационных заставах.
       Лето 1830 г. в Москве прошло в эпидемиологическом плане благополучно. Холера пришла туда в начале осени. 24 сентября в столичной "комиссии для пресечения холеры" было получено известие о начале эпидемии в Москве. В тот же день император выезжает в первопрестольную.
       В своем дневнике поэт князь П. Вяземский написал: "Приезд Государя в Москву есть точно прекраснейшая черта. Тут есть не только небоязнь смерти, но есть и вдохновение, и преданность, и какое-то христианское и царское рыцарство, которое очень к лицу Владыке... Мы видели царей в сражении. Моро был убит при Александре, это нехорошо, но тут есть военная слава, есть point d'honneur (пер. достоинство), нося военный мундир и не скидывая его никогда, показать себя иногда военным лицом. Здесь нет никакого упоения, нет славолюбия, нет обязанности. Выезд царя из города, объятого заразой, был бы напротив естествен и не подлежал бы осуждению; следовательно, приезд Царя в таковой город есть точно подвиг героический. Тут уж не близ Царя -- близ смерти, а близ народа -- близ смерти".
       В Кремлевском дворце императору становится плохо, но вскоре тревожные симптомы уходят. Однако умирает от холеры его личный лакей.
       В Москве действует совет под председательством генерал-губернатора Голицына. Все случаи болезни должны быть освидетельствованы. В каждой из двадцати частей города устроено по больнице. Даже аристократы превращают свои дома в лечебницы.
       К концу осени эпидемия ослабевает. В Москве погибает от холеры лишь каждый шестидесятый житель, в Астрахани каждый десятый.
       Переждав зиму, на следующий год холера приходит в западные губернии, наносит удар по русской армии, воюющей с польскими мятежниками, захватывает прибалтийские провинции, потом движется на север.
       14 июля эпидемия достигает Петербурга. Вскоре там заболевает уже по 300-500 чел. в день, около половины заболевших умирает. В столице предпринимаются те же меры, что ранее в Москве. Повсеместно создаются лечебницы, император приказывает эвакуировать из города кадетов и оказывать срочную помощь осиротевшим и неимущим -- им выдается пособие пищей и одеждой. В разгар эпидемии умирает до 600 петербуржцев в день.
       В конце июля в холерном Петербурге начинаются волнения. На Сенной площади разгромлена лечебница для холерных больных и убиты ее доктора. Там собралось около 7 тыс. людей. Толпа распалена, доведена до истерики: "Врачи травят людей вместе с полицией, направляя здоровых в лечебницы.".[67] Император Николай идет в гущу толпы и останавливает бунт.
       К концу августа эпидемия стала затихать, а в первых числах ноября прекратилась.
       Холера и страшная засуха лета 1831 г. привели к бунтам в военных поселениях в Новгороде, затем в Старой Руссе. Бунты быстро подавлены, а военные поселенцы переведены в разряд "пахотных солдат", исполняющих рекрутскую повинность на общих основаниях, и фактически приравнены к государственным крестьянам. Мелочная регламентация их жизни отменена, зато расширены земельные наделы. Правительство оказало им существенную финансовую помощь для налаживания хозяйства, предоставило льготы для занятия торговлей.
       К концу 1831 холера была остановлена и не пошла дальше в Европу.
       И в последующие годы природа постоянно проверяла страну и государя на прочность.
       В 1832 г. Россия страдала от засухи на огромном пространстве от Белого моря до Черного. Из-за пожаров выгорели гг. Тула, Кременчуг и Елизветград. "Скотские падежи свирепствовали с необыкновенной жестокостью". Рано наступила стужа и выпал снег, собранный хлеб был поражен спорыньей. Хлеба собрали мало и в Западной Сибири.
       В 1833 г. после весны с частыми заморозками и снегопадами наступила небывалая жара с "палящими ветрами". Засуха охватила всю южную и западную Россию. Масса людей ушла "из мест жительства на заработки". Правительство завозило иностранный хлеб даже в Новороссийский край.
       После морозной зимы 1833-34 гг. наступила холодная весна с возвратами морозов, погубившими озимые. Поля пришлось перепахать и засеять яровыми.
       А потом на все лето утвердилась засуха. Яровые посевы также, в основном, погибли.
       Уцелевший хлеб был поражен спорыньей. От "испорченной гнилой воды" пошли "скотские падежи".
       Студеные зимы, холодные весны и летние засухи повторились в 1835, 1838-1840 гг. В 1840 г. озимые хлеба "почти пропали от засухи", летом посевы истребляла саранча, а в середине июля температуры падали ниже нуля.
       Засухи продолжатся и во вторую половину 1840-х. Несчастливым образом, всё правление императора Николая I пришлось на период климатической неустойчивости, когда "наметился переход от малого ледникового периода к общему постепенному потеплению", этот переход и вызывал возрастание числа погодных экстремумов.[68]
       В 1840-х гг. и Западная Европа не собирает прежних богатых урожаев, а Ирландию поражает болезнь картофеля, бывшего почти единственным источником пропитания для обезземеленных ирландских крестьян. "В Ирландии народ тысячами валится и умирает на улицах."[69] Вместо того, чтобы оказать помощь ирландцам -- благо флот у Англии сильный и доставка зерна в ирландские порты не заняла бы много времени -- Уайт-Холл поручает передовой английской науке создать суррогат хлеба. Питательными они оказались только на бумаге.[70]

    Западный (польский) вопрос

    Предыстория. Польский раздел Руси

       От предыдущих этапов российской государственности император Николай I унаследовал два важнейших геополитических вопроса. "Восточный вопрос" -- взаимодействие с кочевым миром азиатских степей, с государствами, созданными кочевниками. И "вопрос западный", взаимодействие с густонаселенной иноверческой Европой, ищущей земли и другие ресурсы на Востоке -- в первую очередь, с Польшей.
       Само географическое положение русского государства, как одновременно и барьера и моста между Европой и Азией, между двумя мощными культурными ареалами, между двумя различными типами ландшафта и климата, предопределило его нелегкую судьбу. Как кусок металла оно находилось между европейским молотом и азиатской наковальней, пока (да позволит мне читатель продолжить метафору) не превратилось в меч разящий.
       Позабыв об эпохе великого переселения народов, когда полчища всадников проходили от китайской стены до Рейна, Европа словно стремилась навстречу Азии, ломая находящееся между ними русское пространство. В некоторые эпохи на один мирный год для Московской Руси приходилось два военных, не в лучшем положении находились и другие русские земли. И золотой петушок едва успевал поворачиваться, показывая откуда идет новая рать.
       Конечно, наше "общение" с Европой и Азией было далеко не всегда конфликтным, однако и характер мирных взаимоотношений определялся тем балансом сил, который сложился в военное время. В целом немирный характер жизни определил основные тенденции в развитии русского государства и даже повлиял на русский национальный характер...
       Многовековой восточный вектор польского экспансионизма объясняется весьма просто -- германский мир, лежащие к западу, северу и югу от Польши были сильнее ее, как в военном, так и хозяйственном отношении. Одно время молодой польской народности светила судьба совсем уж незавидная -- исчезнуть, как исчезли многочисленные западно-славянские народы, жившие по Эльбе, Дунаю и Балтийскому морю и попавшие под каток немецкого "Drang nach Osten". Почти полтора века и на востоке перед поляками стояла огромная Киевская Русь с сильными князьями и могучими дружинами. "Пробное" вторжение польского короля Болеслава Храброго на русские земли имело все признаки последующей польской "восточной политики": захват под флером "освобождения", с попыткой раскола элиты и замены у ней культурной идентичности. Но в то время ожидал поляков полный провал. Ничего не светило западным соседям даже в период удельного дробления Руси: "А литва из болота на свет не показывалась".
       Но в середине 13 века Фортуна повернулась к полякам передом.
       В результате монгольского нашествия к востоку от Польши оказалась геополитическая дыра, слабо заселенная и плохо защищенная территория, с разобщенными князьями, жадными боярами и потрепанными дружинами. Завидущим глазам западных наблюдателей открывалась земля "велика и обильна", однако с погибшими городами и костями человеческими, лежащими в полях.
       Настало время и литве вылезти из болота. Литовцы начинают завоевание Поднепровья, на первых порах грабительством и насилиями мало отличаясь от азиатских "гостей". При Воишелке и его приемниках литовцы занимают большую часть Белой Руси. В 1320 г. литовский великий князь Гедимин начинает завоевание Волыни, годом позже он разбивает западнорусских князей, киевского, брянских, переяславского, волынского, на р. Ирпень, и берет после двухмесячной осады Киев. Его сын Ольгерд довершает захват Белой Руси.
       Польские властители, скармливающие немецким феодалам славянские и балтские земли, сами начинают свой многовековой натиск на Восток.
       В 1340-х гг. король Казимир III, потерпев очередное поражение от прусских немцев, в ходе двух походов полностью овладевает Галицкой Русью. И, очевидно, за это деяние получает классное прозвище "Великий". Захватит он также часть Волыни. Эти земли под именем Воеводства Русского будут отнесены к Малой Польше. Литва же распухнет, как на дрожжах, за счет оставшейся части Волыни, Подолии, Киевских и Черниговских земель.
       Со второй половины 14 в. Литва обращает внимание на земли, которые потом назовут "великорусскими". Вслед за брянскими землями в ее руки переходит большая часть смоленско-московской возвышенности. И здесь разорения и жестокостей было от нее не меньше, чем от татар. Псковитяне отбиваются от Литвы из последних сил, Новгород едва откупается.
       Литовские владения, переползшие на левый берег Днепра, вклиниваются в Дикое поле. Вдоль Буга и Днепра выходят литовские кони к Черному морю. После дробления Золотой Орды литовцы влияют на политику ее наследников, союзничают с ханами Большой Орды, с казанским ханством, фактически создают крымское ханство.
       Из "ничего" получается великое "что-то"; за счет чужой беды в первой половине 15 в. Литва становится крупнейшей по размерам державой Европы, и перспективы у нее замечательные. Она контролирует балто-черноморский путь, ей принадлежат плодородные земли по Днепру. Уже почти повсюду встала Литва на место древнерусского государства. Что, по сравнению с ней какая-то залесная Москва, окопавшаяся в неплодородном суглинке между Окой и Северной Волгой и регулярно разоряемая татарами.
       Как маркитантка идет за солдатом, так и Польша за Литвой, соблазняет ее прелестями цивилизации, польскими золотыми яблочками: удобными жилищами, балами и спектаклями, красиво одетыми женщинами. Литве, еще недавно сидевшей в болоте, нечего противопоставить Польше, болтающей на латинском языке и читающей Плавта с Теренцием; влияние Москвы ничтожно, где-то за морем загибается Византия, ограбленная и униженная латинянами. И литовский воин меняет звериную шкуру на камзол и штаны с гульфиком, а медвежьи пляски вокруг костра на краковяк и минуэт.
       Польша могла подарить литовской элите нечто большее, чем культура, она давала идеологию господства, замаскированную под "шляхетские вольности". Литовская знать будет теперь полонизироваться, шаг за шагом получая сомнительные дары в виде шляхетский привилегий, западнорусское крестьянство все более закабаляться.
       На самом деле, польская "золота вольность" (zlota wolnosc), соблазнившая литовскую элиту, была выражением слабости польского государства, отказавшегося от борьбы с серьезным противником на западе. Польская элита, уходящая на опустевший восток, не нуждалась в сильном государстве для обеспечения своего господства, и целиком присваивала прибавочный продукт, создаваемый покорным населением. Кошицкий привилей освободил шляхту от всех государственных повинностей, а согласно Радомской конституции" король не имел права издавать какие-либо законы без согласия аристократического сената.
       Если посмотреть на многовековые изменения политической карты Европы в режиме ускоренного просмотра, то мы увидим переползание шляхетской Польши, как огромного слизняка, с запада на восток, и что особо удивительно, происходило это почти что без военных побед.
       "Польша не выполнила своей задачи, отступила пред напором, отдала свои области -- Силезию, Померанию -- на онемечение, призвала тевтонских рыцарей для онемечения Пруссии; но, отступивши на западе, она ринулась на восток, воспользовавшись ослаблением Руси от погрома татарского: она захватила Галич и посредством Литвы западные русские земли.."[71]
       Процесс ополячивания Литвы ускорился после Городельского сейма 1413 г, который принял решение, что лишь литовская католическая знать приравнивается в правах к польской шляхте.
       По смерти Витовта, поляки и литовцы-католики начинают борьбу против православного литовского князя Свидригайло, которого поддержало русское население великого княжества. В августе 1434 под Вилькомиром литовцы-католики, поляки и их немецкие вассалы наголову разгромили православное войско. Десять русских князей было убито, а сорок вместе с киевским митрополитом взято в плен. Победитель Сигизмунд провел массовые репрессии против православной знати. По сообщению "Хроники Быховца" "хватал их и совершал над ними страшные жестокости, карал их невинно, убивал и мучил их так, как только мог придумать, и поступал так со всеми князьями и панятами и со всем шляхетским сословием всех земель литовских, русских и жемайтских... всеми этими своими злыми поступками он равнялся Антиоху Сирийскому и Ироду Иерусалимскому и предку своему великому князю литовскому Тройдену." После такого разгрома русская аристократия Литвы уже не будет оказывать серьезного сопротивления натиску католической Польши.
       Но неожиданно Литве становится плохо. Ее изнеможение кажется парадоксальным -- ведь у нее все козыри на руках, она имеет плодородные почвы, выходы к морям, трансевропейские торговые пути. Однако она слабеет прямо пропорционально тому, как ею овладевает Польша.
       Польско-литовские правители ищут союзников для борьбы с Москвой на Востоке. Начинается многовековой антироссийский флирт христианских королей с ханами-султанами. Польско-литовская власть и крымцы заключают в 16 в. пять договоров, направленных против России, два антимосковских договора были заключены с османами. Набеговая активность азиатов будет поощряться деньгами. За разорительнейший набег на Москву в 1521 г. король Сигизмунд I заплатил крымскому хану Магмет-Гирею 15 тыс. червонцев. В годы Стародубской войны Сигизмунд I платит крымцам за набеги на Россию по 7500 червонцев ежегодно и на такую же сумму посылает сукна. Города, для покрытия крымских расходов короля, облагаются податью, именуемой "ордынщиной". После заключенного в 1562 г. соглашения между Сигизмундом II и крымцами происходит двенадцать крупных крымских набегов на Московскую Русь. Однако азиатские "союзники" не забудут грабить и Польшу с Литвой. Михалон Литвин сообщает о малом количестве побегов пленных литвинов из крымской неволи, по сравнению с московскими пленниками -- крымское рабство выглядело для литовского простолюдина не хуже, чем жизнь под властью шляхты.
       Характерной особенностью польского хозяйства было с 15 в. господство барщинной системы, пришедшей в рамках "второго издания крепостного права" (по Марксу) или "вторичного крепостничества" (по Броделю). Господское хозяйство (фольварк) ориентировалось на производство товарного хлеба и другого сельскохозяйственного сырья для внешнего рынка. На рубеже 15 и 16 в. закрепощение крестьян в Польше и Литве шло быстрыми темпами, "золотая вольность" получала материальное обеспечение в виде принудительного дармового труда крестьян.
       С 1503 крестьянин мог выйти исключительно с разрешения господина -- это, фактически, год введения крепостного права в Польше. С 1543 крестьяне окончательно прикреплены к земле и пану -- на основах частно-правовых. Работа на барщине (панщине) увеличивается, доходит до 5-6 дней в неделю. В конце концов, многие господа отнимают наделы у своих крестьян и выдают им за постоянную работу в своем хозяйстве "месячину", своего рода концлагерную пайку. Невыход на работу, как и в концлагере, карается смертью. "Народ жалок и угнетен тяжелым рабством,  -- пишет о Польше имперский посол Герберштейн.  -- Ибо, если кто в сопровождении толпы слуг входит в жилище поселянина, то ему можно безнаказанно творить все, что угодно, грабить и избивать". "Если шляхтич убьет хлопа, то говорит, что убил собаку, ибо шляхта считает кметов за собак",  -- свидетельствует писатель 16 в. Анджей Моджевский на хорошем латинском языке.[72]
       И это ли "нация свободных людей", как пишут в польских книгах по истории, а вслед за тем повторяют наши историки и энциклопедии по всему миру? Это ли образец для подражания, которым надо шпынять "авторитарную" Москву?
       Вместе с укреплением власти над крестьянами, шляхта все более стесняет развитие других общественных сил.
       Пётрковский статут и привилея короля Александра дают шляхте право на беспошлинный вывоз сельскохозяйственной продукции. Шляхта начинает самостоятельно выступать на внешнем рынке, продавая ганзейцам и прочим европейским купцам сырье, покупая у них предметы роскоши. Она получает и исключительное право на производство и продажу спиртных напитков, чем пользуется для спаивания своих холопов. Мещанам (городским буржуа) запрещено покупать у шляхты землю, а вскоре они вынуждены отдать свои участки вне городов. Сейм 1565 г. воспрещает польским мещанам вывоз товаров за границу, зато предоставляет чужеземным купцам беспошлинный ввоз. В результате таких "новаций" начинается длительный упадок польских городов.
       Экономически над Польшей и Литвой господствуют ганзейские города на Балтике (Любек, Штеттин, Данциг, Рига); иноземные торговые корпорации оперируют на всех транспортных коммуникациях -- Одре, Висле, Немане, Западной Двине, контролируя товарные и финансовые потоки.
       Польское хозяйство окончательно приобретает характер сырьевого придатка бурно растущего западно-европейского рынка -- это требует постоянных захватов земель и крепостных душ.
       А дела на на юге, севере и западе у поляков идут всё хуже. Габсбурги вытесняют польскую корону из Дунайского бассейна. Власть Польши над Пруссией становится практически номинальной. Турки забирают Молдавию, прежде вассальную Польше, отнимают у нее выход к Черному Морю.
       Нарастает конфликт между мелкопоместной шляхтой, все более зависимой от ростовщического капитала и страдающей от татарских набегов, и крупными землевладельцами-магнатами. Это содействует распространению в Польше реформационных учений -- лютеранства, кальвинизма, социнианства, приходящих из Прусии. К середине 16 в. Польша стоит на пороге религиозной войны, похожей на ту, что терзала Францию, поэтому верховная власть и католическая церковь пытаются сплотить обе слоя знати, направив их интересы на Восток.
       Люблинская Уния 1569 была польским ответом русскому простонародью Литвы. О том, что литовско-русское простонародье было на стороне московского "тирана васильевича" свидетельствуют и западно-европейские наблюдатели. В частности отец-иезуит Антонио Поссевино сообщает по результатам своей миссии в Речь Посполиту: "найдено, что жители этих областей (Западная Русь), по приверженности к своим единоверцам-москалям, публично молятся о даровании им победы над поляками".[73]
       В результате Люблинской унии, те русские земли, которые находились в составе Литвы были переданы польской короне -- Волынь, Подлясье, Гродненщина, Киевщина, остаток Подолии, чернигово-северские земли. Как пишет С. Соловьев: "Соединение последовало явно в ущерб Литве, которая должна была уступить Польше Подляхию, Волынь и княжество Киевское". Собственно и Унией называть этот был аншлюс неправомочно. Литва, как большое и самостоятельное европейское государство, самоликвидировалась. Литовская знать продала родину в обмен на западные гарантии сохранения ее материального и социального статуса.
       Уния 1569 г. несла тяжелые последствия для положения западнорусского крестьянства и православной церкви, для культуры и языка Западной Руси.
       Польское иго на Западной Руси почти столько же, сколько османское иго на Балканах, сопровождалось не меньшими усилиями по изменению религиозной, культурной и национальной идентичности покоренного населения.
       С восшествием на польский престол Стефана Батория, турецкого ставленника из османской Трансильвании, польско-литовская "шляхетская республика" перейдет к жестокой и непреклонной политике полонизации и окатоличивания Западной Руси.
       Турецкий посаженник начнет свое правление с казни казацких "лыцарей", насоливших Османской державе. Обильно снабженный деньгами, как со стороны немецких правителей, так и стороны Порты, король наймет большую армию нового типа, и проведет три похода на Русь, с прицелом на Москву. Правда, деньги, а вместе с тем и наступательный порыв немецких наемников, кончатся во время длительной осады Пскова.
       Баторий вводит практику назначения православных епископов -- среди них появляются скрытые католики. Паны сами ставят приходских священников в своих имениях, иногда это даже без рукоположения в сан.[74] Это так называемое "право патроната" на практике выливалось в вымогание денег у кандидатов на приход. Православные церкви стали в руках пана или арендатора имения доходным объектом, за каждое богослужение или священнодействие прихожане должны были платить.[75]
       Иезуиты наводняют западно-русский край и начинают захватывать православные храмы. В двадцати западно-русских городах иезуиты основывают свои училища, виленская иезуитская коллегия обращается в в академию. При церквах основывают иезуитские братства, про соборах иезуитские миссии.
       В самой Польше иезуиты будут подчинять университеты и сжигать неугодные книги, раздувать антисемитизм и ненависть к другим конфессиям.
       Сыновья могущественных магнатов, православных и кальвинистов (Чарторыйских, Радзивиллов) совращаются иезуитами в католичество. В 1598 г. пятьдесят восемь высокородных литовско-русских вельмож (Тышкевичи, Збаражские и др.) заявляют о принятии католичества. Окатоличившиеся землевладельцы вместе с агрессивным католическим клиром усиленно размножают на западнорусских землях костелы и кляшторы (монастыри). Род могущественных Острожских, окатоличившись, передает ксендзам православные храмы во всех своих обширных владениях -- только на Волыни им принадлежало 25 городов, 10 местечек и 670 селений. К числу новых католиков относились и сыновья беглого "диссидента" А. Курбского.
       Мелкая западнорусская шляхта вознаграждалась за переход в латинство чинами и должностями, разнообразными возможностями кормиться от населения. Начиная с 1649 г. православных больше не допускали в Сенат, к государственным должностям любого уровня.
       После отхода от православия могущественных литовско-русских фамилий начнется настоящий крестовый поход на народное православие, которое поведут под конвоем к Унии с католичеством.
       Иезуит А. Поссевино выработал план Унии. Иезуит П. Скарга, издавший книгу "О единстве церкви", стал ее непосредственным организатором. Король Сигизмунд III вошел в сношения с некоторыми западнорусскими православными иерархами, которые тоже желали "вольностей", то есть освобождения от опеки мирян и равных привилегий с католическим духовенством. На Брестском соборе 1596, где присутствовала малая часть православных епископов, была провозглашено объединение с католической церковью.[76] Но как такового объединения не произошло. Состоялся лишь переход в Унию нескольких церковных иерархов из числа скрытых католиков, назначенцев польской власти. Новая униатская иерархия получила некоторые привилегии латинского духовенства, и большие имения, светские и духовные, избавилась от контроля паствы. Теперь уже униатские иерархи вроде митрополита И. Кунцевича в классическом католическом стиле истязали и заключали в темницы православных священников, брили им головы и бороды, изгоняли из приходов, непокорных сдавали светским властям на казнь, как бунтовщиков. Развлекалась в своих имениях и скучающая шляхта, принуждая православных священников к Унии -- им рубили пальцы, языки, подвешивали на шесты, заставляли есть сено.[77]
       Униатское высшее духовенство стало пополняться за счет воспитанников иезуитских коллегий. Епископы выходили из числа послушников базилианского ордена, формально униатского, фактически католического. Монахи-базилиане были боевым авангардом Унии -- специализируясь на захвате православных монастырей, убийстве и изгнании православных монахов. Большинство из захваченных монастырей в короткий срок приходило в запустение. К этому времени относится исчезновение огромного числа русских культурных ценностей, летописей и культовых сооружений -- так погибло историческое наследие Древней Руси. С православных церквей сбрасывались колокола, православным запрещались любые публичные церемонии, крещение, венчание, исповедь, похороны. Доходило до того, что униаты разрушали православные кладбища, выбрасывая останки из могил как мусор. Вильна, Полоцк, Витебск первыми лишились всех православных церквей, священники пробовали служить в шалашах, но и там на них шла охота. Доведенные жители Витебска убили митрополита Кунцевича, за что королевская комиссия осудила здесь на смерть более ста человек.
       В 19 в. у униатов найдется столько сочувствующих в Европе и России, которые будут переживать за ущемления их прав "царским самодержавием", но в 17 в. униатские вожди и стоявшие за ними польские власти творили зло безнаказанно, умело, с огоньком, и без каких либо информационных последствий...
       Уже первое поколение шляхты, воспитанное в иезуитских школах, было "насквозь пропитано духом нетерпимости к другим некатолическим вероисповеданиям, заражено иезуитским нравоучением, дозволяющим всякие, даже безнравственные сделки ради блага католичества, и обучено всяким хитросплетениям и пустым словоизвитиям для сокрытия истины и правды"[78] Фирменным знаком внутренней и внешней политики Польши становятся коварство и обман.
       Вслед за коронными чиновниками на восточные территории устремились польские колонизаторы всех мастей. Благородное сословие западнорусского края быстро размывалось за счет огромного числа разночинного сброда, пришедшего с запада. Здесь ему было легко войти в шляхетство. Основная масса новых шляхтичей, созданных произволением магнатов, по сути своей оставались все той же дворней, откупщиками, мытарями, корчмарями, призванными обслуживать потребности хозяев. Они служили магнату в его наездах, набегах и походах, входили в его частную армию, составляли ему клаку на сеймиках. Прежние хозяева не теряли над ними своей господской власти, "сохраняя за собой обычное право даже их сечь, под одним лишь условием: сечь не иначе, как разложив на ковре, в отличие от холопов."[79]
       Местная знать перенимало от поляков не только язык и религию, но и отношение к крестьянскому кормящему классу, как к рабам, должным обслуживать любые прихоти пана. Паны нередко передавали свои имения на откуп арендаторам и жили в крепких замках, защищающих их от татарских стрел. Михалон Литвин оставил любопытные описания панского быта -- шляхта проводила время в попойках и пирушках, пока татары вязали людей по деревнями и гнали их в Крым. (Есть немало фундаментальных трудов на тему, как "несвобода" погубила блестящую Испанию. Однако то, как "свобода" погубила блестящую Польшу и довела до состояния куда более плачевного, чем пиренейская монархия, еще ждет своего фундаментального исследователя.)
       В начале 17 в. крестьянские побеги достигли громадных размеров. Крестьяне Полесья, Волыни, Подолии, воеводства русского и белзского бежали на левый берег Днепра, и дальше в московские владения на Северском Донце, фактически дав начало заселению обширного региона, который в будущем назовут Восточной Украиной.[80] Вместе с простым людом уходили православные книжники. Западная Русь осталась без образованных русских людей. Польский язык полностью овладел администрацией и судом. Русская речь сохранилась лишь у простонародья, крепостного крестьянства, все более теряющего грамотность. Естественно, что язык, лишенный литературной нормы, начинает свободно мутировать, насыщаться лексикой господствующего класса -- то есть поляков. Здесь корни возникновения "мовы".
       В тех районах, где Уния сделала свое дело по искоренению православия, самих униатов стали загонять в католичество. Теперь уже униатских попов заставляли отбывать крестьянские повинности и платить подать ближайшему ксендзу. Теперь униатов насильно сгоняли на католические проповеди, секли розгами и жгли огнем за неповиновение.[81]
       В 17 в. польская "дворянская республика" представляет собой редкий образчик государства, которое ведет экспансионистскую и ассимиляционную политику, будучи поражено социальным гниением и хозяйственным упадком.
       И этот "живой труп" станет еще причиной гибели миллионов людей в Восточной Европе. Польско-литовская интервенция времен московской Смуты приведет к тотальному разорению Московской Руси. На треть уменьшится население и Речи Посполитой во время кровавых событий середины 17 в. Народ выступит против панского гнета, казачья старшина использует энергию народного взрыва, чтобы зажить по-шляхетски. Обе противоборствующие стороны действуют беспредельно жестоко. Резня будет остановлена только с приходом московских войск -- нерешительного царя Алексея подтолкнуло решение Земского собора 1654 г.
       Переяславская рада воссоединяла с Россией не только западно-русский народ, но еще переводила в российское подданство казачью старшину, коварную и двуличную, изрядно уже поварившуюся в "шляхетской республике". Казачья старшина владела деревнями и заставляла работать на себя крестьян и рядовых казаков. Лишь шляхетская экспансия на восток заставила ее выступить против польской власти -- любой мог обнаружить, что, оказывается, живет на земле какого-нибудь польского шляхтича, владеющей ею на основании "безупречных" юридических документов.
       Казацкая старшина породила плеяду гетманов-предателей, благодаря которым Правобережье Днепра еще несколько десятилетий терзалось поляками, татарами и турками. Это вызвало новое масштабное переселение малорусского населения на левый московский берег Днепра.
       Отпадение левобережья Днепра ничему не научило "шляхетскую республику".
       В 1676 г. Сейм под страхом смертной казни запретил членам православных духовных братств выезжать за границу, что в Москву, что в Константинополь. Началось вымирание православного клира, которому негде было получать посвящение.[82] Следы греческого вероисповедания последовательно устранялись из униатской церкви. Униатский Замойский собор отменил многие православные обряды, придал священникам внешний вид ксендзов.
       Униатские священники шли на восток, к Днепру, здесь они совершали рейды на на православные села вместе отрядами шляхты, непременно захватывая с собой орудия казни. Борьба против православия окончательно обрело форму государственного террора. На правобережье Днепра к началу 18 в. не осталось ни одной православной епархии.[83]
       Православные были лишены права занимать какие-либо места в местной администрации; постановление сейма даже запретило им занятие выборных магистратских должностей. От православного мещанства, и так уже потрепанного засилием привилегированного иноземного купечества, вскоре мало что осталось, верхушка полонизировалась, остальные превратились в "подлый люд". В некоторых городах, например Каменце, православные вообще не имели права на проживание.
       Постановлением сейма от 1712 г. канцлерам запрещалось прикладывать государственную печать к любому акту, если оный прямо или косвенно содержало выгоду для лиц некатолического вероисповедания.[84]
       Католические монахи, шляхта и студенты из иезуитских школ время от время устраивали погромы в оставшихся православных приходах. Так в феврале 1722, в Пинске, когда канцлер Вишневецкий выдавал замуж сразу двух своих дочерей, разгулявшиеся гости забавлялись тем, что оскверняли православные храмы, мучили священников и жгли церковные книги.[85]
       В 1710-1720-х гг. случился новый массовый исход малорусов на российский берег Днепра. Вместе с крестьянами и казаками мигрировала и казачья старшина, она становится малороссийским дворянством.
       В анархии, наступившей после смерти короля Августа II, сейм принимал совсем уже беспредельные акты против иноверцев.
       Закон запрещал православным иметь колокола на церквях. Крешение, брак, похороны разрешалось совершать только с разрешения ксендза, за установленную последним плату. Похороны могли проходить лишь ночью. Дети, рожденные от смешанных браков, обязаны были принять католичество.[86] На сейме 1764 постановлено было карать смертью тех, кто перейдет из католичества в другое вероисповедание. Любая попытка остановить насильственный обращение в Унию или захват православной церкви каралась с примерной жестокостью.[87]
       Православное крестьянство отвечало на религиозный гнет и экономическое угнетение -- как могло, уходом в разбойники-гайдамаки. "Форпост Европы" никак не был затронут "духом просвещения", судя по таким сценам: "Для войскового судьи и палача открылось новое поприще допросов и пыток. Нескольких оставшихся в живых гайдамак четвертовали они на месте, или посадили на кол, а одному переломали руки и голени и потом повесили, зацепив железным крюком за ребро, так как он признался в самых ужасных преступлениях... руки и ноги казненных развезены по городам и большим дорогам."[88]
       В 1766 краковский епископ Солтык (конечно же, ставший героем Польши) добился от сейма признания врагом отечества всякого, кто осмелится выступить в пользу диссидентов -- то есть, православных и протестантов, борющихся за свободу вероисповедания.[89]
       Летом того же года официал униатской метрополии Мокрицкий был направлен для принятия карательных мер против православных Малороссии, препятствующих Унии.
       Вместе с ним было послано войско под под началом пана Воронича. Православных священников и монахов, свозимых в г. Радомысль, забивали палками, назначая до 800 ударов. Истязания шли изо дня в день. Карательные команды сжигали упорствующих православных по обвинениям в святотатстве.[90]
       В ответ в Торуне и Слуцке были созданы повстанческие конфедерации, которые потребовали религиозного равноправия и обратились за помощью к России и протестантским державам. Русский отряд, посланный к Радомыслю, прекратил работу тамошнего истязательного центра.[91]
       Сейм 1768 под прямым воздействием русского посла Репнина, отнял у панов право господствовать над жизнью и смертью своих крестьян. Отныне крестьян должны были судить общим для всех судом, а не домашним судом господина. За убийство своего хлопа шляхтич стал нести ответственность перед законом. Была ограничена и такая панская "вольность", как наезды и налеты друг на друга. Россия выступала гарантом установления порядка. Так что единственно страхом перед русским штыком Польша была обязана некоторому вразумлению и упорядочиванию общественной жизни.[92]
       Но для борьбы с этими решениями была созвана шляхетская Барская конфедерация (слово "барский" в данном случае происходит от городка Бар, но, как известно, Бог шельму метит). К ополчению этой конфедерации присоединилось и карательное войско Воронича, стоящее в Белой Церкви. На службу ей пытались призвать и панских (надворных) казаков. Это привело к началу Колеевщины, жестокого гайдамацого бунта. Панские казаки рассыпались по правобережью Днепра южнее Белой Церкви, грабили и убивали. Одна только уманская резни стоила жизни 20 тыс. евреев. Когда гайдамацкие зверства стали известны русскому послу в Варшаве, киевскому губернатору Воейкову и командующему русской пограничной армией Румянцеву, то отряд полковника Кречетникова, ранее боровшиеся с Барской конфедерацией, получил указание подавить бунт.
       Таким образом, хотя гайдамацкое движение было выгодно России, ибо разрушало до основания структуры польской власти на Украине, русские власти усмотрели в гайдамаков не ревнителей православия, а разбойников. Думаю, любое европейское правительство, напротив, с радостью бы воспользовалось антигосударственным движением, действующим против врага.
       С июня по август 1768 русские силы переловили около 2 тыс. гайдамаков, которые были затем переданы польской стороне. Там их, естественно, казнили всеми мучительными способами, которые тогда были известны "нации свободных людей".[93]
       После подавления гайдамацкого бунта, униатские миссионеры снова двинулись к Днепру, а Барская конфедерация объявила смерть всякому православному подданому Польши, имеющего связь с Россией. Однако к 1772 г. ее силы были, в основном, разбиты русскими отрядами и польскими коронными войсками.[94]
       Результат действия "золотой вольности" был налицо. К концу 18 века Польша представляла собой унылый компот их политического хаоса и хозяйственной разрухи.
       Государство это имело столь отталкивающую агонию, что вряд ли кто из современников стал бы ставить его в пример, как образец всяческих свобод. Современники говорили: "Чем дальше в Польшу, тем разбоя больше".
       Однако агония забылась, а ложь осталась. Не сгнивший труп Речи Посполитой, а набор блестящих мифов о польской свободе будет оказывать воздействие на воображение, как польских националистов, так и западнических сил в самой России.

    "Раздел Польши"

       Инициаторами "разделов Польши" были Пруссия и Австрия. Россия вела в это время тяжелые войны против Османской империи, которую поддерживала Франция. Французские офицеры командовали антироссийскими шляхетскими конфедерациями. Фактически Польша становилась вторым фронтом русско-турецких войн. Пруссия и Австрия напрямую связывали свой дружественный нейтралитет по отношению к России с территориальными приобретениями в Польше.
       Уже первый "раздел" Речи Посполитой показал, что аппетиты у немцев хорошие... Пруссия, согласно мыслям екатерининских дипломатов, являлась лучшим другом России и даже входила, вместе с ней и Англией в гипотетический Северный союз. Поэтому было решено ни в чем ей не отказывать. (Видимо, сыграли роль крупные субсидии, которую получала Екатерина от прусской союзницы, Англии, еще будучи принцессой.) Пруссии досталось всё, что она хотела -- балтийское побережье Речи Посполитой. Восточно-прусские и германские владения Гогенцоллернов были соединены воедино. Пруссаки забрала под свой контроль 80 % польского внешнеторгового оборота и немедленно ввели высокие таможенные сборы. Это сделало неизбежным хозяйственный крах польского государства.
       Возвращение западнорусских земель для Екатерины II и екатерининской аристократии не имело тех четких национальных оснований, какие были у московских правителей 16-17 вв. Ее не особо интересовало восстановление единства русского народа, титул "государыня всея Руси" мало что ей говорил, в отличие от Рюриковичей. Империя для Екатерины являлась властью мультиэтнической дворянской корпорации, куда польские аристократы включалась также легко, как и остзейские бароны. Однако императрица обладала геополитическим чутьем и понимала, что клинья балтийских и черноморских владений, если их не подкрепить западно-русской арматурой, могут быть легко потеряны под ударом любой сильной западной державы.
       Вынужденным образом петербургской монархине все же пришлось встать на путь "собирания русских земель" и вернуть России земли, отторгнутые у нее веками польско-литовской экспансии.
       Последующие два "раздела Польши" были опять спровоцированы Пруссией и Австрией, в то время как Россия оказалась вовлечена в новую тяжелую войну против Турецкой империи. Австрия даже угрожала, в случае неполучения территориальных "подарков", перейти в лагерь врагов России. Сыграло свою роль и усиление польских репрессий против православных.
       В 1788 г. в Польше начались повсеместные расправы над православными и даже униатами, а также мелкими торговцами из России (коробейниками-офенями), которых выдавали за царских агентов, подстрекавших православное простонародье к бунту. На Подолии, Волыни, в Белоруссии шли казни и бессудные убийства православных жителей. Сейм снова узаконил неравноправие православных с католиками и начал набирать войско, которое должно было участвовать в войне против России. Против антироссийского сейма поднялась прорусская тарговицкая конфедерация.
       "Третий раздел" последовал за восстанием очередной шляхетской конфедерации в начале 1794. Русские части, находившиееся по соглашению с польским королем в Варшаве и в Вильно, были вырезаны повстанцами, находящимися под командование генерала Т. Костюшко. По его приказу беспощадно истреблялись и "изменники" -- поляки, настроенные дружественно к России.[95] (Император Александр простит вождя головорезов, а в послереволюционное время его имя начнут у нас давать улицам и дивизиям.)
       Русские войска под командованием Кнорринга взяли Вильну, а Суворов, наголову разгромив повстанцев, вступил в Варшаву. Черноморский атаман Чепега, находившийся в суворовских войсках отписал в письме к одному из своих знакомых: "Поход в Польшу был -- слава Вседержителю нашему Богу -- благополучный. Корпус наш, под начальством генерала Дерфельдена, шел до Слонима, и мы, бывши с польскими мятежниками на восьми сражениях, гнали их, як зайцев, аж до самой Праги, что насупротив столичного города Варшавы; и тут уже, по соединении с батьком, графом Александром Васильевичем, доклали их воза и всех неприятелей, в Праге бывших, выкосили, а решту вытопили в Висле. Тут их наклали так, як мосту; на Варшаву ж як взяли с гармат стрелять, то вона зараз и сдалася."
       При всех трех "разделах Польши" 1772-1795 гг. Россия не взяла ни одной области с существенным польским населением, ни одной области, где оно было коренным. Императрица отказалась от предложенной ей польской короны со словами: "Я не взяла ни одной пяди польской земли, а только свое исконно русское".[96] Этническая польская территория была разделена пруссаками и австрийцами. Самые богатые польские земли оказались у Габсбургов, самые населенные у Гогенцоллернов. Австрия прихватила и земли Речи Посполитой, населенные русскими -- большую часть Галицкой Руси. В руках у пруссаков оказался варшавский регион, "подпиравший" с юга Восточную Пруссию, также часть белорусского Полесья, Белостокский уезд.
       Наиболее рьяные польские националисты ушли на запад, во Францию. Сформированные из них легионы погибнут от тропических болезней и пуль чернокожих повстанцев во французской заморской колонии, Санто-Доминго. Лучшей роли, чем роли пушечного мяса, поляки от боготворимого ими Запада так и не добились. Не добьются и впоследствии.
       На польских землях, доставшихся Пруссии и Австрии, будут введены законы метрополии, немецкие школы, обязательный немецкий язык в официальной и образовательной сфере; значительное часть имений польской знати будет отобрано в пользу новых господ.
       На территории Речи Посполитой, присоединенной к России, продолжали действовать прежние законы, в том числе Литовский статут в версии 1588 года. Екатерина объявила через губернаторов, что для новых подданных подтверждается право на владение всем их имуществом. Польская аристократия сохранила все свои обширные земельные владения.
       Экономическое могущество польской знати на возвращенных землях по-прежнему дополнялось польским культурным и языковым гнетом, засильем чиновников-поляков.
       Получалось, что российское правительство, приняв западнорусский край, легализовало результаты того насилия, которое вершилось здесь польскими властями на протяжении нескольких веков. Русская реконкиста фактически завершилась фарсом.
       Вдохновленные терпимостью российской власти польская шляхта и католический клир продолжили свою прежнюю колонизационную деятельность. Несколько поумерив свой напор на православных, они вплотную занялись окатоличиванием униатов.
       В Петербурге греко-католический департамент был подчинен римско-католической коллегии, возглавляемой польским иезуитом. В Западном крае учреждалось шесть новых католических епархий. Униатские священники переходили в католичество, боясь потерять место, того же требовали и от прихожан. Только в одной Полоцкой униатской епархии перешло в католики в 1803 г. до 100 тыс. чел.[97]
       В том же году, при учреждении в России министерства народного просвещения, польский князь А. Чарторыйский (в будущем вождь восстания 1830-31) назначен попечителем Виленского учебного округа, покрывавшего огромную территорию -- Литву, Белоруссию, большую часть Малороссии, включая Киевскую губернию. Виленская иезуитская академия преобразовывается в университет -- единственный на территории округа. (Пречистенская церковь, где похоронена Елена, дочь Ивана III и супруга великого литовского князя, превращена в анатомический театр при университете.) В округе созданы десятки средних учебных заведений, подчинявшихся иезуитскому университету. Преподавание повсеместно ведется на польском, русский изучается лишь как иностранный язык. При университете учреждена главная семинария для католического и униатского духовного юношества, выпускники которой должны занимать места учителей в школах.[98] При католических монастырях открыты десятки школ, игравшие роль уездных училищ. Униатский базилианский орден приобретает учебнные функции, при нем также открылось значительное число светских и духовных школ. Иезуиты создают свой собственный иезуитский учебный округ с центром в Полоцкой коллегии. Помимо Полоцка иезуитские коллегии основаны в шести городах, еще в девяти появляются иезуитские резиденции.
       Все это весьма напоминает бурную экспансию иезуитов в Речи Посполитой при Стефане Батории и Сигизмунде III.
       Виленский университет становится рассадником агрессивного польского национализма.[99] Здесь работает профессор И. Лелевель (вождь польского восстания 1830-31). Он собственно и сколачивает из разрозненных исторических мифов цельную польскую мифоисторию, которую и преподают польской, белорусской, малороссийской молодежи в учебных заведениях Западного края.
       Согласно "истории" по Лелевелю поляки являются исконным населением западно-русского края, включая Киевскую область, потому что происходят от древних полян.
       Из польского прошлого отфильтровано безобразное и неприглядное, осталась лишь вылизанная до глянца картина вольностей и героизма. Все красиво и гладко в лелевелевской "истории" Польши. А вот Россия, прозываемая Москвой, изображена Лелевелем исключительно злой мертвящей тиранической силой.
       Тем временем происходят важные события на западной границе империи. В 1807 г. Наполеон создает Великое герцогство Варшавское из отделенных от Пруссии польских земель и восстанавливает польскую армию. Герцогство варшавское служит дойной коровой для великого французского преобразователя, большая часть бюджета тратится на его военные нужды. Польское хозяйство раздавлено налогами и поборами, государственные доходы почти в полтора раза уступают расходам.[100]
       Крестьяне были освобождены -- формально, без земли, и расплачивались за использование господской земли барщинными трудом. Крестьянская нищета усиливалась мародерством, входившим у наполеоновской Grand Armee в распорядок дня. А магнаты, как и прежде, тратили свои состояния в Париже.
       Герцогство варшавское стало важным поставщиком пушечного мяса для наполеоновских войск. Для участия в походе 1812 г. оно выставляет более 120 тыс. солдат.
       На территории самой России католические и униатские священники содействовали войскам Наполеона всеми средствами. Минский епископ Дедерко и литовско-самогитский коадьютор Гедройц призывали молодежь вступать во французскую армию. Студенты полоцкой иезуитской коллегии откликнулись почти поголовно.
       Польские солдаты отличились в масштабных грабежах и разорениях русской земли, происходивших по всему пути следования наполеоновской армии. Грабительская вакханалия в Москве, в значительной степени, являлось делом их рук. Впрочем, окончание 1812 года во многом напоминало конец 1612, только теперь свою смерть на русской земле находит намного больше поляков...
       На Венском конгрессе лорд Каслри в ноте от 31 декабря 1814 (12 января 1815) озвучил предложение британского правительства по разделу варшавского герцогства.
       18 (30) января Александр I принял английский план, вслед за тем Пруссия и Австрия. Был заключен трехсторонний договор о судьбе варшавского герцогства, который вошел в Общий акт Венского конгресса, одобренный всеми его участниками.
       Решением конгресса большая часть герцогства навечно присоединялась к России. Познанская область отходила к Пруссии, подтверждалось присоединение Галиции к Австрии. Краков определялся в отдельную независимую область -- Краковскую республику. Россия передавала Восточную Галичину (Тернопольская область), которой владела с 1809 г., Австрии, видимо для округления ее галицийских владений. Населенную белоруссами Белостокскую область, бывшую во владении России с 1807 г, Александр присоединит к Царству Польскому.
       Все великие державы того времени подписались под актами Венского конгресса и горячо их одобрили.
       Данилевский пишет: "Если бы Россия, освободив Европу, предоставила отчасти восстановленную Наполеоном Польшу ее прежней участи, то есть разделу между Австрией и Пруссией, а в вознаграждение своих неоценимых, хотя и плохо оцененных, заслуг потребовала для себя восточной Галиции, частью которой -- Тарнопольским округом -- в то время уже владела, то осталась бы на той же почве, на которой стояла при Екатерине, и никто ни в чем не мог бы ее упрекнуть. Россия получила бы значительно меньше по пространству, не многим меньше по народонаселению, но зато скольким больше по внутреннему достоинству приобретенного, так как она увеличила бы число своих подданных не враждебным польским элементом, а настоящим русским народом. Что же заставило императора Александра упустить из виду эту существенную выгоду? Что ослепило его взор? Никак не завоевательные планы, а желание осуществить свою юношескую мечту -- восстановить польскую народность и тем загладить то, что ему казалось проступком его великой бабки."
       После учреждения Царства польского, император Александр пообещал ему новое расширение -- поляки ждали скорого присоединения всего западнорусского края. В этой мысли поляков утверждало и то, что командующему новой польской армией цесаревичу Константину подчинялись в военном отношении и западные русские губернии.[101]
       Воспитанник Лагарпа сделало все необходимое для того, чтобы источник внешней опасности превратился в источник постоянного воспаления в теле самой империи.

    Любимое детище Александра
    Царство польское

       Под крыло России пришла страна с заброшенными полями, с едва проходимыми дорогами, с убогими крестьянскими жилищами, с городами, смахивающие на деревни. Население бывшего Варшавского герцогства составляло всего 2,7 млн чел.
       А уже через десять лет Польша была цветущим и сильным государством. В прошлом остались усобицы, разбои, гайдамачина. Забыто старинное изречение "Polska nierzadem stoi" ("Польша живет непорядком").
       За десять лет население Царства польского увеличилось до 4 млн.
       Император Александр отказался от всех королевских имений, обратив их в земли польского государства. Все налоговые сборы и доходы Царства польского расходовались исключительно на его собственные нужды. Россия столь потерпевшая от польских войск, находившихся в составе наполеоновской армии, усердно финансировала его восстановление.
       Учрежденный польский национальный банк, составив огромные капиталы благодаря российской казне, содействовал своими дешевыми кредитами бурному развитию всех отраслей хозяйства. Благодаря щедрым вливаниям российской казны Польша быстро обзаводилась шоссе и каналами. "Поля, осушенные каналами, покрылись роскошными нивами, превосходные дороги перерезали Польшу во всех направлениях",  -- описывал изумленный современник.
       Ввозные пошлины для европейских товаров, ввозимых в Польшу, были ниже, чем в остальной Империи. Они реэкспортировались в Россию, принося хороший доход польскому бюджету. Ввозились в России в огромном количестве польские сукна и другие изделия -- преференции, которые имела польская промышленность, помогали захвату позиций на внутрироссийском рынке. Варшава, ранее совершенно незаметная в торговом и промышленном отношении, стала мощным торгово-промышленным центром.
       И, кстати, расцвет Царства польского, его финансов, дорог, индустрии, резко контрастировал с хозяйственной стагнацией самой России.
       На хорошей финансовой основе была возрождена и польская армия. Она получила первоклассный арсенал, достаточный для вооружения 100 тыс. солдат, имела хорошо подготовленный и постоянно пополняемый офицерский корпус. (Да и за пределами Царства польского, во многих воинских подразделениях Западного края, например в Литовском корпусе, почти всё командование состояло из поляков.)[102]
       Большой прогресс наблюдался и в сфере польского образования. В Варшаве было открыт университет с естественно-научными кафедрами, которых ранее в Польше не наблюдалось (иезуиты преподавали свои "науки"). В польские университеты выписывались профессора из Западной Европы; студенты отправлялись за счет казны в Лондон, Берлин и Париж.
       В провинциальных городах открывались в большом количестве гимназии и обводовые училища, пенсионы для воспитания девиц и военные школы.
       Быстро богатеющее польское общество получило от императора Александра и весьма передовые правительственные учреждения. 15 (27) ноября 1815 г. Царство Польское обрело конституцию, называемую Учредительной хартией.
       Согласно ей Польша являлась самостоятельным государством со своими собственными вооруженными силами, связанное с Россией только личной унией. Император Александр становился конституционным правителем Польши -- польским королем. Он назначал наместника, каковым мог быть лишь поляк; исключение делалось для наместника из членов императорского дома. Конституция обеспечивала полякам всяческие гражданские свободы, включая свободу книгопечатания. В городах вводилось муниципальное правление. Польский язык объявлялся языком администрации, суда, войска, полиции. На всех государственных постах Царства должны были находится исключительно поляки. При том польская шляхта имела право занимать любые должности по всей Империи.
       В Царстве учреждался двухпалатный парламент, состоящий из сената и сейма. В сенате пожизненно заседала польская духовная и светская знать: епископы, воеводы и каштеляны. Сейм собирался каждые два года на 1 месяц -- здесь заседали избранные представители шляхетских сеймиков и городских общин. Каждый закон должен был получить одобрение обеих палат.
       Шляхта также избирала представителей, маршалов, для ходатайств перед императором.
       Административный совет (правительство) состоял из пяти министров, одобренных государем, но непременно поляков, и комиссара (это был ультралиберальный российский сенатор Новосильцев).
       Первым наместником Польши стал генерал Зайончек, давний враг России, сражавшийся под знаменами Костюшко и Наполеона.
       После воцарения Николай I подтвердил Учредительную Хартию. Польская армия не участвовала ни в русско-персидской, ни в русско-турецкой, ни в кавказской войне. По выражению императора, он "не требовал от Польши ни казны, ни войска".[103]
       Англия покоряла Ирландию, последовательно демонтируя все устои традиционной ирландской жизни, поземельные отношения, культуру, язык -- не останавливаясь перед обезземеливанием, изгнанием, разорением коренного населения. Пруссия покоряла польские земли, последовательно приводя их к общему прусскому знаменателю с господством немецкого языка, культуры, законов и правил. Александр I шел своим путем, из идеологических побуждений превращая западные территории в отдельные национальные государства, привязанные к центру только привилегиями.
       Однако шляхта, собственно и составлявшая польскую нацию, была сформирована многовековой восточной экспансией, покорением русского народа, борьбой против Руси. И эта нация тяготились даже формальной принадлежностью к Российской империи.

    Спор славян

    Сколько шляхту не корми

       Антироссийское возбуждение в Польше началось сразу после дарования ей императором Александром I конституции. Польские националисты, попрятавшие было по чуланам свои проржавевшие сабли, огляделись и увидели, что русский медведь совсем не страшен.
       Около 1817 г. начали формироваться в Польше тайные политические общества с бодрыми названиями -- Национальные масоны, Патриотов, Друзья, Променисты и т. д. (что совпало по времени с появлением таковых организаций в самой России). Майор Лукашинский в 1819 г. создал в Варшаве влиятельное Патриотическое общество.
       Вскоре в Польше, с ее традициями шляхетских конфедераций, только самый ленивый пан не состоял в каком-нибудь тайной организации. Тайность этих обществ заключалась лишь в том, что они не выкрикивали свои лозунги во весь голос на улицах -- ну, разве что в подпитии. Власть проявляла большое искусство в том, чтобы ничего не знать, не видеть и не слышать. При отсутствии какой-либо политической полиции, действующей в интересах империи, быть заговорщиком оказывалось безопасно и весело. Среди членов обществ были высокие административные и военные чины, с которыми простому шляхтичу всегда интересно завязать полезные отношения.
       Не осталась в стороне и шляхта Западного края. При Виленском университете возникли общества Шубравцев, Филоматов (членом его был поэт Мицкевич), Лучезарных, Филаретов. На Волыни появилось общество Тамплиеров. Виленские общества вскоре связали свои действия с варшавским Патриотическим обществом и разослали по всему Западном краю своих агентов. К 1822 г. в польских антиправительственных организациях за пределами Царства польского насчитывалось около 5 тыс. членов. Многие из этих людей также входили в малороссийские тайные организации.[104] Среди панства был постоянный процент особо буйных, который в острой ситуации заражал и остальных.
       Началась подготовка вооруженного восстания и в польской армии, где служили тысячи солдат и офицеров, изрядно хлебнувших русской крови во время наполеоновских войн.
       Активно участвовало в политической деятельности католическое духовенство, игравшее на протяжении веков роль политорганов при бравой шляхте.
       Наместник Константин, безвольная ультралиберальная копия императора Александра, вёл "мудрую" политику страуса, прячущего голову в песок.
       Некоторое сдерживающее влияние на кипящие польские души оказывали до поры до времени аристократы вроде А. Чарторыйского. Этот ближайший сподвижник императора Александра I хотел воссоздать Польшу в границах 1772 г. посредством российской верховной власти -- так сказать, сверху. Пока князь Адам купал в розовых водах европеизма петербургский двор, в родовом имении Чарторыйских, в Пулавах, бурлил и пузырился националистический романтизм. Шляхта, собравшаяся вокруг его матери, княгини Изабеллы Фортунаты, мечтала о великой Польше, которая было совсем погибла, но вот снова ожила -- кацапы оказались гораздо глупее, чем ожидалось. Еще немного и будет нам Польша от Балтики до Черного моря.
       После воцарения Николая I, когда стало ясно, что этим надеждам не суждено сбыться, Чарторыйский возглавил аристократическую партию заговорщиков, будучи к тому же членом польского правительства.
       Незадолго до восстания князь Чарторыйский в камере нунциев сената называл себя другом почившего императора Александра I, "восстановителя Польши". На следующий год, в том же месте, Чарторыйский признается, что "обманывал его (Александра) всю жизнь".[105] Ну что ж, обманывать медведя для хитроумного поляка не зазорно, шляхетская честь от этого не пострадает.
       Национал-либеральную партию возглавил виленский профессор Лелевель. Профессор и его приверженцы хотели полной республики, а князь Чарторыйский -- конституционной национальной монархии, очевидно, рассматривая себя при этом в роли короля. Обе партии могли бы долго вести борьбу хорошего с прекрасным, но их замечательно примиряло общее видение границ возрожденной Речи Посполитой, которые должны были пролегать далеко на востоке.
       Вскоре после воцарения Николая I польский сейм вступил в нарочитую распрю с правительством Царства польского -- поскольку расходы, намеченные щедрыми парламентариями, оказались много обширнее доходов.[106] Судебный процесс по делам польских тайных обществ, связанных с российскими революционерами 1825 г., закончился ничем -- и в этом также был вызов трону.
       Негодование польской общественности вызвали меры государя по восстановлению православных начал в униатской церкви. 9 октября 1827 г. был издан высочайший указ о восстановлении у греко-католиков "древних обрядов богослужения, народами русского племени свято почитаемых". К произнесению монашеских обетов должны были допускаться только те, кто имел достаточные познания в церковно-славянском языке и чине греческого богослужения. Учреждались училища для наставления униатского юношества духовного звания, как в канонах греческой веры, так и в обрядах богослужения на церковно-славянском языке. Следствием этого указа было упразднение части базилианских монастырей, насельники которых не могли показать никак знаний по части греческих обрядов. В апреле 1828 решением униатского департамента римско-католической коллегии 28 униатских монастырей были обращены в светские приходские школы. В это время отмечалось немало случаев, когда паны в своих имениях преследовали униатских священников и крестьян за возвращение к православным обрядам.[107] Оно и понятно, поляки мигом отразили, что один из столпов их господства в Западном крае дал трещину.
       Начало русско-турецкой войны пробудило новые надежды в националистических организациях Царства польского. Подпоручик гвардейских гренадер П. Высоцкий основал союз из офицеров и учащихся военных школ, вошел в сношения с членами других тайных обществ и назначил восстание на конец марта 1829 г. Срок не был соблюден, однако после французской Июльской революции заговорщики решили больше не медлить. Предполагалась, что российские войска вот-вот будут отправлены на Запад, а вместе с ними и части польской армии. Да и низвержение монархии Бурбонов казалось началом крушения "венской" системы послевоенного устройства Европы, в рамках которой существовало Царство Польское.
       Данилевский писал: "Как бы кто ни судил о дарованной (Польскому) Царству конституции,  -- свобода, которою оно пользовалось, была, во всяком случае, несравненно значительнее, чем в означенных (польских) провинциях Пруссии и Австрии, чем в самой Пруссии и Австрии, чем даже в большей части тогдашней Европы. Время с 1815 по 1830 год, в которое Царство пользовалось независимым управлением, особой армией, собственными финансами и конституционными формами правления, было, без сомнения, и в материальном и в нравственном отношениях счастливейшим временем польской истории. Восстание не чем другим не объясняется, как досадою поляков на неосуществление их планов к восстановлению древнего величия Польши, хотя бы то было под скипетром русских государей; конечно, только для начала. Но эти планы были направлены не на (австрийскую) Галицию и (прусскую) Познань, а на западную Россию, потому что тут только были развязаны руки польской интеллигенции -- сколько угодно полячить и латынить. И только когда, по мнению польской интеллигенции, стало оказываться недостаточно потворства или, лучше сказать, содействия русского правительства,  -- ибо потворства все еще было довольно,  -- к ополячению западной России, тогда негодование поляков вспыхнуло и привело к восстанию 1830-го..."

    Ночь длинных ножей по-польски

       17 (29) ноября 1830 в Варшаве началось вооруженное антирусское восстание.
       Первыми его участниками были учащиеся военной школы подпрапорщиков, студенты университета и праздные шляхтичи. Из регулярных польских войск -- четвертый линейный полк, саперный батальон, гвардейская конно-артиллерийская батарея.
       До сих пор остается непроясненным, какую информацию о заговоре имел наместник Константин Павлович и почему его действия после начала восстания фактически поощряли восставших. Нам остается следить только за внешней канвой событий и делать выводы.
       Штатские заговорщики встретились поздно вечером в Лазенковской роше. Получив сигнал в виде двух горящих домов и пивоварни, должны были выступить польские военные из казарм Александровских, Сапежинских, Николаевских и Ординацких. Но пожары был быстро потушены русскими солдатами, поднятыми по тревоге в близрасположенных казармах.[108] К штатским сперва присоединились только учащиеся школы подпрапорщиков.
       Толпа под предводительством панов Набеляка и Тржасковского пришла к Бельведеру, резиденции наместника. С задорным криком "Смерть тирану" (очевидно имея ввиду действующего в рамках конституции и международного права Константина) заговорщики ринулись во дворец и начали убивать всех встречных.
       Охраны во дворце практически нет. Пылкие юноши (как называет их мемуарист и участник восстания Мохнацкий)  -- решительны и беспощадны. Вопрос о том, как можно воткнуть острую железяку в беззащитного человека, перед ними не стоит. Убит вице-президент (обер-полицмейстер) Варшавы поляк Любовидский, зарезаны гардеробщик, лакей и другие слуги. Русский генерал Жандр убит у конюшни. В последний момент камердинер Фризе будит и выводит из спального покоя великого князя Константина. Какое-то время наместник прячется в комнатах княгини Лович, своей гражданской жены, а затем спасается бегством в Вержбу.
       Далее восстание 1830 г. идет по сценарию 1794 г.  -- с истреблением русских подразделений варшавского гарнизона.
       Подпрапорщики во главе с паном Высоцким атакуют казармы уланского полка. "Они шли выплачивать русским за долгие уроки на Саксонской площади",  -- пишет мемуарист.[109] Речь идет о регулярных учениях, на которых польское воинство готовили для обороны западного рубежа Российской империи. Поляки были хорошими учениками, однако и коварными, словно какие-нибудь монголо-татары.
       Мохнацкий сообщает, что русские уланы в беспорядке отступили, хотя можно предположить, что они были застигнуты врасплох, возможно даже в постелях.
       Следом настала очередь русских гвардейцев-кирасиров. Их убивали, когда они выбегали из казарм. Польские подпрапорщики действовали как "застрельщики", то есть рассыпным строем, используя разные укрытия.
       Были произведены нападения на гусар в Радзивилловских казармах и на волынский полк. Русские военные совершенно не были готовы к внезапной ночной атаке, связь между подразделениями отсутствовала.
       Граф С. Потоцкий был начальником польской пехоты, знал о заговоре. Как человек дворянской чести он не выдал соотечественников, однако возглавить восстание отказался. Повстанцы режут и колют генерала Потоцкого, пока тот не испускает дух.[110]
       Повстанцы окружают генерала Трембицкого, ехавшего в школу подпрапорщиков, за которой обязан был надзирать. Предлагают ему возглавить восстание. "Не приму начальства над вами; вы подлецы, вы убийцы",  -- отказывается генерал. Заговорщики убивают Трембицкого. Естественно, что честный генерал не попал в польские национальные святцы, а подлецы и убийцы -- конечно.
       У здания министерств повстанцы убили польского военного министра графа Гауке и начальника штаба армии полковника Мецишевского.
       Повстанцы остановили карету генерала Новицкого, спросили, кто едет. Им послышалось Левицкий, то был русский комендант Варшавы. "Юноши" стали стрелять в карету, не проверяя.
       Затем были расстреляны генералы Блюммер и Семионтовский.
       Всего было убито шесть польских генералов, не желавших нарушить присягу.
       В первой половине 19 в., по крайней мере в отношениях между благородными персонами, существовал определенный кодекс поведения. Но беспощадные действия польских повстанцев были уже предвозвестием террористического 20 века, не признающего никаких правил. На смену дворянскому кодексу шел буржуазный рационализм.
       "Борцы за свободу" в течение первых часов восстания убили без суда и следствия в десять больше безоружных людей, чем было казнено Николаем за восстание декабристов. Однако заслужили только славословия со стороны прогрессивной общественности.
       На следующий день, 18 (30) ноября, вся Варшава вместе с арсеналом была в руках повстанцев.
       "Вешатели, кинжальщики и поджигатели становятся героями, коль скоро их гнусные поступки обращены против России",  -- напишет Данилевский по поводу восторженной реакции западной публики на польское восстание.

    Паралич наместника

       Великий князь Константин не сделал ровным счетом ничего, чтобы предотвратить разрастание мятежа.
       Поручик В. Замойский от имени генерала Потоцкого просил Константина срочно направить дислоцированные в Царстве польском российские части на варшавских мятежников. Со схожими просьбами обращались к наместнику и члены Административного совета (правительства Царства польского). Константин наотрез отказался использовать против мятежников русские войска.
       "Это русские; а я не хочу мешаться в начатое поляками". "Начатое в городе дело вовсе до меня не касается." С такими безумными фразами наместник посылал подальше поляков, преданных законной власти и порядку.
       Помимо русских войск покинул мятежную Варшаву и польский конно-егерский полк, еще несколько подразделений польской армии остались верны присяге. Однако наместник великодушно отпускает всех верных Российской империи польских военнослужащих обратно, в восставшую Варшаву.
       Глава власти в Царстве польском занимает позицию зрителя в опере, в то время, когда в Варшаве идет истребление всех пророссийских сил, выращенных немалыми усилиями за предыдущие пятнадцать лет.
       По сути он делает все от него зависящее, чтобы пламя восстания разгорелось поярче. Если вспомнить трудовую биографию Константина Павловича, то он способствует антиправительственному выступлению уже во второй раз.
       Поверить в непроходимую тупость великого князя тяжело. Возможно, в его голове играл доведенный до крайности идеализм в стиле Александра Благословенного. Будучи не только братом, но и духовным близнецом императора-либерала, Константин мог принять политкорректное решение, что надо дать мятежникам понаслаждаться свободой, пусть и ценой крови русских военных и пророссийских поляков. Пусть поляки сами осознают благостность российского подданства, за это и несколькими сотнями жизней пожертвовать не жалко.
       А, возможно, Константин занимался прямым потворством заговорщикам, видя в них прогрессивных и просвещенных европейцев, идущих в ногу с мировым прогрессом.
       Вследствие созерцательной позиции наместника все больше поляков-русофобов разделяло мнение, что империя парализована безволием, и в том, что Запад скоро придет к ним на помощь.
       Армия Царства польского и повстанцы, среди которых было много ветеранов наполеоновских войн, без помех создали объединенное войско в 80 тыс., обладавшее 158 орудиями.
       Мятеж охватывает и варшавское простонародье. Мохнацкий пишет, что народ должен был "оживлять" военное восстание и придавать ему вид революционно-обывательского. В восстание 1830 г. также как и в 1794 г., городскую чернь распаляли криками на тему русские режут наших. Как признается участник восстания, визгливое распространение вранья "помогло нам взволновать чернь".[111]
       Взволнованный народ, не видя перед собой русских обидчиков, громил лавки и конторы, особенно еврейские, брал штурмом погреба.[112]
       Следствием непротивленческой позиции наместника стало то, что Административный совет решили договориться с восставшими. Как сформулировал министр финансов князь Любецкий, в наступивших штормовых условиях следует "приступить к договору с бурей".
       В Административный совет приглашаются новые члены из числа руководителей восстания. Так польское правительство превращается в революционный орган.
       К началу декабря восстание охватило уже все Царство польское. 5 декабря власть в качестве диктатора принял генерал Ю. Хлопицкий.
       Численность вооруженных мятежников, насчитывавшая в начале восстания 35 тыс., к рождеству выросла до 130 тыс., из которых около 60 тыс. составляли хорошо обученные солдаты и офицеры польской армии, которых Российская империя последние пятнадцать лет усердно готовила к борьбе с потенциальным западным противником.
       Мятежникам достался огромный арсенал крепости Модлин.
       Немногочисленные русские подразделения вынуждены были покинуть районы, занятые повстанцами и мощным польским войском. Хотя Россия обладала крупной армией, однако ее части были раскиданы по огромной территории империи -- дороги делали концентрацию и переброску войск чрезвычайно длительной задачей.

    На пике

       Диктатор генерал Хлопицкий, будучи относительно умеренным человеком, отправил в Петербург двух посланников, князя Любецкого и графа Езерского, чтобы те просили у императора мира и забвения происшедшего.
       На фоне этих ласковых просьб, польское революционное правительство потребовало устами своих посланников присоединения к Польше Литвы, Волыни, Подолии. А так больше ничего.
       Параллельно польские дипломатические агенты отправились также в Париж и Лондон, искать заступничества у западных правительств.
       Революция, как известно, имеет свой цикл, напоминающей развитие насекомого (из яичка в личинку, из неё в жука), и 18 января 1831 г. диктатура умеренного генерала Хлопицкого пала. К власти пришло радикальное Национальное правительство.
       Его возглавил А. Чарторыйский, представлявший магнатскую верхушку. В правительство также вошел профессор виленского университета Лелевель, действующий от имени национал-либералов, и ряд других радикалов, среди которых выделялись граф Островский и Немцевич.
       25 января 1831 г. Патриотическое общество организовало в Варшаве демонстрацию под хлестким лозунгом "За нашу и вашу свободу!" в честь декабристов. Связь между польскими националистами и российскими антигосударственными движениями была обозначена со всей наглядностью. (Лозунг "нашей-вашей свободы" будет еще немало попользован польскими партнерами российских антигосударственников.)
       В тот же день сейм, по предложению графа Солтыка, низверг династию Романовых и Николая I с польского престола. Акт о низложении Николая I нарушал систему международного права, и, в первую очередь, Венский трактат, определявший статус Царства польского и подписанными всеми великими державами.[113] Однако западные державы-подписанты не возмутились и не погрозили пальцем, для них Венский конгресс был давно отыгранной партией.
       Только 25 января русская армия, под командованием героя турецкой войны Ивана Дибича, вступила в Царство Польское. Основные русские силы двигались между Бугом и Наревом. Отряд генерала Крейца, действующий южнее, должен была занять Люблинское воеводство, а затем переправиться на левый берег Вислы. Движение русских колонн к Августову и Ломже заставило поляков выдвинуть две дивизии к Пултуску и Сероцку -- польские войска разделились. Однако оттепель и распутица 27 января остановили русскую армию на линии Чижево-Замбров-Ломжа.
       31 января Дибич переправился через Буг у с. Нур и двинулся на Брестское шоссе, выдвигаясь против правого крыла польского войска.
       Первое столкновение с поляками оказалось неудачным. 2 февраля при Сточеке генерал Гейсмар с бригадой конноегерей был разбит польским отрядом Дверницкого -- революционное воодушевление, как известно, штука серьезная.
       Однако 13 (25) февраля 1831 при Грохове силы Дибича одержали победу над примерно равным по численности и артиллерийскому вооружению польским войском под командованием Г. Дембинского. (Впрочем, некоторые марксистские историки, сочувствовавшие всем видам борьбы против "царизма", посчитали, что здесь поляки "остановили царскую армию".)
       Русская армия отправилась вслед за бегущими поляками и вскоре была у варшавского предместья Прага, находящегося на правом берегу Вислы. Но генерал Дибич отказывается штурмовать Варшаву, бьющуюся уже в истерике, не последовав примеру, который подал Суворов за 40 лет до того.
       Дибич остановил войско, когда на плечах улепетывающего противника оно было готово ворваться в Прагу.
       Разбитая польская армия получил возможность беспрепятственно переправиться на левый берег Вислы и зализать раны.
       После бездеятельного стояния у Праги, Дибич стал отходить на восток. У варшавского предместья был оставлен в наблюдательных целях шестой корпус генерала Розена.
       Пассивность действий Дибича после гроховской победы, по мнению многих, была определена нашептываниями великого князя Константина.
       А. Бенкендорф занес в свой дневники следующее: "Дибич никогда не хотел назвать этого генерала по имени и тайну свою унес в гроб, но на смертном одре он сказал гр. Орлову: "Мне дали этот пагубный совет; последовав ему, я провинился перед Государем и Россией. Главнокомандующий один отвечает за свои действия"".
       Император Николай I в письме от 24 февраля высказал Дибичу свое непонимание: "Почти невероятно, что после такого успеха неприятель мог спасти свою артиллерию и перейти Вислу по одному мосту. Следовало ожидать, что он потеряет значительную часть своей артиллерии, и что произойдет вторая Березинская переправа... Итак, потеря 8 000 человек и никакого результата, разве тот, что неприятель потерял по малой мере то же число людей. Это очень, очень прискорбно! Но да будет воля Божия!"[114]
       Пока Дибич с главными силами ждал вскрытия Вислы, поляки полностью взяли инициативу в свои руки. В тылу раздробленных русских войск начали действовать отряды мятежников.
       Русский отряд Крейца, переправившись через Вислу у Пулав, двинулся по направлению к Варшаве, но был встречен отрядом Дверницкого и принужден был вернуться на правый берег, затем отошел к Люблину.
       Начинается распространение восстания и на западно-русский край, где поляки составляли господствующий класс.
       В конце марта 1831 шляхта восстает в Литве, затем польские отряды из Царства Польского вторгаются на Волынь, появляются в Подолии. Революция революцией, свобода свободой, но поляки быстро очертили круг территорий, которые они хотят прибрать к рукам: западно-русские и литовские крестьяне должны были кормить польских "освободителей".
       Волынскую операцию проводил генерал Дверницкий, располагавший 6,5 тыс. солдат и 12 орудиями. 19 февраля он переправился через Вислу у Пулав, и направился через Красностав на с. Войсловице. Дибич, получив сообщение о движении Дверницкого в сторону Волыни, выслал к Вепржу 3-й резервный кавалерийский корпус и Литовскую гренадерскую бригаду, вручив командование над ними графу Толю. Узнав о приближении русских войск, Дверницкий вдруг забоялся и укрылся в крепости Замостье.
       В первых числах марта Висла очистилась от льда, и Дибич начал готовиться к переправе у с. Тырчин. Для защиты тыла и коммуникаций на Брестском шоссе был поставлен розеновский корпус. Польское командование, зная о планах Дибича, решило атаковать Розена, чтобы отвлечь русских от переправы через Вислу.
       В Праге была скрытно сосредоточена сорокатысячная польская армия под командованием генерала Я. Скржинецкого. 19 марта она выступила оттуда, отбросили авангард Гейсмара, стоявший у Вавра, и затем атаковала корпус Розена у Дембе-Вельке. Розен был опрокинут и отошел за р. Костржин, к городку Седльце.
       План, который был принят Дибичем, скорее всего под влиянием Константина, развалился. Неудача Розена вынудила Дибича отказаться от висленской переправы и повернуть назад. 31 марта главные русские силы соединились в Седльце с потрепанным корпусом Розена.
       Тем временем Литва была уже охвачена вооруженным мятежом. Полякам здесь противостояла только одна слабая русская дивизия (3200 чел.), расположенная в Вильно; другие русские гарнизоны были незначительны и состояли из инвалидных команд.
       Очевидно, это был критический момент для российских сил на западе империи. В это время и третий (литовский) корпус, где командование состояло сплошь из поляков, был готов изменить.[115]
       Для успокоения Литвы Дибич вынужден отрывать от своих весьма ограниченных сил подразделение за подразделением.
       Польский отряд генерала Серавского, находившийся на верхней Висле, переправился на правый берег, собираясь дальше двинуться на Волынь. Генералу Крейцу удалось нанести Серавскому поражение и принудить к отступлению в Казимерж. Силы Дверницкого выступили из Замостья и проникли на Волынь, но там были встречены русским отрядом генерала Ридигера, в боях у Боремля и Люлинской корчмы разбиты и ушли в Австрию, где их интернировали.
       Однако волынские успехи русских не были поддержаны на других направлениях.
       Польский отряд генерала Хлопицкого выдвинулся к Белостоку и заставил находившегося там великого князя Константина поспешно перебраться в Витебск. Еще один польский отряд, под командованием Хлаповского, пройдя между русской гвардией и армией Дибича, достиг Литвы.
       В начале мая польская армия генерала Скржинецкого, численностью в 45 тыс., заставили отступить русскую гвардию, численностью в 27 тыс., из района между Бугом и Наревом, где та бездеятельно простояла несколько месяцев.
       6 мая армия Скржинецкого заняла г. Остроленка. Располагавшиеся там силы генерала Сакена отступили к Ломже. По следам Сакена двинулась польская дивизия Гелгуда, которая, достигнув с. Мястков, очутилась в тылу у гвардии. Затем польский отряд Лубенского занял с. Нур, и великий князь Михаил Павлович, командовавший гвардейским корпусом, 7 мая отступил к Белостоку, расположивщись у д. Жолтки, за Наревом.
       Ввиду пассивности Михаила Павловича, Дибич вынужден был заниматься нейтрализацией отряда Лубенского. 10 мая русский авангард вытеснил его из с. Нур. Отряд Лубенского отступил к Замброву, где соединился с главными силами поляков.
       14 мая 1831 г. Дибич разбил главные польские силы, под командованием Скржинецкого, у Остроленки. Русские, перейдя по мосту на правый берег Нарева, "штыками довершили поражение неприятеля". Поляки потеряли 10 тыс. солдат убитыми, раненными и пленными. Изрядно покалеченная армия Скржинецкого на всех костылях поспешила к Варшаве.
       Инициатива была перехвачена русскими, однако и теперь Дибич не пристроился в хвост отступающему польскому войску. Очевидно, у командующего теперь были веские на то основания, в тылу русской армии оставалось полно польских частей.
       Польская дивизия Гелгуда, численностью до 12 тысяч, вошла в Литву, где соединилась с силами Хлаповского и шляхетскими повстанческими отрядами, отчего количество польских сил возросло там вдвое. Русские войска под командованием генерала Сакена отступили к Вильне, но около литовской столицы, 7 июня, им удалось разбить поляков. Остатки польских войск ушли из Литвы в Пруссию, где были интернированы.
       Из всех польских подразделений, вторгнувшихся на литовскую землю, только отряд Дембинского, численностью в 3800 солдат, смог вернуться в Польшу.
       На Волыни русские силы под командованием русского генерала Рота разбили поляков под Дашевым, а затем у д. Майданек. С разгромом крупного шляхетского отряда пана Колтышки, насчитывающего 5,5 тыс. чел., Волынь была очищена от мятежников.
       Несмотря на некоторую заторможенность, или вернее крайнюю осторожность русско-немецких генералов, поляки всегда проигрывали полевые сражения, если не имели большого численного преимущества.
       Выдвижение польских регулярных частей в Литву и на Волынь надо признать идеократическим, с прагматической точки зрения ошибочным. Оно привело к потере многих тысяч жолнеров, которые вскоре оказались нужны польским революционерам на Висле. В то же время самим фактом разжигания мятежа в Западном крае поляки показали здесь свою силу и влияние. Практически все учебные заведения огромного Виленского учебного округа, начиная с университета и кончая уездными училищами, выражали польским повстанцам сочувствие и нередко оказывали им активную помощь. И если бы повстанцы оказались бы крепче в бою, высшие слои местного общества, состоящие почти поголовно из поляков и полонофилов, могли присоединиться к восстанию.[116]
       После поражения при Остроленке главные польские силы, около 40 тыс. чел, собрались у варшавского предместья Прага. С подавлением мятежа на Волыни и в Литве Дибич мог вплотную заняться Варшавой. Но тут на помощь мятежу пришла холера. Как я уже упоминал, 1831 г. оказался крайне засушливым и удобным для распространения эпидемии.
       В начале июня от холеры умирает генерал Дибич. В середине месяца в Витебске холера забирает и великого князя Константин вместе со всеми его секретами. В Польше и Западном крае, помимо эпидемии, господствует страшная жара. Из-за санитарных потерь русская армия сокращается наполовину, холера уносит намного больше жизней, чем военные действия.
       Если наместника Константина можно назвать самой большой загадкой событий 1830-31 гг., то генерала Дибича -- самым большим неудачником этой войны. Одаренный полководец, не проигравший за всю жизнь ни одной полевой битвы, стал жертвой темных интриг западнических верхов империи. Он был связан путами каких-то уговоров, потерял наступательный порыв, и вместо того, чтобы разгромить восстание еще в феврале, дождался на свою голову и летнюю жару, и холеру.
       Однако, несмотря на печальный конец своей жизни и военной карьеры, генерал Дибич безусловно заслуживает места в пантеоне русской боевой славы.

    Разгром восстания

       Новый командующий, Иван Паскевич, прибывает в штаб русской армии 3 июня. На этот момент в строю было не более 50 тыс. солдат, но ожидалось прибытие на Брестское шоссе отряда генерала Н. Муравьева, численностью в 14 тыс.
       Паскевич, как военачальник, был сформирован действиями на кавказском фронте, во время русско-персидской и русско-турецкой войн. Он привык, в условиях нехватки сил, действовать быстро и решительно, особо не заботясь о безопасности тылов и коммуникаций.
       Русские войска под командованием Паскевича двинулись на северо-запад и 1 июля его саперы начали наводить мосты через Вислу у Осека, неподалеку от прусской границы. С 4 по 8 июля русская армия переправилась на левый берег Вислы.
       Генерал Скржинецкий, отказавшись от мысли воспрепятствовать переправе русских через Вислу, атаковал находящийся на Брестском шоссе отряд генерала Головина, однако не добился успеха.
       Паскевич продвигался быстро и Скриженецкий, очевидно, не мог определить место, где он может дать решающее сражение русским.
       Затем польская революция сделала еще один оборот и 3 (15) августа к власти пришли ультрарадикальные силы. Президентом Польши стал Круковецкий, польскую армию возглавил Дембинский.
       Силы русской армии возросли до 86 тыс.; в польских войсках, оборонявших Варшаву, теперь насчитывалось не более 35 тыс. чел. Обезлюдение польских войск объяснялось не только большим количеством погибших в боях и интернированных, но и немалым числом тех, кто утомился от войны и вернулся в свои усадьбы -- страдать национал-романтизмом, лежа на диване, или же стал паковать чемоданы, собираясь на Запад.
       Русское командование предложило восставшим сдаться на условии полной амнистии. Однако президент Круковецкий показал полный улет от реальности -- в ответ он сурово заявил, что поляки восстали с целью восстановить отечество в древних его пределах, очевидно имею в виду Речь Посполиту даже не 1772, а 1618 года.
       После быстрого перехода Паскевича по левому берегу Вислы, в ходе двухдневных боев русские войска взяли Варшаву. Поляки, скорее всего, не думали, что русские силы с хода будут штурмовать их столицу; на левом берегу у них оставалась треть армии.
       6 ноября польские повстанцы сдались. Польское правительство во главе с Круковецким и польская армия были немедленно амнистированы императором Николаем I. Амнистированная армия должна была отойти в Плоцкое воеводство, чтобы ожидать дальнейших указаний российской власти.
       Император проявил типичную для него нравственную силу -- достаточно сравнить эту амнистию с подавлением сипайского восстания в британской Индии, где пленных расстреливали из пушек, с массовыми расправами на повстанцами во Франции 1848 и 1871, с поголовным уничтожением сдавшихся венгерских офицеров в Австрии после восстания 1849 г.
       В боренье падший невредим;
       Врагов мы в прахе не топтали;
       Мы не напомним ныне им
       Того, что старые скрижали
       Хранят в преданиях немых;
       Мы не сожжем Варшавы их;
       Они народной Немезиды
       Не узрят гневного лица
       И не услышат песнь обиды
       От лиры русского певца.[117]
       Ни гуманизм русских властей, ни строки национального поэта не помешали российской интеллигенции оформить комплекс русской вины перед поляками. "Царь Николай сделал много зла полякам",  -- с присущей ему простотой запечатлел Лев Толстой в "Хаджи Мурате". Некоторые поэты дошли до настоящего исступления в осознании "вины". "Польского края Зверский мясник",  -- написала Марина Цветаева о Николае I уже в 1920-е гг., после погромных походов национал-социалиста Пилсудского, после Тухолы и других польских концлагерей, в которых сгинули десятки тысяч красных и белых русских.
       Слезы и стоны русской интеллигенции по поводу зверски задушенной и брутально растоптанной польской свободы можно отнести только к доведенной до экстаза "всемирной отзывчивости". Эти псевдострадания -- жизнь отвлеченного разума, платоническая незатратная любовь к "дальнему", поклонение идолу абстрактной "свободы", которому готовы принести в жертву и ближнего своего и всю свою страну.
       "Милость к падшим", обильно проявленная со стороны русских властей в 1831, немедленно дала обратный эффект. Часть польского правительства, собравшаяся в Закрочиме, во главе с Малаховским, призвала к продолжению войны.
       Польский отряд под командованием Ромарино двинулся на верхнюю Вислу, но был вытеснен генералом Ридигером в австрийскую Галицию. В Австрию отступил, завидев силы Розена, и отряд Рожнецкого.
       Отряд пана Рыбинского, за которым двинулся Паскевич, 20 сентября перешел прусскую границу. Поляки в крепости Модлин сдались 26 сентября, в Замостье -- 9 октября.
       Паскевичу с его довольно небольшой армией понадобилось 5 месяцев на полный разгром польских сил; вряд ли кто справился с этой задачей более быстро и успешно.

    Пропагандная победа шляхты

       Вслед за поражением восстания завершилось существование Царства Польского, как государства.
       Уничтоженная польским восстанием Учредительная хартия не была возобновлена. Во главе Царства, разделенного теперь на губернии, поставлен наместник, князь Варшавский, Иван Паскевич.
       И хотя Польша распрощалась с собственными органами власти и собственной армией, в ее общественной и культурной жизни произошло мало изменений. Польская культура и язык не было подвергнуты каким-либо ограничениям. Пришел конец только Брестской унии. Однако собственно к Царству польскому Уния имела мало отношения -- лишь в Холмской епархии проживали униаты-малорусы, и там она просуществовала до 1860-х гг.
       После 1831 г. продолжилось быстрое экономическое и социальное развитие Польши, ее бурный демографический рост. В середине 19 в. население Царства Польского составляло уже 6 млн чел. (К концу века там будет проживать 10 млн.)
       "Душитель" Николай I сделал для польских крестьян больше, чем шляхтичи, провозглашающие освободительные спичи. Крестьяне, живущие в казенных, а также майоратных имениях, принадлежащих российским помещикам, были освобождены от барщины. Указом от 26 мая (7 июня) 1846 была отменена большая часть даремщин и принудительных наймов для крестьян, живущих во владениях польских помещиков -- это коснулось, в первую очередь, исполнения работ, не определенных в отношении затрат времени и труда. Помещикам запрещено было произвольно увеличивать повинности и отказывать крестьянам в пользовании общественными угодьями (сервитутами) на помещичьей земле.
       В процветающей Польше была построена вторая железная дорога Российской империи -- варшавско-венская.
       Безусловно, император Николай I испытывал недоверие к польской шляхте, после того как они ударно воздали России злом за добро. Но тем не менее на русской службе было огромное количество поляков-католиков, включая нашего "агента 007" Яна Виткевича, самоотверженно боровшегося за интересы России в Средней Азии и Афганистане.
       В письмах Паскевичу Николай I советует брать на службу возвращающихся на родину польских офицеров и солдат. В отношении этнических поляков ни в одной из частей Российской империи не было никаких признаков дискриминации.
       Однако со времени подавления польского восстания 1830-1831 гг. тема "угнетенных поляков" стала постоянной в пропагандистских атаках Запада на России. Особенно она была заметна во Франции. Да и лицемерная Англия не отставала. (А надо бы сравнить бы польский демографический взрыв с демографической катастрофой Ирландии, входившей в состав Британской империи. "Несвободные" поляки быстро росли в числе, а "свободные" ирландцы столь же быстро вымирали.)
       Изрядно общипанные польские националисты приклеили обратно свои перья и разъехались по всему Западу, сказывая сказ о беспримерно зверской тирании русского медведя.
       Собственно ничего нового в этом не было. Польская экспансия на Восток, диктуемая экономическими интересами шляхты и католического клира, уже в 16 в. одевалась в блестящие идеологические одежды борьбы с "московским деспотизмом". Еще в Ливонскую войну Польша внесла львиную долю в распространение агитационного материала, направленного на разжигание ненависти к "московитам". В середине 19 в. эти агитки оказались затребованы снова.
       Польские публицисты снова позиционировали Польшу как защитницу цивилизованного Запада от восточных варваров. Все западнорусские земли, которые Польша присвоила в ходе своей восточной экспансии, определялись как земли исконно польские. Любое противодействие польской экспансии зачислялось в разряд варварского нашествия или порабощения поляков. Ненависть к России приобретала отчетливо расистский характер -- ее жители объявлялись не славянами и не русскими, а не иначе как рабскими потомками монголов и финнов -- москалями, москвой.
       Можно сказать, что все виды русофобии являлись и являются прилежными ученицами польской русофобии. С середины 19 в. польские мифы о России заражают западную публицистику, обживаются на кафедрах западных университетах.
       Воззрения на Западную Русь, как на Восточную Польшу, и по сей день господствуют не только в западной публицистике, но и в энциклопедиях. Прекрасно укладываясь в западоцентрическую концепцию мира, польские мифы получили мощную поддержку западной информационной машины.
       В пропагандно-информационной борьбе против польских мифов Россия безнадежно проиграла. Собственно и борьбы-то никакой не было, поскольку российская интеллигенция была и остается продуктом культурного раскола 18 в. и в массе своей никогда не имела национального мировоззрения. Среди восприемников польских информационных конструкций будут великороссийские либералы-западники и анархисты, малороссийские сепаратисты и и российские марксисты, которые будут руководствоваться шляхетскими измышлизмами в своей национальной политике. А та в итоге приведет к регрессивному разделению русской нации на три этноса с политически закрепленными этническими границами...
       Многие участники польского восстания 1830-31 гг, эмигрировав на Запад, будут участвовать в вооруженной борьбе против России на Кавказе и воевать в составе турецких войск во время Крымской войны. Поляки будут проливать кровь за то, чтобы Османская империя продолжала мучить и истреблять их братьев-славян.
       А. Чарторыйский и другие вожди восстания посвятят остаток жизни разжиганию антироссийских настроений в западных странах, не брезгуя при этом откровенными провокациями.
       Некая польская кухарка по фамилии Винчева, служившая у сестер-бернардинок в Вильне, явилась в Париж как "игуменья Базилианского монастыря в Минске" Макрина Мечисловская. Свежеиспеченная Макрина стала рассказывать об истязании монахинь русскими военными при личном участии митрополита Иосифа Семашко. Лжеигуменья долго давала гастроли по европам и даже дважды встречалась с римскими папами. И только сто лет спустя иезуит Ян Урбан раскрыл обман. За провокацией стоял патер Еловицкий, доверенный князя А. Чарторыйского.[118]
       Точно также, как польская кухарка, колесит по Европе и российский демократ Бакунин, толкает речи такого содержания: "Война 1831 г. была с нашей стороны войной безумной, преступной, братоубийственной. Это было не только несправедливое нападение на соседний народ, это было чудовищное покушение на свободу брата."[119] Конечно же, соловей антигосударственности вряд ли знал историю взаимоотношений Польши и Руси, не интересовала его такая мелочь, кто на кого напал. В горячечной революционной голове вообще мало что помещается. Однако на Западе полубезумного анархиста хорошо запомнили и превратили в фигуру вселенского масштаба: Бакунин против Николая, свет против тьмы.
       В марте 1832 г. группой польских эмигрантов во Франции было основано Польское демократическое общество во главе с органом, называщимся "Централизация" (похоже, это поляки изобрели "демократический централизм"). В своем манифесте орган провозглашал борьбу за восстановление Польши в границах 1772 г., с включением западно-русских и литовских земель, уже под лозунгом "народной революции". Это общество оперативно влияло на события в Восточной Европе. В 1846 в Галиции и Краковской республики вспыхнуло антиавстрийское восстание -- в нем участвовала польская шляхта, полонизированная галицкая интелигенция и слетевшиеся отовсюду польские волонтеры. Но, как и в 1809 году, крестьянское население Галицкой Руси поддержало австрийское правительство и подрезало крылья восставшими поляками, что объяснялось не любовью к монархии Габсбургов, а ненавистью к многовековым угнетателям, польским панам.
       В 1849 Демократическое общество, как и другие польские эмигрантские организации, активно поддержали венгерское национальное восстание. Поляков не смутило, что венгерские националисты занимаются ассимиляцией славянских народов, оказавшихся, на свою беду, на территории Великой Венгрии. Десятки тысяч поляков воевали в составе венгерских войск, снова встали на дыбы галицийские шляхтичи. Австрийцы обстреливали город Львов, заселенный преимущественно поляками, из артиллерии. А русское простонародье Галичины опять заняло сторону австрийского правительства.
       Но после поражения венгерского восстания и польского мятежа в Галиции местная шляхта, забыв обиды, начинает тесно сотрудничать с австрийскими властями. И дело общее у них нашлось -- противодействие российскому влиянию на галицкое русское население.
       Не слишком разбирающиеся в славянских хитросплетениях австрийцы находят в поляках замечательных специалистов по "русскому вопросу".
       Начинается формирования антимосковского стереотипа в возрождающемся национальном самосознании русских Прикарпаться и Закарпатья. Сочиняются "истории" о польском происхождении жителей Галичины, и даже о польском происхождении казачества -- совершенно в духе профессора Лелевеля.
       Народовцы, провинциальное буржуазное движение, ищущее контактов с австрийской властью, стало средой, прилежно впитывающей эти "истории" и весь набор польских русофобских мифов. Когда-то галицкие бояре изменили русской народности ради шляхетских вольностей, теперь уже галицкая буржуазия захотела вкусить плодов экономического подъема в Австрийской империи, получив необходимые права и привилегии за счет отказа от русского имени. Ведь как и сто, и триста, и пятьсот лет назад быть русским в Галиции и Закарпатье означало быть угнетенным, униженным и нищим. И вот уже один из народовцев, публицист Духинский в газете "Правда"(!), вслед за поляками начнет распространяться насчет финско-татарского происхождения "москалей".
       Огромную роль в успехе польской пропаганды играло и то, что русская православная церковь в Галиции была разгромлена еще в 18 веке; поляки и австрийцы добились исчезновения самого существенного фактора общерусского единства. После исчезновения православной церкви некому было поддерживать литературный русский язык.
       Первые печатные издания народовцев, как например орган "Главной Руськой Рады" -- "Зоря Галицькая", были еще без словарей понятны любому русскоязычному человеку. Однако противовес литературному русскому языку народовцы будут создавать письменный украинский язык, накручивая использование диалектных особенностей и польской лексики. Вслед за филологическими изысками заработает и "тяжелая артиллерия". Австрийские власти будут запрещать печатные издания, выходящие на литературном русском языке, сперва в Зарпатье, а потом и в Галиции.
       Из народовцев со временем выйдут "щирые украинцы", сичовые стрельцы и оуновцы, которые будут творчески сочетать вражду к "москалям" с еще большей ненавистью по отношению к местным русским, оставшимся верными общерусскому единству.
       Поглощенная западническими идеями российская интеллигенция не будет проявлять какого-либо интереса к страдающему русскому населению Галиции, к судьбе русского языка на этих старинных русских землях.
       В Малороссии польское мифотворчество нашло немногочисленных, однако деятельных сторонников среди местного дворянства. Среди них выделялись мазепинцы Григорий и Василий Полетика, сочинившие антироссийскую фальшивку "История русов" -- ее напечатали в либеральном московском университете. Польские корешки "Истории русов" не были даже прикопаны. Они были хорошо заметны по изображенной в самых светлых тонах жизни малорусов "во время бытности Малыя России под Польшею". А еще более по коллективному портрету "москалей", которые "произведены в свет будто для того, чтобы в нем не иметь ничего, а только рабствовать".
       "История русов" найдет деятельных продолжателей в лице Н. Маркевича, Н. Костомарова, М. Грушевского и т. д... Одни из них будут кропать на ее основе псевдоисторические опусы вроде "Истории Малороссии", другие разоблачать "рабство москалей" и природную вольность Украины, третьи, совместно с галицийскими народовцами, конструировать письменную мову.
       Не таким уж отдаленными последствиями этих экспериментов будут кровожадная петлюровщина и бандеровщина.

    Конец полонизации Западно-русского края

       Разгром польских националистов в 1831 вызвал в униатской среде отчетливо пророссийские настроения. Образовался круг молодых образованных священнослужителей, настроенных на отмену Унии, среди них выделялся И. Семашко, по происхождению малоросс из южной части киевской губернии, где ополячивание всегда вызывало наибольшее отторжение.
       После того, как сенатским указом униатский департамент был выделен из римско-католической духовной коллегии, протоиерей Семашко возглавил Белорусскую униатскую епархию.
       В это время правительство предприняло ряд мер по повышению роли русского языка и культуры в жизни западно-русского края, Малороссии и Белоруссии.
       Виленский учебный округ (в учебных заведениях которого польские повстанцы нашли полную поддержку) был разделен. Часть его отошла к новому Киевскому учебному округу, часть к Белорусскому. Университет из Вильно был переведен в Киев, на прежнем месте осталась только медицинская академия.
       В новых учебных округах русский язык получил равноправие с польским и его стали преподавать старшие учителя.[120] В состав изучаемых дисциплин была введена русская история. В Малороссии и Белоруссии начали открываться русские школы. Были переданы в в казну имения некоторых польских мятежников на Волыни и в Подолии, их крепостные перешли в разряд государственных крестьян.
       В 1833 г. во всех духовных учебного заведениях Западного края преподавание было переведено на русский язык, даже в католических училищах теперь учились произносить проповеди на русском языке. В Вильне был издан католический катехизис на русском языке.
       Ушло право патроната (ктиторства), по которму паны сами выбирали кандидата на роль приходского православного или униатского священника.
       Были восстановлены православная Полоцкая и Виленская епархии. В первой половине 1830-х гг. вернулось к вере отцов 122,5 тыс. униатов и 1,7 тыс. католиков, а из 304 католических монастырей упразднялся 191.
       С 1834 г. в униатскую церковь было введено православное устройство -- иконостасы, утварь, облачения и книги московской печати.
       Униатская церковь, продержавшаяся два века благодаря ассимиляционной политике польской короны, а затем еще несколько десятилетий благодаря терпимости российской власти, теперь едва держалась на ногах. Оставалось только легким подталкиванием завершить процесс.
       Епископ Белорусский и Литовский Семашко возглавил движение по отмене церковной Унии.
       12 февраля 1839 епископы Семашко, Лужинский, Зубко и высшее униатское духовенство, подписав соборное решение о воссоединении греко-униатской церкви с прародительской православной церковью, просили императора о принятии этого акта.
       Всего лишь пятнадцать униатских священников упорствовали в желании сохранить Унию, но вскоре большая часть из них отказалась от этой затеи.
       Соборный акт был принят священным синодом и императором Николаем I. Около 1,5 млн униатов немедленно вернулись в православие.
       В 1843 г. по поручению императора сенат провел расследование дел о принудительном обращении православных в католичество. По его результатам из католичества в православие вернулось около 8 тыс. чел. в одной только Витебской губернии. В это время на Западе был раздут слух о насильственном воссоединении униатов и о семилетнем преследовании 61 униатской монахини.[121]
       В декабре 1840 г. в Западном крае был отменен средневековый Литовский статут и введен общероссийский свод законов. Началось возвращение русского языка в делопроизводство и администрацию.
       Огромным минусом при восстановлении русских традиций и культуры было материальное состояние простонародья в Западном крае. Многовековым господством польской шляхты местное крестьянство было доведено до нищеты, невиданной и в бедной Великороссии. Западнорусские крестьяне не имели возможностей восстанавливать православные храмы, которые повсеместно обратились в развалины или использовались не по назначению. Польские помещики, естественно, не собирались ремонтировать церкви и помогать возвращению русской культуры в Западный край. Напротив, все еще сохраняя власть над крестьянами, они всячески препятствовали этому и даже не отпускали крестьянских детей в православные приходские училища.
       Для ограждения западнорусских крестьян от произвола помещиков и улучшения их материального положения, в 1846 г. в Западном крае были введены так называемые "инвентари", согласно которым упорядочивались повинности и обеспечивались крестьянские права.[122]
       Но благополучие западнорусского крестьянства восстанавливалось медленно. Распоряжение российского правительства от 1851 г. об участии польских помещиков в постройке и ремонте православных церквей вызвало лишь легкие усмешки у ясновельможных панов. С началом Крымской войны среди поляков, по-прежнему преобладавших в помещичьем и чиновном классе Западного края, снова стали возникать тайные общества. В учебных заведениях края русский язык опять оттеснялся на задний план.
       Нежелательные для шляхты изменения, связанные с освобождением западнорусских крестьян от крепостной зависимости, с наделением их землей и восстановением самоуправления крестьянских общин, стало толчком для нового польского восстания, расмотрение которого не входит в рамки данной книги.

    Восточный вопрос

    Прыдыстория

    Соха против аркана

       Восточный вопрос был для Англии вопросом контроля над путями, ведущими в Индию и на Ближний Восток, вопросом торговых барышей и извлечения сверхприбылей от экспорта капитала и товаров в регион Балкан и Малой Азии.
       Для нас "восточный вопрос" был вопросом жизни и смерти народа на протяжении восьми веков, со времени прихода кочевников из центральной Азии.
       Кипчаки еще в 12 в. обрубили черноморский конец знаменитого "пути из варяг в греки", который фактически сформировал русскую народность и государство. Тем было положено начало миграции русской народности, и вместе с ней государственности, на северо-восток, в залесскую украйну, неплородный край, далекий от мировых торговых коммуникаций.
       Для нас восточный вопрос начинался в междуречье Волги и Оки, Замосковном крае, который азиатские кочевники жгли и разоряли неоднократно На протяжении веков не было и года, чтобы орды восточных всадников не брали обильный полон на тульских, рязанских, курских и других "крымских украйнах". Долгое время хищничали незванные гости в нижегородском, костромском, муромском, владимирском краях и прочих "казанских украйнах".
       Начиная с конца 15 в. войны с Литвой, Польшей и Швецией всегда означали для Руси усиление кипчакских (большеордынских, крымских, ногайских) набегов, нередко подкрепленных "турской силой" -- янычарами и турецкой артиллерией.
       Восточный вопрос был связан с западным; христианейшие короли, носители "свободы" и "цивилизации" не гнушались делать ставку на степных хищников, увозящих русских детей в седельных корзинах своих коней. Отчетам о проделанной работе, полученным из ханских ставок, рукоплескали одетые в кружевные подштанники вельможи Варшавы и Стокгольма.
       Страшно дорого платила Русь за набеговую экономику кипчаков Большой Орды, крымцев, ногаев.
       "Главную добычу, которой татары домогаются во всех войнах своих, составляет большое количество пленных, особенно мальчиков и девочек, коих они продают туркам и другим соседям. С этой целью они берут с собой большие корзины, похожие на хлебные, для того, чтобы осторожно возить с собой взятых в плен детей; но если кто из них ослабеет или занеможет на дороге, то ударяют его оземь или об дерево и мертвого бросают",  -- писал Джильс Флетчер. На всем пути возвращающихся "с победой" варваров остались трупы обессилевших и убитых пленников. Женщин и девушек насиловали на глазах их родственников. Кочевой "насос" высасывал и без того редкое население южнорусского порубежья.
       Герберштейн, имперский посол, писал о невероятном количестве угнанных в рабство во время страшного крымского набега в 1521, "частью они были проданы туркам в Кафе, частью перебиты, так как старики и немощные, за которых невозможно выручить больших денег, отдаются татарами молодежи, как зайцы щенкам, для первых военных опытов; их либо побивают камнями, либо сбрасывают в море, либо убивают каким-либо другим способом..."
       Восточный вопрос был вопросом уничтожения государств-наследников Золотой Орды, которые владели волжско-каспийским путем и закрывали русским "восточные ворота", за которыми находились Урал и Сибирь. Это был вопрос отвоевания Дикого поля, где под копытами кипчакских (ногайских, крымскотатарских) коней спала земля, некогда распаханная восточными славянами.
       В решении восточного вопроса было мало бури и натиска. Русское государство медленно и верно, по-медвежьи, двигалось на юг, юго-запад и юго-восток, катя перед собой систему засечных черт, крепостей, острогов, дозоров и станиц. Окская (Береговая), Тульская (Большая засечная), Белгородская, Украинская, Днепровская -- это названия только самых крупных, протянувшихся на сотни верст оборонительных линий, отрезающих кусок за куском от Дикого поля. Государство каждый год собирало десятки тысяч людей для пограничной службы, вооружало их, давало им денежное жалованье. До половины государственных расходов -- такова была цена русского фронтира.
       Покоряя Дикого поле, мы пришли к Крыму и Кавказу, откуда веками к нам приходили к деятели "набеговой экономики", грабя и сжигая наши жилища, обрекая нас на голодную и холодную смерть, захватывая наших детей в рабство. Пришли, чтобы пахать землю и участвовать в мировой торговле.
       Как пишет английский историк А.Дж. Тойнби, русский ответ на сокрушительный напор кочевников Великой степи "представлял собой эволюцию нового образа жизни и новой социальной организации, что позволило впервые за всю историю цивилизации оседлому обществу не просто выстоять в борьбе против евразийских кочевников и даже не просто побить их (как когда-то побил Тимур), но и достичь действительно победы, завоевав номадические земли, изменив лицо ландшафта и преобразовав в конце концов кочевые пастбища в крестьянские поля, а стойбища -- в оседлые деревни."[123]
       Восточный вопрос все более будет обращаться в турецкий вопрос. С исчезновением и ослаблением кочевых государственных образований в степной полосе от Дуная до Волги, Россия все более будет входить в прямое столкновение с Османской империей, самым сильным и устойчивым из всех государств, созданных кочевниками. Султанская сверхдержава занимала огромные пространства в Африке, Европе и Азии. Черное море было "турецким озером", османский флот господствовал на большей части Средиземноморья. Представляя огромный работорговый рынок, Османская империя формировала набеговую экономику на всей своей периферии. Блистательная Порта осуществляла власть над христианскими "райя" террористическими методами, вгрызаясь в саму их биологию и беря "налог кровью", исламизировала народы Балкан, Малой Азии и Кавказа.
       Замечательным know-how османских властителей стало то, что они "управляли империей с помощью обученных рабов, и это стало залогом продолжительности их правления и мощи режима".[124] Военная и государственная элита Турции, состоящая из невольников -- людей, лишенных наследственных богатств и титулов, благополучие и жизнь которых зависела только от их успехов в служении султанату -- показывала свою высокую эффективность на протяжении веков. Лучшая часть турецкой армии, yeni ceri, также состояла из рабов, еще в малолетстве отобранных у христианских родителей и подвергшихся изощренной психологической обработке при помощи учителей из исламских духовных орденов. Своеобразный естественный отбор -- претендент на трон должен был непременно истребить своих братьев -- делал султанскую власть весьма устойчивой...
       Вот уже русские поселения возникают на берегах Тихого океана, построен Петербург, наш флот освоился на Балтике, уже русские подплывают к американским берегам, а русский крестьянин на Донце, Днепре и Воронеже не забывает об аркане и сабле кочевника. Крымско-ногайские орды, вассалы и союзники османской империи, все еще сжигают деревни и уводят многотысячный стонущий плачущий ясырь. Как и пятьсот лет назад, нет покоя для земледельческого труда в Причерноморье и Приазовье, на Дону, Кубани и Тереке. Как и пятьсот лет назад степной наездник не дает поднять русский парус на Черном море.
       Вопрос защиты крестьянского труда и выхода к морям был напрямую связан с уничтожением военной мощи огромной Османской империи.

    Война 1768-1774 гг. Кучук-кайнарджийский мир

       Русско-турецкая война 1768 -- 74 гг. фактически стала первым столкновением России и Турции, хорошо замеченным на Западе. Итоги ее должны были учитываться международным правом вплоть до середины 19 века. Начало войны лишний раз продемонстрировало тесную связь восточного и западного вопросов для России. Французский дипломатический агент уговорил польскую шляхетскую Барскую конфедерацию, ведущую борьбу с русскими войсками, уступить османам Волынь и Подолию -- в обмен на выступление Турции против России. Порта заключила русского посла в крепость и предъявила России кучу претензий, в том числе и по поводу ограничений польских вольностей. Ход войны есть тема обширная и хорошо описанная в десятках книг. В ее ходе состоялся последний крупный набег крымского хана на русские земли -- жертвами которого стало более 20 тыс. чел. Что интересно, набег проходил практически на глазах французского посланника в Бахчисарае Тротта. Просвещенный европеец, называвший хана "татарским Монтескье", обшучивал подробности насилия над пленницами...
       Несмотря на поддержку Франции и антирусские волнения в Польше Турция потерпела поражение.
       Согласно Кучук-Кайнарджийскому мирному трактату русско-турецкая граница на Западном Кавказе устанавливалась по р. Кубань. Крымское ханство политически отделялось от Османской империи. К России переходила часть черноморского побережья между Днепром и Бугом, а также Большая и Малая Кабарда.
       Пункт 2 артикула 16 данного трактата обязывал турок "не препятствовать, каким бы то образом ни было, исповеданию христианского закона совершенно свободного, так как созиданию церквей новых и поправлению старых, как то прежде сего уже было", обязывал возвратить отобранные у православных монастырей земли, признавать и почитать православное духовенство, разрешать беспрепятственный выезд из Турции христианских семей со всем имуществом, "наблюдать всякое человеколюбие и великодушие в положении на них подати".
       Пункт 9 того же артикула гласил, что Порта "соглашается также, чтоб по обстоятельствам сих княжеств министры Российского императорского Двора, при Блистательной Порте находящиеся, могли говорить в пользу сих двух Княжеств, и обещает внимать оные с сходственным к дружественным и почтительным Державам уважением". Турецкое правительство признавало не только автономию Молдавии и Валахии, но и переход этих княжеств под покровительство России.[125]
       Артикул 7 трактата гласил: "Блистательная Порта обещает твердую защиту христианскому закону и церквам оного, равным образом дозволяет министрам Российского Имперского Двора делать по всем обстоятельствам в пользу как воздвигнутой в Константинополе упомянутой в 14-м артикуле церкви, так и служащим оной разные представления, и обещает принимать оные в уважение, яко чинимые доверенной особой соседственной и искренне дружественной державы". Таким образом покровительство Российской империи распространялась на всю христианскую церковь Османской империи.
       Согласно артикулу 25 все военнопленные и невольники из числа христиан, включая поляков, молдаван, валвахов, грузин, греков, должны быть освобождены турками без выкупа.
       Порта обязалась не преследовать никого, кого подозревала в содействии российским интересам.
       Турция отказывалась от притязаний на Кахетию, Картли, Мингрелию; обязывалась не брать с грузин кошмарную подать в виде подростков обоего пола.[126]
       Впервые с возникновения Османского государства, на нее накладывались обязательства по гуманизации его внутренней жизни. Облечалось положение миллионов людей, ни жизнь, ни имущество которых до этого времени не было защищены ничем. Заметим, что ни одна из великих европейских держав, что союзная туркам Франция, что Англия, имевшая на них влияние, даже и не пытались как-то защитить от произвола и постояннного насилия жизнь "райя" (пер. стадо)  -- христианских подданных султана.
       Трактат открывал Черное и Азовское моря, также как Черноморские Проливы для свободного плавания российского флота.
       Артикул 11 гласил: "Для выгодностей и пользы обеих Империй имеет быть вольное и беспрепятственное плавание купеческим кораблям, принадлежащих двум контрактующим Державам, во всех морях, их земли омывающих; и Блистательная Порта позволяет таковым точно купеческим Российским кораблям, каковы другие Государства в торгах в ее гаванях и везде употребляют, свободный проход из Черного моря в Белое, а из Белого в Черное; так как и приставать ко всем гаваням и пристаням на берегах морей и в проездах, или каналах, оные моря соединяющих, находящимся..."
       С созданием Черноморского флота существование Крымского ханства теряло свой внутренний смысл -- крымцы более не могли бы сбыть ни одного раба туркам. Присоединение Крыма к России в 1783 г. имело огромное значение для колонизации причерноморских степей.
       Следствием победоносной войны было заключение в Георгиевской крепости договора о протекторате с Картли-Кахетией. 26 января 1784 г. Ираклий II и грузинский народ в тифлисском Сионском соборе принесли присягу на вечное подданство государыне императрице.

    Война 1787-1791 гг. Ясский мир

       Кючук-Кайнарджийский мир породил одну существенную проблему. Турки были недовольны многими его положениями и не собирались их исполнять. С турецкой территории шли нападения на Грузию и русский берег Кубани. Casus belli в виде заключения русского посла в крепость привел к возобновлению военных действий между Россией и Османской империей. Русские войска должны были также сражаться против воспламенившихся поляков, шведов и немирных кавказских племен.
       Война 1787-1791 гг. завершилась Ясским мирным договором, который восстанавливал действие Кючук-Кайнарджийского трактата и подтверждал положения Георгиевского трактата. К России отходили земли между южным Бугом и Днестром. Договором подтверждались привилегии дунайских княжеств, Молдавии и Валахии, и распространение на них российского протектората. Турция отказывалась от претензий на земли Картли-Кахетии и обязывалась не предпринимать какие-либо враждебные действия в их отношении.[127]
       В связи с восстанием Шейх-Мансура русские егерские батальоны, находившиеся в Грузии, ушли на Кавказскую линию. Этим воспользовался персидский шах, подвергнув Тифлис и Картли в 1795 страшному разорению (при том явившиеся "на помощь" грузины-имеретинцы грабили и полонили грузин-картлийцев лишь немногим меньше, чем персы). На следующий год Персия была примерно наказана, русский корпус прошел по ее прикаспийским владениям, взяв Дербент и Баку.
       Осенью 1799 егеря вернулись в Грузию. Теперь она не была оставлена российской защитой ни на один день. Вскоре генералом Лазаревым было разгромлено пятнадцатитысячное скопище лезгин, двинувшее через Кахетию к Тифлису. Во время своей коронации грузинский царь Георгий XIII, сын Ираклия II, присягнул императору Павлу. Это был второй акт добровольного присоединения грузинского царства Картли-Кахетия к Российской империи. В феврале 1801 г. грузинские и армянские жители Тифлиса раздельно присягнули императору Александру. Так совершился третий акт присоединения Грузии к России. (Для сегодняшних грузинских националистов типичной болезнью является амнезия в отношении всех этих трех актов.)
       На Алазани была создана кордонная линия для защиты от лезгин. Генерал Цицианов взял гянджинское ханство, из которого производились набеги на Кахетию. С Кавказской линии началось строительство дороги, ведущей в Закавказье. В 1805 случились кавказские Фермопилы; немногочисленные русские силы отразили нашествие персидской армии на Тифлис, несмотря на то, что противник имел огромное превосходство в силах и английскую артиллерию.
       На месте мешанины воюющих царств, княжеств, племен снова возникла Грузия.

    Война 1806-1812 гг. Бухарестский мир

       После того, как наполеоновский посланник генерал Себастиани добился от Порты запрета пропуска русских кораблей через Черноморские Проливы -- в прямое нарушение ясского договора -- разразилась новая русско-турецкая война.
       России пришлось вести ее одновременно с войнам против персов, шведов, французов; на это время приходится и период военной конфронтации с Англией.
       Близость большого столкновения с Францией заставила Россию поторопиться с заключением мирного трактата с турками.
       Он был заключен 16 (28) мая, за месяц до нападения Наполеона на Россию.
       Согласно статье 4 бухарестского трактата новая русско-турецкая граница проходила по реке Прут (вместо Днестра). Бессарабия (нынешняя Молдавия), то есть область между Днестром и Прутом, отходила к России. Из-за турецких грабежей заселена она была слабо и только после перехода под российскую власть ее население стало пополняться за счет переселенцев с запада и востока. Высший ее слой составили молдавские бояре, вышедшие из османских владений.
       Статья 6 обязывала Россию возвратить туркам все пункты на Кавказе, "оружием... завоёванные". Согласно этому русские войска уходили из Анапы, Поти и Ахалкалаки. Турция признавала переход в состав России Мингрелии, Имеретии и Гурии, части Абхазии.
       Договор обеспечивал самоуправление Сербии и привилегии Дунайских княжеств, Молдавии и Валахии -- оттуда должны были уйти турецкие войска. Не турецкой милостью, а усилиями России балканские народы получали права на более защищенную и благополучную жизнь.
       Но, воспользовавшись тем, что Россия вступила в тяжелую войну с наполеоновской Францией, Османская империя не исполнила многие положения Бухарестского договора. Турецкие войска остались в Дунайских княжествах, не был обеспечен и свободный пропуск русских судов через Проливы.
       Таким образом, три тяжелые многолетние войны против Турции, которые вела наша страна во времена Екатерины и Александра, стоили огромных расходов и больших потерь, продемонстрировали силу русской армии, однако привели к довольно скромным результатам. Что особенно заметно на фоне молниеносной экспансии, которую осуществляла Англия на Индостане.
       Россия не стремилась к большим территориальным приобретениям за счет Османской империи. Каждая последующая война велась по сути за подтверждение условий мира, завершившего предыдущую войну. Однако Турция прекращала выполнять условия мирных договоров, когда чувствовала поддержку западных стран. Умеренность российской политики не позволяла обеспечить строгое выполнение договоров за счет овладения стратегически важными позициями. В отличие от Англии, которая при первой возможности захватила контроль над Гибралтаром, Россия не попробовала создать базу в Черноморских проливах или на болгарском побережье Черного моря. На Кавказе Турция в основном "отдавала" России лишь те земли, которые сама не контролировала. Эти цивилизационные "дырки" становились российскими владениями де-факто лишь после долгого водворения здесь порядка и мира. Основная часть этой тяжелой работы придется на время правления Николая I.
       Царствование Александра оставило новому императору в наследство и греческую проблему.

    Греческое восстание и Россия

       Греческое восстание, распространившееся также на Молдавию и Валахию, началось в 1821 г... Повстанцы, и их руководитель Александр Ипсиланти (бывший господарь Молдавии), надеялись на помощь России и Австрии, но император Александр I и австрийский монарх Франц I объявили себя на Дайбахском конгрессе сторонниками сохранения прежнего порядка в Османской империи.
       Александр I прилежно внимал речам австрийского канцлера Метгерниха, который изображал национальное движение греков исключительно в виде революции, направленной против законных властей. Прямолинейное применение консервативно-охранительных принципов Священного союза к греческой ситуации была выгодна Австрии. Сама австрийская монархия не вызывала особых симпатий у балканских народов и, в этом отношении, ей нечего было терять. Австрии очень не хотелось, чтобы балканские освободительные движения перекинулись на ее земли, которые населяли славянские народности, составлявшими половину ее населения.
       Отказ российского правительства от какой-либо поддержки греческих повстанцев стал для них шоком. Многие из них долго жили в России, находились на русской службе, вдохновлялись византийскими проектами Екатерины II и князя Потемкина. Одесская организация Гетерия ("дружеское общество") была колыбелью греческого освободительного движения.
       Несмотря на то, что российское правительство никоим образом не поддерживало повстанцев и, более того, выдавало их турецким властям, в случае появления на нашей территории, Турция обвинила Россию в организации мятежа.
       Восстание в Молдавии и Валахии было подавлено турками жестоко и быстро. Греки продолжали вооруженную борьбу на п-ве Пелопоннес и на греческих островах, однако без особого успеха. Часть сторонников Ипсиланти погибла, другие сдались и были казнены турками, несмотря на милостивые условия капитуляции. Сам он бежал в Австрию, где надолго угодил в тюрьму.
       Император Александр I не вступился за греков, даже когда в Константинополе без суда и следствия были повешены патриарх Григорий в полном архиерейском облачении и трое православных митрополитов.[128]
       Не вызвало его отклика и самое кровавое событие периода Греческого восстания -- резня на острове Хиос в 1822 г. Стотысячное греческое население острова было в массе своей вырезано турецкими войсками, уцелевшие проданы в рабство. На Хиосе осталось только 1,8 тыс. греков. Такого масштабного убийства мирных людей Европа не видела со времени подавления вандейского восстания, но она спокойно пережила это -- пусть художник Делакруа и создал полотно, которое так и называлось "Хиосская резня".
       Истребление греческого населения, устраиваемые турецкими регулярными и иррегулярными войсками, стало обычной практикой. В кровавых акциях участвовали и египетские войска, присланные пашой Мегмед-Али. Кстати, в обучении египетских войск, свирепствовавших в Греции, участвовали французские советники.[129]
       К концу 1825 г. египетские войска Ибрагим-Паши (сына Мегмед-Али) заняли почти всю Морею -- п-в Пелопоннес. Захват полуострова проходил под звуки резни -- крики и стоны истребляемых жителей. При взятии городов штурмом турецко-египетские войска не щадили никого. Для торговли греческими пленниками и пленницами в Модоне был образован огромный невольничий рынок, снабжавший евнухами и наложницами половину гаремов исламского мира. (Брокгауз).
       Отказ от поддержки греческого восстания крайне повредил престижу России на Балканах, который она завоевала кровью за три века русско-турецких войн. Российская отстраненность стала настоящим подарком для Англии, которая была весьма рада ослаблению традиционного русского влияния на балканских христиан. Теперь надежды многих греков обратились на Западную Европу, которая, впрочем, совсем не собиралась из-за них ухудшать отношения с Турцией.

    Русско-турецкие отношения в начале царствования Николая

    Николай I и Балканы

       Николай I не отказался от принципа "Священного Союза", предусматривающего поддержку любой законной власти против всех видов бунта. Этот принцип, в общем, отталкивался от кровопролитной эпохи 1789-1815 гг. когда смена режима во Франции стала причиной гибели нескольких миллионов человек по всей Европе.
       Однако император Александр I, будучи монархом европейским, а не русским, не счел нужным сделать какие либо исключения для балканских христиан, несмотря на геноцид, которому их подвергали "законные правители". А вот Николай I, как написал проф. С. Платонов, "не мог сохранить такой прямолинейности и, в конце концов, жертвуя своим руководящим принципом, стал за христиан против турок."[130]
       Сразу же по вступлении на престол, Николай Павлович потребовал от Турции точного выполнения условий Бухарестского договора.

    Аккерманская конвенция

       В марте 1826 г. в Петербург приехал посланник британской короны герцог Веллингтон -- поздравлять молодого императора с началом царствования. Среди содержательных задач многоуважаемого герцога было посредничество при улаживании отношений между Россией и Турцией. Николай I принял посредничество лишь частично.
       5 (17) марта 1826 г. государь подписал ультимативную ноту, которая была вручена турецкому правительству 24 марта (5 апреля) и потребовала от него выполнить условия Бухарестского мира -- восстановить самоуправление Молдавии и Валахии и вывести оттуда войска. Ультиматум также потребовал от турков соблюдения свободы торгового судоходства в зоне Проливов и начала переговоров по новому русско-турецкому соглашению.
       22 апреля (4 мая) Порта сообщила о принятии требований России. В Акккерман (ныне г. Белгород-Днестровский) для заключения соглашения приехали российские представители, М. Воронцов и А. Рибопьер, и турецкие, Хади-эфенди и Ибрахим-эфенди.
       Переговоры начались 1(13) июля и поначалу турецкие представители, укрывшись за завесой из цветастых фраз, тянули время, ожидая новых успехов персидских войск, которые в середине июня внезапно и со всей решительностью атаковали российское Закавказье.
       Но пузырь персидских успехов быстро сдулся. Поражения персов под Шамхором и Ганджой в сентябре 1826 г. сделали турков много сговорчивее. Время для пустопорожнего колебания воздуха закончилось и 25 сентября (7 октября) представители Порты подписали с русскими дипломатами конвенцию.
       Согласно Аккерманской конвенции турки обязались в шестимесячный срок восстанавить внутреннее самоуправление в Дунайских княжествах. Правители этих княжеств должны были выбираться лишь из местных бояр, сроком на 7 лет, и получать титул господарей по утверждению султаном, но не могли быть отстранены от должности без согласия России. Для поправки финансового здоровья Молдавии и Валахии предоставлялось двухлетнее освобождение от уплаты податей в султанскую казну.
       Турция признавала переход к России Редут-Кале и Анакрии на черноморском побережье Кавказа и предложенную русским правительством разграничительную линию на Дунае. Русским судам предоставлялось право свободного плавания в турецких водах, а русским купцам -- право беспрепятственной торговли на всей территории Османской империи.
       Конвенция определяла свободу православного богослужения в Сербии, ее автономию, возвращение отнятых у нее территорий, а также объединения всех податей, уплачиваемых сербами, в единый налог. Последнее должно было снизить объемы вымогательств со стороны турецких чиновников.
       Конвенция подтверждала заключенные ранее торговые договоры России и Турции.
       Султану Махмуду II пришлось поторопиться с ратифицикацией -- на берегах Прута стояла 80-тысячная русская армия, готовая действовать.
       В результате принятия Турцией Аккерманской конвеции Россия восстановила на Балканах свои позиции, утраченные в последний период царствования Александра.
       Австрийский канцлер Меттерних рвал и метал. "Континентальный союз, на котором покоились тишина и благоденствие Европы, перестал существовать",  -- заявил он на венском паркете послу Д. Татищеву.

    Петербургский протокол

       В решении греческого вопроса государь Николай Павлович пошел навстречу рвущейся удружить Британии.
       23 марта 1826 г. в Петербурге русскими и английскими представителями был подписан протокол, предусматривающие фактическое восстановление греческой независимости.
       Согласно 1-й статье этого протокола, Греция должна была остаться под верховной властью султана и платить Турции фиксированную дань, но при том получить право на самостоятельную внутреннюю политику, внешние сношения, торговлю. Порта может влиять на выбор правительственных лиц в Греции, но те должны быть исключительно греками. Грекам предоставляется полная свобода вероисповедания. Турецкие частные владения на Пелопоннесе и греческих островах отходят к грекам за выкуп.
       Гладко было на бумаге. Русский посланник Рибопьер, прибывший в конце января 1827 г. в Константинополь, для обсуждения положений протокола, не добился понимания со стороны султана Махмуда II, который заявил, что не потерпит иностранного вмешательства в турецкие дела, то есть в геноцид греков. Великая Британия не оказала никакой дипломатической поддержки России. Султан понадеялся, что с российским вмешательством пронесет и на этот раз. Однако император Николай I готов был действовать в одиночку, пепел греков стучал в его сердце.

    Наваринское сражение

       Русско-турецкая война могла начаться в любой момент, однако подала голос Франция, потребовавшая совместных европейских действий в отношении Балкан. Очевидно Версаль хотел помочь "пленнику сераля" (султану турецкому) найти какой-то выход из затруднительного положения.
       На базе петербургского протокола 24 июня (6 июля) 1827 г. в Лондоне был заключен договор между Россией, Францией и Англией.
       Державы обязывались, не выискивая собственных выгод, требовать перемирия от обеих воюющих сторон и препятствовать возобновлению военных действий, "не принимая, впрочем, участия во враждебном действии между турками и греками".
       Договор предусматривал присутствие союзной эскадры в греческих водах.
       Султан отверг предложение трех держав о посредничестве между ним и греками и не ответил на представления, сделанные европейскими дипломатами на основании лондонского договора. Махмуд II по прежнему не считал возможными совместные действия против него трех великих держав и делал ставку на окончательный разгром греческого восстания самыми беспощадными методами.
       В греческую Морею из Египта пришел турецко-египетский флот в составе 92 судов. Когда он вошел в Наваринскую бухту, союзники заблокировали его. Тагир-паше, командующему турецко-египетскому флота, было послано вежливое предложение воздержаться от "неприязненных действий", то есть карательных операций против греков. Однако силы Тагир-паша и Ибрагим-паши усердно опустошали Пелопоннес и острова Греческого архипелага.
       8 (20) октября 1827 г. английский вице-адмирал Кондрингтон, как старший в чине, направил союзную эскадру в бухту Наварина. Русскими кораблями командовал контр-адмирал Гейден. Наш Черноморский флот в это время только-только вышел из глубокого обморока, в который он погрузился при Александре I (тогда роль владычицы морей была безоговорочно уступлена Британии.)
       Союзная эскадра из 28 судов с 1298 орудиями встала на якорь в Наваринской бухте против турецко-египетского флота, насчитывающего 65 судов с 2080 орудиями. Первой открыла огонь турецкая сторона, началось сражение, завершившееся уничтожением турецко-египетского флота. В бою отличился адмиральский корабль "Азов", под командой капитана М. Лазарева, замечательного русского моряка, открывшего в 1820 г. (вместе с Беллингсгаузеном) Антарктиду.
       В Европе не все были довольны разгромом турецкого флота. Австрийский император Франц I со слезой на глазу называл адмиралов, участников сражения, убийцами. В английских верхах вычислили, что разгром турок более всего идет на пользу России, и Кодрингтона даже хотели привлечь к суду. Король Георг IV, открывая сессию парламента, сдержанно назвал Наваринское сражение "неприятным событием".[131]
       Видя разногласия европейских держав, Турция не пошла на уступки, которые от нее требовал лондонский договор.
       Однако начало решительных действий со стороны России зависело от того, когда завершится русско-персидская война.

    Русско-персидская война 1826-1828 гг

       Согласно договору, подписанному 24 октября (5 ноября) 1813 г. в карабахском селении Полистан (Гюлистан), Персия признавал переход к России грузинских земель (которыми впрочем давно уже не владела), а также отказывалась от Бакинского, Карабахского, Гянджинского, Ширванского, Шекинского, Дербентского, Кубинского, Талышского ханства и Дагестана. Россия получала исключительное право иметь свой военный флот на Каспийском море. Страны обменялись правом свободной торговли.
       Еще одна порция обществ средневекового типа, живущих набегом, грабежом и работорговлей влилось в состав империи, получила условия для мирного развития и национального строительства.
       Англичане, несмотря на внешне дружественные отношения с Россией после окончания наполеоновских войн, финансировали воссоздание персидской армии, уничтоженной в ходе войны 1806-1813 гг., участвовали в строительстве фортификаций и подготовке артиллерийских офицеров.
       Британская Ост-Индская компания "прикармливала" шаха, выплачивала двору Фетх-Али ежегодную субсидию в миллион ф. ст. Эта сумма составляла лишь небольшую часть прибылей, которые получала могущественная компания от сбыта товаров в Персию, в том числе и алкоголя (который так и не был вытеснен исламом из этой чудесной страны).
       "Ни сей торговли, ни рассеиваемых Англией денег мы ничем заменить не в состоянии",  -- писал кавказский наместник Ермолов в Петербург и на исходе александровского царствования это было действительно так.
       Большое влияние англичане имели на наследного принца Аббаса-Мирзу, сильно тянущегося к благам европейской цивилизации.
       Аббас-Мирза подарил земли на границе Карабаха беглому грузинскому царевичу Александру (не все родственники Георгия XII были довольны присоединением Грузии к России), обласкал и бакинского хана, предательски убившего генерала Цицианова. Тем самым персидский принц показал, что имеет виды и на Грузию, и на Азербайджан.
       Ввиду нарастающего конфликта с Османской империей император Николай I совершенно не хотел обострения отношений с Персией и в письме генералу Ермолову от 11 января 1826 г. указал на необходимость удерживать мир любой ценой, в том числе за счет передачи Персии южной части Талышинского ханства.
       Русские войска находились в Закавказье в очень сложном положении. Они были малочислены и рассредоточены вдоль протяженных границ, охраняли уязвимые коммуникации и мирные селения, которым угрожали воинственные кочевники и горцы. Куда придется главный удар персов, предсказать было невозможно. Однако, чтобы ни в коем случае не повторились тифлисские ужасы 1795 года, пограничные силы располагались так, чтобы обеспечить максимальное прикрытие главного грузинского города. А российско-персидская граница проходила всего в 150 верстах от Тифлиса.
       Активная роль России в решении балканских проблем привела к тому, что внешние силы заставили персов поторопиться с войной. Деньги, выплаченные англичанами персидскому двору, должны были окупиться, если бы Россия бросилась спасать свои владения в Закавказье. Это надолго бы отсрочило "принуждение к миру", которое хотел предпринять российский император по отношению к Турции.
       Персия начала военные действия 16 июня 1826, когда силы эриванского хана вторглись в район о. Гокчи (ныне Севан). А 19 июня в Карабаг (ныне Карабах) вошла сорокатысячная армии персов, которой командовал Аббас-Мирза. Объявления войны не было, хотя в Тегеране находился русский посланник Меньшиков.
       Брат эриванского хана Гассан-Ага направился к Гумрам на Ширакском плато (позднее Александрополь, ныне Гюмри, Армения). По дороге персы жгли армянские деревни, полностью вырезали селение Малый Караклис (ныне Ванадзор, Армения).
       Вскоре персидские войска наводнили всё пограничье российского восточного Закавказья. Немногочисленные русские подразделения были смяты персами у р. Балык-чай и в Лорийской степи (северная часть Армянского нагорья).
       Русские солдаты, а вместе с ними армянские мирные жители, отходили из Бомбакской долины и Шурагеля (ныне Ширакский район Армении) на Безобдал, горный хребет, отделяющий Армению от Грузии.
       14 августа турецкие курды вырезали немецкую Екатеринфельдскую колонию у Борчалы (Картли), женщины были уведены в рабство и проданы в порту Поти. Колония могла быть спасена, если бы грузинская милиция под командованием генерала Орбелиани не побоялась вступить в схватку с курдским отрядом. 2 сентября курдами была уничтожена греческая колония в Лорийской степи.
       Заметим, войны между Россией и Турцией еще нет, но в Азии свои законы -- чувствуешь чужую слабость -- нападай, рви.
       Русские батальоны оказались заблокированы персами в Шуше и Баку. Персидские силы проникли с юго-востока в Грузию и уже были в 70 верстах от Тифлиса.
       Начало войны продемонстрировала качественно новую, хорошо подготовленную персидскую армию. Тринадцать лет, прошедшие после Гюлистанского мира, были потрачены Персией с толком. Благодаря англичанам персы имели отличную артиллерию и обученную пехоту. Во время боевых действий английские советники находились в составе персидской армии.
       А вот характерная цитата из капитального постсоветского труда "Всемирная история": "Бывшие азербайджанские ханы подняли восстание против российских колониальных войск в Шемахе, Гяндже и других местах. В течению июля-августа иранская армия освободила от российских колониальных вооруженных отрядов значительную часть Восточного Закавказья и подошла к Баку -- столице Северного Азербайджана".[132] Это писали не иранцы или англичане, а российские кандидаты с докторами. (Вот бы их так "освободили".) Ученых мужей нисколько не смутила резня, сопровождающая "освобождение", и то, что русские "колонизаторы" по сути защищали мирный труд местного населения -- в "колониях" не было введено ни одной повинности, ни одного налога в пользу центра. Но таковы уж уникальные традиции российской интеллигенции, смотреть на свою собственную страну чужими глазами...
       Русскому командованию удается совладать с ситуацией. 2 сентября 1826 генерал В. Мадатов разбивает персов под Шамхором (ныне Шамкир, Азербайджан), вскоре была разблокирована и Шуша.
       А 13 сентября только что прибывший на Кавказ генерал Паскевич громит крупные персидские силы под Елизаветполем (ныне Гянджа, Азербайджан), 19 сентября Паскевич уже на персидской границе, на Черекене.
       21 сентября персы разбиты в миракском сражении, к северу от Эривани.
       В начале ноября генерал Ермолов входит в Старую Шемаху, бывшую столицу Ширванского ханства (ныне Азербайджан). А в середине ноября он появляется у Баку; персы не связываются со "львом Кавказа", снимают осаду города и уходят.
       В декабре русскими силами умиротворены джарские лезгины, совершавшие "под шумок" набеги на восточную Кахетию.
       Прослышав об успехах русского оружия, среднеазиатские туркмены изъявили желание вступить в подданство России и, в доказательство искренности намерений, разорили хорасанскую область Персиии.
       В начале зимы 1827 г. силы генерала Мадатова переходят вброд через р. Аракс и, разгромив шахсеванцев (иррегулярные силы кочевников-кызылбашей), овладевают Карабагом.
       Весной 1827 г. Паскевич принимает от Ермолова командование отдельным кавказским корпусом. "Гроза Кавказа" отбывает домой. Похоже, двум медведям не удалось ужиться в одной берлоге.
       В апреле русский авангард под командованием генерала К. Бенкендорфа преодолевает заснеженный перевал Безобдал и входит в Эриванское ханство.
       Территория Эриванского ханства, ныне являющаяся частью Армении, тогда имела очень смешанный этнический состав. Здесь кочевало до двадцати тюркских племен, так например, у Гокчи (Севана) располагались становища карапапахов.
       Силы Бенкендорфа занимают святой для армян город Эчмиадзин (здесь находится большое число реликвий не только армянской церкви, но и общехристианских) и неподалеку от него, в урочище Карасу-баши, разбивают курдскую конницу.
       В конце апреля 1829 г. русские приступают к осаде крепости Эривань (ныне Ереван, Армения).
       В начале мая донские и черноморские казаки переправляются через бурную реку Абарань и гонят персов и курдов Гассан-Аги до крепости Сардар-Абад (ныне Армавир, Армения), находящейся неподалеку от Эривани.
       Бывший декабрист, теперь солдат М.Пущин, переодетый в персидскую одежду, исследует окрестности Эривани и докладывает непосредственно командующему Паскевичу о слабых и сильных местах обороны города. Это, кстати, иллюстрирует тему "преследований" декабристов "николаевским режимом". Паскевича, как никого другого, можно назвать столпом "николаевского режима". Он был не только талантливым военачальником, но и близким другом императора. (За это авторы и авторессы исторических сочинений постарались Паскевича обфыркать его и принизить его способности.) Однако недавний мятежник, лишенный эполет, запросто общался с командующим на военных советах словно был штаб-офицером...
       Отсутствие сильной осадной артиллерии затягивало осаду Эривани, но Паскевич не был прямолинейным военачальником. Блокировав гарнизон крепости, он двинулся на юг.
       В конце июня его силы заняли Нахичевань, древнейший, но сильно обезлюдевший армянский город (в начале 17 в. свирепый Шах-Аббас вырезал тут 300 тыс. христиан).
       Принц Аббас-Мирза пошел на Эчмиадзин, однако в начале июля был разбит на берегу Аракса в Джеванбулакском сражении. 7 июля генералу Паскевичу сдается крепость Аббас-Абад на Араксе, построенная по проекту английских инженеров. Через эту крепость открывалась прямая дорога на Тегеран через Тавриз.[133]
       21 июля 1827 русский посланник Грибоедов предложил персидскому шаху мир, но еще не получил ответа.
       После взятия Аббас-Абада Паскевич поворачивает назад и 20 сентября берет мощную крепость Сардар-Абад. Гассан-Ага едва успевает умчаться с частью своих воинов в Эривань, теряя на скаку люльки и детали одежды.
       1 октября, после долгой осады, взят и Эривань -- Паскевич получает титут графа Эриванского. Надо полагать, заслуженно.
       Аббас-Мирза планировал вернуть Нахичевань, но князь Эристов отразил его и стал преследовать, что завершалось 13 октября взятием крупного персидского города Тавриз. В плен к русским попали персы, обучавшиеся инженерному делу в Англии, а группа английских военных советников, во главе с майором Монтеймом, просила защиты у нашего командующего. На родине зороастризма, в древней Мидии, теперь населенной азербайджанцами, русские войска встречались с большим радушием.
       Паскевичу однако не стал раздувать здесь антиперсидские настроения, и в письме императору отметил: "Я, переступая через Аракс, ни одного хана не пригласил к содействию нам способами бунта или тайной измены, не призывал к возмущению ни кочевых племен, ни городских жителей"[134].....
       Бежавший из Тавриза гарем Аббаса-Мирзы был перехвачен курдскими разбойниками, отчего лишился не только драгоценностей, но и и шароваров.
       Из Тавриза в Эривань была выслана жена грузинского царевича Александра, которого персы видели в роли персидского вассала на грузинском троне, Сам претендент на престол уже перенесся в турецкий Ван.
       Персидская верхушка наконец осознала, что война полностью проиграна. Англичане, втянувшие Персию в борьбу с Россией, начали изображать из себя посредников.
       Секретарь английского посольства Кемпбелл прибыл к Паскевичу и умолял о спасении правящей в Персии династии Каджаров, которую из-за ее иноземного происхождения не любят ни персы, ни персидские азербайджанцы.[135] Затем на переговоры к Паскевичу явился и сам принц Аббас-мирза с эскортом из двух английских офицеров.
       Но в январе 1828 русские войска по прежнему продвигались вглубь Персии. 15 января генерал Лаптев занял Урмию, место рождения Заратустры. На стороне наших теперь действовала азербайджанская конница. 25 января русскими был взят Ардебиль, место коронации персидских шахов.
       После этого в расположение русских войск прибыл английский посланник в Персии Макдональд, который сообщил, что шах принял русские условия мира.
       10(22) февраля в местечке Туркманчай, близ Тавриза, был подписан мирный трактат -- с нашей стороны Паскевичем, с персидской -- принцем Аббас-Мирзой. В выработке положений трактата участвовал А.Грибоедов.
       Паскевич был настроен на серьезное территориальное наказание Персии. "С потерей Адербейджана,  -- писал он императору,  -- английские чиновники могут сесть на корабли в Бендер-Бушир и возвратиться в Индию".
       Николай I не пожелал воспользоваться антиперсидским настроем азербайджанцев. Напротив, он потребовал от Паскевича обеспечения территориальной целостности Персии и сохранения правящей там династии.
       Политика Николая, как в этой войне, так и в последующих, была полностью противоположна политике англичан, всегда идущих на раскол противника, разобщение его элит, поощрение сепаратистских настроений, расчленение его территории.
       Позиция Николая в отношении Персии показала свою правильность. Ее раздробленность и слабость, скорее всего, послужила бы лишь к пользе тогдашнего глобального хищника -- Великобритании. Война 1826-1828 гг. оказалась последним русско-персидским вооруженным столкновением, и отношения между странами никогда уже не входили в горячую фазу, оставаясь неизменно мирными, в диапазоне от дружественных от настороженно-нейтральных.
       Согласно Туркманчайскому мирному договору персы уступали России Эриванское и Нахичеванское ханства и обязывались не препятствовать переселению армян в пределы Российской империи. Подтверждалось исключительное право России держать военный флот на Каспийском море.
       Персы также обязались выплатить России контрибуцию размером в 20 млн. руб. серебром (за ссудой они пойдут к англичанам).
       Одна из статей договора предусматривала возвращение всех лиц, похищенных с территории Российской империи -- в том числе и женщин, оказавшихся в гаремах сластолюбивых персов.
       Договор запрещал проживание на территории Карабаха, Нахичевани и Эривани лицам, "носившим публичные звания или имеющим некоторое достоинство, каковы суть: ханы, беки и духовные начальники или моллы, кои личным примером, внушениями и тайными связями могут иметь вредное влияние на прежних своих сородичей, бывших в их управлении, или им подвластных". Современные азербаджанские националисты считают это поголовным выселением всех мусульманских феодалов и обезглавливанием азербайджанской нации. На самом деле, большое количество мусульманских феодалов из упомянутых областей участвовало в последующей русско-турецкой войне. На русской стороне. И показали себя очень достойно.
       Огромное значение Туркманчайский договор имел для армянского народа.
       С 1828 по 1830 гг. на территорию бывших Эриванского, Нахичеванского и Карабахского ханств, по официальным данным, переселилось свыше 40 тыс. армян из Персии и 84 тыс. армян из Турции. В реальности же эти числа можно увеличить вдвое. По Эриванской и Нахичеванской провинциям удельный вес армян в общей численности населения, в период с 1829 по 1832, увеличился с 23,5 % до 50,1 % (Всего до конца века в российское Закавказье из сопредельных стран переселилось до 1 млн армян). Согласно указу императора Николая I, ханства Эриванское и Нахичеванское были переименованы в Армянскую Область.
       Современные азербайджанские националисты считают упомянутые ханства "историческими азербайджанскими землями", и вселение туда армян проявлением жестокости царской России по отношению к азербайджанскому народу. Но основная масса мусульманской населения на упомянутых землях были потомками разноплеменных тюркских завоевателей 12-17 вв., а вовсе не азербайджанцами, которые являются коренным кавказским этносом. Поскольку в Турции армян ничего не ожидало, кроме геноцида, то их миграция в район, где армянские корни насчитывали тысячи лет, вряд ли можно считать преступлением. Впрочем, не слышно благодарности императору Николаю I и от армянских патриотов. Нет ему ни одного памятника на площадях Еревана. Но факт остается фактом, русский царь создал национальный очаг для армянского народа, где тот смог собраться, выжить, сохранить культуру.
       После войны наследный принц Аббас-Мирза становится союзником, даже другом и почитателем России. На него произвели неизгладимое впечатление не только военная мощь Россия, но и нравственная сила русских. Вернувшись в Тавризский дворец он высказал своим приближенным всё, что о них думает: "Здесь зимовала казачья бригада и что же? Прутика не тронуто, как будто бы я поручил мой дворец лучшего хозяину. А вас, негодяев куда не поведу -- вы везде грабите, жжете и убиваете. Вас встречают и провожают проклятиями."
       Одновременно с мирным договором был подписан торговый трактат, предоставлявший русским купцам право свободной торговли на всей территории Персии.
       И как бы не была Англия сильна в торговой сфере, однако на персидском рынке русские товары наседали на английские.
       Утрата позиций в Персии было крайне болезненным для привыкшей побеждать Британской империи. Следствием английского недовольства стали известные события, приведшие к гибели русской дипломатической миссии в Тегеране, в том числе и посла -- замечательного литератора Александра Грибоедова.

    Русско-турецкая война 1828-1829 гг

    Начало войны

       Несмотря на то, что в Наваринском сражении против Турции выступили морские силы трех стран, закаленная ненависть Порты обрушилась на одну только Россию. После битвы турецкое правительство рассылало главам пашалыков циркуляр, в котором объявляла Россию непримиримым врагом халифата и султаната. Подданные Российской империи были изгнаны из турецких владений.
       8 (20) октября 1827 султан Махмуд II объявил об отказе от Аккерманской конвенции 1826 г. и призвал к священной войн" мусульман против России. Был обнародован гатти-шериф (хатт-и-шериф, султанский указ) о поголовном ополчении за веру. Русским судам был запрещен вход в Босфор. Западные специалисты принялись укреплять дунайские крепости.
       Несмотря на то, что отмена аккерманских соглашений фактически означала, что Турция начинает войну, формально объявление войны произвела Россия -- 14 апреля 1828 г. манифестом императора Николая I.
       Государь объявил, что не думает о разрушении Османской империи, однако требует исполнения Портой прежних соглашений и лондонского договора по греческому вопросу.[136] Русским войскам, стоявшим в Бессарабии, приказано было вступить в османские пределы.
       В особой декларации Николай I заявил Порте, что всегда готов остановить военные действия и начать переговоры. Турция не воспользовалась этим приглашением, очевидно надеясь на помощь Англии и других европейских держав.
       Вот еще цитатка из многотомной "Всемирной истории", написанной дружным коллективом постсоветских (а может и построссийских) историков: "7 мая 1828 г. Россия начала захватническую войну с Турцией. Международная обстановка действительно благоприятствовала российским агрессорам".
       Один английский военачальник как-то написал: "Права или не права, но это моя родина". Российские историки должны, по идее, представить свое кредо так: "Не права, потому что моя родина". Называть захватнической и агрессивной войну против страны, которая незадолго до этого истребила многие десятки тысяч мирных жителей, совершила многократные акты геноцида и массового обращения людей в рабство, могут только историки Зазеркалья. Но, увы, в этом Зазеркалье пребывало и пребывает огромное количество наших гуманитариев. Они получают научные степени и хорошие зарплаты от государства, их уважают собратья-интеллигенты. Этим оборотням с научными степенями внимают студенты. Увы, пока у нашей страны будут такие историки, ничего хорошего нас не ждет. Страна, сама замарывающая свое прошлое, не имеет будущего. Народ, с загаженной и ограбленной исторической памятью, будет всегда лишь объектом унижения и ограбления.

    Действия на Дунае

       2-ая армия, численностью в 95 тыс. солдат и находящаяся под командованием фельдмаршала П. Витгенштейна, должна была занять Дунайские княжества, Молдавию и Валахию (ныне Румыния). Далее была поставлена задача -- переправиться через Дунай, овладеть Шумлой (совр. Шумен, Болгария) и портовой Варной.
       Базой тылового снабжения для российских сил являлась Бессарабия, поскольку Дунайские княжества были сильно истощены турецкими поборами и представляли, на сердобольный русский глаз, печальное зрелище.
       Русской армии на Балканах противостояла 150-тыс. турецкая армия Хусейн-паши.
       25 апреля 1828 первый и шестой русские корпуса вошли в Дунайские княжества. Отряд под командованием генерала Гейсмара направился на юго-запад, в Малую Валахию. С 1 мая седьмой пехотный корпус держал в осаде левобережную турецкую крепость Браилов (ныне Брэйла, Румыния). Генерал Бороздин с шестью пехотными и четырьмя кавалерийскими полками брал Валахию под контроль в течение двух месяцев.
       Необычное разлитие Дуная задержало переправу русских войск и дало возможность турецким войскам сконцентрироваться у крепости Шумла.
       Третий пехотный корпус почти месяц готовил переправу через Дунай между Измаилом и Ренино (ныне Рени, Украина). За это время турки на противоположном берегу Дуная хорошо укрепились и сосредоточили до 10 тыс. войск.
       27 мая (8 июня) главные русские силы форсировали Дунай у д. Сатуново и заняли позиции на правом берегу, близ крепости Исакча, несмотря на интенсивный турецкий обстрел.
       Здесь жили запорожские казаки, ушедшие в турецкие владения по упразднению Сечи во времена Екатерины II. До этой войны они служили турецкому султану, но сейчас не посмели поднять оружие на русских солдат. Напротив, запорожцы предоставили несколько десяток лодок для переправы наших подразделений. Переправлялся через Дунай в запорожской лодке и император Николай I. "...В виду еще не сдавшейся и защищаемой сильным гарнизоном крепости Государь сел в шлюпку запорожского атамана,  -- писал А. Бенкендорф.  -- Гладкий (атаман -- А.Т.) сам стоял у руля, а двенадцать его казаков гребли. Этим людям, еще недавно нашим смертельным врагам и едва за три недели перед этим оставившим неприятельский стан, стоило только ударить несколько лишних раз веслами, чтобы сдать туркам, под стенами Исакчи, русского Самодержца, вверившегося им в сопровождении всего только двух генералов".[137]
       Турецкая крепость Исакча спустила флаг 30 мая.
       2 июня к Николаю Павловичу у г. Бадабогу явился еще один осколок русского племени -- делегация казаков-некрасовцев. Это были донцы-староверы, ушедшие в Турцию в 1708 г. после разгрома булавинского бунта. Больше века они служили Порте, сражались и против российской армии. Однако теперь русского царя некрасовцы встретили хлебом-солью и земным поклоном.
       От императора некрасовцы услышали: "Не стану обманывать вас ложными надеждами: я не хочу удерживать за собою этот край, в котором вы живете и который занят теперь нашими войсками; он будет возвращен туркам, следовательно поступайте так, как велят вам ваша совесть и ваши выгоды. Тех из вас, которые хотят возвратиться в Россию, мы примем и прошедшее будет забыто; тех же, которые останутся здесь, мы не тронем, лишь бы не обижали наших людей. За все, что вы принесете в наш лагерь, будет заплачено чистыми деньгами". Некрасовцы в Россию не возвратились, оставшись при своих земельных и рыбных угодьях, но к российским войскам были абсолютно лояльны.
       После форсирования Дуная генерал Витгенштейн сильно раздробил силы, ведя осаду многочисленных турецких крепостей.
       Выделив войска для обложения Мачина, Гирсова и Тульчи, он отправил главные силы третьего корпуса к крепости Карасу, которая была осаждена 6 июня. Авангард корпуса, под начальством генерала Ридигера, обложил Кюстенджи. Генерал Рот с двумя пехотными и одной конной бригадой -- крепость Силистрию (ныне Силистра, Болгария).
       3 июня седьмой корпус под началом вел. кн. Михаила Павловича попытался взять Браилов штурм. И хотя штурм был неудачен, через 3 дня сдалась крепость Мачин, и комендант Браилова, посчитав себя отрезанным от остальных турецких сил, капитулировал 7 июня.
       Карасу задержала третий корпус на 17 дней. После выделения сил в гарнизоны занятых крепостей, в нём осталось не более 20 тыс. солдат.
       В начале июня из Малороссии на Дунай пришел второй пехотный корпус, численностью около 30 тыс.; на театр военных действий также направлялись гвардейские полки, имеющие до 25 тыс. личного состава.
       После падения Браилова седьмой корпус соединился с третьим. С прибытием четвертого резервного кавалерийского корпуса Витгенштейн имел для дальнейших наступательных действий 60 тыс. солдат.
       Третий корпус двинулся на Базарджик, у которого собрались значительные турецкие силы. Между 24 и 26 июня этот город был занят, после чего авангард под командованием Ридигера выдвинулся к Козлудже (ныне Козлодуй), в северо-западную Болгарию, а силы под командованием генерал-адьютанта Сухтелена -- к Варне. К этому болгарскому порту направился отряд генерала-лейтенанта Ушакова из Тульчи.
       Соединенные силы третьего и седьмого корпуса, предназначенные для осады Варны, не превышали 40 тыс. человек; флот преимущественно был задействован на кавказском берегу Черного моря, у турецкой крепости Анапа. Там же оставалась часть осадной артиллерии, другая часть двигалась от Браилова к Варне.
       Турецкие гарнизоны Шумлы и Варны постоянно усиливались; авангард Ридигера находился под ударом турецкой иррегулярной кавалерии, пытавшейся прервать его сообщения с главными силами.
       Витгенштейн решил не приступать к осаде Варны, ограничившись там одним наблюдением силами отряда Ушакова, и с главными силами направился к крепости Шумле, где находился турецкий сераскир (правитель Румелии, европейской части Османской империи).
       8 июля главные русские силы обложили Шумлу с восточной стороны, пытаясь прервать возможность ее сообщений с Варной. Но затем решительные действия против Шумлы были отложены до прибытия гвардии.
       Пассивная тактика престарелого Петра Христофоровича привела к тому, что главные русские силы, при которых находился и император, сами фактически оказались в блокаде -- в треугольнике Варна, Силистрия, Шумла. Тыла не было, повсюду действовала турецкая кавалерия, сильно затруднявшая снабжение и фуражировку. Однажды, при поездке императора из Шумлинского лагеря в Варненский, турецкий конный отряд столкнулся с конными егерями, охранявшими императора. В другой раз император с егерями попал под обстрел, во время которого погибло несколько человек. А.Бенкендорф писал, что "с горстью людей мы шли по пересеченному горами и речками краю, где предприимчивый неприятель, имевший еще на своей стороне и ревностную помощь жителей, мог напасть на нас и одолеть, благодаря численному перевесу". Кстати, эта цитата показывает, что северная Болгария в это время заселена турками и исламизированными славянами, а православные братушки-болгары находятся еще в летаргическом сне -- пятьсот лет османского ига, когда за любое неповиновение полагалась жестокая смерть, сделали свое дело.
       Во время второго приезда в действующую армию, император двигался из Одессы сухопутным путем практически без конвоя -- по краю, где повсеместно орудовали турецкие иррегулярные силы.
       Отряд Ушакова не мог больше находится у Варны, ввиду огромного превосходства турецких сил, и отступил к Дервенткиою. Однако в середине июля прибыл из-под Анапы к Коварне (селение к северу от Варны) русский флот и, высадив там десант, направился к Варне.
       Командующий десантными войсками князь А. Меншиков, соединившись с отрядом Ушакова, 22 июля обложил Варну с севера, и со странным промедлением, 6 августа, начал осадные работы.
       Отряд генерала Рота, стоявший у Силистрии, не предпринимал никаких решительных действий ввиду недостаточности сил и отсутствию осадной артиллерии.
       Под Шумлой русские отразили 14 и 25 августа турецкие контратаки, однако сами не помышляли о штурме.
       Медлительность, столь характерная ранее для австрийских войск, стала приметой русской армии (по счастью, только на балканском фронте этой войны). Витгенштейн, никогда не отличавшийся стремительностью, хотел отвести главные силы к Ени-Базару и, так сказать, взять паузу на размышления, однако присутствие императора мешало ему предаться покою.
       К концу августа русские войска на балканском фронте оказались в тяжелом положении. Осада Варны, ввиду недостаточности осаждающих сил, выглядела бесперспективной; в войсках, стоявших под Шумлой, ширились санитарные потери. Кавалерия спешивались из-за падежа коней -- фуража все более не хватало; росла эффективность действий турецких иррегулярных формирований на русских коммуникациях.
       18 сентября в шести верстах от Варны русские пытались взять укрепленный пункт Куртэпе, но потерпели неудачу. Однако были отражены и турки, пытавшиеся отбить г. Праводы, занятый отрядом генерал-адьютанта К.Бенкендорфа. Генерал Рот с трудом удерживал позиции у Силистрии, где турецкий гарнизон постоянно получал подкрепления и снабжение. Генерал Корнилов, находящийся у Журжи (ныне Джурджу, Румыния), подвергался атакам ее гарнизона и нападениям турецких сил из Рущука (ныне Русе, Болгария). Отряд генерал Гейсмара, численностью около 6 тыс., еще удерживался на позициях между Калафатом и Крайовой, однако не мог помешать турецким отрядам переходить с правого берега Дуная в северо-западную часть Малой Валахии. По счастью, ему удалось "застукать" многотысячный отряд турок у с. Боелешти и разбить его.
       Витгенштейн прекратил активную осаду Шумлы, после чего удалось завершить дело с Варной -- она сдалась на милость победителя 29 сентября (11 октября) вместе с капудан-пашей (адмиралом) Изет-Мегметом.
       После взятия Варны третий корпус был направлен к Силистрии. Ввиду нехватки боеприсов крепость подверглась лишь двухдневному артобстрелу, после чего русские войска были отведены от нее. Остававшиеся под Шумлой русские войска располагались на зимовку: гвардия возвращалась в Россию, большая часть войска отходила за Дунай. Турецкие войска, находившиемя в Шумле, пробовали вернуть Варну, но 8 ноября были отражены у Правод и вернулись обратно.
       В январе 1829 г. турецкая кавалерия атаковала тыл шестого корпуса, овладела Козлуджей и атаковала Базарджик, но потерпела неудачу. Русские войска в том же месяце вернули Козлуджу и взяли крепость Турно.
       В целом, турецкая тактика себя оправдывала. Османы не ввязывались в сражения в открытом поле. Русские войска разделялись и изматывались осадой многочисленных турецких крепостей, для взятия которых не хватало крупнокалиберной артиллерии. На растянутых коммуникациях российских войск оперировала многочисленная турецкая иррегулярная кавалерия. В то же время русским силам явно не хватало легкой кавалерии (она была преимущественно задействована на Кавказском фронте) для защиты собственных тылов и препятствования коммуникациям противника.
       Хотя русская армия действовала на территории, где проживало дружественное болгарское население, этот фактор не был использован. Русское командование опасалось, что задействование местного населения в качестве вспомогательных милиционных сил, могло спровоцировать турков на резню христиан.
       Западные державы, обрадованные не слишком успешными действиями русских войск, вдохновляли султана на продолжение борьбы. Это "вдохновение" создавалось не только дипломатическими средствами. 30 января 1829 г. в Тегеране был убит русский посол Грибоедов и перед Россией возникала реальная угроза войны еще на третьем фронте. По счастью, на этот раз наследный принц Аббас-Мирза выступал за неколебимую дружбу Персии и России.
       В феврале 1829 г. Витгенштейна сменил генерал И. Дибич, а вместо сераскира Хусейн-паши турецкие войска возглавил великий везирь Решид-Мехмед-паша, до этого отличившийся жестокостями при подавлении греческого восстания в Морее (Пелопоннесе).
       К концу апреля Порта довела свои силы на балканском театре войны до 150 тыс. солдат. Это войско было дополнено 40-тысячным албанским ополчением под командованием скутарийского паши Мустафы.
       Русские имели на Балканах не более 100 тыс. солдат. Но взятие Варны позволило русским войскам получать припасы морем и открывало дорогу на юг через Балканские горы.
       С приходом Дибича действия наших войск на Балканах стала отличаться решительность и раскованностью -- что дотоле было характерно только для Кавказского фронта.
       Генерал Дибич принял решение перейти хребет Стара Планина и просил адмирала Грейга овладеть портом, удобным для доставки снабжения, по ту сторону гор. Флот высадил трехтысячный десант, который захватил городок Созополь. Турки пытались отбить его, но не совладали с десантниками и ограничились частичной блокадой Созополя с суши.
       6 мая основные силы русской армии снова переправились через Дунай.
       А 14 мая состоялось сражение сражение брига "Меркурий" во главе с капитаном А. Казарновским против двух турецких линейных кораблей. Русский капитан смог отбить атаку двух кораблей, имевших на пару 184 пушки. Флаг был прибит к мачте, а офицеры дали клятву взорвать судно, но не сдавать его. Однако примерно в то же время туркам сдался фрегат "Рафаил" -- большая часть его команды погибнет в плену.
       В конце мая эскадры Грейга и Гейдена приступили к блокаде Черноморских проливов и отрезали Константинополь от морских сообщений.
       Дибич, для обеспечения тыла перед движением за Балканские горы, решил овладеть Силистрией, но силы для ее взятия сосредотачивались медленно. В начале мая визирь Решид-Мехмед-паша попробовал вернуть Варну; однако турки были отбиты войсками генерала Рота у Ески-Арнаутлара и снова отошли в Шумлу.
       С той же решительностью с какой он будет впоследствии реформировать турецкую жизнь, Решид-Мехмед-паша хотел нанести какое-нибудь поражение русским. Десятки тысяч турецких солдат во главе с сераскиром двинулись из Шумлы к Праводам, собираясь разгромить там отряд генерала Куприянова. Этого Дибичу только и надо было. Оставив часть армии осаждать Силистрию, он с 16 тыс. солдат устремился навстречу туркам. Заняв селение Мадры, Дибич отрезал им обратный путь к Шумле.
       Сераскир был, как говорится, не против. 30 мая сорокотысячная турецкая армия встала на высотах перед узким проходом на равнину -- у деревни Кулевчи, в 16 км от Шумлы. В 11 часов начался судьбоносный бой.
       Турки разбили один из батальонов Муромского пехотного полка и стали спускаться на равнину. Здесь они попали под огонь русской конной артиллерии и штыковые атаки пехоты. Турки начали отступать на высоты, но были атакованы Иркутским гусарским полком и обратились в бегство. Русская кавалерия преследовала их восемь верст.
       Решид-паша потерял 5 тыс. убитыми, 1,5 тыс. пленными и почти все орудия. Потери русских составили 1239 солдат и 32 офицера. (Сейчас на бывшем поле битвы находится болгарское селение под названием Дибич.)
       Некоторым турецким подразделениям, во главе с Решид-пашой, удалось просочиться в Шумлу, туда подошли и 12 полков пехоты, снятых с обороны береговой линии. Сераскир был уверен, что Дибич будет непременно осаждать Шумлу, поэтому собирал туда войска даже с горных проходов.
       Но 18 июня гарнизон крепости Силистрия капитулировал вместе с турецкой Дунайской флотилией и 5 июля русская армия -- 35 тыс. солдат с 148 орудиями -- двинулась через балканские горы. Для осады Шумлы был оставлен третий корпус.
       Силами шестого и седьмого корпуса она преодолела с боями три параллельных хребта Малых Балкан, заняла крепости Мисеврия и Ахиоло, и 12 июля овладела приморским городом Бургас.
       Впервые русские вели военные действия не на дунайских границах Турции и не в северной Болгарии, а во внутренних областях Османской империи, где турки не видели вражеской армии со времен падения Византии. Не было здесь и мощной системы крепостей.
       Войска Дибича сильно уменьшились из-за болезней, но русские солдаты брали один за другим османские города, разбили корпус Ибрагим-паши.
       Сераскир Решид-Мехмед-паша наконец догадался, куда направились главные русские силы, и отправил подкрепления пашам Абдурахману и Юсуфу, оборонявшим Фракию.
       Это не помогло. Русские силы по-прежнему неудержимо шли вперед; 13 июля занят был Айдос, 14-го Карнабат, а 31-го Дибич атаковал сосредоточенный у г. Сливно 20-ти тысячный турецкий корпус, разбил его и прервал сообщение Шумлы с Адрианополем.
       Хотя у Дибича оставалось не более 20 тыс. человек, однако имея в активе вполне лояльное отношении местного населения и полную деморализацию войск противника, он направился к Адрианополю, находящемуся в 240 км к северо-западу от Константинополя.
       7 (19) августа 1829 г. русская армия подошла к Адрианополю, а на следующий день его гарнизон капитулировал, несмотря на наличие в городе огромных запасов оружия, боеприпасов и продовольствия.
       Через несколько дней русские войска вышли на подступы к Константинополю, в котором находилось лишь 28 тыс. плохо обученных новобранцев и ополченцев. Несколько прибрежных селений, неподалеку от города, были взяты моряками Черноморского флота.
       Потеря Адрианополя и, на кавказском фронте, Арзерума, блокада русским флотом Проливов заставили султана пойти на дипломатические хитрости. В штаб-квартиру Дибича поспешили турецкие представители для ведения переговоров о мире. Однако турки тянули время, ожидая помощи от Англии и Австрии, а также продвижения албанцев. Паша Мустафа с 40-тысячным албанским войском во второй половине августа занял г. Софию и подошел к Филиппополю (ныне Филиповцы).
       Но Дибич выдвинул несколько отрядов к Константинополю. 26 августа, после взятия г. Энос, была установлена связь между ними и эскадрами Грейга и Гейдена, находящимися в Проливах и в районе Греческого архипелага. Генерал-адъютант П. Киселев, командовавший русскими войсками в Дунайских княжествах, перешел Дунай и двинулся на Мустафу и его албанцев.
       Султан, сильно забеспокоившись, стал тормошить западный дипломатический корпус. Прусский посол Рейер бросился посредничать в переговорах с Дибичем (по происхождению прусским немцем). Французский посол Гильемино и английский Р. Гордон писали трепетные послания русскому командующему, уговаривая его остановиться и пощадить бедную Порту, при гибели которой может начаться мировой хаос.
       И Дибич, остановив движение русских войск к фактически обреченному затопленному страхом Константинополю, согласился начать переговоры в Адрианополе. Поменяв шаровары, с испачканных на свежие, туда отправились турецкие послы.
       По поводу ошибочности/правильности этого решения могут быть разные мнения, однако ни один русофоб не получил оснований для обвинения русских в излишней агрессивности (а ведь все равно обвиняют). Наверное, русские войска могли хоть на время войти в главный османский город и предать его огню, мечу и разграблению, что собственно сделали османы в 1453 г. с византийской столицей и что регулярно творили англичане в столицах завоеванных азиатских государств. Но такой стиль поведения не был свойственен нашим войскам.
       Государь писал 28 августа командующему балканской армией: "Одобряю во всех отношениях принятые вами меры, но настаиваю, чтобы в том случае, если переговоры прервутся, вы направили отряд войск к Дарданеллам, дабы быть уверенными, что незванные гости не явились там для вмешательства и вреда делам нашим... Наконец, если вы у Дарданелл, то положительно откажите в пропуске всякому иному флоту, кроме нашего. Если же употреблять силу, вы ответите пушечными выстрелами. Но от сего да оборонит нас Бог".[138]
       Для современных российских ученых, сотворивших вышеупомянутую "Всемирную историю", выход "бездарно управляемой" русской армии к Константинополю и Проливам стал некоторым казусом. Поэтому отказ от взятия города подается ими как свидетельство страха России, которая-де боялась, что "Турция узнает о слабости российской армии, которая не в состоянии взять Стамбул".[139] Петляющая либеральная мысль привела российских историков к блестящему выводу, что турки сдавали города и проигрывали битвы только из-за того, что просто не знали о слабости русских.
       2 (14) сентября 1829 г. подписан был Адрианопольский мир.
       Но военные действия продолжались еще некоторое время, как на кавказском фронте, так и на Балканах.
       Паша Мустафа со своими албанцами орудовал в западной Болгарии, в начале сентября его авангард подошел к Демотике. Генерал Киселев, переправившись через Дунай у Рахова, пошел к Габрову, во фланг албанцам, а отряд Гейсмара направился через Орханиз, чтобы ударить им в тыл. Сильно потрепав албанцев, Гейсмар занял Софию, а Мустафа поспешно ретировался в Филиппополь. В меру своих сил опустошив этот город, албанцы заторопились домой.
       В начале ноября армия Дибича покинула Адрианополь и направилась к Дунаю. Русские войска уходили также из болгарских городов.

    Действия на Кавказе

       В марте 1828 г. в Петербурге еще не знали о заключении Паскевичем мира с Персией, однако уже слали командующему Кавказскому корпусу депеши о начале войны с Турцией.
       Генерал Паскевич прибыл из Персии в Тифлис 20 марта, но основная масса русских войск не успевала вернуться с персидской территории до конца апреля.
       Пятисотверстная граница России с Османской империей, протянувшаяся от гурийского побережья Черного моря до Тални, и по западной окраине бывшего Эриванского ханства, была фактически открытой. На многих участках она шла по сложнопересеченной местности. Тут и в мирное время легко проходил всякий разбойный люд, от контрабандистов до торговцев "живым товаром".
       Осложняла ситуацию и ненадежность грузинских феодалов. Правительница пограничного княжества Гурия княгиня Софья Гуриели тайно сообщалась с турками. Княжество, хоть и вошло в в состав России в 1804 г., однако сохранило правящую династию и традиционные "хозяйственные" связи. В Поти, гурийском порту, занятом турками, не затихала торговля людьми. Поставкой мальчиков и девушек из самой Гурии, Мингрелии, Имеретии на ёмкий турецкий рынок занималась непосредственно гурийская верхушка.
       С юга к Гурии примыкала подчинявшаяся османскому правительству Аджария -- область, населенная исламизированными гурийцами. Аджарцы активно занимались захватом рабов и работорговлей. Детей из Гурии и других грузинских земель, аджарские работорговцы продавали в Стамбул и Трапезунд.
       Естественные, что аджарцы, построившие экономику на работорговле, не желали бросать излюбленные прибыльные промыслы и покоряться русским. Они были врагами России злее турок.
       У Порты имелись готовые марионеточные правители, как для Картли-Кахетии -- царевич Александр (изрядно уже потертый, седина в бороде, но бес в ребре), так и для Имеретии -- царевич Вахтанг. Порта вошла в сношения также с беглыми беками эриванского ханства, готовя их к возвращению на насиженные места.
       Персия, получившая сокрушительные удары во время войны 1826-1828 гг., не была готова к возобновлению военных действий. Однако на присоединенных к России по Туркманчайскому договору закавказских территориях не все мусульманские феодалы относились спокойно к перемене власти. Так что шахский двор изучал ход русско-турецкой войны, как говорится, с большим интересом.
       Значительная часть Дагестана волновалась под влиянием воинствующих религиозных проповедников, которые возбуждали и Чечню. Населению гор издревле не хватало плодов местного хозяйства и оно подрабатывало на стороне, причем отнюдь не отхожими промыслами, а лихими набегами. Однако сейчас его о со всех сторон сдавливали русские посты и укрепления, и пропаганда газавата попадала в горных районах на хорошо разрыхленную почву.
       Правому русскому берегу Кубани грозили набеги с левобережья Кубани. Турецкое подданство закубанских черкесов было достаточно формальным, да и ислам они приняли совсем недавно -- во второй половине 18 века. Но со времен расцвета Крымского ханства черкесская воинская каста участвовала во всех крупных нашествиях крымцев на русские земли и успела построить "набеговую экономику". Взаимоотношения между русским и черкесским берегами Кубани отличались большой ожесточенностью. Турецкая крепость Анапа являлась "ключом азиатских берегов Черного моря", через нее черкесы снабжались оружием и сбывали рабов.
       Незадолго до войны Порта поручила французским инженерам усилить укрепления Анапы и поставило комендантом порта-крепости храброго военачальника Чатыр-Осман-Оглы.
       В восточной Кахетии существовало далеко еще не усмиренное сообщество джаро-белоканских лезгин, которое тревожило грузин набегами и могло в любой момент активизировать свои действия.
       Вдоль границы с турецкой стороны стояли крепости Поти, Батум, Кабулеты, Ацхур, Хертвис, Ахалцихе, Ахалкалаки, Карс, Магазберт, Кагызман, Баязет.
       На российской стороне войсковые прикрытия имели лишь четыре прохода вглубь нашей территории: пост Чахотаурский на границе Гурии и Имеретии, Боржомское ущелье со стороны Картли, у крепости Цалки в Сомхетии, у Гумров в Шурагеле (Армения).
       Непосредственно граничили с Россией три довольно населенных турецких пашалыка: Ахалцихский, Карсский и Баязетский, к востоку от них находились -- Арзерумский, Ванский, Мушский и Трапезундский. Кроме последнего все они относились к исторической Армении, и здесь проживало значительное армянское население. Но турецкое правительство прекрасно знало о положительном отношении армян к России и к началу войны всё оружие у них конфисковало. Территория Ахалцихского пашалыка была заселена в основном исламизированными грузинами (гурджи, аджарцы, лазы), а также кочевыми племенами курдов, карапапахов и туркмен. Здесь сохранились остатки янычарского войска, истребленного Махмудом II в Константинополе. Даже в мирное время кочевые племена Ахалцихского и Карсского пашалыков устраивали налеты на грузинскую территорию. Крепость Ахалцихе являлась опорным пунктом грабительских шаек.
       Турецкая Армения и Анатолия управлялись сераскиром Арзерумским. В канун войны это был трехбунчужный паша Галиб, получивший право использовать войска из всех азиатских владений Турции. Галиб, кстати, долго жил в Париже, участвовал в заключении бухарестского мира с Россией. Азиатскими войсками Турции командовал Киос Магомет-паша, в прошлом сражавшийся и против Наполеона, и против русских. В главном городе азиатской Турции Арзеруме стояла сорокотысячная турецкая армия. Всего на азиатском театре военных действий османское командование имело до 100 тыс. регулярного и иррегулярного войска.[140]
       В начале войны турки, учтя, что русский Кавказский корпус еще в Персии, решили предпринять наступление через западную часть Эриванской области, на Гумры, и далее на Тифлис. Рассчет был на то, что успех турецкого оружия поднимет против России не только мусульманское население Закавказского края, но и Гурию, Мингрелию, Имеретию. Предполагалось, овладев русскими портами на черноморском побережье Кавказа, оборвать коммуникации Кавказского корпуса с Россией через море.
       В свою очередь, из Петербурга Кавказскому корпусу была поставлена задача -- оттянуть турецкие войска с Дуная и обезопасить российскую границу в Закавказье. Император полагал, что для достижения этой задачи необходимо занять Карсский пашалык и крепость Карс. Русским войскам надлежало также овладеть Ахалцихским пашалыком с крепостями Ахалцих и Ахалкалаки, и взять две береговые крепости Поти и Анапу.
       Несмотря на столь серьезные задачи, часть русских кавказских войск была переброшена на европейский театр военных действий для пополнения сил Витгенштейна на Дунае.
       Всего у Паскевича под командованием были 51 батальон пехоты, 11 эскадронов кавалерии, 17 казачьих полков и 144 орудия. Из них 36 батальона, 3 эскадрона, 10 казачьих полков и 86 орудий либо еще пребывали на территории Персии, в Хое и Урмии, до окончания выплаты контрибуции, либо охраняли населенные пункты и коммуникации и не могли быть использованы для ведения наступательных операций. Для решения поставленных задач у командующего оставалось всего 15 батальонов пехоты, 8 эскадронов кавалерии, 7 казачьих полков и 58 орудий. Общая численность этих войск составляло порядка 15 тыс. человек.
       Снабжение русских войск было недостаточным. Недавно присоединенные грузинские, армянские и азербайджанские земли не были стеснены никакими повинностями по обеспечению армии. Хлеб для солдат прибывал из Крыма или Астрахани морем, а затем следовал тяжелым сухопутным путем, по горным дорогам.
       Не были обременены закавказские народы и воинской повинностью, даже краткосрочной -- хотя жизнь грузинского и армянского населения напрямую зависела от успехов российского оружия, а местные воинские контингенты были бы более приспособлены к кавказским условиям и климату, чем русские солдаты. Милиция, создаваемая местными дворянами на добровольных началах, не имела боевой выучки и понятия о дисциплине, и старалась действовать лишь неподалеку от их имений.
       Войска Паскевича прошли от Тифлиса до Гумров, и 14 июня двинулись на Карс. Русским удалось быстро перерезать сообщение Арзерума с Карсом. 23 июня, после трехдневной осады, русские силы стремительной атакой взяли эту турецкую крепость, которая, кстати, была древним армянским городом, откуда происходил царский армяно-грузинский род Багратидов.
       Почти одновременно была предпринята осада Анапы, которую русские уже брали и возвращали, по заключению мира, туркам.
       В осаде этой турецкой крепости участвовали некоторые части Дунайской армии, также пластуны Черноморского казачьего войска. С моря ее блокировали и обстреливали корабли Черноморского флота.
       Вначале в обороне Анапы участвовали и черкесы, но потом они ушли защищать свои аулы от казачьих налетов. 12 июня крепость сдалась.
       23 июля была взята крепость Ахалкалаки -- также во второй раз, если считать героическое её взятие егерями генерала Котляревского в прошлую русско-турецкую войну. После овладения 26 июля крепостью Хертвис, стоящей на огромной скале, весь плодородный Ахалкалакский санджак оказался в руках русских.
       Далее русский отряд, численностью в 8 тыс. человек, направился по горной дороге через хребет Цихеджваре к крепости Ахалцихе.
       На помощь крепости пришел сорокотысячный турецкий корпус Киос-Паши. 5 августа русская кавалерия нанесла большой урон туркам, которые пытались атаковать левый фланг отряда. А 7 августа к русским, через Боржом, прибыло подкрепление в 1800 человек и турецкий корпус был окончательно разгромлен.
       15 августа начался штурм Ахалцихе. В проделанную артиллерией брешь устремились добровольцы из Ширванского полка. В их рядах был и бывший декабрист М. Пущин.
       На русских солдат, вошедших в Ахалцихе, ринулось почти все население города. Завязались упорные уличные бои, которые шли за каждый дом. Город загорелся и бой продолжался ночью при свете пожара. К рассвету Ахалцихе был занят русскими войсками, за исключением крепости. Пока русские солдаты спасали жителей из горящих зданий, засевшие в крепости турки решили сдаться на условиях свободного выхода.
       Так закончились 250 лет турецкого владычества в Ахалцихе, что стало огромным праздником для христианской части Грузии. В боях за этот город русские потеряли около 600 солдат и 60 офицеров. Потери турков составили около 5 тыс. человек, в том числе погибли почти все отчаянно сражавшиеся воины-лазы.
       Русским войскам, действовавшим в Карсском пашалыке, сдались без боя города Ацхур и Ардаган. (Ход войны показал, что собственно турецкое население оказывает русским более слабое сопротивление, чем исламизированные грузинские народности.)
       Затем русские войска заняли Баязетский пашалык, где уже было начались акты геноцида против армянских жителей -- курды-карапапахи вырезали армянское селение Чилканы.
       В июне 1828 г. русские войска вели боевые действия на реке Риони, целью которых было взятие порта Поти.
       Двухтысячный отряд генерал-майора Гессе, вышедший из Кутаиса, осадил Поти, на помощь русским явился и полуторатысячный милицейский отряд мингрельского князя Дадиани. Крепость Поти сдалалась 15 июня после интенсивного обстрела.
       После того как гурийская правительница отказалась предоставить свои войска для участия в боевых действиях против Турции, отряд Гессе вошел в Гурию. Это произошло 29 сентября, а 2 октября княгиня София Гуриели с сыном Давидом бежала в Турцию, но при том бросила как обузу двух дочерей -- их русские власти, естественно, не оставят на произвол судьбы, а определят в Смольный институт благородных девиц. (Впоследствии и Давид вернется в Россию, вступит в армию и погибнет во время штурма шамилевского гнездовья, аула Ахульго.) По окончанию войны Гурия лишится статуса "государство в государстве".
       После поражений 1828 г. султан сменил многих гражданских и военных начальников. Гаджи-Салех стал арзерумским сераскиром. Командовать войсками в азиатской Турции был назначен Гаджи-Паша Сивазский. В Арзерумском пашалыке в течении зимы и весны 1829 г. концентрировались османские войска, прибывавшие со всей азиатской части империи.
       С наступлением 1829 г. турки начали действовать весьма энергично. Еще зимой турецкие подразделения, состоявшие в основном из аджарских ополченцев Ахмет-бека, на лыжах, через горы, двинулись к Ахалцихе. Разграбив по дороге немало армянских селений, 17 февраля турки и аджарцы подошли к городу. Двумя днями позже войско Ахмет-бека вошло в предместья Ахалцихе. Местные жители-мусульмане поспешили перейти на его сторону. Часть христианских жителей успела укрыться в крепости (500 семей), но большинство собралось в караван-сарае и оказало туркам сопротивление. Караван-сарай был взят османскими солдатами, все находившиеся там люди перерезаны. Та же участь постигла христиан и евреев, оставшихся в своих домах -- мужчины были истреблены, женщины стали добычей воинов. Все имущество христиан было разграблено. Увлекшиеся аджарцы грабили и мусульман.
       Враги попытались взять измором небольшой русский гарнизон, состоящий из подразделений ширванского полка. Чтобы лишить крепость водоснабжения, турки перекрыли водопровод и устроили завал на реке Ахалцихе-Чай. 3 марта один местный житель, еврей, поднялся на канатах в крепость и сообщил, что Ахмет-бек отправился домой, в Аджарию.
       Утром русские солдаты отправились на разведку. Часть аджарцев была еще в городе, но основная масса уже ушла с добычей, видимо пожелав отдохнуть на лаврах вместо того, чтобы подставлять головы под русские пули. Населения в городе почти не осталось, мусульмане покинули город вместе с османскими войсками, христиане и евреи -- убиты или уведены в рабство. (Армянин Азнауров отомстил одному из главных участников ахалцихской резни -- феодалу Омару-аге-Косы-Оглы, которого убил прямо в родовой его крепости, в Ангоре.)
       Турки и аджарцы под командованием Авди-бека создали угрозу Боржомскому ущелью -- выдвинувшиеся в южном направлении русские войска могли быть отрезаны от тыла. Нашим командованием был послан к Боржому отряд генерала Н. Муравьева. Но еще раньше туда подоспел полковник И. Бурцов из Гори. Он очистил от турок ущелье, затем, не дожидаясь сил Муравьева, прошел со своим батальоном по тропам Цинубаны и вышел в тыл Авди-бека, занимавшего вход в Боржом. Аджарцы не выдержали боя и бежали.
       В конце весны сераскир Гаджи-Салех собрался направить главные силы на занятый русскими Карс. Другое турецкое войско должно было идти из причерноморского Трапезунда на Ахалцихе и Гурию, получая по дороге подкрепления от аджарского и кобулетского ополчения. Курдская конница из Муша и Вана была послана к Баязету.
       Общая численность турецких сил, регулярных и иррегулярных, которым предстояло действовать в Закавказье против российских войск, достигало 250 тысяч человек.
       Численное превосходство турок становилось многократным. 20 тыс. наших рекрутов, набранных в 1829 г., могли поспеть на Кавказ только к июню -- время сбора и транспортировки пополнений достигало 5-6 месяцев. Значительная часть рекрутов могла попасть в лазареты еще до вступления в военные действия из-за непривычных природно-климатических условий. Немалая часть новобранцев осталась бы в гарнизонах на Кавказской линии, подвергавшейся нападениям горцев.
       Русский командующий видел, насколько турецкое правительство опирается на воинственных жителей пограничных османских провинций, и попытался дать симметричный ответ. Действовал Паскевич, что вообще было характерно для него на пике его военной карьеры, и решительно, и расчетливо.
       Паскевич отклонил предложения по военному сотрудничеству, поступившие от Персии, поскольку были они чреваты возможными требованиями территориальных вознаграждений, однако вступил в переговоры с владетелем Аджарии, Ахмет-беком, а затем с турецкими курдами. К вождю Сулейман-аге и предводителю курдов-езидов Мирза-аге был направлен посланник князь Вачнадзе.
       Паскевичу удалось собрать ополчение из мусульманских дворян, моафов, которые жили на землях, присоединенных в результате недавней русско-персидской войны. По обычаю моафы несли военную службу в интересах государства и за это освобождались от податей. Дисциплина русского войска, которая не позволяла грабежа мирных жителей и захвата их в рабство, отталкивала моафов. Однако, на удивление, под российские знамена собралось немало азербайджанских мусульман -- честолюбивых моафов привлекла слава русского оружия. Из воинской знати Ширванской, Шекинской, Карабахской, Нахичеванской областей были сформированы четыре добровольческих конно-мусульманских полка. К Паскевичу пришла нахичеванская конница хана Кенгерлы, а в Баязетском пашалыке был сформирован полк курдской конницы. Здесь на помощь России пришло и пешее армянское ополчение.
       28 февраля Паскевич обратился к грузинам с призывом собрать ополчение на время военных действий против Турции. И получил в ответ мятеж. Грузины оценили предложение русского командующего чуть ли не как набор рекрутов. Не понравилось гордым грузинам и то, что им надлежало служить вперемешку с армянами. (Последние составляли подавляющее большинство населения тогдашнего Тифлиса.)
       9 марта начались беспорядки в столице Грузии. Затем возмутились села Горийского, Тифлиского, Телавского уездов. У русских наблюдателей сложилось впечатление, что за этим стояло местное духовенство и интриганы, связанные с царевичем Александром.
       От сбора общегрузинского ополчения Паскевич вынужден был отказаться. Грузия не дала людей для войны, идущей у ее пределов, хотя неудача русских сил означало бы вторжение на ее земли не только турков, но и лезгин, кочевых курдов и тюрок, вполне возможно и персов. Можно не сомневаться, что эти "гости" занимались бы тем же, что и в предыдущие пять веков -- убивали, насиловали и брали рабов. Таковы уж были славные кавказские обычаи.
       Неудача с созывом грузинского ополчения показала один из коренных дисбалансов Петербургского государства -- сложилась по сути "империя наоборот". Те этнические группы (маленькие, но гордые народы), которые менее всего давали ему, более всего от него получали.
       Пополнив силы, генерал Пашкевич планировал в конце весны начать наступление от Карса и Баязета на главный город азиатской Турции Арзерум. Союзных курдов русский командующий собирался бросить на Сиваз, чтобы перерезать сообщение Константинополя с Диарбекиром и Багдадом.
       После взятия Арзерума Паскевич хотел идти через Сиваз и Токат к г. Самсуну (близ Синопа) и, вступив там в сообщение с Черноморским флотом, разрезать азиатскую Турцию. Черноморский флот должен был поддержать действия Кавказского корпуса высадкой десанта в Трапезунде.
       Предложения Паскевича по ведению кампании в Азии были утверждены Николаем, однако резервов в Кавказский корпус передано не было. Балканский театр войны справедливо считался императором более важным.
       В марте 1829 генерал Гессе начал действия против Аджарии, где концентрировались османские войска, нацеливающиеся на захват Гурии и Мингрелии. Ввиду недостаточности своих сил для обороны столь большого региона, Гессе попробовал опередить турок. Гурийцы, после удаления княгини Софьи, оказали русским поддержку, собрав 1,3 тыс. чел. ополчения.
       5 марта Гессе атаковал аджарцев в с. Лимани, на черноморском побережье, где восьмитысячный аджарский отряд ожидал прибытия турецких войск из Трапезунта.
       Завалы из поваленных деревьев прикрывали аджарцев, но солдаты пробились через них, в тыл противнику зашла гурийская милиция -- и довершила разгром.
       В феврале поступили дурные известия из Тегерана -- там погиб русский посол Грибоедов со всем посольством.
       Вслед за истреблением посольства, вынужден был уехать и русский консул из Тавриза. Англичане всеми силами подталкивали Персию к столкновению с русскими. И, поскольку наследный принц Аббас-Мирза был теперь на стороне России, английский посол в Тегеране Макдональд грозил, что англичане помогут другому принцу, Хассану-Али-Мирзе, собрать войско против наследника престола. Новая русско-персидская война казалась более чем вероятной. Произошло вторжение персидского феодала Мир-Хассан-хана на российскую территорию, в Талышинское ханство. В ожидании русско-персидского разрыва началось брожение в Шеке, Карабаге, Ширвани. Под влиянием новостей из дома третий конно-мусульманский полк, только что сформированный, собирался разойтись по домам. Курдские вожди-аги также начали отказываться от намечавшегося союза с русскими. А с приходом чумы в Ахалцихе, курдские племена опять занялись христианскими селениями -- так, 1 апреля курды совершили крупное нападение на армянские деревни в округе Хамур, и только донские сотни спасли жителей от резни. Аджарцы Ахмет-бека снова прошли горными тропами к стратегически важному боржомскому ущелью, а джаро-белоканские лезгины просачивались, шайка за шайкой, через Алазанскую линию в Кахетию. Немалая часть грузинского дворянства ожидала появления царевича Александра, рисуя в мечтах воскрешение легендарной державы времен царицы Тамары. Все Закавказье имело вид булькающего котла с супом, стоящего на краю плиты...
       Это становилось новым большим ограничением для масштабного наступательного плана, который разработал Паскевич.
       Русский командующий вызвал из Тавриза суфийского проповедника Ага-Мир-Фет-Сеида для успокоения умов в мусульманских районах Закавказья, к этому привлек и главу секты алиевитов. Отряд Бурцова разбил аджарцев Ахмет-бека, угрожавших Ахалцихе. В дигурском округе, у Чаборио, силы генерала Гофмана, поддержанные азербайджанской милицией, разгромили шеститысячное войско турок.
       Но, в целом, судьба Закавказья зависела от успеха кавказского корпуса на Арзерумском направлении.
       Корпус двинулся из Карса 9 июня. Вместе с войсками ехал и Пушкин, ставший в это время историографом императора Николая I.
       В арзерумском походе, помимо русских солдат, участвовали четыре конно-мусульманских полка, грузинские "татары", во главе со своими беками и агаларами (представители мусульманского населения Грузии), армяне Эриванской области из числа бывших персидских солдат-сарбазов, и курдские отряды. Армянская конница действовала также хорошо как и мусульманская, но пехота, на взгляд русского командования, выглядела потешно. То, что русские солдаты несли на себе (провиант, амуницию и т. д), армянские пехотинцы по персидскому обычаю везли отдельно, используя гужевой транспорт. Среди ополченцев были нередки случаи самовольного ухода домой, когда воин начинал вдруг скучать по маме или девушке.
       Первым успехом российских войск в Арзерумском походе можно считать переход через Саганлугский хребет. Здесь херсонский полк Бурцова отвлек на себя главные турецкие силы и Кавказский корпус преодолел горные высоты без боя.
       Пушкин был свидетелем того, как на реке Инджа-Су турецкий отряд в 500 человек пытался разгромить русские аванпосты. Замечено было Пушкиным и то, что турки обезглавливают трупы русских солдат -- головы отсылались в Константинополь, видимо для поднятия настроения у султана и столичной толпы.
       16 июня состоялась сражение с турецким авангардом, под командованием Осман-паши Бордуса. Конно-мусульманские части показали себя с наилучшей стороны.
       19 июня при Каинлы был разгромлен 30-тысячный корпус сераскира Гаджи-Салеха, сам он попал в плен. Здесь в очередной раз отличился херсонский полк Бурцова, отразивший бешенный натиск турецкой конницы.
       Затем у Милли-Дюза был разбит корпус Гагки-паши, его командующий взят в плен казаками. И вновь конно-мусульманские полки были на высоте. Однако Паскевич, всегда требовавший напряжения сил при преследовании разбитого противника, был недоволен нерешительными действиями генерал-майора Остен-Сакена и отстранил его от командования.
       Турецкая крепость Гассан-Кале, которую Пушкин называет "ключом Арзеруму", досталась Паскевичу без боя 24 июня.
       Взятие Арзерума оказалось не слишком тяжелой задачей. Отпущенные Паскевичем пленные турки сообщили жителям города, что не сераскир разбил русских, а совсем наоборот. Удивление оказалось столь велико, что в Арзеруме начались волнения. Турецкие солдаты, расстроенные потерей народной любви, бросили защищенные артиллерией позиции на высоте Топ-дага, на восточной стороне города. Русский парламентер Бекович-Черкасский (внук князя Бековича, погибшего при Петре в первом хивинском походе) принудил город и сераскира к сдаче. Очевидно, после недавних поражений у турок просто не было сил, чтобы защищать Арзерум. 27 июня (9 июля) войска Паскевича вошли в столицу азиатской Турции, имевшую стотысячное население. Для них теперь открывался путь к Трапезунду.
       В противоположность тем сценам насилия, которые творились в городах, занятых турками и персами, в покоренном русскими Арзеруме было тихо. Не тронуты были и гаремы пашей, воевавших против России. Как писал Пушкин, в Арзеруме, где находилось 10 тыс. русского войска, "ни один из жителей ни разу не пожаловался на насилие солдата".
       В своем письме Паскевичу император сказал: "Трудно мне выразить, любезный мой Иван Федорович, с каким душевным удовольствием получил я известия, привезенные Дадиановым и Фелькерзамом. Вы все сделали, что можно только ждать после продолжительной и трудной кампании и все сделали в 14 дней; вы вновь прославили имя русское, храброе наше войско и сами приобрели новую, неувядаемую славу; да будет награда вам -- первая степень Георгия -- памятником для вас и для войск, вами предводительствуемых, славных ваших подвигов и того уважения, которое с искренней дружбой и благодарностью моей навеки принадлежит вам. Изъявите всем мое совершенное удовольствие и признательность; поведение войск после победы мне столь же приятно, сколь славнейшие подвиги военные; оно стоит побед влиянием в пользу нашу... Сего же вечера получил я рапорт Ивана Ивановича из Айдоса... Вопрос чего хочет султан? Казалось бы, правда, и этого довольно, но товарищ Махмуд упрям; зато мои Иван Федорович и Иван Иванович его прошколят досыта".
       20 июня, турецкое войско, двигавшиееся из Вана, подошло к Баязету, где стоял русский гарнизон. Туркам удалось занять часть города, но на следующий день они были выбиты русскими из всех кварталов, а армянское ополчение произвело "зачистку".
       Подразделения херсонского полка, возглавляемые Бурцовым, занимают укрепленный Бейбурт, главный город лазов. После этого Бурцов пытается взять лазское селение Харт, находящееся на пути в Трапезунд.
       Отряд майора Засса не успел подойти к нему на помощь и несколько сотен херсонцев увязли в уличных боях. После подхода дополнительных турецких сил, Бурцов со своими солдатами вынужден был отступить. Армянская конница на этот раз оказалась не на высоте, и не смогла прикрыть отступление русских сил.
       После подхода отряда Засса, русские гренадеры снова штурмуют Харт и почти занимают его. Однако во время штурма Иван Бурцов, наверное самый отважный и инициативный командир на этой войне, погибает. Наши силы отходят. Наконец 27 июня русским силам удается полностью окружить и захватить Харт -- здесь находят 80 тел зверски замученных русских раненных. Вслед за тем был взят Балахор, находящийся на пути к Трапезунду.
       13 августа русские войска уже были в городке Гюмюш-Хане, населенном греками, потомками византийцев, и находящемся в 75 верстах от Трапезунда -- турки при отходе грабили его и бесчестили христианок.
       Но пять дней спустя было принято решение оставить город, ввиду невозможности пробиться отсюда к Трапезунду по горной местности. Почти все жители Гюмюш-Хане ушли вместе с русскими в район Балахора.
       Из-за нападений на эвакуирующихся греков была произведена карательная акции против Катанлы и ряда других турецких деревень.
       Карабагцы из конно-мусульманского полка отняли здесь у местных жителей большое количество скота, но захваченные стада были возвращены владельцам генералом Н. Муравьевым. Это вызвало непродолжительные волнения в конно-мусульманских частях, находящихся в Арзеруме.
       Ввиду угрозы коммуникациям русский отряд покинул Бейбурт и ушел в Арзерум. В занятых турецких пашалыках было неспокойно, особенно в Арзерумском и Ванском; курдские отряды нападали на русских силы и христианские селения. Вражеские конные шайки действовали в окрестностях Арзерума, Муша, Баязета.
       В Аджарии снова собиралось турецкое войско для действий в Гурии, Мингрелии и Имеретии.
       Походы генералов Сакена и Гессе в Аджарию оказались неудачным. После поражения отряда Гессе 17 сентября при Цихис-Дзири, в занятом русскими Кобулети началось восстание.
       Однако угроза выступления турков со стороны Аджарии была снята успехами Паскевича в Анатолии.
       В сентябре состоялась успешная экспедиция русских войск, в том числе и конно-мусульманских полков, в Ольту (Нариман), бывшую гнезом разбойничьих шаек. Второй поход на Бейбурт завершился взятием города и истреблением сил противника. Это произошло 27-28 сентября. Только после этого Паскевичу поступило сообщение, что еще 2 сентября с турками заключен мир в Адрианополе.
       Несмотря на неудачи в Аджарии и отмене похода на Трапезунд, кавказская кампания, в целом, оказалась успешной. Поставленные в начале войны задачи были выполнены с лихвой, причем с относительно небольшими потерями. Из Кавказского корпуса выбыло только 3900 человек.
       Часть русских войск провела зиму 1828-29 гг. в Арзеруме, Карсе и Баязете, и праздновала Водосвятие на Ефрате. Ефратские святки вызвали бы у любителя истории византийские реминисценции.
       Паскевич ставил перед правительством вопрос о переходе к России Карсской области, об объявление Баязетского пашалыка независимым. Первое могло обеспечить бы надежную границу с Турцией по Саганлугскому хребту, обеспечить транзит европейских и русских товаров через Закавказье -- Карс с его армянской общиной имел все шансы на превращение в крупный торговый центр. Второе определило бы русское влияние на огромный Курдистан.
       Но министр Нессельроде, больше всего заботившийся о европейском равновесии, не известил своевременно о предложениях Паскевича генерала Дибича, ведущего переговоры с турками. Собственный курьер, отправленный Паскевичем, не успел ко времени переговоров в Адрианополь.

    Адрианопольский мир

       Основой для положений Адрианопольского мирного договора послужили Бухарестский договор и Аккерманская конвенция.
       Россия снова показала, что не хочет своего территориального расширения в Европе. Согласно положениям договора Валахия и Молдавия оставались за Турцией (русские войска должны были пребывать там только до выплаты турками контрибуции). Османской империи возвращались все занятые русской армией территории в Румелии, то есть Болгария и Фракии.
       Реки Прут и Дунай в районе устья -- 115 верст от морского берега до городка Рени -- составили границу для России и Турции в Европе.
       В Азии во владении России переходила береговая линия Черного моря от устья Кубани до пристани св. Николая (район севернее Батума), включая порты Анапа и Поти.
       Этим фактически ставилась точка на черноморской работорговле, процветавшей на протяжении нескольких тысяч лет.
       Закубанские черкесы, числящиеся раньше в турецком подданстве, теперь оказывались жителями Российского империи.
       Приобретение Россией портов-крепостей на побережье затрудняло общение немирных горцев с турками.
       К Российской империи отходила большая часть Ахалцихского пашалыка, включая город Ахалцихе и крепость Ахалкалаки, чем серьезно затруднялись набеги кочевых подданых султана на Грузию. Николай Павлович продолжил деятельность императоров Павла и Александра по собиранию грузинских земель и обеспечению их безопасности.
       В тоже время, николаевская Россия и на азиатском направлении показала отсутствие территориальной жадности -- Арзерум, Карс, Ардаган, Баязет возвращались Турции.
       Согласно положениям договора российские подданые приобретали право торговать во всех турецких владениях. Россия получала свободу плавания для своего коммерческого флота на Черном и Средиземном морях, был установлен беспрепятственный проход кораблей через Босфор и Дарданеллы как для России, так и для всех прочих дружественных Порте держав.
       Как и прежние русско-турецкие мирные трактатах, Адрианопольский договор расширял права и свободы балканских народов, в том числе право на безопасную жизнь (об этом сегодня любят забывать политики и журналисты даже на Балканах).
       Важным условием договора было то, что княжества Молдавия и Валахия обретали полную автономию. Здесь не должно было быть ни турецких войск, ни даже жителей-турок. Значительная самостоятельность предоставлялась и Сербии. Порта признавала независимость греческих земель -- из них в 1830 г. было образовано королевство Греция.
       В силу условий Адрианопольского мира Россия получила право вмешательства в дела турецкого правительства, "как заступница и покровительница одноплеменных и единоверных ей подданных султана".[141]
       Турция должна была уплатить контрибуцию в 10 млн червонцев -- значительная часть ее будет позднее прощена императором.
       Уже упоминавшаяся постсоветская "Всемирная история" называет Адрианопольский мир "кабальным для побежденных." Либеральные историки видимо посчитали "кабальным" то, что турки лишались возможностей резать балканских христиан и пополнять свои гаремы грузинскими детьми. В этом, конечно, бедный интеллигент может посочувствовать бедному турку. В те годы, когда выходила эта "история", либеральные интеллигенты отчаянно сопереживали и современным работорговцам из дудаевско-масхадовской Ичкерии.
       Один из ближайших сотрудников Меттерниха, Ф. Гентц писал: "В сравнении с тем, чего могли требовать русские и требовать безнаказанно, они требовали мало. Я не говорю, чтобы у них достало силы разрушить Турецкое царство в Европе, не подвергаясь европейскому противодействию. Но они могли потребовать уступки княжеств и Болгарии до Балкан, половины Армении и вместо десяти миллионов червонцев -- пятьдесят, причем ни Порта не имела бы власти, ни кто-либо из Добрых друзей ее серьезного намерения этому воспрепятствовать."[142]
       В беседах с прусским генералом Мюффлингом, побывавшим в Петербурге в конце 1829, российский император сказал, что что он не может желать лучших соседей, чем турки, поэтому сделает все необходимое, чтобы поддержать их неприкосновенность и, насколько это возможно, предохранит "от внутренних распрей и внешних нападений". А турецкому чрезвычайному послу Галиль-паше, прибывшему в Петербург примерно в то же время, Николай I заявил: "Я хочу, чтобы Оттоманская империя была сильна и спокойна..."[143]
       Как замечал Данилевский в ответ на громкий лай европейской "общественности", испуганной "ненасытностью царизма": "Русские войска перешли Балканы и стояли у ворот Константинополя. С Францией Россия была в дружбе, у Австрии не было ни войск, ни денег; Англия, хотя бы и хотела, ничего не могла сделать,  -- тогда еще не было военных пароходов; прусское правительство было связано тесной дружбой с Россией. Европа могла только поручить Турцию великодушию России. Взяла ли тогда Россия что-нибудь для себя? А одного слова ее было достаточно, чтобы присоединить к себе Молдавию и Валахию. Даже и слова было не надо. Турция сама предлагала России княжества вместо недоплаченного еще долга. Император Николай отказался от того и от другого."
       Согласно конвенции, заключенной 14 апреля 1830 г. с турецким послом Галиль-пашей, контрибуция была сокращена на 2 млн. Как только как Порта признала независимость Греции, Россия по этой конвенции скостила туркам еще миллион червонцев. Россия также отказывалась от десятилетней оккупации дунайских княжеств. Войска выводились по уплате возмещения за убытки русских подданных, пострадавших во время войны на турецкой территории. До окончательной выплаты контрибуции русскими удерживалась только крепость Силистрия.
       Глядя из нашего времени становится ясно, что император в послевоенных отношениях с Турцией все же совершил ошибку. Заключалась она, конечно, не в жесткости и агрессивности, о чем пишут врунливые либеральные историки, а в излишнем уповании на силу нравственности.
       Надолго привлечь Турцию к России, как Персию -- при помощи справедливости и умеренности -- не получилось.
       Порта осознавала, что при любой погоде её христианские подданные будут тяготиться османской государственностью и искать поддержки России. Видела она и то, что западных европейцев, англичан и французов, совершенно не беспокоит судьба каких-то болгар или армян. Уже это определяло сближение Турции с Англией и Францией. Кроме того, морские державы были крупнейшими заимодавцами того времени, и Порта понадеялась на укрепление свои оборонных возможностей с помощью западных кредитов. Однако турки не уловили самого главного обстоятельства -- вылезти из объятий западных колониальных хищников, не потеряв при этом шкуры, практически невозможно.
       Отсутствие надежной границы с Турцией (по Саганлугскому хребту) означало, что российское пограничье осталось проницаемой для разбойничьих шаек и контрабандистов оружия. Но самое существенной неудачей русской дипломатии, было возвращение туркам сильных крепостей Карса и Силистрии.
       Русские войска ушли из-под Константинополя и с Ефрата, русский флот покинул Черноморские Проливы. На западе умеренность России не оценят и не вспомнят. Россия всё равно будет представлена "агрессивной империей", злым медведем, собирающимся расчленить бедную нежную Турцию. А через четверть века, во время Восточной войны, России так будет не хватать крепких позиций на Балканах, и за отданные крепости придется сражаться снова. Наш протекторат над Молдавией и Валахией, оговоренный в Адрианопольском договоре в мягких великодушных выражениях, будет нашими противниками просто проигнорирован. А вместо нашего флота в Проливы войдет англо-французский.
       В 1830 г. русские солдаты покидали земли в Закавказье и Малой Азии, где жили десятки тысяч армян и греков, для которых оставаться под турецкой властью было смертельно опасно. Паскевич получил от императора Николая разрешение на переселение турецких христиан в Россию и учредил в Тифлисе соответствующий комитет. Земли, на которых расселялись мигранты, зачастую принадлежали мусульманским феодалам, за них правительству приходилось платить и переплачивать.
       14 тысяч армянских семей, около 45 тысяч человек, во главе с архиепископом Карапетом, двинулись в мае 1830 г. из Арзерума на север. Они поселились, в основном, на своих давно утраченных исторических землях, в Ахалцихской области, в Ахалкалаки, в Борчалы, Бомбаке, Шурагели. Армяне из Карса (2264 семей) и Баязета (4215 семей) осели в основном в Эриванской области, но также в Карабаге, Бомбаке, Шурагеле.
       Таким образом состоялся второй массовый переход армян на российскую территорию в царствование императора Николая Павловича. В каком-то смысле масштабное переселение армян из Персии и Турции и создание ими национального очага в николаевской России сравнить с исходом евреев из Египта. Не был ли Николай Моисеем для армянского народа?

    Восточный вопрос в промежутке между войнами

    Гункьяр-Скелессийский договор 1833 г

       Египетский кризис поставил Османскую империю на грань жизни и смерти, и определил ее кратковременное сближение с Россией.
       Правитель Египта Мегмед-Али (Мухаммед Али) происходил из Румелии, был то ли албанцем, то ли болгарином. (Биографии большинства турецких государственных деятелей, даже самых известных, темна и непонятна; многие из них являлись европейцами, принявшими ислам). Мегмед-Али участвовал в изгнании французских войск, оставленных Наполеоном в Египте, и стал пашей египетским в 1805 г.
       Новый паша обеспечил Египту модернизационный скачок. Поставив ресурсы этой страны на дело ее развития, Мегмед-Али создал флот и промышленность, устроил школы.
       Он кардинально улучшил финансовое состояние Египта, национальный доход страны составлял при нем более 100 млн франков в год.
       Мегмед-Али физически уничтожил воинскую касту мамелюков, причем весьма подлым образом. Однако одномоментное истребление массы феодалов стало настоящим подарком для египетского народа. Египетский паша превратил завезенные им толпы албанцев в регулярное войско. Его сын Ибрагим, одаренный военачальник, победил аравийских ваххабитов и выгнал их из Мекки и Медины. Египетским правительством была обеспечена безопасность торговли на Красном море, покорены Нубия и Абиссиния. В 1820-х гг. египетские войска участвовали в боях против греческих повстанцев и совершили немало зверских расправ над мирным греческим населением. После гибели при Наварине египетского флота Мегмед-Али быстро создал новый. В 1830 г. у Египта было 30 военных кораблей, из них 11 линейных, а также 130 тыс. регулярного войска.
       В 1831 г. бравые египетские войска, под командованием Ибрагим-паши, вступили в Сирию, где правил Абдалла-паша, и быстро овладели ею.
       В декабре 1832 г., в ущельях Таврских гор, у Конии, египетское войско Ибрагим-паши, наголову разбило турок под командованием верховного визиря Решид-Мехмед-паши. Перед египтянами открылась Малая Азия. Вскоре египетские войска были уже в Смирне и Бруссе и могли легко занять Константинополь.
       Франция поддерживала Египет. В Австрии боролось желание полакомиться останками Османской империи и страх перед пробуждением национально-освободительных движений на собственной территории. Турецкий посланник, отправленный в Лондон, просить помощи английского флота для борьбы с египтянами, не получил никакого внятного ответа. May be.
       Лишь только русский посланник в Константинополе, генерал-лейтенант Н.Муравьев, высказал султану поддержку Петербурга и потребовал от Мегмед-Али прекращения наступательных действий. Вслед за тем эскадра контр-адмирала Лазарева, покинув Севастополь, вошла в Босфор.[144]
       Из врага Турции Россия превратилась в главного ее защитника.
       В России решение помочь туркам было принято после жаркой дискуссии между двумя партиями. Командовавший русскими войсками в Дунайских княжествах П. Киселев был за оказание туркам серьезной помощи -- в ответ на признание за нами права безусловного покровительства турецким христианам и уступки нам на берегах Босфора гавани с укрепленным пунктом. Нессельроде осторожничал, боясь прогневать западно-европейские правительства. Мнение Киселева победило, но частично, Россия так и не потребовала от турков предоставления базы в Проливах. Император не воспользовался слабостью Турции для того того, чтобы оторвать у нее кусок. "Надобно защищать Константинополь от нашествия Мехмеда-Али... Надобно низвергнуть этот новый зародыш зла и беспорядка..."
       Бесполезно спорить с русофобской пропагандой, которая просто нагло давит массой, утверждая, что Николай I мечтал о том, чтобы разложить Турцию на операционном столе и приступить к ампутациям. Факты, лежащие на поверхности, свидетельствуют об обратном. Однако, если посмотреть с патриотической точки зрения -- не лучше ль было подождать, пока Мегмед-Али опрокинет турецкую власть?
       Император Николай I считал, что распад Османской империи невыгоден России. Насколько он был прав? Уже на примере Греции и Дунайских княжеств император увидел двойственность балканских национально-освободительных движений. В дни войны и османских зверств они рвут власы и протягивают руки к России, умоляя о спасении. Однако в дни мира там берут вверх олигархические элементы, которые, игнорируя симпатии народной массы к России, обращаются на запад. Сегодня мы знаем, что Россия и в самом деле не смогла воспользоваться распадом Османской Турции. Почти все образовавшиеся на месте этой империи государства имели прозападный, а то и откровенно антироссийский курс. Быстро забывая об османских ужасах, правящие режимы этих стран искали себе новых "султанов" в мире больших денег, в Англии, Франции, Германии. Несмотря на демократическую риторику, импортированную с Запада, режимы в этих странах представляли господство компрадорской буржуазии, зависимой от западного капитала. В конце концов, события на "освободившихся" Балканах стали детонатором Мировой войны. До сих пор неизвестно, какие силы заказали роковые выстрелы Гаврилы Принципа, но можно утверждать, что они оказались крайне выгодны западным хозяевам балканских компрадоров, которым так хотелось втянуть Россию в большую европейскую войну...
       В феврале 1833 г. Ибрагим-паша продолжил движение к Константинополю, но десятитысячный русский корпус был уже переброшен морем из Одессы в Турцию, и расположился на азиатском берегу Босфора, у с. Гункьяр-Скелеси. Командование над ним принял генерал-лейтенант Н. Муравьев.
       Это, конечно, страшно не понравилось морским державам и французский посланник адмирал Руссен стал грозить султану разрывом отношений, если русские корабли не уйдут из Босфора[145] Русские не ушли. Одна только демонстрации российской силы привела к тому, что Мегмед-Али отдал приказ египетским войскам покинуть Малую Азии и отойти за Таврские горы.
       После проведенной Петербургом операции по спасению Турции, 26 июня 1833 г. был подписан российско-турецкий союзный договор, именуемый Гункьяр-Скелессийским. (В этом местечке только дислоцировался русский корпус, реально же договор был подписан графом А.Орловым в Константинополе.)
       В первой статье договора значилось, что султан и российский император будут согласовывать свои действия "касательно всех предметов, которые относятся до их обоюдного спокойствия и безопасности и на сей конец подавать взаимно существенную помощь и самое действительное подкрепление".
       В отдельной и тайной статье договора обязанности Турции по предоставлению вооруженной помощи союзнику сводились к тому, чтобы "ограничить действия свои в пользу императорскаго российского двора закрытием Дарданельскаго пролива, то есть не дозволять никаким иностранным военным кораблям входить в оный, под каким бы то ни было предлогом".[146]
       Статья эта, появившаяся по настоянию Николая I, противоречила взглядам дипломатов из ведомства Нессельроде. По мнению историка С. Татищева: "Этим государь желал охранять вход в Черное море, столько же, сколько Англия в Средиземное, и господствовать над Босфором, как Англия на Гибралтаром. Разница лишь в том, что Россия без Черного моря была крайне необезпеченной у южных границ, а Англия в этом отношении без Средиземного моря ничего бы не потеряла". Иными словами, контроль над Черным морем был для России вопросом непосредственной безопасности. Контроль Англии над Средиземным морем являлся для нее вопросом мирового господства.
       И, хотя договор касался лишь двух стран, которым принадлежали берега Черного моря, Лондон и Париж были предельно возмущены. Французский министр иностранных дел Гизо с ужасом в глазах говорил, что Черное море превращается в русское озеро и пугал публику свободным выходом черноморского флота в Средиземное море.[147] Дескать, того и гляди, забелеет русский парус у марсельского пляжа.
       Англия и Франция послали эскадры к Дарданеллам и предъявили Порте протесты против Гункьяр-Склессийского договора. Протест был заявлен и Петербургу. В ноте, направленной английским и французским посланниками российскому вице-канцлеру Нессельроде, заявлялось, что "если условия этого акта вызовуть впоследствии вооруженное вмешательство России во внутренние дела Турции, то английское и французское правительства почтут себя совершенно в праве следовать образу действовать, внушенному им обстоятельствами, поступая так, как если бы помянутаго трактата не существовало".
       Вежливое по форме, но хамское по содержанию заявление английского и французского правительств, означало что мировые заправилы не признают права России и Турции в двустороннем порядке определять свои отношения.
       Историк С. Татищев приводит следующие слова, обращенные императором к русскому посланнику в Стамбуле Муравьеву: "Странно, что общее мнение приписывает мне желание овладеть Константинополем и Турецкой империей. Я уже два раза могь сделать это; если бы хотел: в первьй раз -- после перехода через Балканы (поход Дибича в 1829 -- А.Т.), а во второй -- ныне (после нападения Египта на Турцию -- А.Т.); но я от того весьма далек. Мнение это осталось еще со времен императрицы Екатерины и так сильно вкоренилось, что самые умные политики въ Европе не могут в том разубедиться. Какие мне выгоды от завоевания Турции? Держать там войска? Да допустила бы еще меня к этому Австрия? Какие выгоды произошли бы от того для нашей матушки-то России, то-есть для губерний: Ярославской, Московской, Владимирской и прочих? Мне и Польши довольно."[148]
       По требованию Муравьева, чей корпус контролировал теперь Проливы, англо-французский флот ушел из Дарданелл и залива Вурла.
       Осенью 1833 г. с турецким посланником Ахмет-пашой в Петербурге была заключена новая конвенция, облегчавшая Турции выплату и так уж сильно ужатой контрибуции. Уплата остатка распределялась на восемь лет. Спустя два года, когда за Турцией числилось 3,75 млн червонцев долга, Россия простила ей еще половину.[149]

    Мюнхенгрецкая конвенция

       Россия пыталась заручиться поддержкой Австрии в своем противостоянии с Англией и Францией по восточному вопросу. В австрийском городке Мюнхенгрец, 18 сентября 1833 г., после встречи российского и австрийского императоров, была подписана конвенция. Суть ее заключалась в том, что Россия и Австрия обязывались поддерживать существование Османской империи и "противостоять общими силами всякой комбинации, которая наносила бы ущерб правам верховной власти в Турции или учреждением регентства, или же совершенной переменой династии".
       Секретными статьями Россия и Австрия обязывались препятствовать распространению власти египетского паши на европейские провинции Турции.
       В случае, если бы Османская империя все-таки развалилась, Россия и Австрия согласились действовать в полном согласии при установлении порядка, "имеющего заменить ныне существующий".
       Имей мюнхенгрецкая конвенция протяженное действие, то хозяевам большим денег не удалось бы втравить Россию и Австрию в мировую войну. Пруссаки бы наклепали французам где-нибудь под Парижем, англичане пруссакам где-нибудь в Намибии, но на востоке Европы царили бы мир и спокойствие.

    Нарастание англо-русской напряженности. Дело "Виксена"

       В период 1834-1837 гг. война России против Англии и Франции была как никогда возможна. Англо-французский флот курсировал вблизи Проливов, русские готовились к отражению западной агрессии.
       Никакого страха по поводу возможного военного противостояния с морскими державами в российском правительстве не наблюдалось. Шло нормальное военное планирование, причем планирование наступательных операций.
       Пятый пехотный корпус, расположенный в Новороссии, был предназначен для высадки на берегах Проливов. Командовал им все тот же генерал Н. Муравьев, который уже возглавлял русские экспедиционные силы на Босфоре в 1833 г.
       "Нам бы только захватить Дарданеллы, если англичане, которые со своей системой затевают все вздор, захотят завладеть сим местом. Лишь бы нам высадить туда русские штыки: ими все возьмем, а там найдешь, чем продовольствоваться",  -- говорил император Муравьеву.
       Случившееся осенью 1836 г. громкое дело "Виксена" показало, что Англия не признает действия Гункьяр-Скелессийского и Адрианопольского договоров, российских прав на восточное кавказское побережье Черного моря.
       После перехода Анапы и Поти под контроль русских властей снабжение немирных черкесов оружием могло осуществляться только контрабандным путем. В связи с улучшением русско-турецких отношений это дело легло непосредственно на плечи английских спецслужб. Их резидентом в Константинополе был старший секретарь посольства Ее Величества Дэвид Уркварт.
       Вокруг этого джеймс-бонда 19 столетия толпились "борцы с самодержавием" всех мастей. Численно среди них преобладали поляки, сбежавшие из Царства польского после подавления восстания. В Константинополе польские "юноши", уже понюхавшие русской крови, встречались с опытными головорезами и работорговцами из числа кавказских горцев и под председательством английского спикера совещались, как бы им насолить России.
       До сих пор у нас нет фундаментального исследования шпионско-диверсионной деятельности, развернутой британцами против Российской империи в первой половине 19 века. Этому препятствовал и тот факт, что многие "властители дум" и "матерые человечищи", все эти герои российской интеллигенции, были связаны, прямо и косвенно, с антироссийской деятельностью британских правительственных органов. В частности с Урквартом тесно сотрудничал Карл Маркс. Сама Британия, как страна с хорошо развитым чувством собственного достоинства, не склонна выставлять на свет бумаги своих спецслужб.
       Российское посольство в Константинополе отследило осенью 1836 г. очередное совещание в доме Уркварта и сообщило командованию нашего Черноморского флота о том, что из турецкого порта вышла английское торговое судно "Виксен" с грузом военной контрабанды -- оружия и амуниции, предназначенных для кавказских горцев. 14 (26) ноября шхуна "Виксен" была арестована у кавказского побережья России бригом "Аякс", которым командовал капитан-лейтенант Вульф. (Символически фамилия нашего моряка в переводе с немецкого означает "волк"; уж кто-кто, а волки умеют выслеживать добычу). Контрабандного груза на судне уже не нашлось, но было доказано, что английское оружие выгружено и передано горцам. "Виксен" конфисковали и сделали кораблем Черноморского флота под звучным именем "Сунджук-Кале".
       Англия "с чувством глубокого возмущения" потребовала возврата судна. Случилось по сути невероятное, владычицу морей оскорбили на море, где она должна царить и править.
       В начале 1837, император, приняв решение не возвращать "Виксен", ожидал возможного объявления войны со стороны Англии. Генералу Муравьеву, вызванному из Новороссии в Петербург, Николай сказал: "Не полагаю англичан столь глупыми, чтобы начать войну изъ-за этого дела; но еслиб они ее затеяли, то тебя я перваго пошлю с войсками в Проливы, почему надобно держаться в этой готовности, чтобы можно было выступить в 24 часа. Все зависет от быстроты. Ты поедешь морем, а между тем, часть твоего корпуса двинется сухим путем, и мы эту часть усилим твоими резервами и запасными баталионами. Если же б англичане вздумали сюда показаться, то ручаюсь, что ни один из вышедших на берег не сядет обратно на суда. Вот вам будет случай заслужить георгиевских крестов и нижним чинам и офицерам. Тебе надобно будет действовать вместе съ Лазаревым, душа в душу."[150]
       В это время Лондон решает, что шансов на военную победу у него кот наплакал, ввиду отсутствия твердых союзников и решительности русских. В самом деле, англо-русская война в это время с большой вероятностью принесла бы России успех. Наш Черноморский флот был восстановлен и находился под командованием деятельного адмирала Лазарева. Английская армия еще не перешла на нарезное оружие, флот не оснастился пароходами. Наше влияние в Турции было пока что неоспоримым, дружба России с Австрией и Пруссией выглядела нерушимой, новый французский король, несмотря на подзуживания национал-либералов, опасался разрыва с Петербургом.
       Не решившийся воевать Лондон приступил к дипломатическому увещеванию Петербурга. Однако переговоры, прошедшие между российским и английским правительствами, не привели к удовлетворению Уайт-Холла и лордов Адмиралтейства. Англия вынуждена была согласиться, что ее судно было уличено в контрабанде на береговом пункте, где располагался российский гарнизон.
       Однако, как прилежно сообщал российский посол в Лондоне фон Бруннов, британцы по прежнему отказывались признать российские права на восточное побережье Черного моря, поскольку турки-де не могли передать нам прав на территорию, которую не контролировали, и "Черкессия" не является нашим мирным владением. (Почему российские дипломаты с подобным нахальством не рассказали англичанам об их "правах" на Ирландию?)
       Кстати, после константинопольской эпопеи агент Уркварт приступил к изданию журнальчика "Портфолио" -- это было первое чисто русофобское периодическое издание. На его страницах появлялись тенденциозно подобранные материалы, захваченные во время польского восстания в архиве вел. кн. Константина Павловича. Не брезговал издатель и прямыми фальсификациями.[151]

    "Разрядка напряженности". Лондонские конвенции 1840-1841 гг

       Европейские великие державы, конечно, не могли смириться с выросшим влиянием России на Балканах и в Малой Азии и с умилением взирать на русско-турецкую дружбу.
       Обломавшись с дипломатическим нажимом на Россию, Англия прибегла к финансовым козырям. Кредиты и субсидии помогли ей соблазнить турецкую элиту и развернуть ее в свою сторону.
       Сыграл свою роль и египетский фактор. Кутахийский мир, завершивший первый египетско-турецкую войну, Мегмеда-Али не удовлетворял. Правитель Египта видел уже свою страну в числе великих держав, и султан стоял на пути этого великодержавия. Однако и султана Махмуда II не устраивало существование независимого Египта -- это создавало большие проблемы для всей османской государственности. Традиционно власть султана над его мусульманскими подданными была не только светской, но и религиозной. А египетский правитель ставил национальный принцип выше принципа халифата.
       Великие западные державы хором заявляли о поддержке единства Османской Турции, по крайней мере, на словах. Однако все они хотели максимально расширить свое влияние в слабеющей империи. Англию, Францию и Австрию, кроме того, объединяло общее желание воспрепятствовать здесь российским интересам.
       Австрийская монархия, как внешне наиболее нейтральная сила, предложила созвать в Вене совещание по делам Востока. Франция и Англия поспешили согласиться, однако Россия отказалась. Даже вице-канцлер Нессельроде в своей депеше русскому посланнику в Вене пояснял, что Англия и Франция беспокоятся не о территориальной целостности Турции, а об уменьшении здесь влияния России.
       В 1839 г. Турция сразу лишилась государя, армии и флота в ходе второй египетско-турецкой войны. Премного огорченный султан Махмуд II скончался вскоре после победы египтян над войском Гафиз-паши. Через несколько дней на сторону египетского правителя перешла и турецкая эскадра под флагом адмирала Ахмеда-Февзи-паши.
       Новый султан Абдул-Меджид находился полностью под влиянием Англии и не собирался исполнять положений Гункьяр-Скелессийского договора. Париж все более следовал линии Лондона, а Вена была раздражена политикой Петербурга, переставшего, как ей казалось, прислушиваться к ее советам в балканских делах. Градус английского недовольства, повысившийся из-за дела "Виксена" еще более увеличился по причине участия России в делах Персии и Афганистана, где русские представители находили теплый прием. Уайтхоллу уже мерешился поход казачьих войск в компании с персами и афганцами на Индию, хотя, конечно, симпатии Персии и Афганистана к России вызывались страхом перед беспредельным колониальным хищничеством англичан.
       Наш посол граф Поццо ди Борго в апреле 1839 г. сообщал из Лондона, что английское общественное мнение "заражено дуновением правительства" и страшно возбуждено против России.
       Английское общественное мнение представляло тогда собой мнение крупной и средней английской буржуазии, разгоряченной успешными колониальными захватами, ошалевшей от потока прибылей, который шел со всех концов мира. Во время большой еды приходит большой аппетит; английский лев, он же крокодил, желал разорвать в клочья всякого, кто станет у него на пути. Запах крови и золота вызывал в английских мозгах джингоистский экстаз. А Уркварт и Kо. обеспечивали своими разоблачениями русской "тирании" столь ценимое английским обществом чувство морального и цивилизационного превосходства. Наступала долгая викторианская эпоха, время расцвета английского лицемерия, когда британские джентльмены одной рукой надевали дикарям штаны, а другой стреляли им в голову за потраву газона.
       Император Николай предпринял ряд дипломатических шагов, с помощью которых снизил накал русофобских страстей и не дал появиться на свет европейской коалиции, направленной против России.
       Барон фон Бруннов объявил в Лондоне, что Петербург отказывается от возобновления Гункьяр-Скелессийского договора и о том, что Россия готова участвовать в коллективных гарантиях нового турецко-египетского соглашения. При том Российская империя потребовала закрытия Черноморских проливов для военных судов всех наций и отказа Англии от посылки в Мраморное море кораблей для охраны турецкой столицы.
       Англичане предложили вариант, согласно которому флоты западных держав могут появиться в Дарданеллах лишь одновременно с появлением наших военно-морских сил на Босфоре -- в рамках коллективных действий.
       3 (15) июля 1840 г. вв Лондоне была заключена конвенция между Россией, Австрией, Пруссией, Англией и Турцией. Франция, поддерживающая Мегмеда-Али, участвовать в ней отказалась.
       Согласно первой статье конвенции четыре державы приняли на себя обязательство соединить усилия к побуждению египетского правителя согласиться на условия мира, предложенные ему султаном.
       Вторая статья определяла действия на случай отказа Мегмеда-Али от предложений договаривающихся держав. Тогда они должны были оказать турецкому султану вооруженную помощь, в первую очередь, приняв меры к прекращению морского сообщения между Египтом и Сирией.
       Согласно третьей статье, договаривающиеся державы обязывались принять меры для защиты Константинополя, если ему будут угрожать армия Мегмед-Али. Их военные силы должны находиться в турецкой столице ровно столько, сколько потребует султан.
       Четвертая статья определяла, что военным судам всех держав запрещается входить в Дарданелльский и Босфорский проливы.
       Летом 1840 г. англо-австрийский флот бомбардировал Бейрут и другие сирийские порты, находящиеся под властью Мегмеда-Али. В сентябре в Сирии с английских кораблей был высажен десант, состоящий из турок, англичан и австрийцев. Английский флот под командованием адмирала Ч. Нейпира встал в виду Александрии и приготовился к ее бомбардировке. Египетский правитель был принужден принять условия лондонской конвенции.
       Франция, попробовавшая сыграть самостоятельную игру, вернулась на английский поводок, виновато виляя хвостиком.
       По инициативе лорда Пальмерстона была заключена новая конвенция о Проливах, на этот раз с участием Франции...
       Она была подписана в Лондоне 1(13) июля 1841 года представителями Австрии, Франции, Великобритании, Пруссии, России и Турции.
       Отличалась она от предыдущей конвенции всего одним пунктом, который устанавливала закрытие Черноморских проливов для военных судов, только "пока Порта находится в мире".
       Непонятно, почему наш представитель фон Бруннов не забил тревогу, ведь этот пункт позволял Турции во время войны пропускать корабли своих союзников через Проливы.
       Всего один пункт, который прозевал наш представитель, фактически вывернул наизнанку смысл соглашение о Проливах. То, что выглядело удачным компромисом, по сути оказалось зияющей дырой в безопасности страны. И за эту дыру мы заплатили сворачиванием контактов с Афганистаном и Персией.
       Дипломатические победы англичан и легкое усмирение флотом Нейпира гордого Мегмеда-Али произвели большое впечатление на турок.
       Англичане не особо соблюдали те статьи конвенции 1841, которые им были невыгодны.
       В 1849 г. Петербург и Вена потребовали от султана выдачи участников венгерского восстания, которые укрылись в Турции. Наши требования опирались при этом на статью 2-ю Кучук-Кайнарджийского договора.
       Несмотря на совет английского посла Стрэтфорда Каннинга проигнорировать русские требования, султан отправил в Петербург Фуада-эфенди на переговоры по данному вопросу. Как так, султан осмелился не подчиниться послу Ее Величества? Каннинг немедленно вызвал эскадру адмирала Паркера, которая прошла через Дарданеллы в Мраморное море -- турецкие береговые батареи никак не отреагировали, хотя конвенция 1841 года была, конечно, нарушена.
       После такой демонстрации силы султан согласился на высылку из Турции лишь поляков, имевших русское подданство, а венгры были удалены вглубь страны. Паркеру с эскадрой было дано указание вернуться в Средиземное море, а лорд Пальмерстон легковесно заявил, что подобные экскурсии английского флота более не повторится.

    Балканские ловушки

       Как уже упоминалось Дунайские княжества, Молдавия и Валахия, рядом русско-турецких договоров, включая Кучук-Кайнарджийский трактат, отдельный акт Аккерманской конвенции и Адрианопольский мирный договор, были поставлены под покровительство России. Здесь не было турецких войск и практически не было турецкой администрации.
       После ввода русских войск в Княжества, состоявшегося в начале русско-турецкой войны 1828-1829 гг., во главе местного управления встал полномочный "председатель диванов" генерал-адъютант П. Киселев.
       Составление органических уставов (конституционных актов) для обоих княжеств было возложено на комитет под председательством российского генерального консула Минчаки, который руководствовался инструкцией, выработанной статс-секретарем Дашковым.
       В 1831 г. бумажная работа комитета была окончена, уставы одобрены и приняты валахским и молдавским диванами (правительствами).
       На основании, заключенной в Петербурге отдельной конвенции, Турция обязывалась утвердить органические уставы и обнародовать это отдельным гатти-шерифом (султанским указом), по издании которого наши войска должны были покинуть Княжества.
       В апреле 1834 г., когла Михаил Стурдз стал молдавским господарем, а Александр Гик валахским, русские войска ушли из Княжеств, несмотря на особое мнение графа Киселева, который в своей секретной записке убеждал петербургский кабинет, что "Россия в течение столетия не для того подвигалась вперед, чтобы остановиться на берегах Прута".
       В 1844 национал-либералы подняли в Валахии восстание; господарь Бибеско бежал в Австрию, в Бухаресте было создано временное правительство, которое ввело вместо органического устава либеральную конституцию.
       Султан, по совету английского посла, отправил в Бухарест комиссара Сулеймана-пашу, который, получив от временного правительства 20 тыс. червонцев, начал действовать в его пользу. Члены временного правительства дружно вошли в состав наместничества, представлявшего турецкую верховную власть.
       После столь явного нарушения положений Аккерманской конвенции и Адрианопольского трактата, в Княжества были введены русские войска, которые восстановили действие органических уставов.
       19 апреля 1849 на даче великого визиря Балте-Лиман было подписано русско-турецкое соглашение, вводившее изменения в порядок управления Княжествами.
       Избрание господарей заменялось их назначением на семилетний срок властью султана; органические уставы от 1831 г. сохраняли свою силу, но созыв боярских собраний отменялся. Вместо них, для реформирования местного законодательства, в Яссах и Бухаресте учреждались ревизионные комитеты из бояр, "заслуживающих уважения".
       До восстановления в Княжествах элементарного порядка, там должны были оставаться отряды русских и турецких войск, от 25 до 30 тыс. чел. каждый. После водворения порядка численность войск сокращалась до 10 тыс. у обеих сторон, а "по окончании работ по органическому улучшению и укреплению внутреннего спокойствия в обеих странах" солдаты должны были покинуть княжества.
       Как и обычно, император Николай не затянул пребывание русских войск за границей -- они ушли из Княжеств к началу 1851 г. Все это время лорд Пальмерстон вел себя крайне беспокойно и требовал немедленного вывода русских из Молдавии и Валахии. Британскому кабинету удалось найти сторонников среди румынских бояр, которые, конечно же, хотели пользоваться русским щитом, если турок вытащит свой ятаган, однако не желали длительного контроля со стороны русских властей.
       Ситуация с элитами дунайских княжеств была типичной для балканских стран. Благодаря победам российского оружия, они обретали автономное существование. Николай I постоянно заботился о защите прав балканских народов, в первую очередь, права на безопасную жизнь -- при необходимости оказывая дипломатическое или силовое давление на Турцию. А западные правительства, в свою очередь, постоянно искали в балканских странах олигархические группировки, при помощи которых пыталась уменьшить российское влияние. Эти группы получали разного рода преференции, финансовые, торговые или просто декларативные, в общении с Западом. Впрочем, это не помогло ни одной балканской стране найти ресурсы для быстрого хозяйственного роста, подобного западноевропейскому.
       В Греции, добившейся полной независимости от турок благодаря русско-турецкой войне 1828-1829, вмешательство Запада было откровенным и наглым. Типичным для этой страны стали вооруженные перевороты и устранение пророссийских политических деятелей.
       В сентябре 1843 г. в Греции произошел очередной переворот, и она превратилась в конституционную монархию -- место на троне осталось за королем Оттоном, за десять лет до того захватившего власть при помощи баварских солдат.
       Вскоре в греческом правительстве возобладали члены французской партии, это вызвало весьма злобную реакцию Лондона.
       В публицистике часто применяют слова "мировой жандарм", но, несмотря на устоявший отрицательный подтекст этого понятия, жандарм -- это все-таки тот, кто несёт порядок. Викторианская Англия, скорее, напоминала мирового пахана.
       Лондон не имел возможности выместить озлобление на самом Париже -- во всё постнаполеоновское время англичане тщательно приручали его, прощая ему мелкие шалости. А вот Грецию англичане решили срочно поставить на место. Когда между Грецией и Турцией возникли очередные трения -- турки требовали удовлетворения за оскорбление, нанесенное посланнику султана в Афинах -- Англия выступила против греков. Греко-турецкая распря была завершена третейским решением императора Николая, однако неугомонный лорд Пальмерстон нашел иной способ впиться в Грецию. (Наверняка его любимой породой собак был британский бульдог.) Несколько британских подданных, потерпевших в Греческом королевстве от частных лиц, предъявили правительству в Афинах иски, которые были тотчас поддержаны британской короной.
       Самым внушительным, в денежном выражении, было требование удовлетворения со стороны британского подданого, гибралтарского уроженца, Давида Пачифико, за опустошение его дома в Пирее. Хотя Пачифико был темным дельцом, толпа, безусловно, совершала правонарушение, громя в его доме столы и стулья. Однако британский подданный потребовал от греческого правительства не много не мало возмещение размером в 138 тыс. драхм, что равнялось стоимости десятка шикарных вилл.
       Для того, чтобы Греция не вывернулась, Уайт-Холл потребовал от нее еще и удовлетворения за оскорбление, якобы нанесенное в порту Патры одному из английских военных кораблей.
       Потом англичане, загруженные венгерскими делами, дали грекам недолгую передышку. Но после паузы мировой пахан почувствовал себя еще более оскорбленным и прислал грекам своих конкретных пацанов. В январе 1850 г. английская эскадра, состоящая из тринадцати военных судов, во главе с адмиралом Паркером, бросила якорь в знаменитой Саламинской бухте. К сожалению, времена античности давно прошли и грекам нечего было противопоставить новым персам.
       Посол Ее Величества в Афинах Уайз потребовал от греческого правительства удовлетворения всех английских претензий и уплаты назначенных Англией денежных штрафов.
       Посол определенно заявил, что речь идет не обсуждении справедливости требований, а об исполнении в 24 часа. Счетчик включен. Левиафан с повадками крокодила крепко вцепился в Элладу.
       Посол удалился на английский корабль, а эскадра Паркера блокировала греческие берега и занялась традиционным английским промыслом -- пиратством -- захватывая одно за другим греческие суда. Для их освобождения грекам надо было платить и платить.
       Николай I назвал это "английским свинством", но реальных возможностей для вмешательства не было. "Если бы я занимал иное географическое положение, мои суда вклинились бы вашими портами и английскими кораблями",  -- всё, что мог сказать император представителю греческого правительства.[152]
       Граф Нессельроде отправил в Лондон 7 февраля 1850 г. ноту, в которой напомнил, что Греция -- государство, созданное решением России, Франции и Великобританией, и что британские власти не вправе разрушать общее дело, грубо нарушая греческий суверенитет и унижая эту страну.
       Мировой пахан, имевший обличие лорда Пальмерстона, в ответной ноте от 2 апреля доказывал законность своих паханских претензий.
       Английские буржуа, находящиеся на пике шовинистического кайфа после разгрома Китая и Сикхского государства, рукоплескали Пальмерстону. Греция вынуждена была подчиниться английской "дипломатии большой дубины".
       В марте 1854 г. греки разорвала дипломатические отношения с Турцией и готовы были вступить в Восточную войну на стороне России. Повстанцы вели борьбу против турецких войск на греческих землях, оставшихся под османским владычеством. Тогда у берегов Греции снова появился английский флот, а часть ее территории была оккупирована англо-французскими войсками.
       Несколько особняком от остальных балканских стран стояла Черногория. Турция пыталась на протяжении веков утвердить там свою власть, особо не экспериментируя с методами,  -- при помощи жестоких разорительных набегов. Однако так и смогла взять под контроль большую часть черногорской территории. В постоянной борьбе черногорцы превратились в нацию бесстрашных и жестоких воинов. Они жили самоуправляющимися общинами, признавая верховную церковную и светскую власть владыки. Политический режим Черногории представлял своего рода "народную монархию", напоминающую раннее Московское княжество. Хозяйственный уклад носил здесь патриархальный характер, капиталистические отношения не были развиты и в первой половине 19 в. Отношение черногорцев к России являлось неизменно дружественным, а Петербург не признавал верховных прав Порты на черногорскую территорию.
       В 1832, в 1839-1842 гг. происходили крупные походы турок на черногорцев, пограничные столкновения не прекращалась ни на один год.
       В 1837-1838 гг. с миссией поддержки в Черногории находился Егор Ковалевский, личный представитель императора. Ковалевский был даже вынужден принять участие в вооруженных стычках черногорцев с австрийцами.
       В сентябре 1852 г. к власти в Черногории пришел князь Данило Негош. Он стал первым светским правителем страны, который не имел при этом духовной епископской власти.
       Заручившись поддержкой России, Черногория провозгласила себя светским княжеством, завершив тем самым процесс государственного строительства. Турция и Австрия единодушно выступили против оформления черногорской государственности.
       С 1851 г. в Боснии и Герцеговине шло антитурецкое восстание, поддержанное черногорскими и сербскими добровольцами. Его подавляли турецкие войска под командованием Омера-паши при деятельном участии боснийских мусульман. Турки производили этнические чистки, население многих деревень было вынуждено переселяться в австрийскую Хорватию или Черногорию. Черногорский князь Данило пробовал поддержать повстанцев, атаковав в ноябре 1852 года турецкую крепость Жабляк. Но в конце декабря тридцатитысячная армия Омер-паши начала успешные боевые действия против десятитысячной черногорской армии, попутно подвергая беспощадному разорению черногорские селения.
       Эти события вызвали реакцию России и Австрии -- бесчинства турок происходили непосредственно возле ее границ, на австрийскую территорию устремились беженцы.
       "Только бы черногорцы не погибли",  -- говорил Николай I в начале 1853 г. На полях депеши английского посла Сеймура, император написал, что война может разгореться "вследствие совершающихся в Черногории ужасов, к которым христианские народности не могут оставаться безучастными, предвидя для себя такую же судьбу... разорение Черногории недопустимо, как равно и подданство Порте этой страны, которая ей не принадлежит и на которую в течение столетия простирается наше покровительство."[153]
       Дипломатическое влияние России в Турции было уже минимальным и посланнику Озерову в Константинополе не удалось добиться остановки турецкой агрессии в Черногории. Однако в январе 1853 г. посол австрийского кайзера в Константинополе Лейнинген предъявил Порте пакет требований -- помимо признания прав Австрии на владение адриатическими портами Клеком и Суториной, требовался вывод турецких войск из Черногории. Ломать дружбу с Австрией, одновременно с ухудшением отношений с Россией, османское правительство не хотело. Поэтому демарш Австрии, подкрепленный давлением России, принес результат и турецкие войска стали покидать Черногорию."[154]
       Во время Крымской войны князь Данило начнет боевые действия против Турции и одержит несколько побед.[155]
       На примере Черногории можно увидеть, что на Балканах Россия находила наибольшую поддержку в наименее обуржуазенных нациях и слоях населения.

    Турецкая перестройка

       Султан Махмуд II в 1830-е гг. начал проводить модернизационные реформы, которые должны были, по идее, превратить Османскую империю из феодального государства в прогрессивную буржуазную страну Нового времени.
       Осуществлялись реформы при деятельном участии великого визиря Мустафы Решид-Мехмед-паши (неоднократно битого русскими войсками на поле боя.) Визирь была проводником английского влияния в Турции и открывал ее ворота, в первую очередь, для английского капитала.
       В административном делении на смену пашалыкам, управляемым феодалами-пашами, пришли вилайеты, управляемые гражданскими чиновниками, которых присылал центр. Была отменена военно-ленная система землевладения -- знаменитые тимары, некогда сыгравшую большую роль в создании мощного конного войска спагов. (Янычарская пехота была физически истреблена еще в 1820-е гг.) Согласно земельному закону от 1838 г. разрешалась купля-продажа земли, как частной собственности, затем были введены центральные министерства, основаны военные и медицинские училища, открылись светские школы. Негигиеничные чалмы сменялись на фески, военные чины обязаны были сбрить бороды.
       Однако до успехов Мегмеда-Али султану Махмуду II было очень далеко. В отличие от национально-ориентированных реформ египетского правителя, султанские реформы усиливали зависимость Турции от западных стран и мало что давали реальному социально-экономическому развитию страны.
       После воцарения молодого султана Абдул-Меджида реформы углубились и получили название танзимат-и-хайрийе ("благодетельные преобразования"). Основную роль в них по прежнему играл великий визирь Решид-паша. Началась отмена откупной системы взимания налогов, вводились новые конскрипционные принципы комплектования армии. В гатти-шерифе от 3 ноября 1839 всем подданным султана, без различия вероисповедания, обещалась безопасность жизни, охрана чести и имущества. Впрочем, безопасность своим христианским подданым Порта обещала и раньше, а потом всегда лились потоки крови.
       В 1841 г. Решид-паша был временно отстранен от руководства, но реформаторская деятельность султана Абдул-Меджида не утихла. В первую очередь проводилась реорганизации вооруженных сил -- согласно военному закону от 1843 года. Усовершенствование армии производилось при участии прусских офицеров, в числе которых выделялся будущий фельдмаршал Мольтке.
       Проведение реформ действительно укрепило турецкую армию, которая получила прекрасное оснащение от европейских союзников, но страна по-прежнему оставалась весьма слабой в хозяйственном отношении. Дорогостоящее перевооружение турецкой армии, увеличивало финансовую и политическая задолженность турок перед Западом.
       В целом реформы-танзимат только ускоряли переход Османской империи под экономический и политический контроль Англии.
       Либеральные веяния, приносимые Западом, разлагали основы османского государства, заключающиеся в абсолютной светской и религиозной власти султана, ставили национальность (турецкую, арабскую и т. д) выше исламской религиозной общности. Традиции государственной службы перечеркивались властью денег. Модернизация не перечеркивала, а лишь увеличивала угрозу для нетурецкого населения Османской империи. Привычная османская жестокость по отношению к "неверным" дополнилась европейскими идеями о построении мононационального государства.
       К концу 1840-х гг. Англия заняла то место в Турции, которое в начале 1830-х занимала Россия.
       "Много причин совокупно содействовали упадку значения России в Леванте; главною из них было несомненно распространение на эту область европейского соглашения или "концерта", добровольное подчинение наших государственных интересов мнимой солидарности интересов соединенной Европы... Слишком долго внимание и заботливость государя были отвлечены с Востока на Запад",  -- считал историк С. Татищев.
       Недооценка английских успехов в Турции стала одним из самых крупных провалов российской дипломатии. Слишком поздно Петербургу стало известно, что британский посланник в Константинополе фактически является соправителем Османской империи.
       Почти вровень с султаном, важнее великого визиря и всего дивана, стал для турок английский посол в Константинополе Стрэтфорд Каннинг, лорд Редклиф. "Великий посол", как его там называли, был страстным русофобом еще с тех времен, когда император Николай не пожелал его видеть посланником в Петербурге.
       Англичане все более рассматривали Османскую империю, как своего рода "вторую Индию", которую можно по кускам прибрать к рукам. Этот взгляд вполне разделяли французы, а позднее его позаимствуют и немцы. Особый интерес британской короны вызывал ближневосточный регион.
       В 1844 г. умеренный британский премьер Р. Пиль сказал в беседе с Николаем I: "Существования слишком могущественного там (в Египте) правительства, такого правительства, которое могло бы закрыть пред Англией торговые пути, отказать в пропуске английским транспортам,  -- Англия не могла бы допустить".[156]
       Посол Сеймур в разговоре с императором Николаем от 22 января 1853 г. сообщает ему о британских видах на Египет, которые "не идут далее обеспечения скорых и верных сообщений с Индией".[157] В переводе с витиеватого на нормальный язык это означало, что Англия подготовила счет туркам за услуги в деле "модернизации".

    Запад против России

    Англия. Передовой хищник

       Царствование Николая I завершилось противостоянием почти со всем с западным миром, безусловным лидером которого была Британская империя.
       Историки-марксисты представляли это как столкновение двух несправедливых захватнических сторон, но делали упор на российскую "отсталость", проводя попутно мысль о том, что она могла быть преодолена лишь с помощью "единственно правильного учения". Западные историки и российские историки-западники, соглашаясь с тезисом об "отсталости", представляли ее результатом врожденной порочности российской социально-политической системы. Главный противник России рисовался, напротив, как передовое государство, чей нескончаемый прогресс обусловлен врожденной свободой.
       Эти оценки, в общем, преобладают в популярной литературе и публицистике до сих пор.
       Так что же было врожденным у врагов России в этом конфликте? Свобода или нечто иное?
       Незамерзающие воды, отделяющие Британские острова от европейского континента, стали для Англии источником двух благ. Не мешая торговому обмену, они защищали ее от сильных континентальных врагов.
       Однако толчком для развития страны стали особые виды участия в морской торговле.
       Это было, во-первых, пиратство, паразитирование на чужих торговых коммуникациях (Тойнби, кстати, метко подметил сходство между набегами степных кочевников на торговые караваны и деятельностью "кочевников моря" -- пиратов.) И, во-вторых, это были поставки бесплатной рабочей силы в Новый Свет -- работорговля. Приход протестантской этики удивительным образом совпал с массовым превращением людей в товар, причем не особо ценный. На одного негра, доставленного на плантации, приходилось четверо погибших при отлове и транспортировке.
       Вслед за буржуазной революцией и разгромом голландских конкурентов на море последовал период торговой экспансии, захватывающий около ста лет и опирающийся опять-таки на географические факторы. Их роль признают даже британские историки, столь гордящиеся достижениями своей страны:
       "Почему эта (промышленная) революция началась в Англии в XVIII? Атлантика была столь же важна для торговли, как в древности -- Средиземное море. После Колумба самыми активными купцами стали те, которые искали выход из Атлантики. Среди торгующих народов XVIII в. позиция англичан была наиболее благоприятна благодаря географическому положению, климату и ходу истории... Стагнация политики, религии и жизненного уклада в XVIII в. ускоряли концентрацию промышленности. Концентрация же в свою очередь подстегивала страсть к техническим изобретениям".[158]
       Торговая экспансия завершилась приобретением колоний, эксплуатация и прямое ограбление которых стали источниками инвестиций для бурного роста английской индустрии.
       Принудительное обезземеливание крестьянства образует на самих Британских островах огромный резервуар дешевой рабочей силы. Начавшееся со знаменитых огораживаний 15-16 вв., оно проводилось особо насильственными методами в Ирландии.
       Людям, лишенным средств производства, приходилось выбирать между фабрикой и виселицей. С 16 в. Англии существовало свирепейшее в мире уголовное законодательство, направленное против "экспроприированных", в котором смертная казнь существовала за сотни преступлений, начиная с мелкой кражи на сумму в два шиллинга (стоимость курицы). В правление Генриха VIII на плаху было отправлено 72 тыс. чел., при Елизавете I -- 90 тыс.[159] Работные дома, куда бездомная рабочая сила направлялась принудительно, впервые создаются королевским указом еще в 1530 (и превращаются парламентским актом в настоящую систему трудовых лагерей в 1834). Для малолетних они были настоящими морильнями.
      Трудящиеся, лишенные средств производства, фактически подвергались новой форме закрепощения - пролетарской. И совокупность законодательных актов на протяжении трех столетий сводилась к тому, что пролетаризированный труженик должен отдать свой труд ближайшему нанимателю за любые гроши. В случае, если трудящиеся пытались искать более подходящего нанимателя, им угрожали обвинения в бродяжничестве с наказаниями в виде различных истязаний, длительное бичевание ("пока тело его не будет все покрыто кровью"), заключение в исправительный дом, где его ожидали плети и рабский труд от зари до зари, каторга и даже казнь. Согласно закону "о поселении" от 1662, действовавшему до начала 19 в., любой представитель простонародья мог быть подвергнут аресту, наказанию и изгнанию из любого прихода, кроме того, где он родился.
       Дети уже во времена Дефо начинали работать с четырех-пятилетнего возраста, в период промышленной революции помогали взрослым на шахтах; десятилетние трудились по 14 часов в день, таская по низким туннелям, где взрослому не разогнуться, вагонетки с углем.
       На лондонском трудовом рынке, располагавшемся в кварталах Уайт-Чепл и Бетнал-Грин, родители предлагали своих детей в возрасте от семи до десяти лет любому человеку на какую угодно работу с раннего утра до поздней ночи. (Первые законы, ограничивающие использование труда детей до 10 лет появятся только в 1850-х гг.)[160]
       Два основных ресурса первой фазы промышленной революции -- каменный уголь и железная руда -- были в Англии в изобилии. В Дергэме, Йоркшире, Ланкашире и других районах железнорудные и каменноугольные месторождения едва не наползали друг на друга.[161] Уголь и руда находились вблизи основного торгового ресурса -- незамерзающих портов, через которые мог осуществляться вывоз готовых изделий и ввоз дополнительных объемов сырья...
       Английские изобретения посыпались как из рога изобилия. Машина по очистке хлопка Уитни дала мощный толчок плантационному рабству в Вест-Индии и на юге США; промышленность передовой Англии снабжали сырьем рабы, по труду и быту ничем не отличающиеся от древнеегипетских. Паровая машина Уатта быстро заменяла водяные двигатели на английских фабриках. Производство машин стало толчком к революции в станкостроении, которое должно было обеспечить создание стандартных и сложных по форме деталей. В 1830 г. была построена первая протяженная железнодорожная линия длиной 55 км, соединившая Манчестер, крупнейший промышленный центр Англии, с Ливерпулем, одним из крупнейших английских портов, выросшем на работорговле.
       Учитывая скромные английские расстояния, железные дороги связали Англию в единый производственный комплекс, состоящий из портов, фабрик и шахт, с высокими скоростями грузооборота, с высоким темпом хозяйственной жизни и оборачиваемости финансовых средств, с высокой прибыльностью. Если позволить биологическое сравнение, то Англия стала напоминать хищное теплокровное млекопитающее с быстрым обменом веществ, по сравнению с которым не только Китай, но и Россия напоминала огромного неповоротливого гиганта, этакого хладнокровного динозавра. Если продолжить эту аналогию, то и объемы потребления пищи у такого млекопитающего хищника должны быть на порядок выше, чем у травоядного динозавра.
       Массовое дешевое производство промышленных товаров сочеталось с контролем над мировыми торговыми путями, с полной торговой монополией в огромных колониальных владениях. Британская продукция затопила рынки всего мира, разоряя местных производителей. Защищенные рынки взламывались британским флотом. К торговому и промышленному превосходству Англии добавилось финансовое. Это означало неограниченные возможности по закабалению других стран. Наступила "Pax Britannica", первая эпоха глобализации. Британцы показали, что издержки производства можно минимизировать почти до нуля. Если поискать, то можно всегда найти место на Земле, где ресурсы возьмешь практически бесплатно, в том числе, и плодородную землю, и рабочую силу.
       Лишь в начале 19 в. заканчивается 250-летняя официальная история английского работорговли, внесшей огромный вклад в становление торгово-промышленного капитала Британии и обошедшаяся Африке в десятки миллионов жизней. Впрочем, само рабство в английских колониях вполне официально просуществует до 1834, а контрабандная поставка негров, до 100 тыс. чел. в год, на плантации США, будет продолжаться еще более полувека.
       В начале XIX в. заканчивается окончательной победой лендлордов обезземеливание британских крестьян. В 1814 г., при всех декларированных гражданских правах, герцог Сазерленд велел сжечь жилища всех крестьян на своих землях -- 15 тыс. чел. были принуждены покинуть родину.
       Страна бурного промышленного подъема, пожирающая дешевые ресурсы и принудительный труд колоний, демонстировала весьма печальные картины собственного пролетариата еще в 1840-х.
       "В Лондоне каждый день 50 тыс. человек, просыпаясь утром, не знают, где они проведут следующую ночь. Счастливейшие из них, которым удаётся приберечь до вечера пару пенсов, отправляются в один из так называемых ночлежных домов (lodging-house), которых множество во всех больших городах, и за свои деньги находят там приют. Но какой приют! Дом сверху донизу заставлен койками; в каждой комнате по четыре, пять, шесть коек -- столько, сколько может вместиться. На каждой койке спят по четыре, по пять, по шесть человек, тоже столько, сколько может вместиться,  -- больные и здоровые, старые и молодые, мужчины и женщины, пьяные и трезвые, все вповалку, без разбора."
       "В этой части города нет ни канализации, ни каких-либо сточных ям или отхожих мест при домах и поэтому вся грязь, все отбросы и нечистоты, по меньшей мере от 50 тыс. человек, каждую ночь выбрасываются в канаву... Жилища беднейшего класса в общем очень грязны и, повидимому, никогда не подвергаются никакой уборке. В большинство случаев они состоят из одной-единственной комнаты, которая, несмотря на очень плохую вентиляцию, всё же всегда бывает холодной из-за разбитых стёкол и плохо прилаженных рам; комната сырая, нередко расположенная ниже уровня земли, обстановка всегда жалкая или совсем отсутствует, так что охапка соломы часто служит постелью для целой семьи и на ней в возмутительной близости валяются мужчины и женщины, дети и старики."
       "В этих трущобах Глазго живёт постоянно меняющееся население численностью от 15 тыс. до 30 тыс. человек... Как ни отвратителен был внешний вид этих домов, всё же он недостаточно подготовил меня к царящей внутри грязи и нищете... Пол был сплошь устлан человеческими телами; мужчины и женщины, одни одетые, другие полуголые, лежали вперемежку, иногда по 15, 20 человек в комнате. Постелью им служили кучи полусгнившей соломы и какие-то лохмотья."
       Цитаты взяты из трудов Карла Маркса, но критик капитализма не пользовался ничем, чего не было в открытой английской печати.
       "Прочтите жалобы английских фабричных работников: волоса встанут дыбом от ужаса. Сколько отвратительных истязаний, непонятных мучений! какое холодное варварство с одной стороны, с другой какая страшная бедность! Вы подумаете, что дело идёт о строении фараоновых пирамид, о евреях, работающих под бичами египтян. Совсем нет: дело идёт о сукнах гна Смита или об иголках гна Джаксона. И заметьте, что всё это есть не злоупотребления, не преступления, но происходит в строгих пределах закона",  -- это уже пишет Пушкин, интересовавшийся событиями в "передовых" странах.[162]
       А вот английский интеллектуал Карлейль, демонстрируя замечательную протестантскую этику (о которой до сих пор мечтают российские интеллигенты) высказывался о британском пролетариате, как о "бесчисленных скотах", "бездушных тварях, отребье", у которого "обезьяньи рожи, чертовы рыла... собачьи морды, тяжелые и угрюмые бычьи головы".
      Поскольку власти своевременно отправляли на плаху или каторгу потенциальных бунтарей, пролетарский протест был в Англии достаточно слаб и бессмысленен вплоть до 1830-х годов; так в 1810-х доведенные до голода рабочие-луддиты разрушали станки. В случае если происходила какая-то самоорганизация рабочих, то расправа над ними была быстрой и кровавой. Как, например, в 1819, когда собравшиеся на митинг в Питерлоо (близ Манчестера) рабочие хлопчатобумажных фабрик были изрублены кавалерией. Число погибших и раненых составило 400-500 человек. Испуганные власти издали тогда т.н "Шесть законов", которые запрещали собрания более 50 человек, процессии с оркестрами и знаменами, форсировали аресты и высылку в колонии "опасных лиц".
      Английская промышленная революция шла по костям, и не только в колониях Великобритании. Несколько десятилетий в период после наполеоновских войн происходило сокращение зарплаты в метрополии - капиталисты боролись за повышение прибыли, а машинное производство убивало мастерские ручных ткачей. Английский историк Э. Хобсбаум в своем труде "Век революции" оценивает число умерших от голода за это время в Англии в полмиллиона человек.
       Военная мощь британской короны опиралась на наемных солдат (из числа вышеописанных пролетариев) и насильно завербованных (по сути рабов) матросов. По их спинам, для развития интеллекта, гуляли плетки-девятихвостки, именуемые "кошками" (сat o' nine tails). ("Размочить кошку" означало смыть кровь, которая слепляла волокна плети и делала удары особо мучительными.) Жестокие телесные наказания в армии и флоте Ее Величества продержались до 1881 г., поэтому королеву надо бы по справедливости назвать Викторией Кошкиной. Помимо мучительного бичевания -- число ударов доходило до 1200 -- применялось на британском флоте и такое садистическое, часто заканчивающееся смертью наказание как килевание.
       Мало следов народного правления замечаем мы и в политическом устройстве Британской империи. Большая часть ее населения -- коренные жители колоний -- имели не больше политических и гражданских прав, чем овцы и коровы. Палата лордов была наследственным аристократическим органом. Большая часть нижней палаты избиралась от так называемых "гнилых местечек", где могло насчитываться лишь несколько жителей, обладавших избирательными правами. Такое "избрание" было, в общем фикцией, которая устраивалась одной из двух олигархических группировок, вигами или тори. Даже с учетом расширения избирательных прав, происходившем в ходе промышленной революции, политические элиты продолжали хорошо контролировать выборный процесс: две трети всех членов британского парламента, избранных между 1660 и 1945 гг., происходило лишь из 368 семей.[163]
       И тем не менее, как в российском, так и в мировом общественном мнении, Англия представала как родина всяческих свобод.
       Русский "образованный класс", огромную часть которого составляли откровенные англоманы, был весьма расположен к Англии, которую он знал, в основном, с фасада, из посещений ухоженных британских поместий и шикарных лондонских магазинов, из трудов Карлейля и других певцов джингоистского величия.
       Русская демократическая публика разделяла строки поэта: "Англичанин-мудрец, чтоб работе помочь, изобрел за машиной машину..." и с восхищением следила за английским техническим и социальным прогрессом.
       Не нашли особого отклика в российском образованном классе и кошмарные события в Ирландии.

    Ирландский скелет в шкафу

       Каждый российский англоман безусловно знал о Magna Charta. Хотя стоило бы ему, для расширения кругозора, ознакомиться с килькенийским статутом короля Эдуарда III, согласно которому колесовались живьем все англичане, которые носят ирландскую одежду, женятся на ирландках и дают своим детям ирландские имена.[164]
       "Головы убитых за день, к какому бы сословию те не относились, должно было отсечь и принести к тем местам, где он (полковник) располагался на ночь, и разложить их по обеим сторонам дороги, ведущей к его палатке, и так, чтобы никто идущий к нему с каким-либо делом, не преминул увидеть их. Головы должны устрашать; от мертвых не убудет, а живые пусть ужасаются при виде голов своих отцов, братьев, детей, родственников и друзей, на которые будут натыкаться, идя разговаривать с вышеупомянутым полковником.",  -- таков был стиль английского правления в Ирландии уже во времена Елизаветы I. С этого времени входит в систему разорение местного населения при помощи конфискации у него земли -- в пользу английских колонистов.[165]
       Кромвелевское завоевание Ирландии, приведшее к гибели половины населения острова, 616 тыс. чел., началось со слов вождя буржуазной революции, что Англия "продолжит великий труд по искоренению кровожадных ирландцев и их приспешников и доброжелателей". 100 тыс. ирландцев были проданы как рабы в Вест-Индию. Парламентские акты 1652 и 1653 гг. полностью лишали земли всех ирландцев, которые участвовали в антианглийском движении. А те, кто не участвовал - также, по сути, лишались всего, как "не показавшие своей постоянной преданности английскому государству". Одну треть земли у них просто отнимали, а взамен оставшихся двух третей "предоставляли" участки в бесплодном скалистом регионе на западе острова.
       Еще в 17 в. 85 % всей земли, принадлежавщей ирландцам, было конфисковано и передано во владение колонистам-протестантам из Англии и Шотландии ("священное право частной собственности" в английском исполнении.)
       В 18 в. отрубленные головы ирландцев не выкладывались у дорог, поскольку были найдены более экономные способы истребления коренного населения острова.
       "Треть ирландской арендной платы тратится в Англии, что вместе с прибылями, пенсиями и прочим составляет добрую половину доходов королевства, все -- чистая прибыль для Англии. Эта арендная плата выжимается из крови, жизненно важных органов, одежды и жилищ арендаторов, которые живут хуже, чем английские нищие",  -- писал Джонатан Свифт в статье "Краткое обозрение государства ирландского".
      В его "Письмах суконщика" читаем, что "все дороги, улицы и двери домов осаждаются нищими женщинами, за которыми следует 5-6 детей, прося и моля прохожего о милостыне", в "Скромном предложении" об ирландцах, которые "продают себя на Барбадос", чтобы рабством спастись от голодной смерти, а его современник, лорд-наместник Ирландии, докладывал в Лондон, что в городских рвах лежат трупы людей, рот которых покрыт зеленью от травы, которой они пытались утолить свой голод в последние минуты жизни.
       К началу 19 в. каждый год из Ирландии в карманы лендлордов, живущих в Англии, выкачивалось свыше миллиона ф. ст. арендной платы.
       В относительно плодородной стране голод с тысячами смертей стал привычным явлением.
       Ирландское промышленное производство было подавлено, чтоб не конкурировало с английским, Ирландии даже запретили торговать с другими британскими колониями.
       После отмены в начале 1840-х гг. хлебных законов, стимулировавших производство зерна у лендлордов, начинается очистка их огромных имений от мелких арендаторов. Английские землевладельцы решительно выбрасывают ирландцев с земли, передавая ее под выращивание кормовых трав для скота.
       Внешне невинный процесс перехода на продуктивное животноводство, дорого обойдется ирландскому народу.
       Ирландские крестьяне-католики останутся со своими крохотными участками, где только щедрый американский гость-картофель будет спасать их от голодной смерти. До поры до времени.
       Когда в 1845 гостя сгубила грибковая болезнь, то в Ирландии начался голодомор -- к 1851 г. население острова сократилось на треть.
       "...Мы вошли в хижину. В дальнем углу, едва видные сквозь дым и покрывающее их тряпье, лежали обнявшись трое детей, с запавшими глазами, без голоса, в последней стадии дистрофии... Над остатками горящего торфа скорчилась еще одна фигура, дикая, почти нагая, почти нечеловеческая с виду. Жалобно стеная, иссохшая старуха умоляла нас дать ей что-нибудь, показывая руки, на которых кожа свисала с костей..",  -- пишет английский автор, посетивший Ирландию в 1847. И в то же время "огромные стада коров, овец и свиней... отправляются с каждым отливом, из каждого из 13 наших портов, курсом на Англию, и помещики получают арендную плату и отправляются тратить ее в Англию, и сотни бедняков ложатся и умирают вдоль дорог от недостатка пищи".[166]
       Даже на пути в Америку до 30 % спасающихся от голодной смерти ирландцев погибало от тифа и дистрофии.
       Гибель Ирландии не встретила особых филантропических чувств в Лондоне, где частные фонды и правительство перекладывали друг на друга обязательство оказать помощь голодающим. Промедление это совершалось не без умысла. "Смертность от голода и эмиграция... очистили земли от нерентабельных производителей и освободили место для более совершенного сельскохозяйственного предприятия." [167] Как ни странно, но фактический геноцид католического населения Ирландии не вызвал большого интереса и в католических странах Европы, к примеру, во Франции или Польше.
       Зато английские пропагандисты поработали на славу, перекладывая всю вину с английского правящего класса на грибок, который конечно возразить не может. И сегодня коренного населения в Ирландии гораздо меньше, чем в начале 19 в. Если в 1840 на этом острове проживало около 8,2 млн чел.; к концу 19 в около 4,5 млн, включая англосаксонское меньшинство; ныне 5,5 млн, учитывая Ольстер с его протестантским населением. А английские пропагандисты всё ищут голодоморы где угодно, но только не под сенью британской короны.
       Массы ирландцев, бегущих от голодной смерти в английские промышленные города в первой половине 19 в., еще более сбивали цену труда. Их нищета вызывала здоровый смех даже у английских интеллектуалов.
       "Ирландцы носят наряд из лохмотьев, снять и надеть который является труднейшей операцией, предпринимаемой только по праздникам или в особо торжественных случаях". Впрочем юмор Карлейля был совсем уж английским, когда он отзывался об ирландцах, как о "свиньях в человеческом обличье".[168]
       Большинство из методов, которые англичане опробовали в Ирландии, они применили и в заморских колониях.

    Британский радж

       Индия в течении веков было страной мечты для европейцев. Мечта была хищной, европейцы хотели добраться до ее сокровищ. Европейцам было нечего предложить Индии. Ее древнее хозяйство, хоть отставало от передовых европейских стран по технологиям массового производста, но обладало разнообразными ремесленными методами и производило большое количество качественных товаров. По абсолютным размерам хозяйства Индия, учитывая ее огромное население, находилась на первом месте в мире.
       Первым индийским государством, которое попало под владычество британской Ост-Индской компания была Бенгалия.
       Войска Компании и лично их командующий Р. Клайв для начала обчистили казну этой страны на сумму в 5,3 млн ф. ст (трудно представить, чтобы Суворов или Кутузов сделали что-нибудь подобное). Потом Компания овладела фискальным аппаратом страны. Налоги были увеличены вдвое и отданы на краткосрочный откуп служащим компании. Как свидетельствовал современник: "Они (откупщики) отбирали все до последнего фартинга у несчастных крестьян; последние, не желая покидать свои старые жилища, подчинялись требованиям, которые не могли выполнить". Компания присвоила себе монополию внешней торговли и важнейших отраслей внутрибенгальской торговли. Бенгальские крестьяне и ремесленники были принудительно прикреплены к факториям компании, куда обязаны были сдавать свою продукцию, часто им вообще ничего не платили. Как свидетельствовали очевидцы: "Коммерческий резидент (начальник фактории) назначает им всем (ремесленникам-ткачам) определенную работу, за небольшой аванс присваивает их труд, лишает их права использовать свое искусство для собственной выгоды". "Агенты компании платят за забираемые товары гроши либо не платят вовсе" "Рынки, пристани, оптовые рынки и зернохранилища полностью разрушены. В результате этих насилий торговцы со своими людьми, ремесленники и райаты и другие бежали".[169]
       "Великому сыну Англии", лорду Клайву, ныне стоит памятник в центре Лондона -- от благодарных потомков. В большем почете у потомков и Уоррен Гастингс, следующий генерал-губернатор Индии. В его правление ограбление бенгальского населения привело к голоду, во время которого погибло до 10 млн чел., о чем нам любезно сообщает энциклопедия Британника 1911 года издания. О причинах голода Маркс написал: "В 1769-1770 гг. англичане искусственно организовали голод, закупив весь рис и отказываясь продавать его иначе, как по баснословно высоким ценам.."[170] В 1780 -- 1790-х гг. в Бенгалии снова разразился голод, унесший несколько миллионов жизней.
       Разорением и голодом сопровождалось все последующие территориальные приобретения англичан.
       "В течение ряда лет сельское хозяйство и торговля приходили в упадок, и в настоящее время население этих провинций (Бенгалия, Бихар, Орисса, Карнатака), за исключением шроффов и баньянов (ростовщиков), быстро идет навстречу всеобщей бедности и разорению",  -- это уже слова генерал-губернатора Корнуоллиса.
       Тяжелым бременем ложилось на индийские княжества, ограбленные Ост-индской компанией, обслуживание кабальных займов. Компания, верно следуя либеральным принципам, не тратила денег на общественные работы, на ирригацию и мелиорацию, столь важные в индийских природно-климатических условиях, от этого поля пустели быстрее, чем от прямого грабежа.
       По подсчетам известного американского историка Б. Адамса, в первые десятилетия после присоединения Индии англичане вывезли оттуда ценностей и ресурсов на сумму в 1 млрд. ф. ст.[171]
       А тем временем восторженный до глупости русский путешественник Карамзин будет посещать туманный Альбион и привозить рассказы об английских добродетелях, в сравнении с которыми так неприглядны русская лень и глупость.
       В первой половине XIX в. англичане провели две успешные войны против маратхских княжеств, занимавших центральную часть Индостана -- Декан, в трех войнах разгромили майсуров в Северной Индии, взяли под контроль Великих Моголов, правящих в Дели, закогтили Непал, откусили куски от Ауда и Бирмы.
       Творчески сочетая прямое насилие, взятки, подкуп и стравливание противников Ост-Индская компания шла все далее на север, северо-запад и северо-восток. Экспансия нередко была замаскирована высокими словами о предотвращении угрозы британским владениям: при Наполеоне со стороны Франции, а после -- России. Также как Чингисхан заставлял покоренные народы воевать за себя, англичане воевали кровью и потом индийских солдат-сипаев, погонщиков, носильщиков и т. д. Покоренные индийские государства первым делом подписывали субсидиарные договоры, согласно которым, вместо своих армий, обязывались содержать войска Ост-Индской компании, фактически оплачивая чужеземное иго. Обеспечение колониальных войск разоряло местное население не менее, чем монополия Компании на разные виды торговой деятельности.
       В 1839 г. англичане напали на государство Синд (территория совр. Пакистана), и после бомбардировки взяли порт Карачи. Эмирам Синда пришлось подписать кабальный договор и выплачивать дань Ост-Индской компании.
       К началу 1840-х гг. большая часть Индия оказалась под британским господством. Независимость еще сохраняли лишь государства в долине Инда: Синд и населенный сикхами Пенджаб. Но и им оставалось недолго ждать.
       В феврале 1842 г. войска Ост-Индской компании снова вторглись в Синд, и, разгромив синдских эмиров и ополчение белуджей, присоединили его территорию. Командующий Ч. Нейпир щедро вознаградил сам себя за успех, взяв из военной добычи ценностей на в 70 тыс. ф.ст... После этой войны британцы выходят на границу с Афганистаном, который постараются прибрать к рукам -- конечно же, для "защиты" своих индийских владений.
       В 1845 англичане взялись за сикхское государство в Пенджабе, где незадолго до этого умер энергичный правитель-сардар Раджит Сингх. Некогда могущественная сикская армия была охвачена демократическими преобразованиями. Командовать стали выборные солдатские панчаяты (советы). Результат не замедлил себя ждать. В 1845-1846 гг., англо-сипайская армия разбила сикхов в четырех сражениях. Согласно договору, подписанному регентами малолетнего сардара, сикхское государство получило английскую администрацию.
       В апреле 1848 сикхская армия попробовала избавиться от господства Компании. Однако сикхи были истреблены английской картечью неподалеку от своей столицы, Мултана. А затем войска Компании подвергли столицу интенсивной бомбардировке и не менее интенсивному разграблению. Здесь повторились сцены, типичные для колониальных войн, которые вела "основоположница демократии". Ударники капиталистического труда награбили одного только золота и серебра на 5 млн ф. ст. (Описания позорных сцен естественно не попали в славящуюся своей свободой британскую прессу.) Среди захваченной англичанами добычи оказался бриллиант Кох-и-Нур, то есть Гора Света, один из крупнейших в мире -- он украсил корону Ее Величества.
       После разгрома лучших индийских воинов в руках британцев оказалось три четверти населения Индии. Прибрать остатки Индостана было уже делом техники. Здесь больше не осталось ни одного сильного противника.
       В конце 1840-х, начале 1850-х англичане аннексировали княжества Саттару, Берар, Ауд -- владения Ост-Индской компании заняли почти всю Индию, с населением в 190 млн. чел. Кампания откусила еще один кусок от Бирмы, захватила торговлю Сиама.
       Надо отметить бульдожью хватку англичан, они никогда не уходили с покоренной территории, как это не раз делали русские войска в ходе турецких и персидских войн.
       С расширением власти английских колониальной администрации расширялась и география индийского голода. Во многом это было результатом разорения местного ремесленного производства, гибнущего под напором английских промышленных товаров. По сообщению британского генерал-губернатора от 1834: "Равнины Индии белеют костями ткачей"[172]....
       В 1850 начинается голод сразу в Бенгалии, Ориссе, Раджастане, Бихаре -- его жертвами станут 5 млн человек.
       Разорение индийского народа, разрушение его промышленности оказалось важным источником накопления английских капиталов.[173] Англичане, жадно высасывшие соки из тела гигантской Индии, с находчивостью вампиров направляли внимание цивилизованного мира на что-нибудь вроде "тиранических наклонностей" русского царя, привлекая для этих целей толпу информационных жуликов, от Д. Уркварта с его "Портфолио" до А. Герцена с его "Вольной русской типографией".

    Чай в обмен на опиум

       Поскольку военные действия быстро окупались, это позволяло англичанам вести одновременно несколько войн по всему миру.
       Трудно было предположить, что Ост-Индская компания оставит в покое еще одну древнюю цивилизацию, о чьих неслыханных сокровищах молодая европейская цивилизация мечтала всю свою сознательную жизнь.
       Английские авторы много писали о политике самоизоляции, которую проводил Китай. Забывали только об одном, самоизоляция была естественной; английским торговцам нечего было предложить Китаю. Также, как и индийское, китайское хозяйство с помощью изощренных ремесленных технологий производило большое количество качественных товаров. Английский ширпотреб мог только разрушить китайские ремесла, как это произошло в Индии, и разорить миллионы людей. Вполне оправданно император Цзяньлун заявил королю Георгу III через британского посланника: "У нас есть всё, и это может свидетельствовать твой Посол. Я не придаю особого значения вещам экзотическим или примитивным, и в товарах твоей страны мы не нуждаемся".
       Англичане хотели иметь китайский фарфор и шелк, но самым востребованным на Западе китайским товаром был чай. Китайцы требовали, чтобы Англия расплачивалась за чайный лист серебром и золотом. Однако Ост-Индская компания и британское правительство, исходя из капиталистического принципа минимизации издержек, хотели совсем другого -- за китайский чай и другие замечательные товары расплачиваться наркотиками. Точнее, почти даровым опиумом с бенгальских плантаций. (Ост-Индская компания, конечно же, присвоила себе монополию на закупку бенгальского опиума и доставался ей он весьма дешево.)
       Императорские декреты запрещали торговлю и употребление в Китае опиума. Однако это разве помеха предпринимательской инициативе? В 1830 объём нелегальных английских поставок опиума в Поднебесную достиг 1500 тонн!
       Под давлением предпринимательского сообщества британское правительство отбирает монополию на контрабандный ввоз опиума в Китай у Ост-Индской компании. Пусть и другие поживятся. (Мероприятие достойное сходки наркодиллеров, где самый важный пахан говорит: "Братки, надо делиться".) Правительство самой развитой, самой либеральной и так далее страны разрешает заниматься наркоторговлей всем желающим. Ввоз опиума в Китай переживает очередной бум, доходя до 2000 тонн. Многие миллионы китайцев вовлечены в курение опиума. Китайские чиновники бьют тревогу по поводу деградации населения.
       В марте 1839 императорский комиссар Линь Цзэ-сюй уничтожает большую партию контрабандного английского опиума, 20 тыс. ящиков, и берет под стражу контрабандистов, британских подданных.
       Несмотря на то, что англичане уже ведут войны в Индии и Афганистане, они начинают боевые действия против китайского императора. И первым делом отправляют на дно китайские джонки в устье реки Сицзян -- 3 ноября 1839 г. В апреле 1840 г., впервые в мировой истории, одно правительство объявило войну другому ради прямой защиты порочного промысла. Английский флот, состоящий из 40 кораблей, начал действовать вдоль побережья Восточно-Китайского моря, от дельты Янцзы до Императорского канала. Он доблестно расстреливал из пушек джонки, высаживал десанты для захвата портов, блокировал Императорский канал -- один из важнейших транспортных путей Китая.
       Англо-китайский мирный договор, заключенный в Нанкине 29 августа 1842 открыл для английской торговли и индийского опиума китайские порты на южном и юго-восточном побережье Китая. Британские подданные в Китае вышли из подсудности китайским властям. Во владение Англии переходил остров Гонконг, близ Кантона. В Китае появились английские торговые поселения-сеттльменты, королевский флот обрел стратегически важные базы на Тихом океане. Китай выплатил колониальному хищнику огромную контрибуцию в размере 15 млн серебряных лян (21 млн долл.), возместив британцам издержки по завоеванию самого себя.
       Первая опиумная война стала началом длительного периода ослабления Поднебесной. Последующие сто лет в китайской истории были заполнены опиумным дурманом, бесконечными кровопролитиями, мятежами и грабительскими иностранными интервенциями. Вместе с ослаблением государства шла долговременная депопуляция. Если в 1842 население Китая составляло 416 млн чел., то в 1881 г.  -- 369 млн.[174]

    Афганский камень

       Англичане отчаянно хотели обезопасить свои сверхдоходные индийские владения от какой-либо угрозы, пусть даже самой маловероятной. Поскольку доступ в Индию по суше прикрывал Афганистан, надо было покончить с его независимостью. Другим мотивом афганских операций был выход в подбрюшье Российской империи -- в Среднюю Азию.
       В 1832 англичане спланировали поход на Кандагар. Финансирование осуществил генерал-губернатор Индии Кэвендиш-Бентинк. Эмир Шуджа уль-Мульк набрал в Индии войско, которое возглавили английские офицеры, и осадил Кандагар летом 1834 г. Однако на помощь кандагарскому правителю прибыл кабульский эмир Дост Мухаммед-хан с войском. Ставленник Компании был разгромлен.[175]
       В 1836 г. английский посланник А. Бернс попробовал навязать Дост Мухаммед-хану договор, направленный против Персии и России. Однако кабульский эмир потребовал от англичан возвращения Пешавара. Не получив согласия, Дост Мухаммед-хан тотчас принял российского дипломатического агента И. Виткевича, прибывшего из Оренбурга.
       Виткевич заручился невмешательством Афганистана во время персидской экспедиции в Гератское ханство -- шах Персии Мохаммед в это время находился в дружеских отношениях с Россией. Осада Герата персидскими силами началась в 1837 г. но сильно затянулась, а затем была снята из-за нападения английского флота на персидский порт Бендер-Бушир и о-в Харг.
       Русский офицер И. Бларамберг, находящийся при шахском дворе, наблюдал за деятельностью англичан на Среднем Востоке. "...Главная цель английского правительства,  -- писал он,  -- приобресть свободное плавание по Инду и посредством пароходов открыть обильный сбыт своим изделиям, наполнить ими Афганистан, Хорасан, Туркмению, Бухару и вообще всю Среднюю Азию, и в таком случае все обороты нашей Нижегородской ярмарки пришли бы в совершеннейший упадок..."
       Бларамберг пришел к точному заключению, что Англия снова попытается овладеть Афганистаном. Затем покончит с сильным индийским государством Пенджаб, который "с трех сторон окружен владениями Англии". Для англичан "откроется свободное плавание по Инду, а для нас -- великий подрыв во всех торгооборотах".[176]
       1 октября 1838 была опубликована декларация британских властей в Индии о начале нового вторжения в Афганистан, в которой генерал-губернатор Окленд провозглашал, что пока Кабул находится под властью Дост Мухаммеда, "мы не можем надеяться, что будет обеспечено спокойствие по соседству с нами или что интересы нашей Индийской империи не будут нарушены". Объявлялось, что дважды изгнанный из Афганистана Шуджа уль-Мульк пользуется "сильной всеобщей симпатией" афганцев и потому "будет поддержан британской армией против иностранного вмешательства и внутренних врагов". Конечно же, всё это делается в целях обеспечения "безопасности владений британской короны", а также для того, чтобы помочь в "восстановлении единства и благосостояния афганского народа".
       Афганский историк С. Риштия так оценил подлинные цели агрессии: "Лорд Окленд сознавал, что для осуществления далеко идущих английских планов на Среднем Востоке, предусматривавших установление военного и политического контроля над Синдом, Пенджабом, Кабулом, Кандагаром и Гератом, англичанам необходимо иметь в этих областях таких правителей, которые абсолютно во всех отношениях подчинялись бы британскому правительству, совершенно не имели бы своей точки зрения и, являясь орудием в руках английских представителей, пользовались бы только номинальной властью".
       В октябре 1838 г. 12-тысячная англо-сипайская армия, возглавляемая генералом Эльфистоном и секретарем Ост-Индской компании Макнатеном вошла в Афганистан, имея в обозе Шуджу уль-Мулька. Провиант и амуницию для английского войска перевозили и переносили 40 тыс. (!) погонщиков и носильщиков.
       25 апреля 1839 г. интервенты, миновав Боланский и Ходжакский проходы, вступили в город Кандагар. Здесь Шуджа уль-Мульк был торжественно коронован, как афганский шах. Основную красоту при коронации составляли "английские офицеры в своих алых с золотом мундирах".
       Соглашение, которое заключил Макнатен с шахом-марионеткой Шуджей, предусматривало постоянное пребывание английских войск в Афганистане и ставило внешнюю политику страны под полный контроль Англии.
       Однако кабульский эмир Дост Мухаммед-хан не торопился сдаваться на милость победителей. Своего сына Акбар-хана он послал с войском для защиты горных проходов ведущих из Пешавара, другого сына, Хайдар-хана, направил в важную крепость Газни, прикрывающую путь из Кандагара в Кабул. Третий сын, Афзал-хан, с отрядом кавалерии расположился поблизости от Газни. Однако племянник Дост Мухаммед-хана по имени Абдул Рашид перешел на сторону шаха Шуджи и выдал ему план обороны Газни. В июле 1839 г. англо-индийские части ворвались в этот город и подвергли полному разграблению.
       Дост Мухаммед-хан отправился на север Афганистана, надеясь на помощь России. Так хотелось бы описать противостояние русских и британских агентов, тайные операции российского императорского спецназа. Однако после оказания Уайт-Холлом энергичного дипломатическое давления на петербургский кабинет, Нессельроде принял решение отказаться от от активной политики в Афганистане. В обмен британское правительство обещало дать компромиссные предложения по статусу Проливов. (В реальности Россия получила Лондонскую конвенцию 1841 г., где содержалась хорошо замаскированная мина, которую наши дипломаты проглядели.)
       Виткевич был отозван в Петербург и погиб там при невыясненных обстоятельствах, накануне аудиенции у императора. Все его бумаги оказались сожжены. Это был не первый случай гибели противников Британии в российской столице...
       С лета 1839 в Гератском ханстве находился английский посланник майор Д'Арси Тодд. Его сопровождали офицеры Джемс Аббот и Ричмонд Шекспир. Тодд был снабжен крупными суммами и должен был подготовить дальнейшее продвижение англичан на север. Вскоре английские войска вошли в Гератский оазис, захватили город Чарикар (к северу от Кабула) и пункты Бамиан и Сейган, контролирующие горные проходы на пути в долину Аму-Дарьи. Таким образом, все было готово к присоединению Средней Азии к британским владениям. Учитывая военную слабость среднеазиатских ханств и денежные средства Ост-Индской компании, через несколько лет англичане могли оказаться на южных границах Сибири.
       Однако сам Афганистан оказался для англичан переменной "Х", которая неожиданно приняла не то значение, которую ожидали торгаши- империалисты из Ост-Индской компании.
       Поначалу англо-сипайские войска рутинно грабили афганские селения, фуражиры отнимали у местного населения продовольствие и транспортные средства, а все проявления недовольства туземцев безжалостно пресекались. Так, например, английский отряд, возглавляемый Персивалем Лордом, совершил карательную акцию против племени хазарейцев, живших близ Бамиана, и подверг их беспощадному уничтожению. Вина племени была лишь в том, что оно отказались выдать свои скудные запасы фуража..
       Хорошие аппетиты англичан в нищем Афганистане рано или поздно должны были вызвать страшное озлобление населения.
       2 ноября 1840 г. в ущелье Парван Дора таджикское ополчение разбило бригаду генерала Сэля. Англичане отступили к Чарикару. Однако Дост Мухаммед-хан неожиданно сдался оккупационным властям и был отправлен ими в Индию в качестве пленника.
       Несмотря на утрату предводителя, афганцы не стушевались. 2 ноября 1841 г. началось восстание в Кабуле. Шах Шуджа предусмотрительно бежал. Толпа напала на резиденцию главы британской миссии в Кабуле Александра Бернса и растерзала его. Мне, грешным делом, это показалось возмездием за коварство британских агентов в Тегеране, жертвой которого стал русский посол Александр Грибоедов.
       В очищенный от англичан Кабул прибыл сын Дост Мухаммед-хана Акбар-хан, находившийся до этого на севере страны. С ним пришло около 6 тыс. чел. узбекского ополчения.
       Британские гарнизоны оказались блокированными под Кабулом, в крепости Баллагиссар, в Газни, Кандагаре, Джелалабаде. Все пути сообщения с Индией были прерваны. По словам командира кандагарского гарнизона генерала Нотта: "Ни один европеец не может пройти 200 ярдов, не подвергаясь угрозе быть застреленным или изрубленным".
       Макнатен начал с афганскими вождями переговоры о выводе английских войск из Афганистана. 23 декабря 1841 г., Макнатен сделал Акбар-хану предложение стать визирем Афганистана и заменить согласованный с афганцами договор другим документом. По некоторым свидетельствам, генерал Эльфинстон получил приказ от Манатена "иметь наготове два батальона пехоты" для захвата прочих руководителей восстания. Акбар-хан, уличив Макнатена в двойной игре, не долго думая, прикончил его на месте.
       Согласно новому соглашению, заключенному Эльфистоном с афганскими вождями, английские войска в районе Кабула фактически капитулировали. Сдав противнику тяжелое вооружение и казну, они должны были уйти в Пешавар.
       В январе британский экспедиционный корпус, насчитывающий теперь 4500 солдат и 12 тыс. носильщиков с погонщиками, двинулся обратно в Индию, но был уничтожен афганцами в Хорд-Кабульском горном проходе. Спасся один человек, доктор Брайдон, добравшийся до Джелалабада.
       В марте 1842 г. афганцы истребили английский гарнизон Газни -- 400 чел. под командованием полковника Пальмера. В начале апреля 1842 г. пришла очередь марионеточного шаха Шуджи уль-Мульк, который был убит одним из своих родственников.
       В августе-сентябре англичане совершили акцию возмездия -- генерал Нотт из Кандагара и генерал Поллок из Джелалабада двинулись на Кабул. И по пути движения, и в самом Кабуле англо-индийские войска нещадно грабили населения и проводили массовые казни.
       Участник похода, офицер Н. Чемберлен описывая действия британских войск в городке Исталифе: "Ни одно существо мужского пола старше 14 лет не было пощажено, а некоторые солдаты стремились вымести свою злобу на женщинах... Картина грабежа была ужасна. Каждый дом был наполнен солдатами, как европейцами, так и туземными. Мебель, одежда, товары всех сортов летели через окна на улицы и сгребались теми, кто там находился... На улицах лежали трупы старых и молодых, богатых и бедных, которые погибли, защищая свой город... Весь день саперы были заняты тем, что жгли город, а солдаты и лагерная прислуга тащили все, что плохо лежало."
       Впрочем, англичане совершили этот поход лишь для "поднятия престижа". Несмотря на свое техническое превосходство, они не имели никаких возможностей удержать страну с такими отвратительными коммуникациями и со столь озлобленным населением.
       Англичане были вынуждены освободить Дост Мухаммед-хана и в начале 1843 г. тот восстановил свою власть в Афганистане. Кандагар и Герат остались отдельными афганскими государствами. Из Герата выгнали английского резидента майора Тодда. Отклинулась и Средняя Азия. В Бухарском ханстве в июле 1842 г. были казнены английские агенты полковник Стоддарт и капитан Конолли.
       Афганское поражение 1842 г. стало крупнейшим провалом английской колониальной политики в XIX веке. Прямым его результатом была утрата англичанами позиций в непосредственной близости от российских владений, не только в Афганистане, но и в Средней Азии.
       В начале 1840-х Егор Ковалевский через Бухару и Ташкент добирается до Афганистана, ведущего в это время борьбу с англичанами. Это косвенно подтверждает мнение, что упорное сопротивление афганцев английскому нашествию было в какой-то степени связано с российской поддержкой.

    Франция. Шакал при тигре

       Постнаполеоновская Франция все более играла роль шакала при британском Шерхане. Пусть и показывает зубы шакал, хочет урвать кусок побольше от добычи, но Шерхан разве что хлестнет его лапой с вобранными когтями, а потом снисходительно подбросит кусочек жилистый и нежирный....
       Из-за кровавых религиозных конфликтов 16-17 вв. Франция слишком поздно включилась в борьбу за колонии. Все ее попытки в 18 в. перехватить колониальное лидерство у Британии завершаются неудачей. Франция остается страной с большим аграрным перенаселением, с развитыми ремеслами и мануфактурами, но со слабым развитием фабрик -- сказывается нехватка колониальных ресурсов.
       С французской революции начинается переход от аграрного сословного общества к индустариальному буржуазно-демократическому, который занял около 80 лет. Сопровождалось это большими кровопусканиями. Во Франции так и не произошло решительного раскрестьянивания как в Британии. Однако излишки аграрного населения были перемолоты репрессиями и войнами, которые длились без перерыва 23 года. Десятки тысяч голов сняла революционная гильотина. В провинциальных городах примечательным видом казни было массовое утопление. В одной только Вандее было уничтожено до трёхсот тысяч человек, преимущественно простых крестьян. Буржуазные демократы истребляли социальные слои, задержавшихся в феодализме, с размахом и изобретательностью Нового времени. Например, во время "республиканских свадеб" связывали вместе голышем священника и крестьянку, после чего топили. Наполеоновские походы стоили Франции потери двух миллионов человек. Причем знаменитое "бабы еще нарожают" принадлежит именно великому буржуазному воителю и реформатору. Как-то глядя на полегшие во время боя ряды французской пехоты, Бонапарт сказал: "всего одна парижская ночь". И улыбнулся наверное. Однако на одного солдата, погибшего в бою, приходилось десять умерших от болезней и недоедания.
       Со времени революции происходило укрупнение крестьянского хозяйства, переход его на капиталистические рельсы, чему способствовали истребление аристократии, замечательный французский климат и отличные естественные коммуникации. В постнаполеоновский период население Франции утрачивает динамику демографического роста; некая капиталистическая сознательность препятствует большому деторождению и дроблению хозяйств. Бабы всё-таки перестали рожать. Демографическая стагнация и длительные периоды депопуляции населения были французской особенностью на протяжении всего 19 в.  -- и не имели аналогов в демографической истории других европейских стран.
       Впрочем, в период, пока Франция не начала снова набирать колониальные владения, жизнь простонародья была весьма скудной. Как пишет Ф. Бродель: "На девяти десятых территории Франции бедняк и мелкий земледелец питаются мясом лишь раз в неделю, да и то солониной".
       Вместе с поражением Наполеона I Франция окончательно утрачивает претензии на мировое лидерство. Английская верхушка тоже осознала, что контроль над всем миром дело затратное и стала передавать французской буржуазии куски колониального пирога -- те, что похуже. Для слишком больших и привлекательных кусков пасть у шакала оказывалась мелковата. Англо-французскому коменсализму (так это называется в биологии) не слишком мешали трения по разным вопросам. В отличие от прошлых эпох конфликты улаживались -- на английских условиях.
       С революцией 1830 г. завершилась эпоха Реставрации, закончилась династия Бурбонов и недолгий период относительно дружественные отношения Франции с Россией. Под маской Орлеанской династии к власти пришла финансовая олигархия -- Луи-Филиппа сажали на трон главные французские банки Казимир, Перье, Лаффит и другие. Не случайно в это время Франция, прыгнув через море, начинает покорение Северной Африки -- с Алжира, принадлежащего турецкому султану.
       Бонапартистский дух и вместе с тем мечта о "величии Франции" не умирала и после 1815. Более того, с уходом Бурбонов и приходом к власти Орлеанской династии, эта мечта стала процветать и в самых высших эшелонах власти. Однако и мечта, и дух извратились удивительным образом. Сам Наполеон целью своей жизни поставил сокрушение британского могущества. При всем формальном почтении к мертвому вождю новым бонапартистам было далеко до его колоссальных планов. Они четко просчитывали свои силы и хотели отомстить одной России -- теперь уже при помощи старшего английского брата.
       Фактически в одежды бонапартизма во Франции рядился либерализм, который тогда по всей Европе носил исключительно шовинистический характер. Французские национал-либералы, сочетая приятное с полезным, соединяли идею реванша с идеей завоевания восточных рынков.
       "Пойдем ли мы одни против северного колосса? Если бы Англия и Франция, которые имеют общий интерес в этом великом споре, захотели прямо вмешаться и выслали несколько линейных кораблей, несколько фрегатов, несколько транспортов, которые бы вошли в Черное море, уничтожили Севастополь и его эскадру, Одессу и ее магазины!",  -- озвучивал генерал Ламарк в парламенте мнение национал-либералов и бонапартистов еще в 1831.[177]
       С варшавским восстанием начинается и истеричная раскрутка польской темы во Франции. Де Кюстин, "путешествуя" по России, будет поминать поляков как "жертв тирании" в виде постоянного рефрена своей русофобской песни.
       В 1831 г. влиятельный национал-либеральный журнал: "Насиональ" (Nacional) писал о желательных границах восстановленного польского государства: "Ее границы -- Двина и Днепр со стороны России; она должна владеть берегами Балтийского моря от устьев Двины до устьев Вислы". Заметим, что французские либералы не собираются увеличить польские земли за счет прусской Померании и Познани или австрийской Силезии, ранее принадлежавших Польше. Восстановление Польши должно идти только за счет ее бывших колониальных владений на востоке, а не за счет исконних польских земель.
       Большие надежды французские реваншисты возлагали на дестабилизацию Российского государства. То, что было табуировано для российской власти, четко стоявшей на принципах легитимизма, являлось идеей-фикс для врагов России.
       "Насиональ" конечно же пишет о чудо-оружии, которое единственно способно принести победу над могучей Россией: "Ее можно победить только революциями, когда ее раздробят".[178]
       В 1840 г. французское правительство перевезло прах Наполеона с о-ва святой Елены в Париж -- символический, но весьма вдохновляющий акт.
       Англия, которая потратила сотни миллионов фунтов на разгром Наполеона и отравила его мышьяком на о-ве св. Елены, активно, хотя и достаточно изощренно поддерживала новых бонапартистов.
       После двух попыток путча принц Шарль Луи-Наполеон, племянник императора и фанатик восстановления империи, укрывается в Лондоне. Во второй раз он бежит после шестилетнего (но весьма комфортного заключения в крепости), однако французское правительство даже не требует от англичан его выдачи.
       Британское правительство поспособствовало принцу в создании на своей территории настоящего штаба бонапартизма. Луи-Наполеон подддерживает деньгами -- скорее всего не личными -- бонапартистские газеты во Франции. Он пишет книгу о том, что Наполеон боролся за одну только свободу и в своих устремлениях мало отличался от британского правительства.
       Обычно исследователи, глядя на вереницу разнообразных политических изгнанников, прошествовавших через Лондон за последние 200 лет, склонны приписать ее британскому свободолюбию. Но это свободолюбие всегда катило по своей колее лишь весьма определенные политические грузы. Лондон позволял расположиться в Англии лишь тем персонажам, которых предполагал использовать для достижения своих целей. Собственно тональность их политических взглядов была неважна, все они, от боливарианцев и Герцена до исламских активистов и российских олигархов, интересны были тем, какой ущерб они способны нанести врагам Сити и Уайт-Холла.
       В феврале 1848 г. монархические личины с господства крупной буржуазии во Франции были сорваны. Политическая власть легко перешла в руки Временного правительства, диктаторская военная власть в руки масона генерала Кавеньяка -- на тот случай, если низшие слои общества воспримут демократические лозунги слишком буквально.
       С революцией 1848 будет отменено прямое рабство во французских колониях, однако различные формы принудительного труда будут существовать там и далее. Более того десятки тысяч представителей французских низов будут отправлены за море, на каторжные работы.
       С потерявшими работу на земле, пролетаризировавшимися крестьянами, число которых доходило до 9 миллионов, французская буржуазия не церемонилась.
       Непосредственной причиной к пролетарскому выступлению в июне 1848 г. послужило закрытие либеральным правительством "национальных мастерских" -- на общественных работах было занято свыше 100 тыс. чел. Неженатых рабочих 18-25 лет незамысловато отправляли в армию, а остальных -- на земляные работы в провинцию. Рабочие естественно возмутились -- они оказались лишними на празднике всяческих свобод.
       Расправа национал-либералов над восставшими носила беспредельно жестокий характер. Герцен, "бежавший от царизма" с приличным капиталом в кармане, был в это время как в Париже.
       "Вечером 26 июня мы услышали, после победы "Насионаля" (упоминавшийся выше орган национал-либералов -- А.Т.) над Парижем, правильные залпы с небольшими расстановками... Мы все взглянули друг на друга, у всех лица были зеленые... "Ведь это расстреливают",  -- сказали мы в один голос и отвернулись друг от друга... После бойни, продолжавшейся четверо суток, наступила тишина и мир осадного положения... Каваньяк возил с собой в коляске какого-то изверга, убившего десятки французов. Буржуазия торжествовала. А домы предместья св. Антония еще дымились, стены, разбитые ядрами, обваливались, раскрытая внутренность комнат представляла каменные раны, сломанная мебель тлела, куски разбитых зеркал мерцали... А где же хозяева, жильцы?  -- об них никто и не думал... местами посыпали песком, кровь все-таки выступала... В этих словах отголосок всего пережитого -- в них виднеются и омнибусы, набитые трупами, и пленные с связанными руками, провожаемые ругательствами, и бедный глухонемой мальчик, подстреленный в нескольких шагах от наших ворот за то, что не слышал "passez au large!"."
       Общее число рабочих, уничтоженных национал-либералами в июне, оценивалось в 11 тыс. чел.
       После победы буржуазно-либеральной революции и разгрома пролетарских выступлений Луи-Наполеон был избран президентом Франции.
       А к 1849 г. относится план французского посла в Турции генерала Опика по ведению боевых действий против России на Дунае и Балканах.
       2 декабря 1851 г. Луи-Наполеон произвел государственный переворот. Это привело к возмущению рабочих. 4 декабря на улицах Парижа произошла новая бойня. Сдержанная энциклопедия Брокгауз сообщает, что было убито много "женщин и детей".
       Более тысячи двухсот человек были расстреляны национальной гвардией, и не только члены социалистических партий, вышедших на баррикады, но и масса случайных людей в пролетарских кварталах Парижа. Производились расстрелы и в провинциальных городах. Было арестовано 26 тыс. мнимых и подозреваемых противников Луи-Наполеона, 15 тыс. отправлены в ссылку и на каторгу, из них 10 тыс.  -- в заморские колонии Франции, в пустыни и джунгли.
       Большинство французов, участвовавших в плебисците 20 декабря 1851, представители мелкой и средней буржуазии, одобряет действия своего президента, желает "охранения власти Людовика-Наполеона Бонапарта и дает ему полномочия на составление конституции на основаниях, изложенных им 2 декабря." А 21 ноября 1852 г. 8 миллионов французов проголосовало на плебисците за "восстановление императорского достоинства в пользу Людовика-Наполеона и его потомства".
       Не откладывая дело в долгий ящик, президент 2 декабря того же года становится императором французов под именем Наполеона III.
       Все европейские страны с едва ли приличной поспешностью признали вторую французскую империю и императора-путчиста. Первой это сделала "владычица морей". Одна Россия ответила промедлением, да еще император Николай I обратился к Луи-Наполеону "Monsieur mon frere"; то есть всего лишь "мой друг", а не "мой брат".
       Этого свежеиспеченный "друг" Николаю Павловичу не простил.
       После установления империя Франция начинает классическую авторитарную модернизацию. Как все-таки обогнала Франция в своем политическом "развитии" всяких там итальянцев, пиренейцев и заторможенных центрально-европейцев. Пролетев на всех парах эпоху национал-буржуазной демократии, французская нация влетела в состояние, очень напоминающее будущий европейский фашизм, если точнее авторитарно-плебисцитарные режимы 20 века, с помощью которых лавочники боролись со своим страхом перед социалистической революцией.
       Успехам модернизации способствовало колониальное хищничество. Размер французской империи постоянно увеличивался; правда, как и прежде, Франции перепадали регионы и страны, второсортные с точки зрения доходности, однако первосортные в плане воинственности местного населения. Французские колонии становятся своего рода поясом безопасности для английских владений -- удержание заморских земель будет для французов стоить большей крови, чем англичанам. Однако усилившийся приток капиталов из колоний форсировал проведение промышленной революции. Богатели и финансово-промышленная верхушка, и средний класс. Франция становится второй после Британии страной-кредитором; французы, а если точнее французские буржуа, превращаются в нацию-рантье, живущую на проценты от банковских вкладов.
       Шкурные интересы французской буржуазии, подбирающей куски колониального пирога, упавшие с английского стола, определяли роль "второй империи" как поставщика пушечного мяса для заморских акций Англии.

    Одиночество России

    Миротворец (миф об агрессивности)

       Николай Миролюбец. И такое название могло быть у этой книги. В эпоху от Петра I до Александра I для петербургской империи характерна наступательная политика на европейском направлении. При ученическом восприятии западных технических и культурных достижений, Россия фактически навязывала себя в роли европейской державы -- на уровне "Смотрите, кто пришёл". Это нередко вело к участию в европейской политике, совершенно непрагматичному, не обусловленному российскими национальными интересами.
       Даже возвращение западно-русских земель обернулось угодничеством по отношению к польским колонизаторам, рассматриваемым как представители цивилизованной Европы. По сути, вору оставили мешок с награбленным.
       Император Николай I определенно ставит точку на внешней политике в стиле наивного западничества.
       Многое в его внешнеполитических действиях определялось исторической травмой 1812 года, когда четырнадцать европейских наций во главе с Наполеоном прошли по России, оставляя за собой отнюдь не достижения прогресса, а дымящиеся развалины и горы трупов (погибло около полумиллиона русских).
       Исходя из принципов международного права, Николай I поддерживал большой европейский мир, наступивший после четвертьвековой вакханалии революционных и наполеоновских войн. После двадцати пяти лет революционного и военного террора, порожденного французской буржуазной революцией, российский император последовательно выступал в поддержку законности и порядка, легитимного порядка передачи власти в европейских странах. И, в первую очередь, он старался поддерживать мир невоенными средствами.
       Это фундаментальное "лишь бы не было войны" было главной причиной того, что Николай I не любил буржуазные революции. Своей "контрреволюционностью" он и вызвал тот бесконечный поток грязной жижи, который лили и льют на него "буревестники". Но, в отличие от пустоголовых "буревестников", император знал, что любая континентальная война самую кровавую дань наложит именно на Россию.
       Теми немногими причинами, которые могли вынудить императора на использование вооруженных сил, это были прямая агрессия против России, нарушение фундаментальных прав близких народов на жизнь и веру, вооруженный мятеж, имеющий антироссийскую направленность.
       Но ни западе, ни на востоке Николай I не ставил целью захват земель у других государств.
       "Меня очень мало знают,  -- сказал российский император де Кюстину,  -- когда упрекают в моем честолюбии; не имея малейшего желания расширять нашу территорию, я хотел бы еще больше сплотить вокруг себя народы всей России. И лишь исключительно над нищетою и варварством я хотел бы одержать победы: улучшать жизненные условия русских гораздо достойнее, чем расширяться".
       Его победоносные армии проходили через Болгарию, Анатолию, Персию, Молдавию, Валахию, Галицию, Трансильванию, Венгрию, были у стен Константинополя, в глубине Малой Азии и Персии, в черноморских Проливах. Но он забрал у других государств лишь несколько приграничных крепостей и несколько полосок земли для обеспечения безопасности мирных российских жителей -- всего около 500 кв. миль.
       Много сил николаевской империи было потрачено на то, чтобы закрыть цивилизационную дыру, зияющую на Кавказе и мешающую развитию всех соседних регионов. То, что выдавалось и выдается лицемерными свободолюбцами за "агрессию царизма" было сложным процессом, сочетающим военные и мирные средства, направленным на то, чтобы превратить зону раннефеодального варварства в мирный край, занимающийся созидательным трудом. После воцарения порядка и мира, на Кавказе и вокруг него возникнут мощные экономические районы -- локомотивы хозяйственного роста всей страны: нефтяные и каменноугольные разработки, хлебные житницы, крупные порты.

    Принципы внешней политики при Николае

       От своего предшественника Александра I император Николай I унаследовал дух и букву Священного союза. Принципы его сводились к следующему:
       1. Священный союз европейских государств есть высшее благо, для которого возможно жертвовать непосредственными интересами России.
       2. Во внешней политике должна неуклонно соблюдаться верность договорам и союзам.
       3. Тесный союз с Австрией и Пруссией является залогом мира, порядка и сохранения принципов легитимизма в Европе.
       4. На Францию должно оказываться постоянное сдерживающее воздействие, как на источник революционных потрясений.
       5. Предоставляется необходимом сохранение Османской империи, с вытекающим отсюда осторожным или даже враждебным отношением к делу освобождении балканских христиан от турецкого ига.
       Своего рода смотрящим за соблюдением принципов Священного союза в русской внешней политике были граф Карл-Роберт Нессельроде. Он принадлежал к владетельному австрийскому роду, являлся вице-канцлером российской империи, руководителем имперской внешней политики с 1816 по 1856 гг. и фактическим лидером западнической партии. Большую роль играл в нашей дипломатии и верный нессельродовец граф фон Бруннов, посол в Лондоне и Берлине, представитель России почти на всех европейских конференциях. Ему принадлежат два памятных изречения: "Победа над Турцией для России неудобна и невыгодна" и "Право покровительства православных на Востоке и Балканах убыточно".
       Нессельроде был, в общем-то, логичен. Он считал, что Австрийская "лоскутная монархия" может быть региональной великой державой, только находясь в добрых отношениях с Российской империей. Поскольку австрийские вооруженные силы сильно рассредоточены по итальянским, германским, балканским владениям, то их концентрация на российской границе невероятна. Нессельроде полагал, что Пруссия, которая обрела решениями Венского конгресса границу с Францией, нуждается в постоянной поддержке России. Он также был убежден в вечности англо-французского соперничества, считая, что стабильная аристократическая Британия не может сойтись с взрывной бунташной Францией. В его credo входило то, что Британская империя разделяет с Российской монархические принципы, хранит память об общей борьбе против Наполеона и, занимаясь колониальными захватами по всему миру, в целом удовлетворена умиротворительной и охранительной ролью русских в Европе.
       Император Николай I не всегда соглашался с Нессельроде и его дипломатами. Так в 1837 г. он посылает в Сербию князя Долгорукого в противовес официальному представителю барону Рикману. В 1838 г. он защищает миссию Егора Ковалевского в Черногории от нападок Нессельроде, и пишет на докладе посланника: "Капитан Ковалевский поступил как истинный русский". Граф А.Орлов, четко ориентировавшийся на интересы России при заключении Гункьяр-Скелессийского мира, действовал во многом против линии Нессельроде и при том имел поддержку императора. Вообще вторая половина 1820-х и почти все 1830-е гг. были временем смелой внешней политики петербургской империи.
       Однако, на рубеже 1830-х и 1840-х гг. состоялось дипломатическое отступление в Афганистане и заключение лондонских конвенций, приведших к быстрой утрате российского влияния в Турции. Конечно, Николай в это время не находился в анабиозе, однако Нессельроде и западническая партия злоупотребили искренним желанием императора поддерживать европейский мир.
       А Запад, отдохнув от наполеоновских потрясений, перестал ценить и усилия Николая I по поддержанию мира, и сам мир.
       Гуильельмо Ферреро в книге "Прежняя Россия и мировое равновесие" спрашивал: "Почему Россия так упорно и даже часто с ущербом для себя заботилась от интересах Европы?"[179] Действительно, почему? Почему император оставлял на посту руководителя российской внешней политики убежденного западника Карла Нессельроде, почему так прямолинейно следовала принципам легитимизма и нормам международного права?
       На мой взгляд, ответ достаточно прост. Петербургская Россия не хотела быть одинокой. И это было желание не только императора, но и всего российского образованного класса. Восток лежал в убожестве, его раздирали западные колониальные хищники. Запад, собиравший ресурсы со всего мира, находился на пике могущества, технической, военной и культурной силы. Россия хотела быть вместе с Западом, ощущать себя частью западной цивилизации. Российский правящий и имущий класс не мог отказаться от курса Петра Великого на вхождение в Европу, поскольку и культурно, и материально был сформирован этим курсом.
       Неустанные попытки России преодолеть изоляцию, участвовать в западных делах как друг, как честный судья, были, до поры до времени, оправданы с военно-стратегической точки зрения. Это помогало стране вступать в коалиции с западными державами и препятствовало консолидации Запада на антироссийских позициях.
       Но проблема заключалась в том, что в середине 19 в. Запад очень быстро менялся.
       Сплетение династических, сословных, культурных русско-европейских связей, которое было создано в 18 в., играло всё меньшую роль и Европа становилась нам чужой.
       В силу объективных причин Западная Европа раньше России совершила переход к машинной цивилизации, к новому хозяйственному метаболизму. Реальная политическая власть в ней повсеместно переходила к буржуазии, в первую очередь к представителям крупного финансового капитала. Для него связей, наведенных петербургской монархией, уже не существовало.
       Фактически вся огромная работа, проведенная вестернизированной элитой России по вхождению в Европу, пошла насмарку. Новой Европой руководили деньги и национальное тщеславие, с помощью которого денежные мешки подкупали простонародье. Прежняя сословная солидарность благородных персон сменялась национализмом буржуа.
       В своих депешах Петербургу российские дипломаты, находящиеся в европейских столицах, лакировали действительность, не показывая истинного положения дел. А возможно они и не могли его увидеть.
       Они жили прошлым, временами Европы монархов и аристократов, а не Европы капиталов и наций. Они считали, что в Европе "священного союза" не может быть большой войны, поскольку власть монархов опирается на христианский закон. Военная сила, если и может быть применима, то лишь по отношению к низким бунтовщикам, попирающим закон. Здесь красота кавалерии и стройные шеренги пехоты играют большую роль, чем быстрота и беспощадность наступления. Внешность силы играет большую роль, чем сама сила. Воинственная эстетика важнее эффективности (умения убивать). Зрелищный парад для подддержания мира важнее, чем заваленное вражескими трупами поле битвы.
       Дипломаты из ведомства Нессельроде упустили момент, когда Пруссия круппов и сименсов обрела достаточную военную и экономическую силу, чтобы не нуждаться в поддержке со стороны России и, более того, стала тяготиться российским охранительством. Во время прусской агрессии против Дании в 1848-1850 гг. Россия вежливо, но энергично воспрепятствовала захвату пруссаками Ютландии и выходу их к балтийским проливам. Этого Пруссия, конечно, уже не забыла. Нессельроде и его сотрудники не заметили окончательной победы французской буржуазии, для которой прибыли были важнее мирового господства, и которая вполне могли удовольствоваться ролью младшего партнера буржуазии британской. Не было замечено, что страх Австрийской монархии страх перед славянскими национальными движениями разорвал прежние христианские узы, которые объединяли обе империи в борьбе против Турции и революционной Франции.
       Собственно, большинство представителей нашего образованного класса продолжало верить в идеальную Европу -- в ней не было буржуазного шовиниста и стяжателя, который морил голодом Ирландию, отстреливал аборигенов и грабил Индию с Китаем...
       В реальную Европу, вместе с капитализмом, приходил расизм, чувство превосходства над остальным миром. Для западной публики, шовинистической и джингоистской, русские были ничуть не лучше, чем индусы и китайцы.
       Мир для европейцев представлялся разделенным на культурный центр, в котором они видели себя, и огромную мировую периферию. Центр должен нести периферии цивилизацию ("бремя белого человека", как потом сформулировал Киплинг). И как само собой разумеещееся, периферия обязана быть источником дешевых ресурсов для центра.
       Уместно тут вспомнить слова И.Валлерстайна: "Капитализм только и возможен как надгосударственная система, в которой существует более плотное "ядро" и обращающиеся вокруг него периферии и полупериферии".[180]
       Реформация и контрреформация бесповоротно изменили психологический тип среднего европейца. Носители созерцательного сознания были истреблены физически ("ведьмы", бродяги и т. д.). Жадность из порицаемого душевного свойства сделалась мотором развития. Европа научилась развиваться за счет эксплуатации более примитивных социальных систем, находящихся на мировой периферии. Западная цивилизация широким шагом шагала по планете -- шлёп и погибло 9/10 населения ацтекской Мексики, шлёп и нет 80 % населения инкского Перу, шлёп и нет индейцев Карибского моря, шлеп и нет коренных американцев Атлантического побережья. Но все ради мирового прогресса. Кто уцелеет, тот научится быть полезным.
       Исследователь экономической истории Ф.Бродель писал: "Капитализм является порождением неравенства в мире; для развития ему необходимо содействие международной экономики... Он вовсе не смог бы развиваться без услужливой помощи чужого труда".
       После завершения промышленного переворота в Англии находилось более 50 % мирового производства на нее приходилась большая часть мировых финансовых ресурсов.
       Над британской колониальной империей, раскинувшейся на всех континентах, никогда не заходило солнце. Хищник спокойно доедал свои жертвы, пресыщенно глядя на груду обглоданных костей. Британия контролировала почти все моря и проливы. Большинство формально независимых государств за пределами Европы были ее полуколониями или, в лучшем случае находились, в ее финансовых и торговых тенетах, начиная от отсталой Поднебесной империи и кончая "передовыми" латиноамериканскими республиками.
       К середине 19 в. "концерт европейских держав" существовал только как фигура речи. Давно ушли в прошлое эпохи англо-испанской, англо-голландской и англо-французской борьбы, а подъем Германии и США еще был впереди. У западного мира был один неоспоримый лидер, Англия. Ни одна западная страна не имела ни возможностей, ни желания всерьез конфликтовать с Британской империей, представлявшей неисчерпаемый финансовый источник.
       Россия Николая I по сути оставалась единственным государством мира, самостоятельным в политических и экономических вопросах, независимым от британских финансов.
       В кошмарных снах обитателей Уайт-Холла (перебравших виски на ночь) Российская империя темной грозовой тучей нависала над "жемчужиной британской короны" Индией -- которую, скорее, можно было назвать дойной коровой для британского капитала. Гипотетическое продвижение русских в Закавказье вызывало страх перед потерей удобного торгового пути в Персию. Бесили англичан и таможенные пошлины, которые защищали русскую промышленность от потока английских товаров и давали ей возможность развиваться. За русский хлеб приходилось платить золотом, а не кастрюлями и х/б тряпками. (Удивительно, что даже самые замечательные историки-марксисты, такие как Тарле, видят в этом не пользу для отечественного развития, а "золотую дань" "российской императорской казне, русскому помещичьему классу и русскому экспортирующему купечеству"). У англичан вызывало раздражение проникновение русских товаров на рынки азиатской части Турции, Средней Азии, Персии. Ведущая торговая держава видела, что не выдерживает конкуренции с русскими купцами; русский сбыт тут начинает опережать английский. Недовольство вызывали южнорусские купцы, скупавшие зерно в Дунайских княжествах, для отгрузки его на экспорт через одесский порт.
       К 1850-м гг. английское правительство окончательно утратило интерес к поиску компромисса с Петербургом.
       Особую роль в подготовке антироссийских операций играл лорд Генри Джон Пальмерстон (кстати, потомок английских колонизаторов Ирландии), бывший ключевым министром в правительстве графа Дж. Абердина. Он так обрисовав свои виды на "идеальную Россию" в письме лорду Д. Расселу, тогда послу в США (впоследствии глава Форин офис): Аландские острова и Финляндию возвратить Швеции, Остзейские провинции (Прибалтику) передать Пруссии, восстановить Польшу, устье Дуная отдать Австрии, однако оторвать от нее Ломбардию и Венецию, Крым и Грузию вернуть Турции, Черкессию поставить под сюзеренитет султана. [181]
       Что ж, стратегия ясна. Чтоб превратить Османскую империю во "вторую Индию", англичане хотят отделить её от России цепочкой буферных государств и диких территорий, а само российское государство загнать вглубь холодной Евразии, отняв у него выходы к морям.

    Новый враг. Австрия против России

    Славянская тема

       К середине 19 в. стал рушиться ранее нерушимый союз России и дунайской монархии. Происходило это не вследствие козней Петербурга против целостности империи Габсбургов (все было ровным счетом наоборот), а из страхов Австрии перед панславянскими объединительными тенденциями.
       В Петербурге явно недооценивали "комплекс неполноценности" Габсбургов, без особого на то права владевших огромными славянскими землями.
       При слове "панславизм" австрийские власти испытывали дрожь в коленях, однако их страхи в отношении основной массы австрийских славян были беспочвенными. Зажиточные и в значительной степени онемеченные чехи разделяли идеологию лоялистского австрославизма. Галицийские поляки были к России враждебны, как никто другой.
       В ходе принуждения православных общин к переходу в католичество австрийские власти не раз применяли массовые репрессии -- осквернения храмов, разгон молящихся, казни и заточения в тюрьмы упорствующих в вере. Однако везде, где у славян торжествовала католическая церковь, панславянские чувства быстро вымывались. Из австрийских югославян православное вероисповедание и чувство общности с Россией сохранили лишь немногочисленные и весьма бедные этнические группы. Это были сербы-граничары (население хорватской Краины и Славонии), сербы Воеводины, а также трансильванские славяне.
       Особое внимание австрийские власти уделяли Закарпатью и Галиция, где они вытравляли у населения не только религиозное, но и языковое единство с Россией.
       Между Карпатскими горами и р. Прессою жило около 2,5 млн потомков древнерусского православного населения, именовавших себя русинами и русняками. Эта область со времен средневековья принадлежала Венгерскому королевству и вместе с ним попала в Австрийскую монархию. Распространение Унии на карпаторуссов происходило в первой половине 18 в.  -- упорствующим резали уши и носы.[182]

    Галицкая Русь

       В 1772 польский король Станислав-Август Понятовский подписал акт о передаче Галиции гасбургской монархии. Называлось это весьма комически -- "ревиндикацией", т. е. возвращением того, что Австрии принадлежит по праву. (Свои претензии на Галицию австрийцы обосновывали тем, что в середине 14 в. Галицкой Русью правил венгерский король Людовик -- и лучше выдумать не смогли.)
       Принуждение к Унии, упорно проводившееся при польском господстве, когда было ликвидировано 128 православных обителей и разрушен православный клир, успешно завершилось при австрийском. К началу 19 в. православных общин в Австрийской Галиции почти не осталось.
       В 1815 г. бывшая Галицкая Русь, вместе с краковскими и другими малопольскими землями, а также Буковиной, попала в состав мультиэтнической австрийской провинции, именуемой королевством Galizien-Lodomerien.
       Николай I считал необходимым произвести с Австрией размен территориями -- в обмен на Галицию отдать ей Царство польское. 14(26) марта 1846 г. император писал в письме Паскевичу: "Ежели хотят австрийцы поменяться и отдать мне Галицию, взамен всей Польши по Бзуру и Вислу, отдам, и возьму Галицию сейчас, ибо наш старый край". Но принципы легитимизма не позволили Николаю I настоять на этом решении. Увы, польский кот в русском мешке был австрийцам хорошо знаком. Габсбурги совсем не горели желанием увеличить численность поляков в своем государстве, пусть те были единоверными и европоцентричными.
       "Благодарность -- собачье чувство",  -- сказал знаменитый немецкий философ Ницше. Надо добавить, что у европейских наций в отношении России это "собачье чувство" никогда не присутствовало. Однако Австрия проявила прямо-таки чудеса неблагодарности, перейдя в стан врагов России и тем радикально ухудшив внешнеполитическую ситуацию для нашей страны.
       Толчком для перехода Австрии в антироссийский лагерь, было, как не покажется это странным, спасение дунайской монархии российскими войсками в 1849 г.

    Опасный чардаш

       За венгерский поход Николая не критиковал только ленивый. Это тот самый случай, когда к марксистам и либералам с их любовью ко всем, кто борется против "царизма", добавились и патриотически настроенные граждане. Что, дескать, нам там надо было? Зачем мы-де поддержали австрияков, от которых нам потом одни неприятности?
       Однако в 1849 перед императором Николаем была Европа, бурлящая от буржуазного национализма. Причем, во многих странах эта бурлящая масса издавала отчетливо антироссийские звуки.
       Цепочка национал-либеральных революций, прокатившихся по Европе с запада на восток, была замечательна одинаковыми сценариями и единообразной пассивностью властей. Процесс политического горения быстро подошел к границам России.
       Предыдущая волна буржуазных преобразований докатилась в 1812 до самой Москвы, когда к нам явилась вся Европа в виде шестисоттысячной орды -- в поисках не только славы, но также трофеев и ресурсов.
       Когда в сентябре 1848 вспыхнула Венгрия, Австрия находилась в состоянии политического хаоса. Габсбурги напрасно боялись панславизма, удар по монархии нанесли венские либералы и венгерские националисты. Венгерское восстание происходило как на этнической территории Венгрии, так и на обширных землях, ей принадлежащих, в Хорватии, Воеводине (ныне Сербия), Трансильвании и Банате (обе ныне Румыния), Словакии, Подкарпатской Руси.
       Венгрия была житницей Австрии, здесь проходила важнейшая транспортная артерия, полноводный Дунай.
       Первое время против венгерского национального восстания боролись только австрийские славяне -- хорваты и сербы во главе с баном Елачичем. Австрийскую державу пытались спасти не просвещенные буржуа Вены и Праги, а наиболее патриархальные слои ее населения.
       Венгерское повстанческое войско, ядро которых составляли бывшие военнослужащие австрийской армии, действовало весьма успешно. Австрийский гарнизон был блокирован в Пеште. К концу 1848 венгерские отряды во главе с польским генералом Бемом очистили Трансильванию от австрийских войск.
       В это время австрийское правительство обращается за помощью к императору Николаю, просит и присылки русских войск в Вену. Россия пока медлит с ответом.
       Генерал Бем, прибыв с победой из Трансильвании, в апреле 1849 начал наступление на хорватов, сербов и австрийцев к юго-западу от р. Тиса. Заволновались и галицийские поляки.
       Помимо Бема, у венгров воевали и другие польские генералы -- Дембинский, Высоцкий и Клапка. Вместе со своими генералами в венгерских войсках находилась еще масса поляков, которая рассматривала успех Венгрии, как начало восстановления Речи Посполитой. Из Венгрии польские борцы за свободу собирались придти в Галицию, Царство польское, в Дунайские княжества, в Литву, Малороссию и даже на Кавказ.
       Князь Чарторыйский писал генералу Дембинскому из Парижа в июне 1849 г.: "Пусть поляки воюют под венгерскими знаменами; но пусть королевство польское остается в резерве до последнего удара!.. Нам необходимо действовать на провинции подвластные России. Необходимо произвести военную экспедицию в Литву и на Украину, прежде чем допустить инсурекцию самой страны (Польши). Поляки Кракова и Галиции не должны подыматься, пока их провинции не будут заняты венгерскими войсками. Но самый сильный способо действий против России заключается в организации экспедиции на Кавказ. Имейте в виду, что русские офицеры из Поляков, служившие в войсках противу вас идущих, также как офицеры из Литвинов, при начале настоящей кампании отправлены русским правительством в кавказские войска. Вот там то должно произойти у вас сближение с казаками. Необходимо чтобы почва была подготовлена польскими офицерами. Необходимо, чтоб там воцарился польский дух..Необходимы денежные фонд, чтобы иметь армию, солдат, офицеров, чтобы были средства делать поход. Вы уже позаботились об этом, генерал, и говорите, что под вашу росписку уже отпущено около 10 миллионов. Эта сумма будет употреблена на важнейшие потребности войны, но примерно два-три миллиона должны быть предназначены на приготовления к экспедиции, которая должна предшествовать восстанию Польскому, долженствующему произойти непременно".[183]
       Планов громадье у лидера польских националистов. Ну, разве не передается искусство интриги по наследству в магнатских династиях? Замыслы Чарторыйского напоминают ту интригу, которая привела к началу Смуты на Руси в 1604 г. Под польским духом князь Адам очевидно понимает дух ненависти к российскому государству. Казаков Чарторыйский явно приравнивает к сорвиголовам Смутного времени, а офицеры из литвинов (малороссы) в его представлении похожи на шляхтичей из окружения Тушинского Вора, на Лисовского и Ружинского. Интересен и вопрос финансирования восстания: суммы означены немалые, и тут, видимо, не обошлось без помощи "западных демократий".
       Венгерский мятеж отозвался и в польских националистических кругах на территории России. В Вильно польские боевики попытались захватить арсенал, но наместник Паскевич уверенно держал под контролем Царство польское, а казаки и офицеры-малороссы даже в страшном сне не видели себя под польскими хоругвями.
       Тем не менее, успех восстания означал появление в ближнем зарубежье России независимого венгерского государства и, с большой вероятностью, польского государства, хотя бы на территории Галиции. Можно было не сомневаться в антироссийском настрое этих новых государственных образований.
       "Россия, как Славянское государство, никак не могла допустить, что бы в соседстве с ней возникло Мадьярское государство, с либерально революционною и противо-Славянской политикой. Император Николай... не мог равнодушно смотреть как на границе Его Государства возникала новая Турция, хотя бы и в новой форме. И этот Государь Славянской России поступил лишь в Славянском духе, в интересах славянского мира, когда ниспроверг в прах Азиатских Мадьяр и могучей рукой уничтожил то здание, которое построил Мадьярский фанатизм с целью угнетения Славян",  -- писал словацкий историк Пич, современник венгерского восстания.[184]
       Распад Австрии был выгоден английскому капиталу, который поддерживал претензии национальной буржуазии разных регионов Европы на политическую власть. Для Сити было ясно, что любое свежеиспеченное государство сразу встанет в очередь на получение английских кредитов и понесет свое сырье на британский рынок. (Собственно революции 1848-49 гг. завершились именно с такими результатами через 60 лет, в 1918-1919 гг.)
       Пожар на западных границах Российской империи был выгоден англичанам и потому, что отвлекал российское внимание от Балкан, Средней Азии и Дальнего Востока.
       "Давно уже в Европе существуют только две силы -- Россия и Революция. Эти две силы теперь противостоят одна другой и, может быть, завтра они вступят в борьбу",  -- пишет Тютчев в своей записке Николаю. Мечта Тютчева простирается вплоть до единения всех славян Европы под эгидой России -- их надо спасти от национального эгоизма более развитых германских народов.[185] Впрочем, император ставит задачи не столь масштабные -- нужно остановить хаос на подступах к Российской империи.
       "Полагаю,  -- писал Николай I фельдмаршалу Паскевичу,  -- что скоро настанет время действовать. Не одна помощь Австрии для укрощения внутреннего мятежа, и по ее призыву, меня к тому побуждает, а чувство и долг для защиты спокойствия пределов Богом вверенной мне России меня... Приняв сие за основание и буде австрийцы повторят просьбу, разрешаю тебе вступать, призвав Бога на помощь".
       На встрече австрийского императора Франца-Иосифа и Николая I в Варшаве, молодой австрийский монарх повторил просьбу о помощи и она была ему оказана. Более 200 тыс. русских войск должны были быстро и относительно гуманно поставить точку в венгерском мятеже.
       Как описывают русские офицеры, по прибытию наших войск в Галицию их "окружали таким вниманием, что это радушное гостеприимство становилось иногда в тягость нам, изнуренным, бывало, еще не совсем для нас привычными большими переходами и с прибытием на квартиры искавшим только покоя".
       Для русских жителей Галиции вступление российских войск стало настоящим праздником национального возрождения. И, хотя на почве этого возрождения выросли в итоге ядовитые цветочки в виде свидомых украинцев -- начало всё равно там, в венгерском походе русской армии 1849 года.
       Русские войска прошли через Тернополь, Львов, Перемышль (ныне в составе Польши), печально знаменитый Самбор, проделали тяжелый переход через Карпаты -- в горах жили нищие русняки, тоже ветвь русского племени. В Закарпатье русские войска встретились в бою с венграми. Отдельный русский отряд вступила в захваченную венгерскими повстанцами Трансильванию.
       Венгерская армия тогда состояла из 26 батальонов пехоты и 59 эскадронов гусар, из артиллерии с 2402 орудиями -- всего 42 тыс. чел. регулярного войска, из многочисленного ополчения и 20 тыс. польских волонтеров, многие из которых имели опыт службы в регулярных войсках.
       В Закарпатье русские войска видели сплошное разорение -- сожженные дома, заваленные колодцы. Здесь уже прошлись и австрийские войска, и венгерские повстанцы, которые особо не церемонились на славянских территориях, насильно забирая молодежь в свою армию и истребляя непокорных. Это, впрочем, не помешало пылкому венгерскому революционеру Кошуту изображать в своих прокламациях русских солдат, как кровожадных людоедов.
       Венгры были разбиты в Трансильвании у Германштадта отрядом Лидерса, генерал Дембинский потерпел поражение в Банате, под Темешваром (ныне Тимишоара, Румыния). Венгерский главнокомандующий Артур Гергей сдался 1 (13) августа 1849 у Виллагоша русскому авангарду генерала Ридигера. Банатская крепость Арад также спустила флаг перед русским. Сопротивление венгров оказалось достаточно слабым и большинство потерь русской армии относилось к разряду санитарных.
       Мучить поверженного врага у русских не принято и милость к павшим иногда приобретала нарочитый характер. "Вообще мы чрезмерно любим щеголять своим великодушием, своим кротким обращением с неприятелем, своей гуманностью"[186] Однако в западную прессу попадали только байки Кошута и ему подобных о московских каннибалах. В свою очередь, между русскими и австрийскими военными возникла стойкая антипатия. То, что давалось легко на уровне межгосударственном, на уровне личном распадалось из-за разности ментальностей. Австрийцы русским военным не нравились за чванство, самохвальство и напыщенность, и свои чувства эмоционально нестойкие солдаты и офицеры старались показать всеми способами -- могли и "нагайками отвалять".
       При сдаче главных сил венгерской армии ее командующий Гергей просил русского командующего о невыдаче венгров, бывших офицеров австрийской армии, австрийским властям, а также о приеме желающих в русскую службу. Паскевич докладывал императору: "Для пользы самого Императора Австрийского, в моем мнении, надобно офицеров и генералов простить. Ваше Императорское Величество в подобном случае простили Поляков и даже поддерживали их существование."
       Николай I просил австрийский двор о помиловании венгерских офицеров, причем ходатайство лично излагал наследник престола Александр Николаевич. Однако австрийские власти не собирались давать никакой пощады пленным.
       Один Гергей отделался ссылкой, да и эта "милость" была дана ему, чтобы бывшие соратники возненавидели его. Большинство сдавшихся венгерских офицеров были повешены по приговорам австрийских военных судов; потери понесла почти каждая аристократическая семья в Венгрии.
       25 сентября 1849 г. австрийцы расстреляли венгерского министр-президента графа Лудвига Батияни -- повесить его не могли, потому что он нанес себе рану в шею, пытаясь покончить с жизнью. В тот же день в крепости Арад были казнены 13 венгерских генералов. Лишь трое из них были расстреляны, за то, что сдались австрийцам, а не русским; остальные повешены. А вот польские генералы были или помилованы австрийцами, как Клапка, или с легкостью бежали в Турцию, как Дембинский и Бем. Последний даже принял там мусульманство, для удобства продолжения борьбы против русских. И крайней плоти не пожалел.
       Увы, государственные дела тем успешней, чем дальше от морали. История показала, что австрийская власть, беспощадно истребившая своих врагов, добилась большей лояльности от венгров, чем русские от амнистированных поляков. Венгрия была полностью замирена и никогда ее недовольство Веной больше не претворялось в вооруженные формы. Польша же, сохранившая после 1831 свои русофобские кадры, породила еще одно мощное восстание -- в 1863 г.
       В венгерское национальное сознание впечаталась ненависть отнюдь не к австрийской монархии, а к России. Австрийцы сумели привлечь симпатии венгров, оставив под их контролем обширные славянские территории. И, кстати, в годы Первой мировой войн отношение венгерских военных по отношению к русскому населению, особенно в Галиции, было предельно жестоким.
       Сама Австрия не вынесла благодарности. Российские войска на глазах у австрийских славян разгромили Венгрию, угнетателя и ассимилятора славянского населения, при бессилии центральной австрийской власти. Вена была уверена, что галичане как и другие австрийские славяне говорят себе, а зачем нам собственно нужны Габсбурги? Почему мы не можем быть вместе со своими российскими братьями?
       Теперь дунайская монархия с немецкой педантичностью начнет выдавливать из австрийских славян симпатии к России, и, при деятельной помощи польских специалистов по русофобии, ломать в русских Галиции и Закарпатья русское самосознание. Kulturkampf будет идти со всё нарастающей репрессивностью, которая достигнет своего кровавого пика в годы Первой мировой. Российское же образованное общество, которого никоим образом не касается всеевропейское национальное возрождение, будет обращать на это нулевое внимание. (В конце концов, десятки тысяч русских подданных Австрии, заподозренных в симпатиях к России, будут уничтожены австрийскими военными властями, Галиция превратится в опору "мазепинства" и базу украинизации, которая в годы революции перекинется и на южную Россию.
       Но если бы австрийская элита проявила минимальную разумность и не свернула бы на путь антироссийских фобий, то большой мир длился бы в Европе еще не пятьдесят, а как минимум сотню лет. Разрушив союз с Россией, Австрия попала под удары французов, пруссаков и наконец Антанты. Габсбургская монархия сперва потеряла Италию и германские владения, потом утратила всю империю -- и это стоило огромных человеческих жертв. Франц-Иосиф, австрийский император, проживший от николаевского времени до 1916, смог воочию убедиться в пагубности антироссийских эмоций. Замечательная страна, давшая миру столько достижений в науке и культуре, распалась на множество мононациональных государств, ставшими в итоге сателлитами Гитлера, который и сам был порождением австрийского распада.
       И тем не менее, политика -- это искусство возможного. Разгром венгерского восстания продлил еще на полвека существование многонациональной австрийской империи в центре Европы, и эти полвека прошли без общеконтинентальных войн, геноцида и этнических чисток.

    Святые места. Рейдерство по-французски

       Для того, чтобы вывести Россию из равновесия и втянуть ее в конфликт, требовалась большая провокация. На роль провокатора прекрасно годился давний английский клиент французский император Наполеон III.
       По требованию французского императора турецкое правительство нарушило исконные права православной церкви в Святых Местах. Турки отобрали у православного духовенства ключи Вифлеемского храма (храма Воскресения) и передали их католикам. В Иерусалиме среди православного населения вспыхнули массовые беспорядки, жестоко подавленные турецкими войсками.[187]
       Патриархи Константинопольский Герман IV и иерусалимский Кирилл II обратились к Николаю I с просьбой защитить преимущественные права православного греческого духовенства на Святые месте в Вифлееме и Иерусалиме.
       В глазах всех христиан Востока владение этими ключами и определяло первенство той церкви, которая ими обладает. Что западные, что наши либеральные и марксистские историки умалчивают о том, что христианское население Османской империи поголовно относилось к восточным направлениям и, по большей части, являлось православным. Только в балканских владениях Турции проживало около 11 млн православных христиан. Представители восточно-христианские вероисповедания (греки, сирийцы, арабы, айсоры, халдеи, армяне) являлись коренным населением Малой Азии и Ближнего Востока, чьи предки жили там за тысячи лет до появления католиков-крестоносцев и мигрантов из центральной Азии, турок-османов. В 19 в. присутствие католиков на территориях, входивших в состав Османской империи, было символическим, и ограничивалось несколькими сотнями человек, преимущественно иностранными миссионерами и священниками при дипломатических миссиях. Притязания Франции на контроль над Святыми Местами в ущерб правам многомиллионного православного населения Турции, были вопиюще несправедливы. А если подобрать более грубое, но верное слово, это была просто наглость.
       Еще в 1839 г. император Николай говорил флигель-адъютанту А. Ржевускому, отправляемому им с миссией к турецкому султану Абдул-Меджиду и египетскому правителю Мегмед-Али:
       "...Конечно, охрана Св. Мест должна была бы нам принадлежать безраздельно, или, по крайней мере, мы должны были иметь там более широкие права, чем латиняне. Это покровительство христианам французов смешно. В Турции и в Сирии больше православных, чем католиков, и наследие Восточных Императоров не принадлежит французам."
       Конечно, в идейном багаже либерала, особенно в его современном российском исполнении, понятие народных прав отсутствует (оно подменено "правами человека", особо такого человека, который разбогател за общий счет и имеет хорошие связи на западе). Однако трудно представить, как могут расцвести индивидуальные права при попрании прав всего народа. Важнейшим из народных прав является право отправлять религиозный культ согласно традициям и обычаям, в традиционных культовых местах. Для людей патриархального уклада -- а громадное большинство жителей как Османской, так и Российской империй относилось к таковым -- религия была центром их психологии, ментальности, культурной идентичности. Сама Европа на протяжении веков являлась ареной религиозных войн, поскольку через религию выражались все социально-психологические устремления. Даже в 19 в. европейские протестантские государства покровительствовали протестантам в католических государствах, а Франция оказала вооруженную поддержку католикам-бельгийцам, восставшим против голландского короля. Так что, либеральный историк, пробегающий мимо факторов религиозно-психологических, совершает такое же надругательство над историзмом, как и тогда, когда он игнорирует факторы природно-климатические...
       Независимая сильная Россия, будь во главе ее хоть всенародно избранный президент, хоть поставленный Богом пророк, не стерепела бы провокаций, которыми занималась клиенты Пальмерстона, собравшиеся нахально попрать права многочисленного православного населения Османской империи ради кучки миссионерствующих туристов.
       Порта, если б действовала юридически обоснованно, согласно духу и букве русско-турецких мирных соглашений, обязана была решить вопрос о Святых Местах в интересах своих православных подданных. Но турецкие власти не меньше императора французов хотели спровоцировать Россию. Российское покровительство христианским народностям Османской империи, постоянно раздражало Порту, также как и российский флот, господствующий на Черном море. Из-за него исчезала традиционная турецкая торговля с Кавказом, где существенную долю составляли рабы и оружие.
       Если бы даже Россия проглотила обиду, "отказавшись постыдным образом от покровительства, которое оно оказывало восточным христианам в течение столетий", то войну можно было только отсрочить, но не избежать. Слишком уж привлекательно было для морских держав военное решение восточного вопроса именно в это время, когда они получили такие преимущества в стрелковом вооружении и в пароходном флоте...
       В ответ на требование России восстановить права, какими ранее пользовалось православное духовенство в Иерусалиме, Порта отозвалась обещанием издать фирман, подтверждающий эти права. Однако обманула. Таким образом был нарушен существенный принцип, на котором держался мир между странами в течение четверти века: Россия не посягает на территориальную целостность Турции, однако выступает гарантом нормальной религиозной жизни всей массы ее православного населения. Напомню, что право на покровительство России христианам Османской империи было зафиксировано еще в в Кучук-кайнарджийском мирном трактате и подтверждено Адрианопольским договором.
       После того как Россия потребовала выполнить условия русско-турецких договоров, а турки отказались это сделать, война стала неизбежной.

    Русофобская истерия

       Данилевский напишет в своем труде "Россия и Европа": "В 1864 году Пруссия и Австрия, два первоклассные государства, имевшие в совокупности около 60 000 000 жителей и могущие располагать чуть не миллионною армиею, нападают на Данию, одно из самых маленьких государств Европы, населенное двумя с половиною миллионами жителей, не более,  -- государство невоинственное, просвещенное, либеральное и гуманное в высшей степени. Они отнимают у этого государства две области с двумя пятыми общего числа его подданных,  -- две области, неразрывная связь которых с этим государством была утверждена не далее тринадцати лет тому назад Лондонским трактатом, подписанным в числе прочих держав и обеими нападающими державами. И это прямое нарушение договора, эта обида слабого сильным не возбуждают ничьего противодействия... Одиннадцать лет перед этим Россия, государство, также причисляемое к политической системе европейских государств, правда, очень большое и могущественное, оскорбляется в самых священных своих интересах (в интересах религиозных) Турцией -- государством варварским, завоевательным, которое хотя уже и расслаблено, но все еще одним только насилием поддерживает свое незаконное и несправедливое господство, государством, тогда еще не включенным в политическую систему Европы, целость которого поэтому не была обеспечена никаким положительным трактатом... От Турции требуется только, чтобы она ясно и положительно подтвердила обязательство не нарушать религиозных интересов большинства своих же собственных подданных,  -- обязательство не новое какое-либо, а уже восемьдесят лет тому назад торжественно данное в Кучук-Кайнарджийском мирном договоре. И что же! Это справедливое требование, каковым признало его дипломатическое собрание первостепенных государств Европы, религиозные и другие интересы миллионов христиан ставятся ни во что; варварское же государство превращается в глазах Европы в палладиум цивилизации и свободы... Откуда же это равнодушие к гуманной, либеральной Дании и эта симпатия к варварской, деспотической Турции?.. Это не какая-нибудь случайность, не журнальная выходка, не задор какой-нибудь партии, а коллективное дипломатическое действие всей Европы, то есть такое обнаружение общего настроения, которое менее всякого другого подвержено влиянию страсти, необдуманного мгновенного увлечения."
       Название этому обшему настроению Европы есть. Русофобия.
       Миф об агрессивности и варварстве России на Западе не умирал, наверное с 16 в., впитав еще и многовековую неприязнь латинства к православию. Уже тогда передвижные типографии короля Стефана Батория и немецких курфюрстов выпускали тучу листовок, в которых изображались рабы-московиты, пожирающие человеческую плоть.
       И двумя веками позже деятели французского просвещения повторяли пропагандистские байки польских панов о "рабах-московитах".
       В частности, премудрый Вольтер изрекал: "Московиты были менее цивилизованы, чем обитатели Мексики (ацтеки -- А.Т) при открытии ее Кортесом."
       "Русские никогда не будут народом истинно цивилизованным...",  -- писал не менее "информированный" Ж.-Ж. Руссо.
       В период наполеоновских войн на Западе появилась фальшивка под названием "Завещание Петра Великого". Там имелись такие перлы:
       "Ничем не пренебрегать, чтобы придать русскому народу европейские формы жизни и обычаи, и с этой целью приглашать из Европы различных людей, особенно ученых, или ради их выгод, или из человеколюбивых принципов философии."
       "Пользоваться религиозным влиянием на греко-восточных отщепенцев или схизматиков, распространенных в Венгрии, Турции и южных частях Польши... Под этим предлогом Турция будет покорена, и сама Польша... скоро попадет под иго."
       "Среди всеобщего ожесточения... послать по Рейну и морям несметные азиатские орды... Корабли внезапно появятся для высадки этих кочевых, свирепых и жадных до добычи народов... одну часть жителей они истребят, другую уведут в неволю для заселения сибирских пустынь и отнимут у остальных всякую возможность свержения ига."
       А вот еще одна цитата:
       "Вплоть до настоящего времени русские, к какому бы классу они ни принадлежали, еще слишком варвары, чтобы находить удовольствие в научных занятиях или в умственной работе (исключая интриг), поэтому почти все выдающиеся люди, служащие в русской армии,  -- иностранцы, или -- что значит почти то же самое -- "остзейские" немцы из прибалтийских губерний..."
       Это уже из классика нашего, Ф. Энгельса. Другой классик, К. Маркс считал, что турки спасают цивилизованный мир от России: "Турция была плотиной Австрии против России и её славянской свиты".
       Высказанное императором Николаем в приватной беседе с английским послом Сеймуром мнение о "болезни Турции" до сих пор выступает в роли блестящего обоснования для агрессии Запада против России.
       В изложении западных авторов слова императора получили такой вид: "Мне не особо интересно, что случится, когда медведь (Турция) умрет... так как я, вместе с Англией, решу, как надо поступить, когда это событие произойдет". Ответ Сеймура, опять же в изложении западных авторов, был таков: "Мы не видим причин думать, что медведь умирает... и мы заинтересованы в том чтобы он продолжал жить... Турция будет жить еще много лет если не случится какого-либо непредвиденного кризиса... в предотвращении которого правительство Ее Величества рассчитывает на Ваше содействие".[188]
       Русские источники того времени, впрочем, показывают этот разговор несколько иначе.
       Николай: "Как бы мы все ни желали продлить существование больного человека (а я прошу вас верить, что, подобно вам, желаю продолжения его жизни), он может умереть неожиданно. У нас нет власти воскрешать мертвецов. Если Турецкая империя падет, то она падет, чтобы не подняться более. Поэтому я и спрашиваю вас, не лучше ли раньше подготовиться к этой возможности, чем втянуться в хаос, путаницу и в общеевропейскую войну". В ответ на это Сеймур замечает, что "великобританские государственные люди держатся правила не связывать Англии в отношении возможных в будущем событий." Император Николай также высказывает мысль, что "было бы чрезвычайно важно для России и Англии сговориться настолько, чтобы события не захватили их врасплох".[189]
       Русская версия выглядит более правдоподобной, хотя бы потому, что не стал бы царь называть Турцию медведем -- этот символ прочно зарезервирован для России. Английский вариант кажется бессвязным, нелогичным и мало напоминающим по стилистике речь Николая. Но, судя даже по корявой английской версии, никаких планов односторонних действий и военного разгрома Османской империи у императора Николая I не было. А разве не отдают большой прозорливостью слова Николая Павловича о том, что распад Турецкой империи приведет к общеевропейской войне?
       Да, распад этот и, в самом деле, привел к цепочке войн, к кошмарным актам геноцида против нетурецкого населения, и стал детонатором общеевропейской, если точнее мировой бойни. Причем "несвязанность" Англии в отношении будущих событий сделали трагедию мировой бойни неотвратимой.
       Однако уже полтора века, из книги в книгу, из энциклопедии в энциклопедию, кочует безапеляционно утверждение, что российский тиран и агрессор Николай Палкин хотел погубить маленькую и нежную Турцию, отобрать у нее истинно турецкий Константинополь; иногда еще добавляют и Иерусалим.
       Тысячу раз переписанная и процитированная лабуда превращается в "факт из академических источников". И ладно писали бы об этом супостаты, с которыми мы воевали в Крымскую и Великую Отечественную, так ведь хор лгунов состоит на девяносто процентов из наших собственных историков. Некоторым персонам очень нравиться гадить на историю собственного народа -- даже если нет указания свыше. И попробуй таким возрази, услышишь в ответ: "Куда прешь, смерд, запорю, я -- доктор исторических наук".
       Как Запад объявил исконными польскими землями западно-русский край, так теперь исконно турецкими стали вдруг земли христианских народов, покоренные центральноазиатскими кочевниками. Для превращения этих земель в "исконно турецкие" выходцы из Центральной Азии брали "налог крови" и терзали "райя". На этих "исконно турецких" элементарная безопасность христианского населения была утверждена лишь русскими победами, солдатским штыком и казачьей шашкой.
       Чтобы объявить Россию агрессором и вторгнуться на ее территорию, просвещенному Западу надо так мало. Всего лишь нескольких слов из частной беседы, подвергнутых дополнительной редактуре. Фактически Россия для Запада есть некий предустановленный агрессор. Запад всегда "обороняется", если даже ведет наступательную войну за десять тысяч километров от своей территории. Великобритания решила "обороняться" от России не на скалах Дувра, даже не в Гибралтаре или Датских проливах, а на берегах Черного моря, на которых русские появились тогда, когда англичан вообще не существовало.
       Уже в середине 19 в. западного обывателя ежедневно запугивали размерами России. Европейские счетоводы подсчитывали, на какое количество квадратных миль в среднем за год прирастало Российское государство. Получалось много, обыватель дрожал, боялся за свой уютный западноевропейский домик с геранью в горшках, которые может разбить русский татаромонгол, охочий до большого количества квадратных миль.
       Ему бы, обывателю, почитать Менделеева: "В отношении к самой России нельзя упускать из виду, что ее громадная величина получилась исключительно благодаря стечению обстоятельств, окружавших сравнительно небольшой сознательный союз центральных русских людей. Завоевателей у нас не было ни одного, и завоевательных стремлений у нас не было и нет, да и быть по всему духу народному не может. Пришлось нам со всех-таки сторон только защищаться, а при защите нередко занимать места, из которых наши теснители сами вытеснялись. Нечего вспоминать тут половцев или татар, а достаточно указать на остзейцев, шведов, кавказцев, киргизов, крымцев и среднеазиатов. Огромные края Малороссии, Грузии и Сибири сами пристали к нам, поняв будущую силу России и невозможность держаться самостоятельно. Литва и Польша за свои многочисленные напоры на нашу страну поплатились покорением и разделом, потому что русский реализм выше и крепче ихних от латынщины навеянных начал."
       Данилевский также отвечал западному обывателю, считающему, что "Россия давит на нас своею массой, как нависшая туча, как какой-то грозный кошмар": "Франция при Людовике XIV и Наполеоне, Испания при Карле V и Филиппе II, Австрия при Фердинанде II действительно тяготели над Европой, грозили уничтожить самостоятельное, свободное развитие различных ее национальностей, и большого труда стоило ей освободиться от такого давления. Но есть ли что-нибудь подобное в прошедшей истории России? Правда, не раз вмешивалась она в судьбы Европы, но каков был повод к этим вмешательствам? В 1799-м, в 1805-м, в 1807 гг. сражалась русская армия, с разным успехом, не за русские, а за европейские интересы. Из-за этих же интересов, для нее, собственно, чуждых, навлекла она на себя грозу двенадцатого года; когда же смела с лица земли полумиллионную армию и этим одним, казалось бы, уже довольно послужила свободе Европы, она не остановилась на этом, а, вопреки своим выгодам,  -- таково было в 1813 году мнение Кутузова и вообще всей так называемой русской партии,  -- два года боролась за Германию и Европу и, окончив борьбу низвержением Наполеона, точно так же спасла Францию от мщения Европы, как спасла Европу от угнетения Франции...".
       Другой любимой темой западной пропаганды были русское "рабство", противостоящие западной "свободе". Еще в 16 в. Западом был создан информационный симулакр Московии, в котором её власти тиранствуют, потому что им нравится тиранствовать, а народ раболепствует, потому ему нравится быть в рабстве. Но когда этот симулакр создавался, сам Запад производил второе издание рабовладения и второе издание крепостного права, это он превращал людей в рабочий скот.
       За "русскую тиранию" Запад с ловкостью старого плута выдавал централизацию в огромной стране просто необходимую. За "нецивилизованность" -- материальную скудость и недоразвитие социальных институтов в условиях, когда концентрированные усилия государства направлялись на преодоление неблагоприятной географии, на отражение внешнего давления.
       Это не Россия, а Запад вдыхал зажаренную плоть еретиков и ведьм, без суда и следствия уничтожал под корень иноверцев. Уже в относительно просвещенное время, посреди Европы селения вальденсов уничтожались вместе со всеми их обитателями, словно это были крысиные норы.
       В середине 18 в. единственная страна Европы, где нет жестоких казней, где вообще нет смертной казни -- это Россия.
       Не в России, а в Британии у крестьян отнимают землю-кормилицу, превращая их в бесправных бродяг, по которым плачет виселица.
       Не в России, а во Франции применяют беспощадный садистический террор против тех, кто мешает идти в светлое будущее.
       Французскую революция первым делом бросаются подавлять не российские монарх, а "передовые" англичане, австрийцы и пруссаки.
       Не в России, а в Англии десятилетние дети трудятся по 14 часов в день в шахтах.
       В первой половине 19 в. Западная Европа стала получать огромные призы за ограбление колоний, по ней шагает промышленная революция и доступный кредит, а вслед за тем добивается политических прав третий класс, из остатков крестьянства выделяются богатые бауеры. Рука буржуазии не менее крепка, чем рука дворянства; любые возмущения обездоленных пролетариев, подавляются с такой же беспощадностью, как и крестьянские восстания в средние века. Это происходит в Европе, а не в России.
       Когда-нибудь возникнет честная наука "социальная механика" (жаль, что уж жить в эту пору прекрасную уж не придется...). Эта наука сформулирует законы свободы для больших социальных систем. Она похоронит прежнее понимание свободы, как некоего неотъемлемого свойства западных людей, которым они могут якобы наделить всех остальных -- если те будут послушными мальчиками. В этой новой науке свобода предстанет как способность социальной системы подерживать свое устойчивое развитие (гомеостаз) за счет внешней среды, в том числе и более слабых социумов.
       Рабство-свобода -- две стороны одной медали. За свободу одних платят своим рабством другие -- начиная со знаменитой афинской демократии, где на одного свободного (гражданина, гоплита, философа и т. д) приходилось пара десятков рабов...
       За британские свободы, которые изначально касались весьма небольшой прослойки джентльменов, платили ирландские крестьяне, английские пролетарии, африканцы, индейцы, индусы, австрало-аборигены и т. д. И платой была порой даже не рабство, не а гибель.
       Да и нашей стране за эмансипацию дворянства было уплачено унижением низших слоев, причем именно в то время, когда на московитов снизошли блага западной цивилизации.
       Однако обвинение N 1, которое Запад бросал России, в экспансионизме, по сути, опровергало обвинение N, в рабстве. Русский народ распространился на шестую часть земной суши, причем такими темпами, которые не снились и западным нациям. Фактически русские присоединили большую часть Азии к Европе. Никаким рабам это было б не по силам и не по духу. И никакой раб не будет до последней капли крови сражаться против иноземных завоевателей -- ему всё равно, кто им владеет.
       На протяжении этой книги я не раз цитировал книгу маркиза де Кюстина "Россия в 1839 году". Хитроумному маркизу, представлявшему французских национал-либералов, удалось написать хлесткий антироссийский памфлет, в котором он удачно выдал социальное и техническое отставание континентальной России от колониальных морских держав за свидетельства вековечной русской "тирании". Впрочем свидетельствами "тирании" были для него и прекрасно организованная Нижегородская ярмарка, и четкая ямская служба, и растущая русская промышленность, и дружелюбие русских крестьян, и чувство собственного достоинства у мелких чиновников, и телесные наказания, которые он мог легко найти и в "просвещенной" Европе, и подавление польского бунта, хотя любая европейская держава расправилась бы с бунтовщиками со стократно большей жестокостью. И даже самобытное русское искусство. "Очевидно, что страна, где такого рода монументы называют местом молитв -- не Европа; это Индия, Персия, Китай, и люди, идущие поклоняться Богу в этой банке варенья не христиане",  -- пишет информационный разбойник о храме Василия Блаженного.
       По совокупности заслуг маркиз де Кюстин получает от русского поэта Тютчева совершенно справедливый титул "собака", что однако не помешало многократному переизданию собачьего опуса в нашей стране.
       Д. Уркварт, бывший резидент британский разведки в Константинополе, издает на протяжении многих лет русофобский журнал "Портфолио". Он ненавидит императора Николая и русских настолько сильно, что взахлеб расхваливает Османскую Турцию как носительницу высокой, оригинальной культуры. Такие оригинальные черты турецкой культуры, как захват людей в рабство и массовые убийства мирного населения, (что было продемонстрировано совсем недавно во время Греческого восстания) совсем не мешают британскому свободолюбцу.
       Большим авторитетом для Уркварта служит профессор Мицкевич из Парижского университета. Этот польский поэт, ставший большим парижским ученым, на своих лекциях устанавливает тождество русских с древними кровожадными ассирийцами и вавилонянами -- причем на основе науки филология. Ученый поэт совершает замечательное открытие в области языкознания. Оказывается, имя вавилонского царя Навуходоносор-Небукаднецар -- это русская фраза: "Нет Бога кроме царя".
       На ниве борьбы с русской "тиранией" подвизались на Западе не только польские имигранты. Мицкевича с Чарторыйским переплюнули Герцен с Бакуниным, добавив ко лжи мерзость предательства.
       Почти одновременно с началом Восточной войны, Александер Герцен, известный среди антироссийских диверсантов как Искандер, приезжает в Лондон.
       Выпускник московского университета, прилежный слушатель либерального историка Грановского и член западнических кружков, незадолго до отъезда он выгодно продает свои деревни, и движется на Запад с хорошим капиталом. (Для дальнейшего улучшения материального положения он ухитряется реализовать при помощи парижских Ротшильдов билеты московской сохранной кассы, которые вообще не имели хождения на Западе.)[190]
       Здесь Герцен немедленно попадает в гущу западной общественной жизни. В июне 1848 на его глазах французские национал-либералы планомерно уничтожают рабочих -- солдаты Кавеньяка расстреливают 11 тысяч человек, недовольных своей нищетой после отмены общественных работ. Пролетариев убивают без суда и следствия, с методичностью, которую мы обычно приписываем нацистам, однако это происходит ради спасения буржуазной "свободы". Проблема голодных ртов решена с замечательной эффективностью -- их просто засыпали могильной землей. Александр Иванович в шоке, ему даже захотелось, чтобы на Монмартре вновь появились казачьи разъезды. Однако он мужественно преодолевает свои эмоциональные позывы и продолжает борьбу против "царизма". Как сообщает Большая советская энциклопедия: "Вольная русская типография основана А. И. Герценом в Лондоне в феврале 1853 при содействии польских эмигрантов для печатания запрещённых в России революционных произведений. Летом 1853 в Вольной русской типография напечатаны прокламации Герцена "Юрьев день! Юрьев день!" и "Поляки прощают нас". В первые годы издания Вольная русская типография нелегально доставлялись в Россию поляками-эмигрантами и немногими русскими сотрудниками типографии." Что-то слишком густо по части поляков. А название прокламации "Поляки прощают нас" напоминают мне фразу из фильма "Список Шиндлера", где комендант нацистского концлагеря в меланхолической позе повторяет "Я вас прощаю", обращаясь к заключенным. Поляки нас прощают, за то что убивали нас в 1812 и за то, что опустошили десятки наших городов и сотни селений в Смуту, сожгли и истребили пол-Москвы в 1611, за резню в Великих Луках в 1581 и в Стародубе в 1535, за то, что триста лет кромсали Русь, превращая русских крестьян в быдло для панов. (Однако врет Герцен, как любой одержимый русофобскими бесами. Не прощали поляки нас и не простят никогда. В войну 1919-1920, когда польская армия дошла до Киева и Минска, она убивала всех подряд, кого подозревала в симпатиях не только к большевизму, но и к России; а в польских лагерях были уморены десятки тысяч русских, как мужиков, одетых в красноармейские шинели, так и интернированных солдат царской и белой армий).
       Сведений о том, на какие деньги основана Герценом некоммерческое предприятие под звучным именем "Вольная русская типография", нет. Вряд ли на свои, учитывая то, что богатый Герцен не давал своим бедным друзьям, включая Белинского, ни копейки. Еще ни один герценовед не попробовал покопаться в архивах английских госслужб, относящихся к середине 19 в.
       Герцен не разу не попробовал покритиковать английские власти за все время пребывания в Лондоне -- к примеру, за умирающую от голода Ирландию или за опиумные войны.
       Ко времени переезда в Англию Герцен уже отказался от либерализма и стал сторонником социализма в сен-симоновском стиле.
       Зачем британским властям сен-симонизм, почто польской шляхте социализм? Никакой идейной связи между британскими банкирами, между "прощающими нас" польскими националистами и социалистом-утопистом Герценом не существовало, однако общая цель у них все-таки имелась -- развал Российской империи, всемерное ослабление российского государства. И очень четко определяли враги России, что в Герцене, и ему подобных, нет ни грамма русского национального чувства, несмотря на обильное употребление слов "община" и "русский".
       Данилевский замечает: "Русский в глазах их (европейцев) может претендовать на достоинство человека только тогда, когда потерял уже свой национальный облик."
       Порой перо Герцена выдает его с потрохами. Он перестает контролировать себя и пишет как обычный русофоб, ничем не связанный с Россией.
       "Россия налегла, как вампир, на судьбы Европы", "это царство (Россия), неизвестное двести лет назад, явилось вдруг, без всяких прав, без всякого приглашения, грубо и громко заговорило в совете европейских держав и потребовало себе доли в добыче",  -- это он жжет глаголом в письме французскому историку Мишле.[191]
       Я не знаю, какой гений, с помощью каких интеллектуальных доказательств может доказать, что разгром и расчленение России, ее унижение должно пойти на пользу русскому народу. Герцен таких доказательств нам не оставил. Возможно за такие доказательства возьмутся Гайдар, Немцов или Гонтмахер. В случае успеха, они будут достойны Нобелевской премии в области химии.
       До сих пор Герцен -- одна из самых уважаемых личностей в интеллигентском пантеоне, без пятна порока; в Петербурге стоит кузница педагогических кадров его имени. Неужели будущие учителя должны учиться патриотизму на его примере. Неужели в России было мало писателей лучше, чем Искандер? Писателей было много, хороших и разных, но Герцен выразил собой распространенный типаж российского интеллигента.
       Усилия разнообразных русофобов, как западных, так и импортированных из России, не пропали даром. Шовинистическая западная пресса сформировала устойчивый "социальный заказ" на их плоские мысли. На родине всех печатных "свобод", в Британии, публике были настолько привиты антироссийские мнения, что по словам В. Кобдена, сторонника мирного урегулирования англо-русского конфликта, выступать перед ней на митинге было все равно что перед "сворой бешеных псов".[192] Зато английская пресса подчеркивала вхождение Турции в круг цивилизованных европейских стран. А Луи-Наполеон лишился прежнего ореола авантюриста, окруженного паразитами и проститутками.
       Отнюдь не наши, а французские церковные иерархи придали наступающей войне религиозный характер. Архиепископ Парижский Сибур благословил борьбу с русскими такими словами: "Война, в которую Франция вступила с Россией, не есть война политическая, но война священная".[193] Ну, если можно кардиналу, то и я не откажу себе в усматривании параллелей между событиями 1853-1856 и 1204-1205 гг.  -- временем Четвертого крестового похода. В обеих войнах Запад ставил целью разгром ведущего восточно-христианского государства, захват контроля над Черноморскими проливами, Балканами и Передней Азией.
       Тютчев отозвался на нарастающую волну русофобии так:
       Ужасный сон отяготел над нами,
       Ужасный, безобразный сон:
       В крови до пят, мы бьемся с мертвецами,
       Воскресшими для новых похорон...
       И целый мир, как опьяненный ложью,
       Все виды зла, все ухищренья зла!..
       Нет, никогда так дерзко правду Божью
       Людская кривда к бою не звала...
       И этот клич сочувствия слепого,
       Всемирный клич к неистовой борьбе,
       Разврат умов и искаженье слова --
       Все поднялось и все грозит тебе!
       О, край родной,  -- такого ополченья
       Мир не видал с первоначальных дней!..
       Велико, знать, о, Русь, твое значенье.
       Мужайся, стой, крепись и одолей!
       А великий русский писатель Гоголь незадолго до смерти написал:
       "Исчезло даже и то наружное добродушное выражение прежних простых веков, которое давало вид, как будто бы человек был ближе к человеку. Гордый ум девятнадцатого столетия истребил его. Диавол выступил уже без маски в мир."

    Восточная война. Крокодил против медведя

    Кому выгодно?

       Обычно печальная повесть о Восточной (Крымской) войне завершает рассказ об императоре Николае и служит как бы надгробной эпитафией его якобы неудачному царствованию.
       Для западных авторов, в особенности английских, Крымская война свидетельство превосходства "сил свободы" над "силами тирании". О том, что в этом деле участвовали еще какие-то парни с ятаганами, то бишь османы султана Абдул Меджида и какие-то французы императора-путчиста Наполеона III порой даже не упоминается.
       В реальности, против России воевали три огромные колониальные империи, 90 % населения которых не обладали никакими гражданскими и политическими правами. Если учесть содействие вражеской коалиции со стороны большинства европейских держав и США, если учесть, что вражеская коалиция использовала ресурсы множества зависимых стран, включая самые населенные регионы планеты, то, можно сказать, что России пришлось бороться почти что против всего мира.
       Наши либеральные историки и публицисты также придерживаются штампа, простого, как и всё их историотворчество. Николай-де, будучи самодержавным тираном, являлся вдобавок и агрессором, что само собой разумеется. Как агрессор он, естественно, хотел напасть на какую-нибудь слабую страну и отнять у нее что-нибудь ценное. Поскольку ближайшей слабой страной была Османская империя, то Николай хотел отнять у нее Проливы и Константинополь -- наверное, чтобы закрепостить турецких крестьян и повесить турецких декабристов.
       На самом деле, интерес к Константинополю был у Екатерины Великой, да и то больше теоретический. Николай же неоднократно говорил, что не разделяет прожектерства бабушки. В беседе с английским послом Р. Сеймуром от 22 января 1853 царь напомнил: "Наследовав ее (Екатерины II) обширные владения, я не наследовал ее видений или, если хотите, проектов. Наоборот, моя страна так обширна и находится в столь счастливом во всех отношениях положении, что с моей стороны было бы безрассудно желать увеличения земель и большего могущества, чем у меня есть".[194]"Я уже два раза мог овладеть Константинополем и Турцией..., -- сказал император Николай генералу Муравьеву в начале 1853 г. -- Какие выгоды от завоевания Турции произошли бы для нашей матушки-то России, то есть для губерний -- Ярославской, Московской, Владимирской и прочих? Мне и Польши достаточно."[195] Проливы, кстати, желал заполучить лидер конституционных демократов Милюков -- вместе с другими либеральными политиками времен Первой мировой войны, которые наивно полагали, что Англия непременно вознаградит Россию за верную дружбу геополитическим призом...
       Для наших родных либералов "поражение в Крымской войне" непременно снабжается эпитетом "тяжелое", служит признаком "отсталости крепостнического режима" и свидетельством "гнилости самодержавия", которое "втянуло" Россию в войну против "передовых" стран, где была и "развитая промышленность", и "свобода прессы". Мировой прогресс-де с помощью английских пушек просто пришел на помощь страдающей интеллигенцией и стонущему крестьянству и принудил самодержавие приступить к началу реформ.
       Следуя этой логике, и китайский император втянул "отсталый Китай" в войну против "передовых наций" -- а, видимо, надо было не препятствовать затоплению Поднебесной английскими наркотиками. "Отсталые" сикхи, афганцы, индейцы, зулусы тоже были "втянуты" своими вождями, отчего бились с фитильными ружьями, ассегаями и луками против английских солдат, представляющих с помощью картечи мировой прогресс. Согласно блистательной либеральной мысли надо было осознать свою "отсталость", сдаться посланцам "гражданского общества", и тихо-мирно превратиться в кули, сипаев, негров на плантациях, а в случае бесполезности спокойно вымереть в резервациях. Ведь через сто лет "свободная пресса" лет через сто непременно заметит кости аборигенов, невписавшихся в прогресс, и принесет свои извинения, "вери вери сорри".
       Эскимосы всегда были и будут "отсталыми". Их можно разгромить и победить силой одного взвода, но это единственный народ, способный выживать в ледяной пустыне, без каких либо снабжения извне. Индусы и китайцы в 19 веке оказались "отсталыми" по сравнению с британцами, однако на протяжении многих тысячелетий было совсем наоборот -- "отсталыми" были англосаксы. Они были просто кучкой грязных невежественных дикарей в сравнении с блестящими цивилизациями Индии и Китая. Англосаксы орудовали копалками, сделанной из человеческих костей, когда на Востоке создавались математические теории, романы, философские системы, огромные корабли, ракеты и изделия с помощью порошковой металлургии. Хозяйственные системы Индии и Китая были максимально приспособлены к условиям внешней среды и обеспечивали высокую плотность населения. Так называемая "отсталость", меньшее количество пушек или танков, меньшая агрессивность отнюдь не признак второсортности народа или порочности принятой у него формы правления. Это означает лишь то, что условия внешней среды определили именно такой характер социальной системы и такую техническую вооруженность на данном этапе развития.
       Традиционно либеральная и марксистская критика говорит о неудовлетворительной подготовке русской армии, о ее плохом снабжения. Зачем-де царь взялся воевать, имея такую плохую армию? Однако это не была армия китайского императора. Армия Российской империи являлась лучшей в мире на протяжении почти 150 лет -- и любую большую наземную войну она заканчивала разгромом противника.
       Проблемы российской армии вытекали вовсе не из "проклятого самодержавия", а из вполне объективных, географических, факторов. При списочном составе примерно в миллион человек, реальная ее численность, за вычетом больных, отпускных, небоеспособной внутренней стражи, гарнизонов, войск, охраняющих коммуникации и пограничные линии, могла считаться вдвое меньше. И то, что оставалось, было разбросано по огромной территории.
       Тем не менее, в "отсталой" николаевской России велась постоянная работа по увеличению возможностей маневра, переброски, развертывания войск. Приходилась она, в основном, на западные районы империи, в которых и должна была бы завязаться борьба в случае массированного сухопутного нападения западных держав. По масштабам этой работы ни одна другая страна не могла сравниться с Россией. Здесь быстро шло строительство крепостей, арсеналов, депо, каналов и шоссе. Осуществлялось это на основании четко продуманного зонального проекта, подготовленного самим императором, и делало глубокое проникновение в нашу страну западных армий, "по примеру Наполеона", практически невозможным.[196]
       Размер территории был причиной того, что император не мог решиться на создание войск, комплектуемых на основе всеобщей воинской повинности и уходящих после срочной службы в резерв -- на манер прусского ландвера. При отсутствии железнодорожной сети, как сбор, так и демобилизация призывников и резервистов продолжались бы долгими месяцами. Естественно, что никакое вражеское войско не стало бы ждать, ковыряя в носу, пока у нас пройдет мобилизация призывников и резервистов. Николай I сам прекрасно осознавал минусы рекрутского набора: "Всякий набор, счетом с 500 или другого участка душ, а также вербовкой, есть мера неправильная, и справедлива лишь одна конскрипция, обязывающая всех служить, но много препятствий существует к ее введению."[197] Но, по сути, рекрутчина, много раз проклятая прогрессивными историками, была единственным способом комплектования регулярной армии в доиндустриальной России. (Вспоминая ужасы рекрутчины, надо помнить и то, что английская наемная служба была по сути "налогом крови" на беднейшие слои населения, а принудительная вербовка в британском флоте, существовавшая до 1853, являлась разновидностью рабства.)
       Россия, как огромная страна, нуждалась в большой армии, но могла иметь только дешевую армию. Этот минимализм априори означал слабое индивидуальное обучение солдата, недостаточную стрелковую подготовку, применение испытанных приемов. Эту упрощенность надо понимать, а не осуждать. Умение маневрировать и атаковать в стройных боевых порядках, оставшееся от эпохи наполеоновских войн, было доведено до совершенства. И, действительно, умелый маневр массой войск и быстрая атака всегда приносили успех в сражении с толпами азиатов или мятежников, которые, собственно, и были противниками русской армии на протяжении сорока лет после наполеоновских войн.
       На содержание русского воина, конечно же выделялось меньше денег, чем на французского солдата и на английского наемника, занятых прибыльными колониальными завоеваниями. Однако вооруженные силы империи при Николае I развивались, уходили от пруссачины и гуманизировались. Постоянно увеличивались нормы питания для солдат. К началу 1850-х гг. вдвое снизилось количество преступлений в армии и, соответственно количество наказаний за них, по сравнению с 1820-ми. За неуставные действия в отношении солдат подвергались суровым наказаниям офицеры любого ранга. Так, например, на приговоре генерал-аудиториата по делу о майорах Грибовском и Печковском, пытавших при дознании солдат, император написал резолюцию: "Лишив чинов, орденов и дворянства, отдать на десять лет в крепостные арестанты."[198]
       На черноморском флоте при адмирале Лазареве прекратились телесные наказания для нижних чинов. И это было в то время, когда британских матросов их собственные адмиралы и капитаны не миловали.
       Впечатляющие военные парады и смотры, в любви к которым так упрекают Николая I, были на протяжении десятилетий весьма действенным способом предотвращения войны и кровопролития, наглядным средством для поддержания мира.
       Ценность солдатской жизни была для императора неоспорима и он неоднократно указывал на это военачальникам, как например в письме генерал-адъютанту М.Горчакову: "Береги войска, сколько можно".
       Техническая отсталость российских вооруженных сил была весьма условной. В целом, российская армия поспевала за быстрыми переменами в вооружениях, которые производились в странах, находящихся на пике промышленного переворота.
       Русская артиллерия и фортификационное искусство ничуть не уступали западным. На флот поступали пароходы. В 1842 г., через два года после французов, русская армия перешла на ударные ружья; капсюль с гремучей ртутью сменил кремневый замок.
       Нарезные ружья обрели совершенство только с появлением пули Минье. В начале 1850-х гг. английская и отчасти французская армия перешли на нарезное оружие под пулю Минье и сразу получили огромное преимущество в стрелковом вооружении. Россия же стала переходить на ружья под пулю Минье с 1854 г., и количества штуцеров ей вполне хватило бы для войны с Турцией. Нападения всей Европы никто в Петербурге не ожидал. В начале войны русское правительство хотело срочно закупить нарезное оружие за рубежом, но получило почти одни отказы -- и, видимо, не случайно. Изготовленные за границей партии штуцеров были крайне низкого качества или задерживались во время транспортировки в Россию -- Англия контролировала морские перевозки, а Пруссия и некоторые другие германские государства блокировали сухопутные поставки.
       "Передовой" британский капитал организовал войну против России, конечно, же не для того, чтоб в ней начались реформы и она стала сильнее. Он выбрал удачное время, когда обладал военно-техническим преимуществом, и хотел нанести поражение России, чтобы отрезать ее от азиатских и балканских рынков, чтобы лишить ее свободы мореплавания на Черном море и Тихом океане. Британский капитал вел войну именно для того, чтоб сохранить "отсталость" России, замедлить накопление российских капиталов, развитие ее торговли и промышленности. То, что прекрасно понимал Сити и Уайт-Холл в середине 19 в., не доходит до прекраснодушных российских западников и сегодня.

    Дунайская демонстрация

       Ввиду неуступчивости султана в вопросе о Святых Местах, император решил прибегнуть к демонстрации силы.
       14 (26) июня 1853 г. Николаем I был издан манифест о предстоящем занятии русскими войсками Дунайских княжеств, лишь номинально находящихся под властью султана.
       "По получении окончательного отказа Порты в принятии наших условий, переправить через Прут войска, на молдавской границе собираемые, и занять Дунайские Княжества, не объявляя войны, но объяснив, что войска наши займут эти области в залог, доколе Турция не удовлетворит справедливых требований России."
       В циркуляре российского министерства иностранных дел ко всем дворам было объявлено: во 1-х, что занятие Дунайских Княжеств нашими войсками будет прекращено, как только Оттоманская Порта удовлетворит наши требования; во 2-х, что наш Государь не желает ни разрушения Турецкой Империи, ни каких-либо территориальных приобретений; в 3-х, что он не откроет военных действий, пока его к тому не принудят, и, в 4-х, что, будучи далек от мысли возбуждать к восстанию христианских жителей Турции, он будет содержать их в повиновении Султану.
       Командующий 3-го, 4-го и 5-го пехотных корпусов М. Горчаков получил указания не пересекать Дунай и избегать столкновений с турками. Ему рекомендовалось не раздроблять, с одной стороны, войск, но, с другой,  -- "наблюдать со всей бдительностью за турецкой границей и за нижним течением Дуная для предупреждения всякого покушения турецких войск вторгнуться в собственные пределы наши".
       Авангард русской армии переправился 21 июня (8 июля) через Прут и двинулся к Бухаресту. Главные силы переправлялись с 21 по 4 июля у Скулян и Леова. Одна дивизия осталась на нижнем Дунае, у Рени и Измаила. Отряд генерала Фишбаха отправился в Крайово, чтобы наблюдать за неприятелем, занимавшим дунайскую крепость Видин в северо-западной части Болгарии. Вместо того, что сконцентрировать свои силы на одной-двух позициях и вести наблюдение за рекой небольшими кавалерийскими группами, командующий Горчаков распылил войска, насчитывающие около 80 тыс. чел., по левому берегу Дуная.
       Ввод русских войск в княжества преподносился в западных СМИ как кошмарная агрессия России против Турции, хотя русско-турецкие договоры определяли участие России в делах Молдавии и Валахии -- "ручательство в их благоденствии", как гласит статья 5 Адрианопольского трактата. Войска Франции и Англии в этот период спокойно нарушали суверенитет Греции, Римской республики и Голландии; что касается действий за пределами Европы, то там для англичан и французов чужого суверенитета будто бы и не существовало вовсе.
       Вслед за вводом русских войск в Дунайские княжества султан обратился за помощью к западным державам, которые только этого и ждали. Партитура уже была написана, и теперь дирижерская палочка лишь подсказывала, когда вступить скрипкам, а когда барабану.
       20 июля (1 августа) 1853 г. Англией, Австрией, Францией и Пруссией была принята венская нота, требовавшая вывода русских войск из Княжеств, при подтверждении прав России на защиту христианского богослужения. Нота была принята императором Николаем, однако, по указанию английского посла Стрэтфорда Каннинга, отвергнута Турцией.
       Западные державы уже запустили маховик войны и останавливаться не собирались.
       14 (26) сентября турецкий диван принял решение об объявлении войны России, в случае если она не удалит войска из Княжеств. Командующий 150-ти тысячной турецкой армией в Румелии Омер-паша должен был предъявить ультиматум русской стороне и, при его невыполнении, начать военные действия. (Кстати, Омер-паша, австрийский славянин по происхождению, в 1833 был представителем турецкого правительства при корпусе генерала Муравьева, высадившегося на берегу Босфора.)

    Задунайская элегия

       Даже в начале лета 1853 петербургский кабинет не предполагал полномасштабного вступления Англии и Франции на стороне турок, и уж, тем более, антироссийской позиции Австрии и Пруссии.
       Ввиду этого, русским командованием был выбран план постепенного наращивания давления на Турцию, так сказать в воспитательных целях. Хотя имелись и куда более решительные планы, в разработке которых участвовал сам император, включавшие десантную операцию в Проливах и быстрое выдвижение наших войск в Румелию. Из-за демонстрационно-воспитательного характера своих действий Петербург лишился преимуществ, которые он имел на начальном этапе войны.
       "В самом 1853 году если бы Россия высказала свои требования с той резкостью и неуступчивостью, пример которых в том же году подавало ей посольство графа Лейнингена, и, в случае малейшей задержки удовлетворения, двинула войска и флот, когда ни Турция, ни западные державы нисколько не были приготовлены, чего не могла бы она достигнуть?" -- спрашивает Данилевский.
       Представим, что принят план решительных наступательных действий, подобный тому, что реализовал Дибич в 1829 г. Русская армия, не задерживаясь на осаду крепостей вдоль дунайской границы Турции, блокирует их небольшими силами и решительно пересекает Балканский хребет. После взятия Варны дальнейшее наступление на Константинополь поддерживается высадкой десанта в Босфоре. Скорее всего, англо-французский флот уже не вошел бы в Черное море. А если бы и успел войти, то будущность у него была бы неблестящая. Еще в 1834 император в письме Паскевичу указывал: "Положим, что турки, от страху, глупости или измены их (англичан) впустят, они явятся пред Одессу, сожгут ее,  -- пред Севастополь, положим, что истребят его, но куда они денутся, ежели в 29 дней марша наши войска займут Босфор и Дарданеллы!"[199]
       Вряд ли действия Западных держав на других направлениях смогли бы облегчить печальную турецкую участь. На Балтийском побережье русское командование располагало, благодаря развитой шоссейной сети, хорошими возможностями для маневра и снабжения войск. И это делало высадку здесь англо-французского экспедиционного корпуса весьма рискованным мероприятием. Вторжение в Россию со стороны хорошо защищенной западной границы несло еще большие риски. Поскольку Россия при Николае I была самодостаточной страной, ее невозможно было сломить блокированием кредитов или другими финансовыми затеями. В вышеупомянутом письме Паскевичу император писал: "Что могут они нам сделать? Много -- сжечь Кронштадт, но не даром; Виндау? разве забыли с чем пришел и с чем ушел Наполеон? Разорением торговли?  -- но за то и они потеряют."
       Позиция Австрии и Пруссии, шатко антироссийская в начале войны, во многом зависела от быстроты и успехов русского оружия.
       27 сентября (9 октября) командующий русской дунайской армией князь М. Горчаков получил от Омера-паши письмо, в котором турецкий главнокомандующий требовал вывести русские войска из Дунайских Княжества. В ультиматуме Омер-Паши значилось, что если через 15 дней не будет дано удовлетворительного ответа, то Турция начнет военные действия.
       В своем письме Горчаков отписал, что он не уполномочен вести переговоры войне, мире и выводе русских войск.
       Еще до наступления дня, означенного в письме Омер-паши, турки начали обстреливать русские передовые пикеты и мосты на Дунае. Турецкое командование укрепляло крепость Видин, завозило туда боеприпасы, стягивало войска на дунайское правобережье.
       Видя готовность турок к боевым действиям и желая усилить оборону Браилова и Галаца, Горчаков отдал приказ пароходам "Прут" и "Ординарец" с восемью канонирскими лодками подняться вверх по Дунаю от Измаила к Галацу. 11 (23) октября, в 8.30 утра, также до истечения срока ультиматума Омер-паши, русская флотилия была обстреляна со стороны правобережной турецкой крепости Исакча. Оттуда вели огонь 27 турецких орудий большого калибра.
       Стоявшие в камышах на левом берегу Дуная четыре русских орудия, под прикрытием штуцерных подразделений Житомирского егерского полка, открыли огонь по крепости одновременно с действием артиллерии канонирских лодок.
       Русская флотилия потеряла 15 человек убитыми, в том числе своего командира Верпаховского.
       В ночь с 19 на 20 октября (с 1 на 2 ноября) Омер-паша приказал 14-ти тысячному турецкому отряду приступить к переправе через Дунай у Туртукая (ныне Тутракан, Болгария).
       Три тысячи турок переправились на остров неподалеку от устья р. Арджис (Арджеш) и стали сооружать там батарею с с ложементами для пехоты. 21 октября турки переправились на левый берег Дуная, заняли селение Ольтеницу, где стали сооружать ретраншемент и батарею силами нескольких тысяч мобилизованных болгар. На реке Арджисе ими был создан наплавной мост.
       Таким образом турки первые начали масштабные военные действия, что включало занятие плацдармов на левом берегу Дуная.
       23-го октября (4 ноября) русские войска атаковали турецкие силы в Ольтенице. Штурм был неожиданно прекращен генералом Данненбергом, который с чего-то решил, что если захватить селение, то наши войска окажутся под ударом турецкой артиллерии с правого берега Дуная и с ближайшего острова.
       Прочитав описание дела под Ольтеницей, государь собственноручно сделал следующие замечания по поводу исполнения генералом Данненбергом уставных требований в этом бою: "1) двух батарей было мало,  -- пишет государь,  -- чтобы уничтожить артиллерию укреплений; 2) атака пехотой, вопреки всем правилам, ведена колоннами к атаке в почти сплошном построении; 3) следовало в помощь артиллерии иметь цепь всех штуцерных бригады, которым сосредоточивать свой огонь по амбразурам и т. д." Судя по замечаниям императора, педантичный немец действовал способами, больше подходящими параду, чем реальному бою на сложной местности.
       Турки вскоре сами покинули Ольтеницу, однако стали переправляться небольшими отрядами через Дунай в других местах, и не везде они были обнаружены и отбиты.
       В местечке Четати русский батальон был атакован крупными силами турок, переправившихся с болгарского берега Дуная и насчитывавших около 18 тыс. чел. Вслед за началом турецкой атаки в этот район были подтянуты дополнительные русские силы. В сражении при Четати и Фонтына-Банулуй 25 декабря 1853 (6 января 1854) русские отбросили турок, но понесли большие потери из-за нехватки артиллерийских боеприпасов и неторопливости действий командующего генерала Анрепа.
       Николай I, в письме Горчакову, высказал свое неприятие такого "военного искусства": "Потерять 2 т. человек лучших войск и офицеров, чтоб взять 6 орудий и дать Туркам спокойно воротиться в свое гнездо, тогда как надо было радоваться давно желанному случаю, что они как дураки, вышли в поле, и не дать уже ни одной душе воротиться; это просто задача, которой угадать не могу, но душевно огорчен, видя подобные распоряжения. Итак, спеши мне это все разъяснить и прими меры, чтоб впредь бесплодной траты людей не было: это грешно, и вместо того, чтоб приблизить к нашей цели, удаляет от оной; ибо тратим бесплодно драгоценное войско тогда, когда еще много важного предстоит и обстоятельства все более и более становятся грозными."
       Согласитесь, что такое отношение к солдатским жизням, которое демонстрировал "Николай Палкин" (хотя именно тогда бабы рожали много) не характерно для многих наших военачальников более позднего времени.
       Турки переправились через Дунай и в районе Журжи (ныне Джурджу), находящейся напротив турецкой крепости Рущук, где были поддержаны огнем крепостной артиллерии. Однако вскоре были отброшены на противоположный берег. Были отбиты турецкие части при переправе у Слободзеи и Малу-де-Жос. Турки, переправившиеся от Никополя к Турно (Турну-Мэгуреле) успели произвести там расправы над местным населением.
       Для оказания большего воздействия на турецкие войска русским командованием было принято решение переправиться через Дунай.
       Вначале предполагалось это сделать в районе Видина, откуда открывался путь в северо-западную Болгарию, к Софии. Здесь, в отличие от черноморского побережья, проживало практически однородное болгарское население. Отсюда можно было установить контакт с сербами и черногорцами, дружественными к России и всегда готовыми на борьбу против турецкого ига.
       Такова была позиция императора, сформулированная еще в ноябре 1853 г., согласно которой, в случае упорства турок, предполагалось начать "формирование волонтерских рот" из местного славянского населения, которые "будут служить основанием или корнем новых ополчений в Сербии и Булгарии".[200] Эту позицию сперва поддерживал своим авторитетом и Паскевич: "Действуя таким образом, мы могли войти в непосредственные сношения с самыми воинственными христианскими племенами Турции: Сербами, Болгарами, и далее с Черногорцами, и что, обратив против Турции часть её собственного населения, мы сохраним наши силы и сбережем русскую кровь."
       Однако в течение зимы генеральские планы подверглись дополнительному развитию. Прежде действий в северо-западной Болгарии, решено было усилить дунайскую флотилию и произвести переправу войск в нижнем течении Дуная. Русские войска должны были пройти по его правому берегу, захватывая там крепости, вплоть до Видина. Со взятием оного должна была произойти переправа сил из Малой Валахии. Соединившись, войска должны были идти на Софию и Белград, и, вместе с восставшими болгарами и сербами, наступать на Румелию с северо-запада.
       Затем эти планы подверглись утряске со стороны М. Горчакова. Он выступил против наступательных действий вплоть до апреля и предложил ряд демонстрационных переправ для выбора наиболее подходящего места, как в нижнем течении Дуная, так и в районе Никополя.
       После этого наступил черед усушки планов. Было решено произвести переправу лишь на нижнем Дунае -- чтобы не возбудить большего неудовольствия Австрии. Император вынужден был согласиться с Горчаковым, ввиду неожиданно высокого градуса австрийской враждебности. Генералы ожидали наступления австрийцев в Малой Валахии и Молдавии.
       "Почти с каждым днем положение дел делается для нас грознее чрез неслыханную неблагодарность Императора Австрийского",  -- написал в начале марта 1854 г. Николай Павлович князю Горчакову.
       Кстати, в этом же письме императора содержались такие характерные строки: "Душевно тебя благодарю, что ты бережешь войско, и нельзя не нарадоваться малому числу больных и умерших."
       Командующий Горчаков принял решении о переправе в трех пунктах нижнего течения Дуная -- Браилове, Галаце и Измаиле. Что и было осуществлено в середине марта. Но вот на Сулинском рейде и у Кюстнеджи появились английские и французские пароходы и у Горчакова начались психологические проблемы. Он запретил наступление войск генерала Лидерса по правому берегу на крепость Силистрию, фортификации которой еще не были достроены -- тогда она могла быть легко взята при помощи русских сил, находящихся на левом берегу Дуная. Это решение стало очередным звеном в цепи ошибок балканской компании. Турки продолжили укреплять Силистрию при помощи западных инженеров и пополнять свои войска на правом берегу Дуная. Турецким командованием было сформировано четыре полка из венгерских и польских эмигрантов под командованием польского офицера Садак-паши (М. Чайковского). Из числа староверов-некрасовцев, живших на болгарском берегу Дуная, пан Садак-паша стал набирать казачий полк -- идея натравливания одних русских на других у польской шляхты есть безусловный рефлекс.
       После замена командующего дунайской армии М. Горчакова на И. Паскевича войска наши не стали действовать активнее -- одряхлел ранее непобедимый военачальник.
       Он отказался от своего плана действий из Малой Валахии через Видин на Софию и далее на Сербию. Сыграло роль то, что в начале апреля Паскевич получил от русского посла в Вене П. Мейендорфа депешу, в которой тот советовал не переходить Дунай у Видина, пугая, что в противном случае Австрия немедленно вступит в войну против России. (Чьи интересы защищал барон Мейендорф, русские или австрийские, это еще вопрос.)
       Паскевич отозвал из Сербии русского представителя, велел отвести войска в Малой Валахии на северо-восток к Крайово, и даже написал письмо к императору, в котором предложил "очистить добровольно Княжества, чтобы занять в наших пределах более надежную позицию и вместе с тем отнять у Германии всякий предлог к разрыву с нами".
       Император в ответном письме спросил: "Неужели появление флотов у Одессы, и даже потеря ее, ежели она должна последовать, были не предвидены?... Неужели появление каких-то французских партий с артиллерией у Кюстенджи, тогда как их туда просить надобно, чтобы наверно уничтожить? Право -- стыдно и подумать. Итак, остается боязнь появления Австрийцев. Действительно, могло бы быть дурно месяц тому, когда мы были слабы, и войска, с тем предвидением приведенные, не были еще на местах. Но они уже там... Словом, эта опасность дальняя и во многом измениться может по нашим успехам. Между тем -- время дорого; мы положительно знаем, что ни Французы, ни Англичане в силах и устройстве не могут примкнуть к Омер-паше, разве как в июне. И при таких выгодных данных, мы все должны бросить, даром, без причин, и воротиться со стыдом!!! Мне право больно и писать подобное. Из сего ты положительно видишь, что Я отнюдь не согласен с твоими странными предложениями, а, напротив, требую, чтобы ты самым деятельным образом исполнил свой прежний прекрасный план, не давая себя сбивать опасениями, которые ни на чем положительном не основаны".
       Николай уже увидел контуры антироссийского выступления всей Европы, которую Россия могла бы победить только быстротой и решительностью, но генералы все еще мыслили категориями большого европейского мира. Парализован даже Паскевич, который когда-то решительным броском занял столицу азиатской Турции Арзрум и взял Варшаву лихим переходом по правому берегу Вислы, лишив западные державы какой-либо зацепки для вмешательства. Не только груз лет, но груз нового и непонятного давит на наших генералов.
       Лишь после месячного промедления 4 (16) мая русские войска подошли к Силистрии. (Этот город был тем самым Доростолом, в котором хотел обосноваться князь Святослав.) После русско-турецкой войны 1828-1829, когда Силистрия была взята Дибичем, в ней еще несколько лет находился русский гарнизон, но затем ее укрепляли для турок прусские инженеры. Раз за разом русским войскам в Крымскую войну приходится осаждать крепости, которые они уже брали за четверть века до того -- и это ясно указывало на пагубность великодушия в межгосударственных отношениях.
       Паскевич, принимаясь за осаду Силистрии, так опасался появления австрийцев, что, вместо ведения осады, убивал время на укрепление русского лагеря, в который перебросил и значительную часть артиллерии.
       Осадные работы, хоть и пошли с опозданием, находились в ведении двух сильных инженеров, генерал-адъютанта К. Шильдера (он погибнет у стен крепости) и Э.Тотлебена. Болгары оказывали деятельную помощь нашим войскам и, при помощи греческих и сербских добровольцев, отбивали наскоки турецкой иррегулярной конницы на наши коммуникации.
       16 мая, ночью, отразив вылазку турок из крепости, русский батальон спонтанно бросился на Арабский форт (Араб-Табиа) и почти захватил его. Но тут раздался "отбой" -- кто дал сигнал так и не было выяснено, однако при отступлении русские понесли большие потери. "Душевно скорблю о напрасной трате драгоценного войска и потере стольких храбрых, во главе которых ставлю почтенного Сельвана, дорого заплатившего за свою излишнюю отвагу, но мир праху его: он умер геройскою смертью! Тем более жалеть должно столь тщетной траты людей, что осада шла до того успешно и с неимоверно-малою потерею",  -- написал Николай Паскевичу.
       Получив под стенами Силистрии контузию, Паскевич уехал на лечение и осаду крепости возглавил генерал М. Горчаков. Имея рану не физическую, а духовную, он с невротической чуткостью ждал движения англо-французов от Варны и австрийцев с запада, поэтому только искал повод отступить от крепости.
       7 (19) июня саперами Тотлебена была взорвана большая часть укреплений Арабского форта. Все было готово к решительному штурму, войска уже двинулись на приступ, но тут прибыл адъютант Паскевича с указанием снять осаду и перейти на левый берег Дуная. По показаниям последних турецких пленных Силистрия была уже готова сдаться из-за болезней и нехватки провианта. У крепости русские войска бесцельно потеряли 536 человек убитыми и почти 2 тыс. ранеными.
       Паскевич в послании Горчакову ссылался на то, что император в письме от 1 июня разрешил ему снять осаду. Однако это была полуправда. Николай I отказывался от осады лишь в том случае, если существовала опасность нападения превосходящих сил противника.
       По поводу снятия осады, император написал Горчакову: "Сколько Мне грустно и больно, любезный Горчаков, что Мне надо было согласиться на настоятельные доводы К. И в. Федоровича (Паскевича), об опасности угрожающей армии от вероломства спасенной нами Австрии, и, сняв осаду Силистрии, возвратиться за Дунай, истоща тщетно столько трудов и потеряв бесплодно столько храбрых".
       Из этого письма видно, что Николай не навязывает свою волю военачальникам. Но при том создается впечатление, что командование русскими силами на Балканах фактически саботирует указания императора по решительному ведению военных действий. Вялость и неуверенность безраздельно владеют генералами. Время оказалось над ними невластно, они застыли в 1815, в эпохе союза великих европейских держав и нерушимой дружбы братских монархий: России, Австрии, Пруссии.
       Решимость австрийцев немедленно начать боевые действия явно переоценивались нашими военачальниками на Дунае, стало у них навязчивой фобией. Действительно, в апреле 1854 австрийское правительство, заключив с Пруссией антироссийский трактат, потребовало, чтобы русские войска очистили Княжества. Но реальные действия австрийцев зависели от нашей пугливости податливости. После венгерской революции Австрия была все еще слаба как в финансовом отношении, так и в военном отношении. Взятие русской армией Силистрии, скорее всего, предотвратило бы вступление австрийцев в Дунайские княжества. Да и англо-французам предстояло, в этом случае, обратить свое внимание не на Крым, а на защиту турецкой Румелии. Военные действия развернулись бы на пространстве между Дунаем и балканскими горами, с дальнейшим распространением на юг, юго-запад и юго-восток. Каждый день прибывания русской армии на Балканах расширял бы масштабы участия болгар, сербов, греков в борьбе против турецких войск. Занятие Силистрии могло превратить войну правительств в восстание православных народов против османского ига. Западные лидеры десять раз бы подумали, прежде чем вмешиваться в военные действия на стороне Османской империи...

    Запад выбирает войну

       8 (20) октября 1853 г. западные правительства предписали коалиционному флоту войти в Босфор, что и произошло 27 октября (8 ноября). После того, как западный флот расположился у входа в Черное море, а турки захватили наш пост св. Николая (с вызывающе зверским умерщвлением всех его обитателей), турецкий флот ушел из Проливов и встал в синопской бухте, находящейся неподалеку от российских пределов. Здесь на турецкие корабли началась погрузка военных грузов для немирных черкесов и посадка войск, предназначенных для занятия Сухум-Кале на нашем побережье.
       5 ноября состоялся первый в мировой истории бой между судами, оснащенными силовыми установками -- пароходофрегат "Владимир" капитана Г. Бутакова заставил спустить флаг турецкий пароход "Перваз-Бахре".
       18 (30) ноября русская эскадра под командованием адмирала Нахимова атаковала в Синопе вражеский флот, защищенный береговыми батареями и имевший в своем составе 12 фрегатов и 2 парохода.
       В ходе этой битвы, детально описанной во многих книгах, турецкие военные корабли были уничтожены.
       Западная пресса, само собой, промолчала про нападение турок на российские пределы, однако расценила удар по турецкому флоту, когда обе стороны уже провозгласили состояние войны, как вероломную агрессию против маленького беззащитного государства. В "свободной" прессе более "свободными" считаются те, которые ловчее соврут о русских -- отличился британский журналист, в рассказе которого офицер Черноморского флота поднялся на готовый сдаться турецкий корабль, убил капитана, отрезал ему срамные части, да еще получил за это награду от Нахимова.
       Синопский разгром послужил поводом для демарша английского посла в Петербурге Сеймура, 12 (24) декабря он объявил, что настоящее положение дел требует неотлагательного ввода английской эскадры в Черное море. Через десять дней коалиционный флот вошел в Черное море и соединился с оставшимися после Синопского разгрома турецкими кораблями.
       Между русскими послами и западными правительствами произошел обмен нотами, из которого стало ясно, что англо-французский флот будет защищать турок от нападения с моря и обеспечивать их транспортные коммуникации, а это означает препятствование плаванию русских кораблей.
       Случился также обмен письмами между российским и французским императорами. Николай I писал обидчивому французскому "другу" о том, что ввод русских войск в Дунайские княжества произошло для "утверждения прав и преимуществ (единоверцев в Турции), издавна приобретенных ценою русской крови", что он "не искал ничего такого, что не истекало бы из трактатов", а уничтожение турецких военных кораблей произошло ввиду исходящей от них угрозы для кавказских владений России. "С той поры, как позволили Туркам напасть на азиятские наши владения, овладеть одним из наших пограничных постов (даже до срока, назначенного для открытия военных действий), обложить Ахалцых и опустошить Армянскую область, с тех пор, как дали турецкому флоту свободу перевозить на наши берега войска, оружие и военные припасы, можно ли сообразно с здравым смыслом, надеяться, что мы потерпим такие покушения? Не следовало ли предполагать, что мы употребим все средства помешать тому? Таковы причины Синопского дела."
       Однако российские объяснения не были приняты ни Наполеоном III, ни остальным Западом в какое-либо внимание.
       Дипломатические отношения между Россией и западными державами были прерваны.
       В январе 1854 г., отряды греческих волонтеров вошли в греческую область Эпир, находящуюся в руках турок, и соединились с восставшими жителями. Восстание распространилось на Фессалию и Македонию; в городе Пета образовалось временное правительство под председательством Цавелласа.
       Западные правительства, столь страстно переживавшие за поляков, ведущих борьбу против "царизма", помогли туркам утопить греческое восстание в крови. Причем посильное участие приняла и "свободная" пресса, живописно представившая восставших греков разбойничьей ордой. Для предотвращения каких-либо нелиберальных действий со стороны греческого государства, английский флот обложил его берега. В апреле 1854 г. французские войска заняли греческий порт Пирей, а египетские войска Аббас-паши "зачистили" Эпир и взяли Пету. Греческие повстанцы и сопутствующее им мирное население были уничтожены; процедура, как и следовало ожидать, не оставила никаких рубцов в памяти "западных демократий".
       15 (27) февраля 1854 британский кабинет, от имени западной коалиции, предъявил России ультиматум, в котором требовалось, чтобы русские войска к 30-му апреля очистили княжества Молдавию и Валахию. При том отказ или недоставление ответа на ультиматум будет означать объявление войны западным державам. (Хитрым образом англо-французы переложили объявление войны на Петербург).
       Остальное было делом техники. Западные страны заключили договор с Турцией, согласно которому они присылали на помощь Порте свои армии, а та обязывалась не заключать сепаратного мира с Россией. Затем был подписан англо-французский договор, где морские державы обязались отстоять целостность османских владений военной силой. На это Россия ответила правительственным манифестом, объявляющим войну Англии и Франции.
       Англия и Франция предложили Берлину и Вене поддержать требование об очищении Дунайских Княжеств, на что Пруссия и Австрия расторопно изъявили согласие. Jawohl! В подписанном немецкими правительствами протоколе сообщалось о поддержке целостности османских владений, требовалось очищение Княжеств от русских войск. Права христиан признавались, однако так, чтоб их соблюдение не нанесло ущерба власти султана.
       Оба немецких государства отвергли поступившее от Петербурга предложение о сохранении нейтралитета.
       В последующем союзном трактате между Австрией и Пруссией они обязывались взаимно защищать целостность владений, а также права и выгоды всей Германии. Заявлялось, что Австрия потребует от России очищения Дунайских княжеств, и Пруссия поддержит это требование. В случае его неудовлетворения немецкие государства должны будут предпринять наступательные действия.
       2 декабря 1854 между Австрией, Францией и Британией был заключен венский трактат, направленный против России. Австрия обязывалась не препятствовать движению английских, французских, турецких войск, а также "защищать" Дунайские княжества от русских войск (получая явную возможность прибрать эти земли).
       С 1854 г. шли переговоры Англии и Франции со Швецией, о вступлении последней в антироссийскую коалицию. Шведам обещалось возвращение Финляндии. В ноябре 1855 три страны заключат военный союз и подготовят план совместной интервенции в Россию с северо-запада.
       Наполеон III выступал одно время на вторжение в Россию с запада, через Австрию, с восстановлением независимой Польши, но англичанам это живо напоминало поход 1812 г. Да и австрийцы не жаждали увидеть у себя французов, которые с наполеоновских времен помнились им как мародеры и насильники.
       Помимо английских, французских, османских сил непосредственно в боевых действиях против России собрались принять участие и итальянские войска из Сардинского королевства. Несмотря на несколько обманчивое название, это государство было национальным центром Италии, и располагало наиболее промышленно развитыми районами этой страны.
       Таким образом оформилась масштабная антироссийская коалиция, представляющая все сильные государства Европы.
       Российская элита, после двухсот лет вхождения в Европу, оказалась опять в 16 веке. Она глядела в лицо Западу и ничего не понимала. А европейский оборотень показывал России не благообразную физиономию аристократа, а рожу лживого барышника. Европа благородий, объединенных дворянской честью, обернулась буржуазным интернационалом бюргеров, готовым ради своих прибылей на союз с дьяволом, не то что с мясником-турком. Это был культурный и психологический шок, погрузивший западноцентричную российскую элиту, в том числе военную, в состояние почти что недееспособности. Особенно шокировала позиция Австрии, только что вытащенной русской рукой из выгребной ямы.
       В записке, врученной императору 7 декабря 1853 г. известный литератор М.Погодин (бывший, кстати, родом из крепостных мужиков) написал: "Франция отнимает у Турции Алжир, Англия присоединяет к своей Ост-Индской монархии всякий год почти по новому Царству: это не нарушает равновесия... Франция среди мира занимает Рим и остается там несколько лет: это ничего... Англия объявляет войну китайцам, которые будто бы ее оскорбили: никто не имеет права вступаться в ее дела... а Россия требует, в силу трактатов, безопасности миллионам христиан: "это слишком усиливает ее влияние на Восток в ущерб всеобщего равновесия"."
       Погодин пишет, что "Союзники наши в Европе, и единственные, и надежные, и могущественные,  -- славяне, родные нам по крови, по языку, по сердцу, по истории, по вере, а их десять миллионов в Турции, и двадцать миллионов в Австрии".
       Николай в свойственном ему ироническом стиле пишет на погодинской записке: "Писано и думано через увеличительное стекло; уменьшено в 1/10 долю, и этого довольно".[201]
       И Погодин, и император уже понимают, что современная им Европа -- этой слой капиталистов, подпираемый горячей магмой пролетариата и малоземельного крестьянства (почти все европейские страны страдают от аграрного перенаселения). Европе нужны колонии и рынки, питающие большие города. Ставка на консервативный легитимизм, оправданная двадцать и даже десять лет назад, нынче бесполезна.

    Концепция "морской силы"

       Западные нации сделала ставку на использование своих морских преимуществ в борьбе против огромного сухопутного государства.
       В планировании военных операций западным коалиционным штабом просматриваются явные аналогии с планом "анаконда", который будет реализован янки во время гражданской войны в США, и с концепцией применения "морской силы", сформулированной полувеком позже адмиралом А. Мэхеном.
       Целью коалиционных сил в Восточную войну станет блокирование российской территории с моря по береговым линиям. Наша страна должна была удушаться "морской силой", берущей под контроль прибрежные зоны, захватывающей портовые пункты, и прерывающей морские коммуникации.
       Вражеские стратеги планировали, что блокирование побережий России нанесет удар по решимости российской землевладельческой элиты вести войну, поскольку она не сможет сбывать на внешнем рынке продукцию своих хозяйств и закупать там предметы роскоши.
       Вражеские аналитики будут выбирать, когда и на какой участок российского побережья напасть. Они видели, что, при огромной площади России возможности для обороны побережий у нее весьма ограничены.
       Большая часть российской береговой линии трудно доступна и со стороны суши, и со стороны моря, из-за льдов -- это побережье Северного Ледовитого океана и северной части Тихого океана.
       Конфигурация оставшихся морских побережий такова, что открывала России доступ лишь в замкнутые акватории Черного и Балтийского морей, выходы из которого она не контролировала.
       Черноморское побережье было лишено удобной связи по суше с центром страны. Между ними находилось бывшее Дикое поле, далеко еще не освоенное, путь по которому длился ни один месяц. Строительство сети железных дорог, которые могли дать толчок к быстрому освоению причерноморского края, Россия не могла себе позволить ввиду невысокого уровня государственных и частных накоплений. (Протянуть железнодорожные трассы, протяженностью в несколько тысяч километров, в это время сумели только США, причем в хорошо обжитых регионах). Как уже упоминалось, крупные реки, впадающие в Черное море, были пересечены порогами, которые препятствовали судоходству.
       Черноморский берег показывал малое число вместительных глубоководных бухт -- среди них выделялась Севастопольская, на южном берегу Крыма. Южный берег Крыма идеально подходил для действий западных сил, поскольку прибрежные воды здесь не замерзали. Уязвимость севастопольской военно-морской базы заключалась, первым делом, в весьма протяженных и зависящих от сезона тыловых коммуникациях. Население Крыма, особенно русское, было немногочисленным и не должно было создавать проблемы западным войскам -- партизанской активностью, разведывательной деятельностью и т. д. Быстрый захват Севастополя мог, по мнению западного командования, стать основой успешных действий коалиционных сил по всему бассейну Черного моря, с перспективой полного лишения России южного морского выхода. Крым -- если его занять -- позволял вывести из-под российского контроля бассейны Черного и Азовского морей, а также Западный Кавказ. Тогда Россия, по сути, вернулась бы на столетие назад, когда из степей и гор выходили орды, грабящие и уводящие пленников, не дающие пахать земли Причерноморья и Предкавказья.
       С появлением пароходов путь из Марселя и Лондона в Крым занимал на порядок меньше времени, чем путь туда из Москвы и Петербурга. Замкнутая бутылка Черного моря, заполненная огромным вражеским флотом, не оставляла никаких шансов более слабому Черноморскому флоту России. Переброску и снабжение войск в Причерноморье российское командование могло бы осуществлять только по "медленным" сухопутным путям, в основном необорудованным и кое-где небезопасным.
       Создавая угрозу России на западных и северо-западных границах, коалиционное командование препятствовало переброске русских войск на черноморский театр военных действий.
       Во второй половине марта 1854 г. началась посадка на транспортные суда экспедиционных англо-французских войск, погрузка артиллерии, инженерных орудий и госпитального оборудования. По сути начиналась первая война индустриального времени. Еще никогда такая масса войск и техники не перебрасывалась машинами на столь большие расстояния.
       Для базирования англо-французских войск в Османской империи был выбран город Галлиполи. История постоянно ставит свои метки, указывая на грехи тех или иных государств и правительств. Через шестьдесят один год в том же месте англо-французские войска будут проводить десантную операцию против Турции, стоящую большой крови и безуспешную.
       В начале мая 1854 у Галлиполи было собрано 27 тыс. французской пехоты и 1500 французских кавалеристов, а также 9 тыс. английских войск.
       Затем пошла переброска англо-французских войск из Галлиполи в Варну. И тут еще одна метка истории -- русская армия и флот взяли этот порт в 1829 г. и могли спокойно оставить его за Россией, слегка надавив на турецких представителей на переговорах в Адрианополе.
       7 (19) мая в Варне состоялось совещание английского и французского командующих, лорда Раглана и маршала Сент-Арно, с турецким командующим Омер-пашой, на котором были сделаны последние штрихи на плане интервенции в Россию.
       Две французские дивизии, 1-я и 4-я, а также английские войска были отправлены в Варну из Галлиполи морем. 3-я французская дивизия, после марша по берегу Мраморного моря, в Константинополь, также была переброшена в Варну морем. 2-я французская дивизия генерала Боске отправилась туда своим ходом через Адрианополь. 5-я французская дивизия прибыла из Марселя и Алжира по морю прямо в Варну.
       В начале июля в Варне находилось 40 тыс. французов. 15 тыс. англичан располагались частью здесь, частью неподалеку от Шумлы. Турецких войск было в Варне 6 тыс. Всего для действий против России было собрано 60 тыс. солдат.
       Условия в Варне оказалась далекими от пятизвездочных. Во французском лагере не замедлила начаться эпидемия холеры, которая за пять недель, в июле и августе, убила около 5,2 тыс. человек, заболело же вдвое больше. 29 июля (10 августа) греческие патриоты подожгли Варну в разных местах -- в порядке отмщения за действия французских и турецких войск, как на греческих землях, так и в самой Варне, где зуавы и башибузуки оспаривали друг у друга первенство в мародерстве. Большая часть варненских складов с провиантом была истреблена огнем.
       Если бы русские войска не ушли из Дунайских княжеств и продолжали угрожать Варне, то англо-французская экспедиция в Крым могла быть отложена до следующего года.
       Однако на смену русской армии в Дунайские княжества входили турецкие войска Омер-паши и австрийские войска фельдмаршала Коронини. Ввод этих войск вызвал у местных жителей большое неудовольствие уже тем, что вместо золота, которым платили русские за доставленные припасы, австрияки платили обесцененными ассигнациями, а турки вообще квитанциями, которым грош цена.

    Крокодил атакует. Балтика, Белое море и Дальний Восток в 1854 г

       Английский флот, весной уходящий на Балтику, провожала до Датских проливов сама королева Виктория на своей яхте и в новом пальто. Махала, наверное, платочком или шляпкой -- английские правители и правительницы, начиная с Елизаветы I, обожали своих пиратов.
       49 кораблей вице-адмирала Ч. Нейпира (сэра, весьма отличившегося в колониальных разбоях), с 22 тыс. моряков и 2344 пушками, плюс 31 корабль вице-адмирала Парсеваль-Дешена, с 1308 орудиями, собирались подчистую истребить все русские укрепленные пункты на Балтике, включая Кронштадт. Позднее к этим силам присоединилась эскадра Барагей д'Иллиера. Однако успехи англо-французов долгое время исчерпывались сожжением нескольких складов в Брагештадте и Улеоборге. 26 мая (7 июня) 1854 пара рот финляндского линейного батальона и сотня местных жителей разбили английский десант у городка Гамле-Карлебю. На полсотни убитых и нескольких десятков пленных англичан пришлось лишь четверо раненных на российской стороне. Получив приказ "грабить, жечь и разорять", обозленные англичане спалили несколько складов в Кеми и городке Ловиз на Финском заливе.
       9 (21) июня неприятельские суда были отражены от Аландских укреплений, а в середине июня они хоть и подходили к Кронштадту, но не рискнули даже начать бомбардировку.
       В конце июля французская морская пехота смогли захватить, после упорной бомбардировки, Бомарзундские укрепления на о-ве Большой Аланд в Ботническом заливе. На этом скромном успехе действия западной коалиции на Балтийском море в 1854 г. закончились.
       Как писали английские газеты: "Великолепнейший флот, какой когда-либо появлялся в море, не только не подвинул вперед войны, но возвратился, не одержав ни одной победы, без трофеев, с офицерами, упавшими духом и обманутыми в надежде приобресть славу, с моряками, недовольными тем, что они не были в деле и не приобрели никакой добычи".
       Западной коалиции даже не удалось воспрепятствовать морской торговле России на Балтике и сами англичане продолжали покупать партии русских товаров в портах Пруссии.
       В мае 1854 г. вражеская эскадра, в том числе три парохода, была направлена на русский север. Обогнув норвежский берег, английские корабли вошли в Белое море 5 (17) июня.
       Первые подвиги владычиц морей здесь заключались в захвате поморских карбасов, груженных хлебом и рыбою.
       6 (18) июля доблестный капитан Омманей, командующий пароходами "Миранда" и "Бриск", каждый из которых был вооружен 14-тью орудиями, предпринял нападение на Соловецкий монастырь, расположенный на островах в Белом море.
       Ни в одной из многочисленных войн 19 века, которые вели англичан по всему миру, они не забывали о примитивном грабеже. Очевидно, узнав в какой-нибудь книжке о несметных царских сокровищах, спрятанных в уединенной православной обители, английские моряки решили ознакомится с ними поближе. Но Соловецкий монастырь был крепким орешком еще со времен Ливонской войны. Увидев Юнион Джек, монахи "предались в волю Божию", а архимандрит и начальник местной инвалидной команды принялись с интересом наблюдать за маневрами английского флота.
       Один из английских пароходов сделал тридцать выстрелов в стену монастыря. Российская империя не замедлила нанести ответный удар. Инвалиды и монахи несколькими точными выстрелами из двух имевшихся у них 3-футовых орудий нанесли пароходу повреждения и вынудили его уйти подальше от греха в море.
       На следующее утро, 7 (19) июля, англичане отправили к монастырю переговорщика на шлюпке, снабдив его депешей на двух языках. В русском переводе (не иначе, как Герцен потрудился на благо свободы) объявлялось, что поскольку "Соловецкий монастырь принял на себя характер крепости и производил пальбу по английскому флагу, то, в удовлетворение за такие враждебные действия, капитан, командующий эскадрою, требует: во 1-х, безусловную сдачу гарнизона со всеми пушками, оружием, флагами и военными припасами; во 2-х, гарнизон должен сдаться не позже шести часов по получении сей депеши. В случае же нападения на парламентерский флаг, или если комендант не передаст сам лично свою шпагу на пароход Бриск, немедленно последует бомбардирование монастыря".
       Коменданта на Соловках не было, так что архимандрит послал свое письмо за подписью "Соловецкий монастырь", в котором вежливо, но твердо отверг все посягновения британской короны.
       Разъяренные англичане более девяти часов молотили пушками с двух пароходов по монастырю. В свою очередь, монахи и инвалиды били по супостату из двух монастырских пушчонок времен царя Гороха и восьми шестифунтовых пушек, присланных недавно архангельским губернатором.
       Помимо брани земной, монахи вели ратоборство духовное, усердно молясь о поражении врагов Христовых и обходя с чудотворными иконами вкруг монастыря, по крепостной стене, над которой имелась деревянная крыша. Во время крестного хода английские снаряды пробивали крышу, однако никто из участников крестного хода не лишился и волоса.
       Намучившись с монахами, эскадра Ее Величества направилась к крохотному Заячьему островку, относящемуся к Соловецкому архипелагу.
       На этом острове и по сей день нет ни одного деревца, ни одного зверька, ни одного постоянного жителя. Для нанесения непоправимого ущерба врагу, британские моряки разграбили стоявшую там деревянную церковку, изрубили топорами ее царские врата, разорвали напрестольную пелену, сняли три колокола с колокольни и два крестика с образами Богоматери. Не ошибался кардинал Сибур насчет ведения религиозной войны...
       Далее добрые английские христиане направились в Онежский залив. Здесь они разорили деревню Лямицкую, на о-ве Кий сожгли дом таможенника и, войдя в располагавшийся здесь Крестный монастырь, ограбили братию, обчистив монастырскую казну и утащив шестипудовый колокол. Оный правда бросили, хотя вряд ли из угрызений совести.
       10 (22) июля два английских парохода подошли к селению Пушлахты на восточном берегу Онежского залива. При поддержке корабельной артиллерии британские моряки десантировались на берег, ожидая, очевидно, поспешного бегства напуганных аборигенов.
       Однако "аборигены", 23 государственных крестьянина и чиновник холмогорского управления ведомства Государственных имуществ по фамилии Волков, вступили в бой с вражеским десантом. Пятеро англичан было лишено жизни, еще несколько ранено, среди русских все остались живы-здоровы. Англичанам оставалось только подпалить селение вместе с церковью, и прихватив часть крестьянского имущества, уйти в море.
       На том славные наследника Френсиса Дрейка не успокоились и продолжили искать на русском севере вторую Картахену, где их ожидало бы золото и пиастры.
       10 (22) августа английский пароход "Миранда", подойдя к городку Кола, выслал шлюпку с переговорщиком, которой потребовал немедленной его сдачи, в случае сопротивления угрожая истреблением. В Коле не было фортификаций, и местные вооруженные силы состояли из 50-ти человек инвалидной команды.
       Адъютант архангельского военного губернатора, флотский лейтенант Бруннер, ответил неприятелю отказом.
       Инвалиды и местные жители стали приуготовляться к бою, а два сосланных сюда отставных канцеляриста (не иначе как за лень и пьянство) в компании с одним бравым мещанином сняли бакены и вехи, поставленные англичанами во время измерений Кольской губы.
       9 (21) августа состоялась бомбардировка городка, в результате чего вся нижняя часть его сгорела. Среди обывателей Колы и солдат-инвалидов потерь не было. На другой день английские суда ушли в море.
       В том же мемяце английский пароход подошел к городку Онега, где его поджидала скромная военная команда, а также 250 горожан и горожанок, вооруженных ружьями, баграми и чем попало. Устрашившись грозных длиннобородых старцев и баб с вилами, паровой пират удалился. На том действия морских держав на Белом море прекратились.
       Определенно Бог хранил русский Север (англосаксонские моряки, кстати, называют этот фактор "поправкой на Иисуса"). Если бы еще можно было перекинуть толику мужества и решимости северян князю Горчакову или генералу Данненбергу...
       Не забыли англичане и о тихоокеанском побережье России. От действий по захвату Русской Америки они решили отказаться, возможно, понимая, что хорошо вооруженные русские американцы могут, в свою очередь, заняться британской Канадой. С Российско-американской компанией было подписано соглашение о "взаимной нейтрализации". Однако против азиатского берега России враги начали действовали со всей решительностью. Туда была послана эскадра под командованием контр-адмиралов: английского Прайса и французского де Пуанта; француз естественно подчинялся англичанину. Замах у англо-французов получился очень внушительный.
       На Дальнем Востоке Прайсу и де Пуанту пришлось вступить в борьбу с военным губернатором Петропавловска, генерал-майором Завойко. Либеральные историки извели немало чернил на тему бездарных русских генералов при Николае I. Ну что ж посмотрим, справедливо ли это в отношении начальника Камчатки.
       После получения сообщения о войне с западными державами в июле 1854, он немедленно принял меры для усиления ее обороны. Фрегат "Аврора" и транспорт "Двина" были поставлены у входа в Авачинскую Губу. На берегах ее создано семь земляных батарей, для которых сняты орудия с кораблей. Сформировано три береговых отряда для отражения вражеского десанта.
       17 (29) марта в Авачинской губе с неясными целями появился пароход под американским флагом; от встречи с нашим патрульным вельботом он уклонился, быстро удалившись в открытое море. На следующий день неприятельская эскадра, войдя в губу, стала обмениваться выстрелами с нашими батареями. А в ночь с 18 на 19 (с 30 на 31) августа контр-адмирал Прайс застрелился в своей каюте. Смерть эта относится к разряду мистических событий; вряд ли опытный моряк покончил с собой из-за осознания безнадежности предприятия. Тогда это было совершенно неочевидно.
       24 августа (5 сентября) вражескому флоту удалось на время подавить русские батареи. К берегу отправилась морская пехота на двух ботах и 23-х гребных судах под огневым прикрытием фрегата "Президент" и парохода. Губернатор Завойко направил отряд стрелков и ополченцев на спуск Никольской горы к озеру, возле которая стояла батарея N 6.
       Часть англо-французского десанта, обойдя гору, атаковала шестую батарею. Однако вовремя спустившийся с Никольской горы отряд камчатских стрелков открыл огонь по противнику; тот дрогнул и стал отступать.
       Другая часть англо-французского десанта поднялась на гору и соединилась с отрядом десантников, которые были высажены с пяти гребных судов, высланных фрегатом "Евридика" и бригом "Облигадо".
       Генерал Завойко направил отряды лейтенанта Анкудинова и мичмана Михайлова -- сбросить англо-французов с северного склона горы. Было сформировано еще два отряда, с участием моряков фрегата "Аврора" и местных ополченцев, которые посланы левее и правее гребня. В бою на Никольское горе с нашей стороны участвовало около 200 человек против 700 англо-французских десантников.
       Враг, заняв гребень, открыл сильный огонь по нашим отрядам, поднимающимся на кручу.
       Однако русские отряды упорно шли вперед и затем, бросившись в рукопашную, погнали противника с высот. Часть врагов была сброшена с утесов, другие прыгали сами, пытаясь спастись от солдатских штыков и крепких мужицких кулаков.
       Отступающие английские и французские моряки спешно садились на суда, но на обратном пути попадали под огонь наших стрелков, стреляющих с высот. Десантники, не успевшие попасть на борт, бросались в воду, пытаясь вплавь добраться до уходящих судов и тоже гибли под русскими пулями. Бриг "Облигадо" стрелял из бортовых орудий по русским, но картечь не долетала до них, а бомбы перелетали цели.
       Подняв уцелевших десантников, англо-французская эскадра ушла к Тарьинской бухте.
       В сражении за Петропавловск мы потеряли убитыми 31 человека (еще один позднее скончался от ран). Потери англо-французов составили около 450 человек.
       Возвращаясь к загадочному самоубийству контр-адмирала Прайса -- а не предвидел ли он события недалекого будущего?
       На следующий год на Балтике моряков Ее Величества ожидали неприятные сюрпризы. Российский флот стал применять морские мины с электрическими запалами (англичане назвали их "адские машины русских") и использовать паровые канонерки. Несколько западных кораблей, попытавшихся заняться промерами глубин неподалеку от Кронштадта получили серьезные повреждения. Западные флотоводцы напугались. Испуг усилился после того как 12 (24) июня мина взорвалась возле английского корабля, на котором находилось целых два адмирала, и один из них получил сильные ожоги.
       Командование западного флота пришло к выводу, что ему ничего не светит в действиях против Кронштадта и возможностей прорыва к Петербургу не существует.
       Очевидно, летом 1855 г. вражеская коалиция осознала, что блокирование морских коммуникаций России не производит никакого "удушающего эффекта". Огромная сухопутная держава, имеющая самодостаточную экономику, уверенно стоит на ногах.

    Русская Троя. Оборона Севастополя

       Ввиду крайней нерешительности действий России на первом этапе боевых действий, она целиком передала стратегическую инициативу в руки противника.
       Флагманом английского флота, вошедшего в Черное море, стал паровой девяностопушечный корабль "Агамемнон", это весьма прозрачно намекало на то, что Севастополь будет русской Троей. Интересно, кого англичане считали прекрасной Еленой, уж не султана ли турецкого?
       К началу сентября 1854 г. в Варне находилось 89 крупных боевых кораблей, в том числе 54 парохода, 300 транспортных судов и 62 тыс. войск. Россия имела на Черном море 36 крупных боевых кораблей, в том числе 11 пароходов, и около 40 тыс. войск в Крыму.
       После посадки на полсотни судов коалиционных сил первого эшелона, они, в течение трех суток, находились в море без охранения и без движения -- ожидая выхода из Варны основной массы экспедиционных войск.
       Это период не был использован русским командованием для атаки, во время которой можно было утопить тысячи англо-французских интервентов.
       Переход англо-франко-турецких экспедиционных сил морем также проходил не слишком организованно, не был обеспечен разведкой и охранением. Караван транспортов растянулся в море на десятки миль.
       Бездарное англо-французское командование снова предоставило возможность российскому командованию нанести сокрушительный удар. И опять это не было использовано нашими.
       Ссылки на то, что русские командиры на Черном море рабски ждали указаний царя, не соответствуют действительности. Никакого оперативного управления император, находящийся в Петербурге, не осуществлял и осуществлять не мог, даже при наличии телеграфного сообщения между столицей и Николаевым. Император всегда давал военачальникам простор для инициативы. Но инициативы на этот раз не было. Нельзя исключать, что сыграл свою роль один важный фактор. Скормить веселых галлов крабам и гордых бриттов рыбам -- это было невозможно из-за нравственного стандарта, которые въелся в подкорку любого русского военного, от генерала до солдата.
       Упустив те возможности, которые имеет слабейшая сторона -- а они заключаются в решительных действиях на опережение -- Россия стала напоминать добродушного неповоротливого гиганта. Вроде голубого кита, которые вежливо подпускает к себе лодчонки с гарпунерами.
       В течение суток, ожидая подхода остальных караванов, неприятельские транспорта с экспедиционными войсками находились без движения на рейде Евпатории.
       Военный министр князь В. Долгоруков в феврале 1854 г. предупреждал Меньшикова, что "англичане собираются высаживаться в Крыму, в 45 верстах от Севастополя, чтобы затем атаковать его с тыла" -- за это время можно было подготовить береговую оборону на угрожаемых участках. Но сделано ничего не было. Даже имея донесения о западных кораблях, скопившихся на евпаторийском рейде, адмирал Меншиков не попытался встретить англо-французов на берегу и заставить их есть песок.
       В данном случае как будто находит подтверждение тезис о бездарностях, накапливающихся в окружении императора. Остается только поинтересоваться, откуда откуда в николаевское правление брались такие яркие военные и государственные деятели как Дибич, Паскевич, Лазарев, Корнилов, Нахимов, Тотлебен, Муравьев-Карсский, Завойко, Перовский, Сперанский, Муравьев-Амурский, Невельской, Киселев, Клейнмихель. Эти люди имели разные периоды в своей "трудовой биографии", сверхуспешные и не очень, но уж бездарями их никак не назовешь. Критики "самодержавия" -- ребята находчивые и, конечно, скажут, что если на высоком посту оказался бездарь, то это царь виноват, а если талантливый человек, то это он сам по себе и вопреки "царизму". Вопреки "царизму" сделал карьеру, наперекор царю стал адмиралом, генералом и губернатором. На самом деле, ум и работоспособность всегда встречали доброжелательность и поддержку императора. Даже Меньшиков в период русской-персидской и русско-турецкой войн 1826-1829 гг. показал себя толковым человеком -- это проявилось при взятии Анапы и осаде Варны. Однако сама психологическая атмосфера начала Восточной войны, когда русская элита (не только военная) мучительно стала осознавать, что стоит против всей Европы ("просвещенной", "либеральной" и т. д.) не способствовала расторопности и инициативности.
       Российский генералитет-адмиралитет был сильно расслаблен сорокалетним периодом европейского мира, обеспеченного русской победой над Наполеоном. Эти сорок лет, когда принципиальной установкой российской власти было миролюбие, не могли способствовать прогрессу того, что пацифисты называют "милитаристским сознанием". В течение этих сорока лет русская армия воевала лишь вынужденно. Все операции нашей армии носили ограниченный, фактически полицейский характер "принуждения к миру" или являлись "усиленной формой ведения переговоров"; они не преследовали цели как можно большего истребления живой силы противника и тотального уничтожения его ресурсов, не должны были ломать ему хребет. Иной раз для устрашения смутьяна хватало и красивого парада. Противник у русских бывал храбрый, яростный (кочевники, горцы, повстанцы, азиатские воинства), но получалась борьба мужчин с мужчинами, а не систем с системами. Штык и сабля, выдержка и упорство у нас почти всегда оказывались крепче. Безалаберность в планировании операций (явное наследие манифеста о "дворянской вольности") компенсировалась великолепными боевыми качествами русских солдат и отвагой офицеров. К этому все привыкли.
       1 (13) сентября 1854 г. 3200 англо-французов без какого либо противодействия русской армии высадилась в Евпатории. Со 2 по 6 сентября главные силы интервентов сходили на берег в 30 км от Евпатории, между озерами Камышлы и Кичик-Бель. Совершенно беспрепятственно, как туристы с круизных лайнеров, не хватало только приветствующих девушек в кокошниках. 7 сентября вражеские войска, выспавшись и позавтракав, двинулись к Севастополю.
       Поскольку князь Меньшиков боялся показаться невежливым по отношению к западным гостям, его армия ждала противника на р. Альма для проведения честного боя. Отдадим должное князю, он знал, откуда и в каком направлении будут двигаться враги. К Севастополю шло 60 тыс. войска, французских, английских и турецких солдат, с 206 полевыми и осадными орудиями. Меньшиков располагал 34-ти тысячным войском и 84 орудиями, они располагалась на высоком левом берегу Альмы, однако наша позиция была растянута на 8 километров, и имеющихся войск для нее не хватало.
       Левый фланг позиции подходил к морю, бухте Улукуль, откуда западный флот вел мощный огонь. На участке между левым флангом и бухтой не было русских подразделений -- гуманист (говорю без всякой иронии) Меньшиков не захотел подставлять их под удар корабельной артиллерии. Очевидно экономя силы солдат, командующий пренебрег и возведением укреплений.
       Именно в зазор между левым флангом русской армии и морем прошла французская дивизия. Она заняла господствующую высоту, откуда начала штуцерный обстрел русского войска, затем обошла наш левый фланг.
       Главные силы интервентов атаковали наши позиции с фронта, переходя вброд мелководную Альму. Русские пытались штыковыми атаками вытеснить вражеские войска за реку, но попадали под перекрестный штуцерный огонь с фронта и левого фланга. Продвижение врага было остановлено только лишь усилиями гусар и казаков.
       Русская армия покинула альминскую позицию и отошла к Бахчисараю, западные войска хотя и не преследовали ее, поскольку понесли чувствительные потери, однако путь на Севастополь был открыт.
       17 сентября войска интервентов подошли к городу. Защищенный с моря береговыми батареями, со стороны суши Севастополь был почти что беззащитен. Укреплений на северной стороне было мало, на южной они отсутствовали вовсе.
       Если бы англо-французы рискнули с ходу атаковать город, что с северной, что с южной стороны, сопровождая это бомбардировкой с моря (по классической схеме "молот и наковальня"), то с большой вероятностью добились бы успеха. Тогда Севастополь стал бы городом англо-французской славы, а не русской. Взяв город, коалиционные войска добили бы небольшую полевую армию Меньшикова, заняли весь Крым, затем Одессу, Николаев, устья рек, впадающих в Черное море.
       После этого интервенты могли б приступить к наступательным действиям с восточного побережья моря, направленным вглубь Закавказья. С юга бы их поддержала анатолийская армия турок и, с хорошей вероятностью персы, жаждущие вернуть земли, потерянные по гюлистанскому и туркманчайскому трактатам. В этом случае можно было ожидать и масштабного антироссийского восстания кавказских горцев, неверности грузинских князей, истребления верного империи армянского населения. Планы Пальмерстона претворились бы в жизнь.
       Однако бездарные английские и французские генералы упустили свой шанс и увязли в долгой осаде.
       Для проведения осадных работ враги выбрали южную сторону города. В северной части Севастополя, отделенной от южной обширной бухтой, располагалась немало каменных построек и она выглядела более защищенной.
       Французские войска обосновались в Камышевой бухте, где начали воздвигать свой petit Paris. В "маленьком Париже" не было бань и утепленных казарм, но зато большое количество увеселительных заведений и борделей. Французы сразу стали страдать от всех болезней (которые от нервов и которые от удовольствия). Благодаря эпидемиям французское кладбище быстро росло и без всяких боевых действий.
       Англичане обосновались в Балаклаве, которую взяли после весьма упорного боя с небольшой командой инвалидов, составлявших ее гарнизон. Немедленно после победы бравые британцы разграбили всё селение, населенное греками. Причем сделали это весьма непринужденно. "Защита собственности", в которой так преуспели британские джентльмены, это ведь тогда, когда собственность своя. А когда чужая -- то хватай, не стесняйся.
       "Маленькую Англию" в Балаклаве строили не солдаты, а ирландские рабочие и принудительно мобилизованные "остарбайтеры" -- болгары. Пока не пришли морем палатки, английские военные даже пальцем не шевельнули, чтобы соорудить себе временные жилища. В первые полгода осады англичане также будут сильно страдать от эпидемий, изрядно прорядивших их ряды. Английская армия просидит в портовой Балаклаве до конца войны, во вторую половину осады пользуясь узкоколейкой, на которой будет ездить к Севастополю.
       Прибывшие в Крым османы должны были продовольствоваться у французов, однако беспечные галлы даже и не подумали снабжать союзников-азиатов. Потомки янычаров рылись в отбросах около западных кухонь, выпрашивали корочку хлеба у западных солдат и привычно искали местных жителей-христиан, у которых можно помародерствовать. Впрочем, таковых почти не остались.
       Крымские татары, хоть и не возражали против присутствия интервентов в Крыму и даже служили для них проводниками, кормить своих турецких братьев не торопились.
       22 сентября англо-французы, очевидно для разминки, отправились в Ялту. В результате этого сафари были полностью разграблены сам городок и все имения в его окрестностях, включая знаменитую Ливадию.
       Пока интервенты обживались под Севастополем, не забывая при том о развлечениях, русские военные под руководством адмиралов Корнилова и Нахимова показывали все чудеса "штурмовщины", а также смекалки и изобретательности.
       За короткий срок была фактически создана сухопутная оборона города и кардинально усилена его береговая оборона.
       В начале осады на южной оборонительной линии находилось только 172 орудия. За последующие три недели здесь возникло 20 батарей, которые располагали 341 пушкой.
       Несколько устаревших кораблей было затоплено у входа в Севастопольскую бухту, чтобы предотвратить вход туда западного флота. Орудия и матросы с затопленных кораблей усилили оборону города. Все оставшиеся корабли были расписаны по огневым позициям для эффективной поддержки сухопутных войск и подавления активности западных кораблей.
       16 бригов, тендеров, шхун и транспортов были использовали для наведения моста через бухту, чтобы связать северную и южную стороны города.
       Начштаба Черноморского флота В. Корнилов разработал подробные инструкции по ведению боя разнородными силами, в которых немало внимания уделил сбережению личного состава.
       Хуже обстояло дело с лечением раненных, хотя император умолял Меньшикова: "Пекись о раненых, ради бога, и призри их сколько можно...". Лазаретная служба в осажденном городе налажена не была.
       Незадолго до начала штурма Севастополя, русская корабельная и батарейная артиллерия нанесли мощный упреждающий удар по неприятельским батареям. На маневрирующих в бухте пароходофрегатах, которыми командовал капитан II ранга Г. Бутаков, применялся искусственный крен для увеличения дальности стрельбы. Впервые в истории русского флота применялась стрельба по невидимым целям с использованием корректировщиков огня, находящихся на наблюдательных постах.
       5 (17) октября, с опозданием на 5 часов, полсотни западных кораблей, которые встали полукругом, охватывая бухту, начали обстрел города из 2680 орудий. Однако ответный огонь 96 орудий Южной стороны, 26 орудий Северной стороны и русской корабельной артиллерии привел к тому, что западные корабли были отведены от Севастополя и, в дальнейшем, почти не использовались для его бомбардировок. Русским огнем были уничтожены и позиции англичан против Малахова кургана. Англичанам удалось разрушить третий бастион, и если бы они его заняли, то оказались бы в тылу Малахова кургана, после чего могли захватить Корабельную сторону. Однако английские войска побоялись пойти на штурм. За ночь третий бастион был восстановлен под руководством Тотлебена и снабжен более мощной артиллерией.
       Во время первой бомбардировки города погиб адмирал Корнилов. Но совершенствование обороны города продолжалось -- она становилась все более глубокой и обеспечивала лучший маневр огнем.
       13 октября русская полевая армия атаковала английские войска под Балаклавой и добилась успеха.
       В шесть утра одесские батальоны пошли на штурм второго, третьего и четвертого редутов, которые прикрывали на балаклавских высотах занятый противником городок. Атака была успешной. Азовский полк, вскарабкавшись на кручу, занял первый редут. Тяжелая английская кавалерия под командованием генерала Скарлета остановила атаку гусар и казаков, однако попала под обстрел со стороны второго и третьего редутов, занятых русскими, и быстро отступила.
       Английский командующий Раглан решил послать кавалерию, чтобы отбить орудия, которые, как он полагал, русские увозят с редутов. Приказ дошел до лорда Кардигана в несколько мутировавшем виде и лорд решил, что необходимо атаковать русскую кавалерию, стоящую в долине Кадыкиоя. На русских устремились два легких драгунских, два уланских, один гусарский полк и драгунская бригада англичан.
       Англичане изрубили обслугу донской батареи, ведущей по ним огонь, и кинулись за гусарами, которые получили приказ отступить к Чоргунскому мосту, чтобы заманить противника под перекрестный обстрел двух батарей. Шесть сводных русских уланских эскадронов (преимущественно из Одесского полка), что находились возле второго и третьего редутов, поскакали на английскую кавалерию.
       Фланговая атака улан оказалась для английских кавалеристов смертоносной, половина их была переколота уланскими пиками или погибла под артиллерийским огнем. Одесситы покончили с отпрысками многих благородных семейств Британии.
       И только французские конные егеря помогли удрать остаткам британской легкой кавалерии.
       Успех не был закреплен занятием Балаклавы -- не успели подойти подкрепления, но штурм Севастополя западной коалицией был отложен.
       Атака легкой кавалерии служила и служит для поколений английских пропагандистов образцом доблести сынов Альбиона -- очевидно за неимением других более подходящих образцов -- ей даже приписывают невероятную победоносность. Но кто и когда вспомнит одетых в уланскую форму простых мужиков, что разгромили гордых английских аристократов?
       Во то время, что было выиграно благодаря Балаклавскому делу, русские солдаты под руководством инженера Тотлебена создали на южной стороне Севастополя три оборонительных рубежа, дополненных четвертой линией обороны, состоящей из баррикад на улицах. Глубина обороны теперь составляла 1,5 км, а протяженность -- 7,5 км. Она состояла из опорных пунктов-бастионов, соединенных куртинами, на которые была вынесена крепостная артиллерия.
       24 октября адмирал Меньшиков дал приказ атаковать вражеский осадный корпус. Атаку должен был начать в 6 утра отряд из Севастополя под командованием генерал-лейтенант Соймонова, а часом позже поддержать отряд генерал-лейтенанта Павлова -- с Инкерманского плато.
       Отряд Соймонова должен был ударить от Килен-балки по левому флангу противника, Павлов от развалин Инкермана -- по центру и правому флангу. 20-ти тысячному Чоргунскому отряду под началом генерал-лейтенанта П. Горчакова, предписано было содействовать содействовать общему наступлению.
       Будучи моряком, Меньшиков не мог заниматься детальным планированием операций на суше. И, хотя общие планы сражений, оказывались у него весьма здравы, при нем не оказалось высокопрофессиональных штабистов, способных довести идею до ума.
       Генерал П. Данненберг, недавно прибывший с Дуная и назначенный командовать русскими войсками в данной битве, дал диспозицию, менявшую план Меньшикова.
       Соймонов должен был выступить на час раньше и атаковать тот же правый фланг противника, что и Павлов -- оба отряда направлялись на узкое плато между Черной речкой и Килен-балкой.
       Рано утром отряд Соймонова двинулся к Килен-балке. Несмотря на плотный штуцерный огонь противника, солдаты Томского и Колыванского полков опрокинули бригады Пеннефазера и Буллера. Бросившийся им на помощь отряд генерала Кэткарта был истреблен полностью, вместе с генералом и его адъютантом, сыном бывшего английского посла в России Сэймура. Русские подвели артиллерию и англичане начали поспешно отступать.
       Значительная часть французских войск была отвлечена силами генерала Липранди, начавшего обстрел подступов к Балаклаве в долине Черной речки.
       Однако отряд Соймонова, выйдя на насквозь простреливаемый участок, остановились под огнем, его командующий был смертельно ранен, выбыли и сменившие его командиры.
       Генерал Жабокритский, находящийся в резерве, на помощь соймоновскому отряду не пошел.
       Наконец отряд Павлова, сильно задержавшись при наведении моста через р. Черную, поддержал атаку соймоновского отряда на отрогах Сапун-Горы. Охотский полк вместе с Якутским и Селенгинским взяли высоту за Килен-балкой, переколов гвардейцев бригады Бентинка и захватив редут. Несмотря на тяжелые потери охотцев, вызванные штуцерным огнем, неприятелю был нанесен огромный урон. Англичане пробовали отбить укрепление, но потеряли и второй редут. В штыковом бою простые русские рекруты побеждали отборные британские войска.
       К половине десятого утра победа склонялась на нашу сторону -- исход битвы мог изменить весь ход Восточной войны. Если б еще противника атаковал отряд генерал-лейтенанта П. Горчакова... Однако тот ограничился бесполезной артиллерийской дуэлью, отказавшись от подъема на Сапун-гору. Силы Горчакова бездеятельно простояли весь день у Чоргуна, отчего французы смогли перебросить дополнительные силы к Килен-балке. "Вероятно, начальник, более предприимчивый и проникнутый высоким чувством патриотизма,  -- писал в своих "Записках" генерал А. Хрущёв,  -- решился бы пожертвовать собой и частью отряда для успеха главной атаки." Самую скверную роль сыграл генерал Данненберг, который не поддержал наступающих павловских солдат свежими силами -- а у него было 4 полка!
       Прибывшая на помощь англичанам французская дивизия Боске также понесла большие потери, когда ее атаковали Охотский, Якутский и Селенгинский полки -- но эти части были уже девять часов на ногах и четыре часа в бою.
       Затем Данненберг отдал приказ к отступлению.
       Отход войска был совершен под огневым прикрытием пароходов "Херсонес" и "Владимир".
       В результате Инкерманского сражения обе стороны потеряли до 10 тыс. чел. Численность английского войск сократилась с 18 до 12 тыс. Были убиты или ранены 8 английских генералов, 2 французских генерала.
       Наши войска не решили поставленные задачи, но Инкерманское сражение предотвратило штурм города, который должен был произойти в конце октября.
       После того урона, что понесли англичане в этой битве, главная роль в ведении боевых действий под Севастополем перешла к французам. В подсознании английских военных русский штык оставил хорошую отметину, в дальнейшем сыны Альбиона будут вести себя донельзя аккуратно и не заслужат никаких победных лавров.
       "Мы избежали тогда великой катастрофы,  -- писали начальник французского штаба Мортанпре и адъютант французского командующего Вобер де Жанлис, вспоминая об Инкермане,  -- Данненберг -- не двинул 12 000 человек, бездействовавших в резерве; Петр Горчаков -- не пожелал привести хоть часть своего отряда, бесполезно простоявшего весь день у Чоргуна..."[202]
       Ирония судьбы: генерал Данненберг сделал свой "решающий вклад" в победу англо-французов в Инкерманской битве ровно через год после того как поспособствовал успеху турок в Ольтенице. Этот человек явно занимает первое место в хит-параде неудачников Крымской войны. Настоящий Мистер Поражение для российской армии, гарантирующий неудачный исход любой битвы.
       Возможно читатель заметил, что генеральские списки в это время по большей части состоят из немецких (остзейских) и шведских (финляндских) фамилий. И если процент русских военных на каждой следующей ступени карьерной лестницы уменьшался, то процент немецких и шведских увеличивался. Получалось две пирамиды, нормальная и перевернутая, одна для русских и другая для германцев. Вряд ли ощущало высшее остзейское и финляндское офицерство какую-то связь с низшими чинами, среди которых остзейских и финляндских выходцев не было, поскольку рекрутские наборы в этих провинциях не проводились. Дворянство сильно своей родовой славой, вековой традицией, но у остзейцев и финляндцев пятивековая традиция состояла в борьбе против Руси, а воинская слава проистекала из многочисленных битв против предков тех самых русских солдат, которые сейчас находились у них в подчинении.
       Крепко спаянное этническое сообщество, состоящее из остзейских и финляндских дворян, активно тянуло наверх своих родственников и одноплеменников, не взирая на их военные способности. Немцы были исполнительными и дисциплинированными служаками, что крайне хорошо выглядело в мирное время, в период парадов и смотров, но многие из них испытывали дефицит инициативности и самоотверженности, если угодно, любви к родине, что так важно в реальном бою. Разумеется, речь идет лишь о типичном представителе немецкого и финляндского офицерства. Были среди них люди, в которых счастливо сочеталась немецкая педантичность с российским патриотизмом, как, например, Эдуард Тотлебен. В то же время и среди русских генералов, прошедших "немецкую школу", были такие квази-немцы, как оба Горчаковы, которые явно не страдали избытком патриотизма...
       Несмотря на огромные затраты на обустройство лагерей, французы и англичане провели зиму в страданиях. Они массово умирали от холеры, дезинтерии, простудных заболеваний, даже замерзали (ударили смертельные для "союзников" морозы до минус 10). Практически вся английская армия выбыла из строя и была заменена свежими людьми.
       Русская армия не воспользовалась зимними месяцами, чтобы нанести поражение осадным силам, если не считать неудачного штурма Евпатории 5 (17) февраля, проведенного весьма ограниченными силами и без достаточной решительности. Меншиков списывал свою бездеятельность на зимнюю распутицу и внушал императору мысль, что неприятель рассосется сам собой, за счет кровавого поноса, и мы достигнем своих целей без пролития крови.
       Определенно и император поддался таким настроениям, это видно по его письму, отправленному Меньшикову в начале 1855 г. "Сведений новых об отправлениях неприятельских войск нет; все прежние, но к весне, вероятно, будут новые силы отправлять. Вопрос: дойдут ли вовремя и много ли останется в живых прежних войск? Думаю, что настала для них эпоха гибели, ежели погода продержится такая же хотя месяц. Надеюсь, что наши войска не терпят от нее, ибо мы зимы не боимся. Лишь бы удалось хорошо их кормить, и для того не щади ни трудов, ни издержек, дабы непременно люди были сыты вдоволь."
       Однако к февралю 1855 интервенты, несмотря на огромную зимнюю убыль, располагали 120 тыс. человек. Военная машина врага не простаивала и особой чувствительностью к потерям не отличалась. А с началом весны, когда просыпаются змеи и всякие вредные насекомые, началось и быстрое разрастание вражеской армии. Переброска западных войск к Севастополю являлась чисто индустриальным процессом, не несущим каких-либо военных рисков. Британское правительство не жалело на войну средств, ведь провал интервенции в Россию означал подъем освободительных движений и в самой британской империи. Организаторы войны, сидевшие в Уайт-Холле и Сити, вели войну нового типа, войну по Клаузевицу, вплоть до достижения стратегических целей. Смерть многих тысяч ирландцев и кокни, одетых в солдатские шинели, или французских крестьянских парней, или каких-то там турков, никоим образом не могло подействовать на решимость джентльменов получить необходимые дивиденды на затраченный капитал.
       При отсутствии у нас оборонительных сооружений крепостного типа, казематированных помещений для защиты войск и вооружений, в условиях всё возрастающей огневой мощи противника, только активная умная оборона позволяла держаться Севастополю.
       Военный губернатор города Нахимов разработал эффективную систему использования артиллерии в обороне Севастополя. В разработанных им указаниях от артиллеристов требовалось упреждения противника в открытии огня, массирование огня по одной цели при совместном использовании береговой, корабельной и полевой артиллерии, постоянное поддержание взаимодействия между батареями при ведении артиллерийской дуэли. Артиллерийская поддержка пароходофрегатов, которые имели пушки с дальностью стрельбы до четырех километров, была крайне важна была для сухопутных войск.
       Другой гений нашей обороны, инженер-полковник Тотлебен, производил "контрапрошные" (т. е. противоподступные) работы. Разветвленная система ложементов усиливала огневое воздействие на противника, затрудняла ему ведение осадных работ, способствовала производству вылазок, была "ушами и глазами обороняющихся". Под огнем вражеской артиллерии в феврале 1855 г. были выдвинуты вперед Селенгинский и Волынский редуты и Камчатский люнет, с которых стали вестись фланговые обстрелы противника.
       Ночью 11 (23) февраля около 6 тыс. французы атаковали строящийся Селенгинский редут, однако попали под огонь наших пароходов, и затем были опрокинуты штыками волынских батальонов, находящихся под командование генерала А. Хрущева -- рукопашный бой продолжался "втемную" около часа. В ночь с 2 на 3 марта французы несколько раз пытались захватить ложементы на подступах к Камчатскому люнету, где еще не была установлена артиллерия, но отбрасывались камчатским батальоном.
       7 марта на Камчатском редуте погиб адмирал В. Истомин, талантливый руководитель обороны города.
       Вторая масштабная бомбардировка Севастополя началась 28 марта (9 апреля) и продолжалась 10 суток. 30 марта французы пробовали овладеть русскими ложементами у кладбища, но были выбиты нашими двумя батальонами. Также неудачей закончилась атака французов в ночь с 1 на 2 апреля на пятый бастион и редут Шварца. Русские отряды постоянно делали вылазки, так в ночь с 29 на 30 апреля 180 добровольцев из Охотского полка -- старые знакомцы англичан -- проползли по Лабораторной балке и уничтожили английскую батарею.
       В ночь на 12 апреля французы пытались захватить только что построенные русские ложементы перед редутом Шварца, но были отбиты солдатами генерала Хрущева.
       В начале мая Наполеон III уже собирался снять осаду Севастополя. А без французов английская армия под Севастополем не просуществовала бы и нескольких дней. Но тут в Петербурге, где был предан земле император Николай I, повеяли новые "либеральные" веяния. И начались они, как всегда, с предательства. От информантов в российских высших кругах вражеские стратеги получили сведения, "что Россия уже истощила свои средства, что ее армии изнемогают..." В Петербурге начиналась первая российская "перестройка", российская элита была готова к "реформам", то есть к возвращению в европейскую политику и экономику на западных условиях. Обрадованная смертью Николая Павловича западническая партия искали способ "слить" Севастополь.
       Приободренный противник довел численность своей армии до 200 тыс. человек и повел решительную борьбу за город.
       11 мая две французские дивизии попытались захватить ночью только что созданные русские контр-апроши впереди пятого бастиона и у карантинной бухты -- но были отброшены в результате ожесточенного рукопашного боя. Однако на следующий день новый командующий генерал-адъютант М. Горчаков вывел часть наших подразделений с этого участка и оставшимся дал приказал отступить в случае атаки значительных вражеских сил. Ночью французы захватили контр-апроши у пятого бастиона.
       Третья массированная бомбардировка Севастополя шла с 26 по 30 мая. В это время Нахимова свалила с ног тяжелая болезнь и командовать Корабельной стороной Горчаковым был поставлен генерал Жабокритский. Этот польский шляхтич уже "отличился" полным бездействием в Инкерманском сражении. Сейчас он, хоть и получил сведения от французского перебежчика о готовящемся штурме контрапрошных укреплений, вывел оттуда почти все силы, оставив лишь 600 человек. Против них должно было действовать 40 тыс. французов.
       Перед самым началом вражеского штурма генерал Жабокритский просто покинул позиции, рапортовавшись нездоровым, и уехал на Северную сторону. Сменивший его генерал Хрулев едва успел принять меры для организации обороны.
       Пять вражеских дивизий, брошенных на штурм, смогли захватить несколько контапрошных укреплений, в частности Волынский, Селенгинский редуты и Камчатский люнет. Хрулеву удалось отбить французов от Малахова кургана, русские солдаты ворвались и в Камчатский люнет. Но, давя массой, французы снова выбили русских оттуда.
       После этой неудачи падение Севастополя стало гораздо более вероятным.
       Версия о намеренном предательстве Жабокритского выглядит вполне правдоподобной. Еще более вероятно его нежелание воевать за Россию. Пусть империя делала ставку на полное инкорпорирование в состав российского благородного сословия дворян из присоединенных западных провинций, но та же польская шляхта тянула за собой длинный шлейф идеологической ненависти к российскому государству и вряд ли была готова жертвовать жизнью за чуждое им отечество. Похоже, что нежелание воевать Жабокритского органично наложилось на дезорганизацию обороны города, рекомендованную кем-то из верхов. Горчаков мог элегантно этому поспособствовать, назначив бездеятельного трусливого Жабокритского для командования самым ответственным участком обороны. Судя по биографическим справочникам, генерал Жабокритский не понес за свое бесчестное поведение никакого наказания. Это показывает, что "оборотень в эполетах" имел хорошее прикрытие.
       После неудачи 26 мая командующий Горчаков повторно посылает телеграмму новому императору о невозможности удержать город.
       А наши инженеры, тем временем, вели строительство на Корабельной стороне общего ретраншамента, который, кроме обороны левого фланга оборонительной линии, должен был служить для закрытого помещения ближайших резервов и защиты Малахова кургана.
       6 (18) июня, в годовщину сражения при Ватерлоо, после длительной бомбардировки, западными войсками был предпринят новый штурм. Обороной Корабельной стороны командовал генерал Хрулев. Русские солдаты устраняли повреждения фортификационных лини прямо под огнем противника. По англо-французам били батареи Городской стороны, русские пароходы из Килен-бухты уничтожали скопления живой силы противника в Килен-балке.
       В течение дня было отбито 6 вражеских штурмов. Французы ворвались на одну из батарей Малахова кургана, где находился Нахимов, но были переколоты отрядом, который лично возглавили бесстрашный адмирал вместе с Хрулевым.
       В этот день англо-французы потеряли втрое больше русских, в том числе погибло и было ранено 10 генералов.
       "Об оставлении Севастополя, надеюсь, с Божиею помощью, что речи не будет больше...",  -- написал государь князю Горчакову, но тот опять выразил сомнение в возможности оборонять город.
       8 июня раненный Тотлебен покинул Севастополь, а 28 июня был смертельно ранен Нахимов. Свидетельства показывают, что командир севастопольской обороны словно искал свою смерть -- адмиралу было хорошо известно о пораженческо-предательских настроениях петербургских аристократов. Для этого не надо было ездить в Петербург, достаточно было взглянуть на командующего Горчакова.
       28 августа начался новый штурм. Многотысячные массы французов смогли захватить Малахов курган, где по странному стечению обстоятельств находилось лишь несколько сотен русских (в развалинах укрепления еще пять часов сражались несколько десятков солдат и матросов). Но атаки на других направлениях были отбиты. Французы были разгромлены при атаке на второй бастион, не выдюжили при атаках на четвертый и пятый бастион, на люнеты Белкина и Шварца. Англичане потерпели полное поражение при попытке взять третий бастион, где дело решил рукопашный бой. (Собственно, англичане так и не смогли взять ни одного крупного севастопольского укрепления, в том числе большой редан и третий редут, которые они осаждали почти целый год.)
       На занятом французами Малаховом кургане неожиданно взорвался пороховой погреб, уничтожив большое количество вражеских солдат. Многие французские подразделения покинули высоту и можно было попытаться отбить ее силами двух славных полков, Азовского и Одесского. Но генерал Горчаков отдал приказ оставить Южную сторону, что он, собственно, и мечтал сделать с момента назначения его командующим. Русские солдаы и матросы не хотели оставлять свои позиции. Несмотря на тяжелейшие 11,5 месяцев обороны у наших войск сохранялся высокий боевой дух.
       Вечером 28 августа, по наплавном мосту, русские войска начали отход на Северную сторону. Почти все укрепления на Южной стороне были взорваны нашими саперами. С разведением моста оборона Севастополя, продолжавшаяся 349 дней, закончилась.
       На следующий день были взорваны оставшиеся укрепления Южной стороны, добровольцы обеспечили эвакуацию еще несколько сотен раненных. Русские войска расположились на Северной стороне города и никуда не собирались оттуда уходить. Обескровленный противник долго боялся входить на Южную сторону, а о занятии Северной стороны и не помышлял.[203]
       Весной-летом 1855 г. коалиционный флот производил бомбардировки и высадки своих войск в некоторых прибрежных пунктах восточной части Крымского полуострова и Азовского побережья.
       Фактически эти операции свелись к мародерству, насилию над мирными жителями и истреблению имущества частных лиц.
       Занятие Керчи 18 (25) мая обернулось резней. Интервенты и коллаборационисты из числа крымских татар грабили и убивали жителей города, не щадя ни детей ни женщин.
       Характер возможной оккупации нашей территории был явлен во всем кровавом блеске.
       "Просвещенные" европейцы вели себя на русской земле, также как в Индии и Китае. По счастью, русская армия была далека от сикхской или китайской...
       Позорно провалились попытки западных сил захватить Мариуполь, Таганрог, Бердянск. Не помогали массированные бомбардировки жилых кварталов этих городов. Нескольких казачьих сотен хватало, чтобы загнать обратно в море морскую пехоту интервентов.
       Накрылась и попытка вражеских судов войти в Сиваш, чтобы отрезать русскую армию в Крым от путей снабжения.
       В конце октября 1855 император Александр Николаевич приехал в Крым. 27 октября он был в Симферополе, 28-го в Бахчисарае, а в следующие два дня побывал в окрестностях Севастополя, на Инкерманской высоте, и в самом городе, на Северной стороне, где располагалась 9-ая пехотная дивизия. Император находился в Севастополе, который, согласно мнению, навязанному публике, был уже сдан противнику.

    Кавказский провал коалиции

       Нередко события на Кавказе вылетают из кратких обозрений Восточной войны. Не без умысла, надо полагать, потому что происходившее здесь никак не укладывается в рамки "тяжелого поражения". На Кавказе русские войска продемонстрировали замечательные успехи при весьма скромных силах.
       Кавказский корпус, участвующий в постоянной изнурительной войне против горцев и кочевых разбойничьих племен, существовали вне парадной эстетики. На Кавказе действие считалось более важным, чем внешность. "Кроме решительности удара, кавказские войска в высокой степени обладали инициативой. В бою каждый делал свое посильное дело, не ожидая приказаний свыше; ротного командира заменял младший офицер, его -- фельдфебель и даже рядовой, и заминки при этом не бывало. Действуя в горах, лесах... войска эти в бою всегда умели применяться к местности. Размыкание под огнем, смыкание перед ударом делались, по свидетельству очевидцев, как бы инстинктивно, без приказаний. Между родами оружия существовала самая тесная связь."
       Обшая неопределенность наших планов в 1853 -- российские власти не верили, что турки готовы к большой войне -- сыграла на руку противнику. Он концентрируя свои силы, достиг многратного превосходства, настраивал на борьбу против "неверных" пограничные османские племена и рассылал эмиссаров к немирным горцам, находящимся на российской территории.
       В июле 1853 г. шамилевский ставленник наиб Мегмед-Эмин (Магомет-Амин) провозгласил начало очередной священной войны против русских. Вскоре последовало нападение 8 тыс. черкесов на укрепление Гостогаевское, где находилось около 300 человек гарнизона. В отражение атаки принимали участие даже доктор, священник и женщины. Враг отступил, оставив 878 тел, русские потеряли двух человек.
       А на Лезгинской линии, в восточной Кахетии, Шамиль, во главе 10 тыс. дагестанских горцев, атаковал 25 августа селение Нижние Закаталы, угрожая выйти в тыл Кавказскому корпусу. Силы Шамиля были отбиты, но затем обложили укрепление Месельдегер, взяли 29 августа селения Катех и Мацех, а 2 сентября сожгли две станицы, Муганлинскую и Алмалинскую. Шамиля удалось отразить от Месельдегера, выдержавшего несколько атак, лишь 7 сентября, после подхода отряда кн. Аргутинского, совершившего тяжелый переход через горы.
       В сентябре 1853 г. участились набеги курдов и башибузуков с османской территории -- на всем протяжении границы. Особенно страдал Александропольский уезд.
       В этом месяце русские силы в Закавказье были усилены переброской морем 13-ой пехотной дивизии из Севастополя в Сухум-кале.
       В середине октября турецкие войска, базировавшиеся в Батуме, Ардагане, Карсе и Баязете, выдвинулись к нашей границе. Одних регулярных сил там было более 30 тыс. Общая численность турецких войск, предназначенных для действий против России на Кавказе, составляла около 100 тыс.
       Русские силы на Кавказе были разбросаны по постам и пикетам, охраняли коммуникации и населенные пункты от нападений горцев. Только на Черноморской береговой линии находилось 25 отдельных укреплений и фортов с небольшими гарнизонами. В пограничных с Турцией районах самые крупные русские гарнизоны были в Гурии, Ахалцихе и Александрополе (бывш. Гумры, ныне Гюмри, Армения). Непосредственно противостоять туркам могло не более 5-6 тыс. солдат.
       В ночь с 15 на 16 (с 27 на 28) октября 1853 пятитысячный турецкий отряд внезапно напал на прибрежный пост Св. Николая, где было всего 225 русских военных. С большими потерями турки взяли пост после девятичасового героического сопротивления гарнизона. Все русские, оставшиеся в живых после штурма, в том числе местный священник, таможенные чиновники, женщины, дети из семей военнослужащих были замучены.
       31 октября (12 ноября) тридцатитысячное турецкое войско Абди-паши, состоящее из регулярного анатолийского корпуса, а также курдов и башебузуков, при 40 орудиях, перешло через русскую границу на Александропольском направлении и захватило с. Баяндур. Здесь иррегулярные части устроили резню христианского населения, после чего занялись любимым делом и в соседних армянских деревнях. (Естественно, что эти турецкие "подвиги" в "свободную прессу" не попали.)[204]
       Отряд генерал-майора И. Орбелиани направился к р. Арапчай, не имея сведений о расположении сил противника. Даже царский Манифест об объявлении войны будет получен русскими властями в Закавказье лишь 6(18) ноября.
       Отряд Орбелиани двигался, сильно рассредоточившись на местности, и не выдвинув вперед авангарда. У селения Баяндур отряд наткнулся на массу неприятельской конницы и артиллерию турецкого корпуса Абди-паши.
       После первого же турецкого выстрела елизаветпольская милиция бежала с поля боя, "распространяя ужас до самого Александрополя" -- такова уж была проблема почти всех местных ополчений, собираемых российскими властями -- они легко поддавалась панике.
       Отряд Орбелиани попал под сильный артиллерийский огонь турок и не мог быстро оступить -- путь назад преграждал Караклисский овраг. Многочисленная турецкая кавалерия пыталась обойти правый фланг отряда и только мужество нижегородских драгун спасало положение.
       Пока отряд Орбелиани держался у Баяндура, а это длилось более четырех часов, елизаветпольская милиция, состоящая из азербайджанцев, принеслась в Александрополь и, видимо не растеряв еще сил, вступила в драку с армянами на местном базаре. Генерал-лейтенант Василий Бебутов, собрав имевшиеся у него подразделения, под крики армянских женщин, умолявших спасти их от турок, выехал из города. Бебутову удалось правильно выбрать направление удара -- кратчайшим путем на левый фланг неприятеля.
       Потеряв около тысячи человек, турки ушли за Арапчай. Некоторые курдские старейшины просили Бебутова о приеме их родов на русскую службу.
       Со второй половины октября участились нападения турецких иррегулярных войск в Ахалцихском районе. 30 октября у самой крепости Ахалцихе появился авангард ардаганского корпуса Али-Паши, насчитывавшего 18 тыс. человек. Атака на старый Ахалцихе была отбита, хотя осетинская милиция разбежалась в начале боя.
       У генерал-майора П. Ковалевского, командовавшего Ахалцихским отрядом, имелось под началом 250 казаков и 150 человек грузинской дворянской дружины -- против 5 тысяч неприятелей. 1 ноября турки попытались ворваться в новый Ахалцихе, лишенный укреплений. Приступ был отбит, но город оказался блокирован и отрезан от Тифлиса. Его мусульманское население перешло на сторону врага.
       Турки из корпуса Али-паши двинулись к Боржомскому ущелью, открывавшему вход в Грузию, но были остановлены тремя батальонами брестского полка у Ацхура. Несмотря на отсутствие у русских кавалерии и артиллерии, быстрый натиск и штыковой удар брестцев сделали свое дело.
       Семитысячный отряд под командованием князя Ивана Андроникова разблокировал Ахалцихе и 14 (26) ноября, перейдя быстрый Посхов-чай, двинулся на высоту, где располагалось селение Суфлис (Суплис) и основные силы Али-паши. Здесь пришлось брать саклю за саклей. Солдаты из подразделений Виленского, Брестского и Белостокского полков выбили противника из селения и преследовали его, пока не спровадили за государственную границу. На правом фланге донские казаки и гурийские милиционеры (хорошо проявившие себе в ходе этой войны) изрубили несколько сотен аджарцев и обратили в бегство турецкую кавалерию. Турки, потеряв около семьсот человек одними только убитыми, бежали до Ардагана, а их иррегулярные силы драпали сразу домой. Так что в Ардаган прибыли лишь жалкие остатки корпуса Али-Паши. Наши потери составили 52 человека.
       На гурийском направлении действовал 20-тысячный корпус турок. Однако после потери поста св. Николая, прочие атаки турок были отбиты силами князя Гагарина (около 6200 солдат) и гурийской милицией (3800 ополченцев).
       19 ноября (1 декабря), на позиции Баш-Кадыклар, александропольский отряд генерала Бебутова, переправившись через реку Карс-Чай, атаковали анатолийский корпус. Для командования этого корпуса русская атака на турецкой территории стала большим сюрпризом. Но соотношение сил было явно в пользу турок. У Бебутова имелось 10 тыс. солдат и ополченцев, у Рейс-Ахмед-паша, командовавшего корпусом вместо убывшего в Карс Абди-паши, порядка 36 тыс.
       Согласно свидетельствам, Ахмед-паша, вступая в битву, обещал своим солдатам быстрое истребление дерзких гяуров и даже приказал приготовить веревки, для того, чтобы вязать пачками и отправлять попутным транспортом в Константинополь пленных русских офицеров.
       Главной задачей Бебутова было взятие батареи, находящейся на высотах, на правом фланге турецкого войска. Ее атаковали гренадеры Грузинского полка под командованием Орбелиани -- атака захлебнулась уже на самой батерее, командир был смертельно ранен. Тогда генерал Бебутов лично повел две роты Эриванского полка на поддержку гренадер.
       Нижегородские драгуны опрокинули турецкую кавалерию, обходившую русские войска с левого фланга и, вскарбкавшись на горное плато, оказались на правом крыле турок. Здесь против вражеского каре был поставлен дивизион донской конной артиллерии. После нескольких залпов картечью русские драгуны ворвались в каре и изрубили турецкую пехоту. На правом фланге против трех дивизионов нижегородских драгун под командованием генерал-майора Чавчавадзе действовало многотысячное скопище иррегулярных башибузуков и курдов, а также полк регулярной турецкой конницы. Драгуны опрокинули всю эту массу и погнали.
       В итоге турки бежали до самого Карса, оставив на поле боя более 1500 тел и множество снаряжения, включая новенькие французские штуцеры. Наши потери составили 317 человек.
       Турецкая милиция домчалась до Карса первая и, будучи в расстроенных чувствах, провела на местном базаре большую реквизицию -- досталось и местным армянам, и мусульманам. Курды разбрелись по домам, неразборчиво грабя по пути всех подряд. Известие о поражении турок под Баш-Кадыкларом оказало большое психологическое воздействие на ту часть населения Закавказья, что готово было поддержать османские войска. Многие курды и башебузуки оставшуюся часть войны просидели по домам.
       Начальный период войны на Кавказе приподнес неприятные сюрпризы и нашим военачальникам. Они отметили высокие боевые качества регулярных турецких войск, которые имели теперь хорошее западное вооружение и показывали большую выучку. Турецая пехота хорошо маневрировала, но проявляла еще недостаточно стойкости в открытом бою, также как и кавалерия.
       Позиция персов в это время была неясной. Часть персидских курдов поддерживала идею войны против России -- под влиянием шейха Салеха, связанного с Шамилем. Того же требовали и английские агенты, действовавшие при персидском правительстве. Однако сам шах был настроен более против турок, чем против русских, и разрешил закупки зерна в Персии для нужд русской армии. В начале 1854 шах, предложив Петербургу свое участие в войне против турок, начал стягивать силы в Хое. Однако военный союз расстроился из-за требований персов предоставить им большие субсидии и гарантии.
       На Кавказской линии в начале зимы произошло несколько столкновения с горцами. В районе военно-грузинской дороги и реки Аргун русские отряды предприняли удачные наступательные действия против горских шаек. После того зима прошла спокойно.
       С появление сильно англо-французского пароходного флота в Черном море русским командованием было принято решение эвакуировать часть укреплений кавказского побережья к северу от Абхазии -- сухопутное сообщение с ними, при участившихся нападениях черкесов, становилось слишком уязвимым.
       3 марта 1854 г. три парохода, имея на буксире транспорты, вышли из Геленжика и, продвигаясь вдоль берега, снимали гарнизоны -- всего было эвакуировано 6 тыс. человек, военные и члены их семей. Затем архиосторожный генерал Реад, сменивший на посту кавказского наместника Воронцова, решил снять также гарнизоны и в Абхазии, что свершилось в конце марта-апреля. А в конце марта, начале апреля также были эвакурованы гарнизоны северного участка береговой линии: Геленжика, Новороссийска и Анапы.
       Убоявшись Персии, генерал Реад предложил также оставить Дагестан, на что Николай I не согласился, указывая, что пути через Каспий на Дербент, Баку, устье Куры являются для нас критически важными. Кроме того, оставление Дагестана означало переход под власть Шамиля 80 тыс. вооруженных мужчин.
       К концу весны у Карса находилось уже 60 тыс. турецких солдат Анатолийской армии, хорошо снабженных и экипированных. В составе армии было 4 штуцерных батальона, 84 орудия, 38 эскадронов регулярной кавалерии. Командовал ею трехбунчужный паша Мустафа-Зафир-паша, среди командиров была целая стая залетных птиц. Начштабом служил английский генерал Гюйон (Куршид-паша), штаб авангарда возглавлял венгерский генерал Кольман (Фези-бей), начальником башибузуков был венгерский кавалерийский генерал Кмети (Измаил-паша), под гордым именем Арслан-паши действовал польский генерал Быстроновский.
       27 мая 1854 г. 12-ти тысячный турецко-аджарский отряд, под началом кобулетского паши Гассан-бея, начал наступление в Гурии. Переправившись через р. Супс, он направился к Аскету, однако был разбит у с. Нигоети силами кн. Эристова -- на поле боя противник оставил 1000 тел, в том числе труп своего командира.
       3 июня силы генерала И. Андронникова предприняли наступление в соседнем с Гурией Кобулетском санджаке. На левом берегу р. Чолок они разгромили 34-тысячное войско Селим-паши. Турки потеряли от 3 до 5 тыс. человек, однако и русские силы не стали развивать наступления, опасаясь переброски вражеских войск англо-французским флотом.
       На Эриванском направлении действовал отряд барона К. фон Врангеля. (Остзейский род Врангелей дал немало интересных людей, изрядно послуживших империи. Карл Карлович, в отличие от многих других остзейцев, был к тому же настоящим русофилом). В пятитысячном отряде Врангеля находились конно-мусульманский полк, дружина эриванских беков-мусульман, сотня армян-добровольцев, сотня эриванских курдов. Настоящий интернационал на службе империи. Силам Врангеля противостоял баязетский корпус турок, численностью около 16 тыс., с начала войны выславший немало кавалерийских групп для ударов по армянским селениям на российской территории.
       Врангель перешел границу, проходящую по р. Аракс, и 17 июля разбил турок в битве у горного озера Джан-гёль. Русская кавалерия рубила бегущего неприятеля шесть верст. Турки потеряли одними убитыми 2 тыс. чел. Наши потери составили около 400 чел. После этого Врангель двинулся к Баязету и занял его 19 июля, вместе со всеми огромными запасами амуниции и продовольствия. Здесь проходили английские товары в Персию и казаки сразу перехватили огромный караван в 2325 лошадей и верблюдов, с грузом стоимостью в миллион серебряных рублей.
       22 июля, взяв трофеями часть огромных запасов Баязета, остальное уничтожив или раздав местным жителям, Врангель отошел к Абаз-Гёльскому перевалу.
       Упреждая выступление огромной анатолийской армии турок, генерал Бебутов с александропольским отрядом пересек р. Арапчай и направился в карсский пашалык. У него было около 20 тыс. человек и 74 орудия, полевой госпиталь на 500 коек и месячный запас провианта; приграничные духоборы предоставили ему большое количество повозок.
       Бебутов, раскинув лагерь у подошвы Кара-яла, действовал выжидательно, собираясь выманить турок на бой в открытом поле. 24 июля турецкая армия подошла к д. Кюрюк-Дар, несколько артиллерийских подразделений из ее состава успели занять позиции на высотах Кара-Яла. Два вражеских корпуса двинулись в обход правого и левого фланга русского войска. Тверские драгуны атаковали главную батарею правого фланга турок. Преодолев картечь, они изрубили орудийную прислугу и подоспевшую массу башебузуков, затем вернулись с захваченными орудиями. Другим важным моментом битвы была встречная атака нижегородских драгун под командованием князя Чавчавадзе на наступающие турецкие штуцерные батальоны. Нижегородцы изрубили отчаянно сражавшихся турков всех до одного, а потом атаковали правый фланг вражеского войска, подвернутый перед этим ракетному обстрелу. Когда правый фланг турок был смят, генерал Барятинской с бригадой гренадер атаковал сильный центр турок. Против семи русских батальонов было двадцать турецких -- в том числе 4 арабистанских. Турки повели штыковой бой стойко, но гренадеры все-таки управилсь с лучшими турецкими батальонами первой линии, после чего остальные обратились в отступление, переходящее в бегство. Бебутов завершил дело, бросив в бой последние резервы, два батальона Тульского полка и несколько эскадронов новороссийских драгун, и лично возглавив атаку на левый фланг турок.
       Разбитая анатолийская армия отступила к Карсу и стала "считать товарищей". Неприятельская убыль составила около 10 тыс. человек, в том числе 3 тыс. убитых и 2 тыс. пленных. Наши потери оказались гораздо скромнее -- около 3 тысяч, в том числе 599 убитыми.
       Князь Бебутов, несмотря на достигнутую победу, отвел в начале августа 1854 свою армию к Александрополю. У Батума высадились пополнения для анатолийской армии турок, да и осаждать Карс с теми силами, которые были у александропольского отряда, не представлялось возможным.
       Летом 1854 г. к французскому командующему маршалу Сен-Арно, в Варну, прибыли шумною толпой предводители горцев, наперебой предлагая свои "бизнес-планы" по уничтожению русской власти на Кавказе, но коалиционное командование решило поддержать не мелких полевых командиров, а Шамиля.
       2 июля горцы Шамиля, щедро снабженные западным оружием, напали на левый фланг Лезгинской линии и, перевалив через горный хребет в Кахетию, направились прямой дорогой к Тифлису. Горцы успели разорить Цинандали, но местная милиция у селения Шильд остановила их наступление. Быстрое сосредоточение в окрестностях Шильд и Кварели русских сил, насчитывавших 6 батальонов пехоты, 4 эскадрона кавалерии, 2 казачьи сотни и 14 орудий, заставило Шамиля уйти в горы. В октябре он напал на аул Исти-су, но был отбит местными жителями и отрядом барона Николаи.
       Мегмед-Эмин в первой половине ноября собрался атаковать русские пункты у Лабы, но генерал Евдокимов и командующий войсками на Кавказской линии генерал Козловский нанесли превентивный удар, заняв 18 аулов и истребив собранные там припасы.
       Таким образом, 1854 год, несмотря на многочисленные успехи русских войск, не привел к какому-то явному стратегическому выигрышу на Кавказе. Наши силы реагировали ситуационно -- ввиду малочисленности и разбросанности. В то же время, по большому счету, для кавказских владений России большой угрозы так и не возникло. Западному командованию стало ясно, что ни турки без существенной поддержки западных сил, ни горское движение не способны к каким-либо серьезным действиям против русских.
       В конце 1854 г. наместником кавказским и командующим отдельным Кавказским корпусом был назначен генерал-адъютант Николай Николаевич Муравьев 1-й, человек с интересной биографией и широкими интересами. Он отличился в войне 1812-1814 гг., посещал Хиву в 1819 г., участвовал в закавказском походе 1829 г., штурмовал Варшаву в 1831 г... В 1833 г. он высаживался на Босфоре с десантным отрядом, чтобы остановить египетское войско Ибрагим-паши. Среди прочего генерал владел разными тюркскими наречиями, описал грамматику татарского языка и даже выучил еврейский.
       Под командованием Муравьева русскому кавказскому корпусу и предстояло нанести решительное поражение вражеским войскам в азиатской части Османской империи, занять Карс, Баязет, Ардаган, Арзерум -- несмотря на хорошую техническую оснащенность турок, на сильные фортификации, созданные западными инженерами, на то, что командование анатолийской армией турок фактически находилось в руках британского генерала Виллиамс (Виллиамс-Паша) и других западных высокоранжированных офицеров. (Описание этих событий выходит за рамки данной книги.)
       Конец войны русские кавказские войска встретили в глубине Малой Азии. Христианское население Османской империи приветствовало их -- как армяне, так и несториане. Практически не оказывало сопротивления и мусульманское население. Персия, после ссоры шаха с британским послом, могла в любой момент вступить в войну на нашей стороне против своего извечного врага, турецкого султана. Благодаря громадным трофеям, взятым у разгромленного противника, не было у русских сил недостатка ни в амуниции, ни в артиллерии. Наше войско имело хорошее снабжение за счет провианта, закупленного в Персии, и взятого в Арзеруме. В резерве у Муравьева имелись тридцать три дружины русского ополчения, каждый день ряды корпуса пополняли добровольцы из числа армян, азербайджанцев, курдов, греков, представителей различных христианских и мусульманский народностей, привлеченных славой нашего оружия.
       Войска Российской империи в Закавказье были полностью готовы к дальнейшим наступательным действиям.

    Итоги войны

       Номинал и реальность
       И каков был итог Крымской войны для "передовых стран" и их турецкого саттелита? По идее, они должны были легко разгромить "отсталую Россию" и реализовать планы британского истеблишмента по отторжению от нее Крыма, Кавказа, Финляндии, Польши и прочая. Одной только Британии принадлежало половина мировой промышленности; общая численность населения вражеских стран составляла 118 млн чел., не считая жителей колоний,  -- против 65 млн российского населения. А с жителями колоний, так ведь считать честнее, численность населения вражеской коалиции превышала российскую в 5,5 раз.
       Огромные колониальные империи, финансово-индустриальные монстры, высасывающие ресурсы с большей территории мира, воевали против страны, только-только начинающей переход к промышленному обществу. И чего же они добились? Было ли поражение России "тяжелым", как это без устали твердят либеральные историки?
       Мирные переговоры в Париже российские дипломаты провели не на должном уровне. Сказывалась установка российской элиты и, в первую очередь, восторжествовавшей западнической партии, на скорейшее прекращение противостояния с Западом. Согласно положениям мирного трактата Россия возвращала Турции гг. Карс, Арзерум и занятые османские земли, а союзники возвращали России все занятые российские города и порты. Черное море объявлялось нейтральным, без права появления там военных судов, за исключением небольшого числа легких турецких и российских судов, составляющих береговую охрану. Судоходство по Дунаю провозглашалось свободным (как будто ранее Россия препятствовала там ранее плаванию иностранных судов). Россия теряла полоску земли в Бессарабии, которая присоединялась к автономной, благодаря прошлым русско-турецким договорам, Молдавии. Новая пограничная черта в Бессарабии проводилась от пункта на берегу Черного мора на расстоянии 1 км от о. Бурнас, шла перпендикулярно к Акерманской дороге, далее по этой дороге до Троянова вала, далее, южнее Болграда, верх по р. Ялпуху до высоты Сарацика и до Катомори на Пруте. Ни городов, ни портов, ни обрабатываемой земли на этой куцей территории не имелось. В Молдавии, как и в Валахии с Сербией, сохранялся политический режим, который был установлен предыдущими соглашениями России и Турции. Австрийские войска покидали Дунайские княжества. Дополнительная конвенция по Проливам по сути возобновляла положения лондонской конвенции 1841 г.  -- в том числе закрытие их для военных судов, пока Турция находится в мире.[205]
       Заметим, Россия не должна была выплачивать западным державам контрибуцию, что было тогда правилом в случае настоящего поражения -- вспомним хотя бы нанкинский договор.
       Парижский трактат не предусматривал каких-либо экономических преференции для западных держав, что, к примеру, определялось нанкинский договором.
       Шведы в Северную войну доходили до Полтавы, французы в 1812 г. грабили Москву, англичане и французы в 1854-1856 гг. не продвинулись и на пару десятков верст вглубь России. Морские державы вели войну только на узкой прибрежной полосе -- там, где пользовались своими преимуществами в виде господства на море.
       Враг сделал ставку на использование своей морской мощи, однако остался прикован к морским коммуникациям. Все его действия проходили в зоне огневой и тыловой поддержки со стороны флота. Поэтому ни одна из сухопутных операций турок, на Балканах или Закавказье, не была подкреплена западными войсками. Не было сделано попыток войти в какую-нибудь из крупных рек, текущих в Черное, Балтийское, Белое, Охотское море.
       А если бы перед врагами бы встали русские просторы и та сила, которую традиционно имела наша армия при защите родной земли? Если бы Россия использовали свои преимущества великой сухопутной державы?
       Уже через несколько месяцев после начала войны ни один стратег Запада не помышлял о каком-либо наступлении вглубь России даже на сотню километров. Морские державы показали лишь то, что способны наносить удары по удаленным от российского центра береговым пунктам, не более того. Если использовать сравнения из мира животных, то Крымская война напоминает борьбу крокодила и слона. Конечно, крокодил может схватить слона за хобот, когда тот придет на водопой, поранить, причинить боль, но это всё. А представьте себе схватку крокодила и слона хотя бы в десяти метрах от водоема. С гарантией рептилия будет растоптана и превращена в блинчики с мясом.
       Весь "свободный мир", возглавляемый британским крокодилом, смог только разбомбить южную сторону Севастополя, разорить несколько портовых пунктов на азовско-черноморском побережье и поразбойничать в нескольких закавказских селениях. Вражеские войска в Азии были разгромлены, здесь коалиция потеряла на порядок больше, чем захватили в Крыму, в том числе столицу азиатской Турции Арзерум, открывающую путь на Константинополь.
       Сотни тысяч убитых, умерших от ран и болезней -- такова была цена, заплаченная Западом за развязанную им войну и весьма сомнительные "достижения". Западное общество застыло в недоумении, глядя на результаты войны, хотя уже тогда шовинистическая пресса всячески полировала и лакировала военную хронику. Разочаровали публику и результаты парижского мира. Грозное единение всей Европы, длительные боевые действия, высокие потери, финансовые расходы, самые большие со времен наполеоновских войн, и -- непривычно скромный результат. В порядке сравнения, Англии для полного разгрома китайской империи в Первую опиумную войну понадобилось всего 16 тыс. солдат, из которых более половины были индийские сипаи -- и это при ничтожных боевых потерях. В некоторых битвах на одного убитого солдата приходилось до тысячи китайцев.
       Успехи западной коалиции в Восточной войне пришлось долго раздувать при помощи журналистов, публицистов, историков, для того, что бы они стали "очевидны" для всей прогрессивной общественности.
       Так что справедливо говорить не о настоящей победе Западной коалиции, а "победе" в той "песочнице", которую она себе выбрала. Планы Пальмерстонов, Наполеонов, Ротшильдов, Виндзоров не сбылись благодаря мужеству русского солдата и матроса, силе императорской армии, неплохой ее технической вооруженности во многих областях. "Анаконда" у морских держав не срослась, взять под контроль "хартленд" не получилось. Напротив, война подстегнула Россию на присоединение обширных пространств на Дальнем Востоке. Случившееся, благодаря войне, сосредоточение русских сил на Кавказе позволило империи вскоре завершить покорение этого края.
       Безвозвратные потери, связанные с ведением боевых действий, составили у русских: убитых и умерших от ран 40702, умерших от болезней 88775, итого 129477 человека. У вражеской коалиции убитых и умерших от ран было 47420, умерших от болезней 119226, итого 166646 человека -- при общей численности задействованных вражеских войск порядка 593 тысяч. На долю Франции, вынесшей основную тяжесть войны со стороны западной коалиции, пришлось 97365 потерянные жизни.[206] С учетом численности населения, потери России составили -- 1 на 544 жителей, во Франции -- 1 погибший на 370 жителей.
       И если русские солдаты умирали, защищая свою страну и единоверных братьев на Балканах и Закавказье, то британские наемные солдаты гибли за прибыли лондонских банков, турки за право владеть массой христианских поданных-райя, а французы, в лучшем случае, за мираж реванша.
       Как мы видим из статистических данных, русская армия вовсе не занималась "закидыванием трупами", это, скорее, относится к французской армии, главной силе вражеской коалиции. Сыграла тут роль и организационно-строевая подготовка русских солдат, которую так старательно высмеивали критики "Николая Палкина". В ходе войны количество нарезных ружей удалось довести в воюющей армии до 26 штук на роту. В принципе, России не хватило 1-2 лет до полного вооружения армии нарезным оружием. И если бы новый царь имел волю продолжать войну, русская армия в ее ходе завершила бы перевооружение.[207]
       Русские артиллерийские и инженерные войска не только не уступали западным "коллегам", но и, пожалуй, утерли им нос, продемонстрировав, как можно воевать не числом, а умением. Артиллеристы творчески применяли различные методы "маневра огнем" и корректировки стрельбы, а инженеры показывали высший класс сооружения укреплений just in time (на лету). Отличились они и в ведении минной войны на море.
       Во многом успехи наших артиллеристов и инженеров были результатом прекрасной подготовки офицеров, выпускников артиллерийских и инженерных училищ, созданных Николаем I.
       Несмотря на печальную судьбу Черноморского флота, он много сделал, что война не стала для западной коалиции охотничьим сафари. Его паровые суда сыграли большую роль в обороне Севастополя, а канониры-моряки и на суше дали изведать врагу свое мастерство...
       По результатам войны Россия практически не шелохнулась. Ни трехлетняя война, ни морская блокада не разрушили ее экономики, не вызвали голода, не привели к революции или массовым репрессиям. (Для сравнения, в 1871 г., в "передовой" Франция внешняя война легко перейдет в кровавый внутренний конфликт.)
       Россия смогла затратить на военные действия немногим меньше, чем могущественная западная коалиция. Ее расходы на войну составили 500 млн руб. (против 600 млн у западных держав), и ее финансовая система показала больших запасы прочности.
       Психологическая неготовность нашего генералитета к большой европейской войне, нечеткое планирование военных операций, плохая координация действий различных подразделений -- всё это проявились в ходе Крымской войны и стало причиной едких нападок на императора Николая Павловича, едва он покинул наш мир. Со временем эти факты даже превратились в целую платформу для обвинений "прогнившего самодержавия".
       Однако, положа руку на сердце, не с этого ли Россия начинала все свои войны в самые разные эпохи, имея разные политические режимы? Не входит ли "фаза расслабления" в нашу модель "догоняющего" или, вернее сказать, пульсирующего развития?
       Либеральные и марксистские историки бесконечно ищут проявления "бездарности" русского командования в Крымской войне. Однако Горчаков, Жабокритский, Данненберг служили в тех же вооруженных силах, что и Нахимов, Корнилов, Тотлебен. Император Николай точно также ответственен, если угодно употребить этот термин, как за Горчаковых, так и за Нахимовых. Бывший актер Сент-Арно, командующий французскими войсками, по своей профпригодности, если и отличался от князя Меньшикова, то только в худшую сторону. И вряд ли британские офицеры, покупавшие офицерские звания за деньги, превосходили по своим боевым качествам русских офицеров. Не раз англичан от разгрома спасала француская "скорая помощь". Войска самой передовой страны не взяли в Севастополе ничего. Нарезные ружья и крупнокалиберная артиллерия -- вот и всё, чем на самом деле могли гордиться "гордые бритты".
       Можно предположить, что если б продлилась жизнь императора Николая, то в войне можно было добиться перелома. Никаких возможностей для развития наступления вглубь русской территории у англичан и французов не было. По состоянию на конец войны в регулярной русской армии было 1200 тысяч человек (за вычетом раненых, больных и отпускных около миллиона человек). Резервных и запасных войск имелось около 580 тыс., до 240 тыс. в составе ополчений, казаков при действующих войсках -- 121 тыс. Имелись все предпосылки для переброски сил с западной границы, в том числе и гвардии, на черноморское побережье -- поскольку стало ясно, что Австрия в открытую борьбу против России не вступит. В то же время турецкий фронт превращался для вражеской коалиции в большую дыру со знаком вопроса -- чем ее закрывать в случае наступления русских на Константинополь через Малую Азию? Россия, по сути, еще и не начала воевать в полную силу. Мобилизационные усилия были минимальны и Россия вела войну, в основном, за счет обычного рекрутского пополнения.
       Однако перестроечная истерия, захлестнувшая российские верхи после смерти императора Николая, привела к тому, что имущий класс в борьбе против западных интервентов оказался много слабее народа. В высшем обществе утвердилась пораженческая психология и желание сдать национальные интересы -- под флагом проведения "прогрессивных преобразований". Это отразилось и на генералах, и на дипломатах.
       Результатом "прогрессивных преобразований" в западническом стиле окажется не сила, а слабость России. "Фаза расслабления" вовсе не закончится. Интересы государства будут подавляться интересами иностранного капитала, российских сырьевых экспортеров и прочих отрядов олигархии. В тех войнах, которые она будет вести пятьдесят-шестьдесят лет спустя, нашу армию и флот будут постигать настоящие катастрофы, а наше государство вместо борьбы с внешним врагом начнет увязать во внутренних смутах. Это успеет заметить даже такой резкий критик Николая I как Толстой. А после крушения "прогнившего самодержавия", что случилось в феврале 1917 под натиском западнической партии, наша армия вообще утратит способность защищать страну, станет брататься с наступающим супостатом и расходиться по домам -- чего в ее истории ранее никогда не случалось.
       Спасение османского ига и подготовка мировой войны
       В результате Восточной войны Британия, конечно, подтвердила свою репутацию "владычицы морей" (Левиафана в терминологии К.Шмитта). Однако, в отличие от Опиумной войнф и покорения Индии, эта война ничего в британских тенденциях не изменила. Турция и так была уже под британским влиянием, поэтому передача Египта в руки англичан была предрешена. Ничего позитивного для англичан не произошло на Среднем Востоке. Опасаясь растущего британского хищничества Персия осталась на пророссийских позициях. Афганистан был по-прежнему для англичан недоступным. А быстрое проникновение русских в район к югу от Аму-Дарьи сделало английские планы по выходу в Среднюю Азию несбыточными. Неудачу на средне-восточном направлении Англия скомпенсирует второй опиумной войной против Китая, которая окончательно ввергнет Поднебесную в пучину несчастий, в столетнее политическое, военное и экономическое ничтожество. Англия будет насиловать Африку, протягивая цепь своих владений от устья Нила до мыса Доброй Надежды. Для несогласных и непокорных -- от зулусов и приверженцев Махди до бурских фермеров -- будут картечь и пулеметы. Истребление австралийских аборигенов, голод, охватывающий всю британскую Индии, запустение Ирландии -- были приметами "золотой" викторианской эпохи. Созданная таким образом империя окажется очень нестойкой и начнет разваливаться уже после Первой мировой войны.
       Возмездие за антироссийский раж французской элиты придет очень скоро -- Немезида, в отличие от совести, не спит. Луи-Наполеон отработал английское покровительство, которое помогло придти ему к власти, ценой гибели почти ста тысяч молодых французов -- в стране со стагнирующим населением. Но что дало это Франции? Возможность поучаствовать в закабалении Китая и колониальных захватах в Индокитае, совершить мексиканскую экспедицию, закончившуюся позорным провалом, провести бессмысленную войну против Австрии. Это только приблизило крушение 1871 года. Единственная страна, которая могла бы спасти Францию, была Россия -- одной только демонстрацией силы на восточной границе Пруссии. Но, по вполне понятным причинам, Россия не стала этого делать. А старая добрая Англия и не подумала придти на помощь своей верной союзнице. Наполеоновская тема была для Уайт-Холла отыграна. Прекрасная Франция показала в 1871 всему миру отвратительные сцены братоубийства. Тысячи людей были уничтожены лишь за то, что выглядели не так, как добропорядочные буржуа. "Было плохо в этот день оказаться заметно выше, грязнее, чище, старше или некрасивее своих соседей."[208] Разгромленная, униженная, ограбленная Французская республика оказывалась на еще более коротком поводке у англичан, чем гордая и заносчивая Французская империя. Теперь ее жажду реванша можно было использовать для борьбы с новым противником, уже не с Россией, а с набирающей обороты Германией. Наполеон III закончил свою жизнь в позоре, его единственный сын погиб за Англию в очередной колониальной войне.
       Хулители "отсталой", "прогнившей" николаевской России конечно же забывают, какие последствия принес Парижский мир балканским и малоазиатским христиан, лишенным покровительства России и оказавшихся под фальшивым зонтиком "общеевропейского покровительства".
       Ответственность за жизнь и безопасность 12 млн христиан Османской империи, как будто переняла на себя Европа. Вот и султан-западник Абдул Меджид издал гатти-шериф, уравнивающий права мусульман и христиан. По мнению европейской публики, именно это должно было обеспечить права христиан, а не давление русского медведя-грубияна.
       Однако власть турок, этнического меньшинства в огромной империи, была рождена террором и держалась на терроре, что предусматривало вырезание под корень всякого недовольства. Никакое лицемерное покровительство Европы, никакой гатти-шариф не спасут от турецкой жестокости малоазийских армян, боснийских сербов и болгар в 1870-х гг.
       На самом деле, европейские политические волки не собирались покровительствовать православным христианам Турции даже в момент заключения Парижского трактата, плевать им было на жизни схизматиков. Отпихнуть Россию от балканских и малоазийских народов, чтобы беспрепятственно извлекать выгоду из распада Османского государства, овладевая его рынками и ресурсами -- это всё, что их интересовало.
       Англия и пальцам не шевельнет, чтобы остановить очередную резню в Османской империи. Вовсе не чувство вины будет испытывать "свободная пресса" при сообщениях о массовых убийствах на Балканах и Малой Азии. Напротив она устроит очередную пропагандистскую компанию против России, которая единственная придет на помощь истребляемым христианам в 1877.
       В очередной раз, английская "свобода" оказалась связана диалектическим единством с изуверством.
       Либеральные реформы, проведенные Александром II, не помешали британцам послать флот на защиту Османской людоедской империи в 1878, когда российские войска находились уже в 11 милях от Константинополя. А на берлинском конгрессе единый европейский фронт выступит против России и отнимет у нее большинство победных результатов тяжелой войны, и даже припишет Боснию-Герцеговину к хромоногой австрийской монархии, заложив еще одну мину под европейский мир.
       "В продолжении ста лет британская политика способствовала порабощению турецкими тиранами беззащитных балканских народов. Русская же политика принесла свободу Греции, Румынии, Болгарии и Сербии. Следовательно "тиранническое" московское государство освободило четыре нации",  -- заметил проницательный английский историк Ч. Саролеа.[209]
       Османы и дальше будут играть на антироссийских чувствах западных держав и истреблять своих христианских подданных. Завершится это кошмаром геноцида армян, малоазийских греков и сирийцев-несториан в годы Первой мировой. Счет за грехи придет к Англии, когда турки будут сечь из немецких пулеметов томми, пытающихся закрепиться в Галлиполи.
       Все эти жертвы, кошмары геноцида и европейской бойни хотел предотвратить император Николай I. Почему нам хотя бы сегодня не признать глубокую правоту его действий?

    Русский фронтир

    Битва за Кавказ

       Либеральные авторы выставляют освоение Россией Кавказа, как проявление имперской агрессивности. Кавказская война предусмотрительно рассматривается лишь с 1817 г., с построения крепости Грозная -- наверное, чтобы это выглядело вторжением пришельцев в зону обитания коренных народов Кавказа.
       На самом деле происходящее в первой половине 19 века на Кавказе было прямым следствием той борьбы, которая двумя столетиями раньше велась на берегах Оки и веком раньше на берегах Северского Донца.
       Значительную часть крымских орд, которые в течение 16-17 вв., да и большей части 18 в. ходили за добычей в Россию, составляли представители северокавказских племен -- вассалы и союзники Крымского ханства (если точнее, его деловые партнеры). Набеги были частью экономики Предкавказья и Северного Кавказа, с его воинственным кочевым и полукочевым населением, с рано давшим себя знать аграрным перенаселением.
       Так что Кавказ пришел в Россию раньше, чем Россия пришла на Кавказ.
       В течение трех веков почти каждый год Россия теряла из-за набегов массу мирного населения, до 20 тыс. и более человек, тысячи воинских жизней. В прорву борьбы уходило до половины всего скромного бюджета русского государства. Такова была цена для нас набеговой экономики южных соседей.

    Западный Кавказ

       Уже в начале 11 в. владения русских князей (держава Мстислава и Тьмутараканское княжество) соседствовали в Приазовье с проточеркесскими племенами ясов и касогов.
       Ко времени Ивана Грозного относится недолговременный союз некоторых черкесских племен, тогда еще полуязыческих-полухристианских, с Россией.
       Вскоре оба берега Кубани вошли де-юре в состав Крымского ханства, верховным сюзереном которого был султан. Турецкие гарнизоны расположились в Анапе, Копыле, Темрюке. Кубанские ногаи и черкесы поставляли невольников на крымские и османские рынки. Ногайские и черкесские воины участвовали в набегах Крыма и войнах Османской империи.
       Война с Турцией и Крымом в 1736-1739 гг. сразу поставила для русского командования вопрос "обезвреживания" Кубани.
       Сорокотысячная калмыцкая орда, чьи становища располагались тогда на р. Егорлык, совершила три похода на Кубань при поддержке терских и донских казаков, жаждавших возмездия за недавний разорительный набег закубанских ногаев на донскую область. Крепости Копыл и Темрюк были взяты приступом и разрушены. По оценкам современников, в ходе калмыцких походов погибло от 15 до 30 тыс. ногайских воинов. Цифры, скорее, всего, преувеличены, однако в целом, могущество ногаев на берегах Кубани было кардинально подорвано. В Закубанье их почти не осталось, и вскоре оно было заселено вернувшимися с гор черкесами.
       По Кучук-Кайнарджийскому миру р. Кубань стала границей между Россией и Турцией (хотя и на правом берегу кочевали ногаи, бывшие вассалами крымского хана). Граница не была мирной. Черкесы переходили Кубань и Азовско-моздокскую оборонительную линию, нападали на донские станицы, добираясь до Черкасска.
       В середине 1770-х командовать русскими войсками на Кубани был назначен Суворов, и он со своей обычной деятельностью приступил к укреплению кавказской границы.
       Новая оборонительная линия, суворовская, имела четыре крепости и двадцать редутов. Она должна была защитить донские земли от закубанских черкесов и прекратить сообщение ногаев, кочевавших к югу от Маныча, с Крымским ханством. Как это обычно бывало со строительством пограничных линий, враги сразу попытались опробовать ее на зуб. В 1777 г. два донских полка, а также Иллирический гусарский полк, состоящий из югославян, стоящие близ Темрюка, подверглись нападению черкесов, а ногаи пытались через Манычскую степь выйти к Дону, но там были отражены атаманом Иловайским. Неудача набега, как это часто бывало у племен, имевших "набеговую экономику", привела к истребительной междоусобице. Черкесы стали грабить ногайские становища на берегах Бейсуги, Есени и Еи. Ногаи разбили черкесов в нескольких крупных сражения, особенно кровопролитной была битва близь Ейского укрепления.
       В 1783 г. Крым был присоединен к России, а вместе с тем и владения крымского хана на Западном Кавказе -- Тамань и Кубань, что было признано турецким султаном.
       Суворов предложил ногайским старейшинам принести присягу российской императрице. Его, как говорится, не поняли. Десятитысячная ногайская орда напала на на русский форпост на речке Ея, а затем попробовала вместе с черкесам взять Ейск. Попытка не удалась и ногаи ушли за Кубань. За ними отправились отряд из Кубанского корпуса и донцы атамана Иловайского. 1 октября 1782 г. русские силы атаковали ногайский стан на правом берегу Лабы, близ урочища Керменчик. Казаки, сломив оборону ногаев, нанесли им страшное поражение.
       С этого времени началось заселение оседлым населением правого берега Кубани. В 1792 здесь было создано Черноморское казачье войско, состоящее, в основном, из запорожских переселенцев и волжских казаков. Но и турки не дремали, они снабжали черкесов Закубанья оружием и подстрекали к войне с "неверными". Крепость Анапа, взятая генералом Гудовичем и снова возвращенная туркам, продолжила свою деятельность в роли "крепкого разбойничьего гнезда".
       Черкесская конница регулярно переправлялась через Кубань, и, выбираясь из плавней, уничтожала казачьи пикеты, нападала на станицы. Черноморцы совершали ответные рейды возмездия.
       В просвещенное царствование Александра I признано было, что на горцев лучше воздействовать лаской и нравственным примером, а не устрашением.
       Герцог де Ришелье, управляющий Новороссийским краем, долго упрашивал закубанских князей и старейшин жить с русскими в мире и дружбе. Однако те, охотно приняв богатые подарки, попытались взять и самого герцога у Петровского поста. После многочисленных черкесских нападений на Кавказскую линию в начале 1810, когда были разорены три станицы и вырезан Олгинский пост, правительством был пущен в дело лихой атаман Бурсак.
       Но когда черноморским и донским отрядам удалось утихомирить Закубанье, чиновники Александра I снова организовали милость. В результате, черкесы, получившие от правительства звание "мирных", стали перебираться на правый берег Кубани. "Вдень мирний а вночи дурний",  -- характеризовали таких визитеров черноморцы.
       Серьезное обостроение ситуации произошло на рубеже 1825 и 1826 гг., когда закубанские черкесы пытались взять Елизаветинскую станицу и пост Александрия, затем напали на поселения Ольгинское и Екатерининское.
       Донской атаман Власов в ответ дважды ходил на левый берег Кубани и громил аулы в Догайском ущелье. Атамана быстро отстранили от командования за "разорения", причиненные якобы мирным натухайцам. (После введения императором Николаем I нового войскового уложения, расширяющего казачье самоуправление, Власов возглавит Донское войско.)
       С началом русско-турецкой войны 1828-29 гг. в Анапу был направлен паша Хаджи-Хассан-Чечен-Оглы -- для усовершенствования турецкого правления в Закубанье. Черкесы неохотно платили подати султану, однако их предводитель Джембулат летом и осенью 1828 г. нанёс несколько тяжелых ударов по русским поселениям на левом берегу Кубани. Были вырезаны многолюдные села Незлобное и Бапагирское.
       С победой России в этой войне для Западного Кавказа многое меняется. Анапа, наконец, переходит в руки русских. Это стало большим ударом по черкесам -- для них закрылся важный порт, через который они сбывали рабов и получали оружие.
       Впрочем, турки еще имели возможность сообщаться с горцами на протяженном черноморском побережье, где русские дозоры были крайне редки. Турецкие торговцы продолжали поставлять черкесским племенам оружие и закупать невольников -- только делали эти с помощью небольших судов. Чтобы не дать утихнуть кровопролитию на Западном Кавказе, в поставках контрабандного оружия участвовали и англичане. Вместе с черкесскими воинами разбойничали и польские выходцы, для которых было все равно, в какой компании убивать русских. Среди этих боевиков был и добрый знакомый Герцена пан Лапинский, в компании с дикими горцами захватывший русских женщин и детей в усадьбах и станицах.[210]
       В 1834 генерал Вельяминов, для пресечения связей черкесов с Турцией, основал в Закубанье укрепление Абинское и форт Николаевский. Затем была создана Черноморская береговая оборонительная линия, протянувшаяся до Геленджика. В ее состав входили укрепления Николаевское, Новотроицкое и Михайловское -- в устьях pp. Пшада и Вулана.
       В сентябре 1837 г. император Николай посетил Западный Кавказ и оценил результаты многолетней борьбы за умиротворение местных горцев, как неудовлетворительные.
       Та земля, на которой впоследствии будут отдыхать и критиковать власти поколения российских интеллигентов, нуждалась еще в огромных вложениях труда, ратного и мирного.
       В 1838 г. на кавказском побрежье были выстроены укрепления Навагинское, Вельяминовское и Тенгинское, с боем занято устье реки Туапсе, начата постройка Новороссийской крепости и порта.
       В следующем году усилия по освоению края стали еще более масштабными. Десантный отряд генерала Раевского возвел форты Головинский, Лазарев, Раевский; была начата постройка и других укреплений.
       Снабжение горцев контрабандным оружием с моря могло пресечься в любой момент, поэтому в начале 1840-х черкесы начали полномасштабные действия против русских фортов на черноморском побережье. Операции эти были хорошо скоординированы -- похоже, что их планированием занимался антироссийский штаб, находившиеся в английском посольстве в Константинополе.
       В феврале 1844 черкесы овладели фортом Лазарев и укреплением Вельяминовское, истребив его защитников. В марте ворвались в укрепление Михайловское, русские солдаты взорвали его вместе с собой и вражескими толпами. В апреле захватили Николаевский форт, однако были отражены от форта Навагинского и укрепления Абинского.
       Осенью черкесов выбили из всех захваченных ими пунктов на Черноморской линии. Укрепления Вельяминовское и Лазаревское были возобновлены. На реке Лабе, левом притоке Кубани, создана новая оборонительная линия, с фортами Зассовским, Махошевским и Темиргоевским.
       Последующие атаки горцев на укрепления Черноморской и Лабинской линии оказались безуспешными. Летом 1845 г. они были отбиты от фортов Раевский и Головинский, осенью следующего года рагромлены при повторном нападении на Головинский форт.
       Мегмед-Эмин, наместник мюридского вождя Шамиля на Западном Кавказе, с 1848 упорно поднимал черкесов на борьбу против России. Однако в 1850 г. их ожидал неприятный сюрприз -- Урупская линия, а в следующем году русские стали переносить оборонительную линию от р. Лаба к р. Белая. Мегмед-Эмин, устраивавший набеги на прилабинские посты, был повсюду бит.
       С началом крымской войны, Мегмед-Эмин, вслед за Шамилем, собрав черкесских старшин, объявил о получении от султана указа-фирмана о восстании против общего врага. Однако, в определенном смысле, было поздно пить боржом.
       Пусть в ходе войны русские гарнизоны, взорвав укрепления на Черноморской береговой линии, покинули их, это мало что дало черкесам. Их воля была уже сломлена, воинская каста проряжена как боями, так и репрессиями шамилевского наиба. Они не смогли преодолеть Лабинскую линию, преграждавшую им путь к побережью. Мегмед-Эмин со скопищем закубанских горцев был разбит отрядом генерала Козловского.
       Вскоре после окончания Крымской войны, Кавказский корпус, возвращавшийся с победой из Турции, окончательно замирил горцев на Западном Кавказе.

    Восточный Кавказ

       Берега Терека и Сунжи был первым районами Восточного Кавказа, куда пришли русские поселенцы -- еще в первой половине 16 в. Они осели на Терско-Сунженских возвышенностях, на гребне Терского хребта между правым берегом Терека и левым берегом нижней Сунжи -- отсюда происходит название Гребенские казаки.
       В царствование Ивана Грозного на берегах Терека и Сунжи появились стрельцы и служилые казаки. Государевы служилые люди поставили крепость на правом берегу Терека, на аланском городище Нижний Джулат (близь совр. г. Майский). У впадения Сунжи в Терек была построена Сунженская крепость, а ближе к его устью, городок Терки; возникло русское укрепление и на речке Койсу-Сулак. К 1577 относится создание Терского казачьего войска. Казаки обживают плато, ныне называемое Чеченской равниной. (Вопреки историческому мифу, на территории современной Чечни вайнахи не являются коренным населением. Терские и гребенские казаки обретают новых соседей только на рубеже 17 и 18 вв.)
       В 1733 г. 25-тысячное крымскотатарское войско, ходившие по указанию турецкого султана, через Сунжу на персидский Дагестан, разграбило немало гребенских станиц.
       Через два года постройкой крепости Кизляр было положено начало созданию Кавказской линии, которая, в итоге, протянулась до крепости св. Дмитрия (позднее Ростов-на-Дону).
       На терский участок границы были переведены казаки с Волги. Усиление Терской линии вызвало многочисленные нападения кабардинцев и чеченцев. Крепость Кизляр несколько раз подвергалась осаде, в ее окрестностях горцы брали большой полон.
       В июне 1774 состоялась славная (однако ныне забытая) оборона Наурской станицы от 8-тысячного войска татар, кабардинцев и турок под предводительством крымского калги. Строевые казаки все были на фронтах русско-турецкой войны и станицу защищали старики и женщины.
       Князь Потемкин создал узел будущих проблем, разрешив чеченцам поселиться между Сунжей и Тереком, где они обещали составить передовые посты для Терской линии. Таким образом старинный казачий район отошел под чеченские поселения. На память о прежнем русском населении Затеречья остались такие топонимы, как Урус-Мартан, т. е. Русская река.
       Восстание Шейха-Мансура (по некоторым свидетельствам это был итальянец из Монферата) привело к новым нападениям на Кизляр, но горские скопища у крепости были дважды рассеяны терскими и гребенскими казаками.
       Генерал А.Ермолов в 1817 г. основал крепость Грозную и двумя годами позже занял Ханкальское ущелье. В 1825 г. начались возмущения чеченцев, разгоряченных явившимся из Персии проповедником Бей-Булатом. На Терской линии была атакована Щадринская станцица, вырезан Роговицкий пост, затем Бей-Булат попробовал захватить Грозную. Отбив нападение, Ермолов принял решение покорить лесную Чечню.
       26 января 1826 г. Ермолов, выйдя из Грозной, прошел Ханкальским ущельем, без боя занял аулы Большие Атаги, Чах-Кери, затем произошло решающее сражение. Чеченцы, понеся большие потери, бежали за Аргун и далее уже сопротивлялись слабо. Герменчуг и Шали просили пощады. Сдались Урус-Мартан, Рошня, Гехи. Русские войска проделали просеки за Сунжой, от Алхан-Юрта до Гехи и до Урус-Мартана, на Герменчугскую, Теплинскую, Шалинскую поляны.
       В это время у русских появляется новый и крайне опасный враг на Кавказе -- мюридизм.
       Кадий Мулла Магомет из селения Ярага ведет проповедь этого радикального учения среди лезгин, а затем и среди других дагестанских племен. "Истинные магометане не могут быть под властью неверных, потому что присутствие их заграждает путь к престолу Аллаха. Молитесь и кайтесь; но прежде всего ополчитесь на газават -- без него один шариат не приведет к спасению."
       Проповедь воинственного исламизма совсем неслучайно начинается после больших успехов России в обеспечении безопасности на Северном Кавказе и Закавказье.
       Русские посты преградили дагестанским горцам дорогу в Грузию, долину Терека, в Кубинское и Ширванское ханства. Также была заперта и горная Ичкерия. Это лишало жителей гор традиционного заработка, происходящего из захвата добычи и рабов. А скудная каменистая почва не давала достаточного пропитания растущему горскому населению.
       Аграрное перенаселение существовало в Дагестане и в раннем средневековье, когда он был еще языческим. Уже тогда армянские проповедники слышали здесь: "Чем же нам жить, если мы не станем грабить?" Теперь, во второй четверти 19 века, горы должны были взорваться, как паровой котел, не имеющий клапанов.
       Не агрессивность "николаевщины", а стеснение "набеговой экономики" стала причиной самой горячей фазы кавказской войны. И больше всего крови пролилось на восточном Кавказе. Мюридизму здесь было легче развиваться по религиозным причинам. Ислам в Дагестане, в отличие от Западного Кавказа, имел многовековые корни.
       Первым военным вождем мюридизма стал гимринский торговец фруктами Гази-Мухамед.
       Кадий Мулла Магомет провозгласил его газием и в декабре 1828 г. бывший лавочник, приняв имя Кази-мулла, стал имамом и выдвинул идею объединения Чечни и Дагестана в теократическое государство, имамат.
       Первым делом мюриды должны были уничтожить или подчинить кавказских феодальных правителей, которые легко входили в соглашение с русскими властями, как то делали мусульманские феодалы и в других регионах империи.
       Мехти-хан, шамхал тарковский, и Аслан-хан казикумыкский поспешно проявили интерес к учению Кази-муллы. Но аварское ханство продолжало искать сближения с русскими. 9 сентября 1828 г. аварцы в селении Хунзах присягнули государю Николаю, а затем разбили напавших на них мюридов.
       Осенью 1830 состоялась удачная экспедиция генерала Вельяминова в район между Сунжей и Тереком. Вельяминов ставил на своем пути вагенбурги и высылал из этих мобильных укреплений отряды для покорения ближайших аулов. Войска проделали просеки от Грозной к югу. Отряд Вельяминова занял Мартан-аул и все крупные населенные пункты чеченской равнины, но затем вернулся обратно в Грозную.
       Экспедиция русских войск в аул Гимры, где находилась резиденция Кази-муллы, оказалась неудачной и привела лишь к усилению влияния имама. Ближайшим его помощником по военной и финансовой части стал в это время аварец Шамиль.
       В 1831 г. 10-тысячное войско имама взяло Тарки и Кизляр (который был вскоре отбит), осадило станицы Бурную и Внезапную; его отряды действовали также под Владикавказом и Грозной, осаждали Дербент.
       В результате успешных экспедиций русских войск, предпринятых новым командующим на Кавказе генералом Г. Розеном, отряды Гази-Магомеда были оттеснены в горный Дагестан. Имам с горстью мюридов укрылся в Гимрах, где и погиб 17 октября 1832 при взятии аула русскими войсками. Однако мюридизму до погибели было еще очень далеко.
       В 1832 высочайшим указом образовано Кавказское линейное казачье войск, в которое вошли пять старинных казачьих полков Терской линии (Кизлярский, Терско-семейный, Гребенской, Моздокский и Горский), пять казачьих полков Азовско-Моздокской линии (Волгский, Кавказский, Ставропольский, Хопёрский, Кубанский), Сунженский и Владикавказский полки. Новое казачье войско, вместе с Черноморским, занимало Кавказскую оборонительную линию от устья Терека до устья Кубани и действовало совместно с Кавказским отдельным корпусом.
       Вторым имамом мюридов стал Гамзат-бек, его военные успехи привлекли часть аварцев. Однако правительница Аварии ханша Паху-бике по прежнему отказывалась выступать против России. В августе 1834 Гамзат-бек обманом захватил Хунзах и почти полностью истребил семью аварских ханов. Но был сам убит через месяц в результате заговора сторонников аварской династии.
       Узнав о смерти Гамзат-бека Шамиль захватил в ауле Гоцатль казну имама и заодно приказал убить младшего сына ханши Паху-Бике, наследника аварского ханства.
       В октябре 1834 база мюридов, аул Гоцатль, был взят отрядом полковника Клюки-фон Клугенау. Однако после этого командующий кавказскими войсками Розен прекратил активные действия, и новый имам Шамиль, опираясь на аул Ахульго, снова подчинил себе старейшин Чечни и Дагестана, жестоко расправляясь с противниками.
       В 1837 г. российский генерал Фези занял Хунзах, аул Ашильты и укрепление Старое Ахульго, обложил аул Тилитль, где укрылся Шамиль. Когда, 3 июля, русские завладели частью этого аула, имам вступил в переговоры и обещал покорность. Горы послужили декорацией для приметной сцены. Суровый Шамиль приносит присягу императору Николаю и отдает в аманаты своего племянника. Мир, дружба? Как бы не так, горючего материала в горах еще хватало, да и черного кобеля не отмоешь добела. То, что казалось завершает войну на Кавказе, затянуло её еще на 23 года.
       Шамиль принялся снова нападать на русские гарнизоны, селения мирных горцев и казачьи станицы, однаку никому из русских властей не пришло в голову вздернуть в отместку шамилевского племянника. Горцы же поверили в то, что Аллах покровительствует изворотливому имаму.
       После того как Розен был сменен Е. Головиным, отряд генерала П. Граббе 22 августа 1839 овладел резиденцией Шамиля -- Ахульго. Однако сам имам с мюридами прорвался в Чечню, в Аргунское ущелье.
       Летом 1840 русские войска, после упорного боя в районе Гехинского леса и р. Валерик (описанного в знаменитом стихотворении Лермонтова), снова заняли большую часть Чечни.
       В 1842 г. русских постигла крупная неудача. Генерал Граббе не смог занять аул Дарго, резиденцию Шамиля в горной Ичкерии. При возвращении его отряд потерял до 1700 солдат. Силы имама вытеснили к ноябрю 1843 русские войска из Аварии -- ему удалось взять шесть укреплений.
       В имамате Шамиля все мужское население считалось военнообязанным, каждые десять дворов выставляли одного всадника -- общая численность конницы составляла 60 тыс. человек. При помощи турецкой контрабанды началось изготовление артиллерийских орудий и снарядов.
       Но в 1844 г. силы Шамиля потерпели два крупных поражения. Годом позже генерал М. Воронцов захватил резиденцию Шамиля -- аул Дарго. Даргинская операция стоила нам больших потерь.
       После этого была найдена правильная тактика овладения Чечней, во многом напоминающая ермоловскую. Шло движение вглубь чеченских лесов посредством вырубки широких просек, прокладывались дороги, строились цепочки укреплений. Шамиль, которому стало тесно в Чечне, пытался прорваться в Кабарду, но эти попытки были отражены.
       В 1850 г. вырубка лесов в Чечне продолжалась и сопровождалась жаркими военными делами. Изменение среды ставило немирных горцев в безвыходное положение. Можно, конечно, осудить воздействие армии на экологию, на альтернативой этому было только бесконечное затягивание войны.
       1852 г. ознаменовался блестящими действиями русских сил в Чечне -- под руководством начальника левого фланга Кавказской линии, князя А. Барятинского. Теперь русские отряды проникали в недоступные ранее убежища мюридов и покоряли последние враждебные аулы. К весне 1853 отряды Шамиля были полностью выдавлены из Чечни в горный Дагестан, но и там русская удавка начала затягиваться на его шее...
       Если взглянуть на события на Лезгинской линии, то там затухание набеговой активности горцев оказалось более плавным. В 1826 г. после ряда набегов джаро-белоканские лезгины были замирены генералом Ермоловым. Но в 1829, в связи с русско-турецкой войной, они, преодолев посты на Лезгинской линии, двинулись в грузинскую область Тушетию и к крепости Кварели.
       Но уже в феврале следующего года генерал Паскевич взял селение Закаталы и привел джаро-белоканских лезин к покорности. Их рабы, исламизированные грузины-ингелойцы, получили свободу. Однако летом из Дагестана в лезгинскую часть Кахетии пришел мюридизм, вызвавший мощное восстание. 1 июня скопища лезгинов под командование Ших-Шабана атаковали русских в Белоканах. Осенью лезгины во главе с мюридским вождем Гамзат-беком блокировали русские подразделения в Джарской области. Батальон эриванского полка был разбит неподалеку от Старых Закатал.
       В ноябре с. Старые Закаталы были взяты русскими войсками, а спрятавшиеся в овраге его жители перерезаны тушетской милицией. Грузинская милиция сравняла Джары и Старые Закаталы с землей.
       В конце декабря лезгины и дагестанские горцы во главе с эмиром Аличулой попробовали еще раз отвоевать Восточную Кахетию, они ворвались в с. Белоканы, но были отбиты местным гарнизоном и ушли на восток вместе с лезгинскими жителями селения.
       24 декабря 1830 г. прокламацией русского командующего генерала Розена ингелойцы были приравнены в правах ко всем остальным жителям империи.
       На относительно долгий период в лезгинской части Кахетии водворилось спокойствие, которое прервано было только усилиями Шамиля. В 1847 г. в Джаро-Белоканский округ вторглись горские скопища его соратника -- Даниель-бека. Они намеревались двинуться дальше в Кахетию, но 13 мая были совершенно разбиты при ауле Чардахлы.
       Годом позже Лезгинская линия была несколько раз потревожена мелкими набегами шамилевских отрядов. В свою очередь отряд генерала Чиляева совершил удачную экспедиция в горы, завершившаяся поражением неприятеля у аула Хупро. В августе 1853 г. мюриды не смогли прорваться из Дагестана через Лезгинскую линию.
       Осенью, в связи с началом Восточной войны, Шамиль, собрав горских старшин, объявил им о полученном от султана фирмане, повелевающем всем мусульманам восстать против общего врага. Вождь мюридизма порадовал своих людей вестями о скором прибытии турецких армий в Грузию и Кабарду и об ослаблении русских войск в горах, поскольку многие подразделения отправлены на турецкие границы.
       Вождь, грозно хмуря брови, требовал быстрых и решительных действий против русских, слушатели кивали. Однако боевой дух немирных горцев безнадежно упал вследствие военных неудач, а еще более из-за крайнего обнищания, вызванного тем, что русские линии отрезали их от традиционных источников заработка. Уже не зажигательными речами, а лишь жестокими наказаниями, на которые он никогда не скупился, Шамиль мог подчинять горцев своей воле.
       В июле 1854 Шамиль, собрав все имеющиеся у него силы, начал наступление через Лезгинскую линию в Кахетию, но несколько тысяч кахетинских милиционеров и несколько сотен русских солдат заставили его ретироваться в горы.
       Территория, контролируемая Шамилем и другими вождями мюридизма, съеживалась как шагреневая кожа. Ликвидация имамата была делом недалекого будущего.
       Разгром в 1855 г. турецкой армии окончательно рассеял надежды Шамиля на помощь извне. Мюридизм выдыхался.
       По завершению Восточной войны, войска двух способных генералов, Н. Муравьева и А. Барятинского, продолжали сжимать удавку на имамате. Против горцев действовали крупные военные силы, сконцентрированные на Кавказе в ходе истекшей войны. В 1859 г. имамат был окончательно разгромлен. Значительная часть мюридов погибла, другая бежала за пределы империи. Шамиль попал в плен, теперь ему пришлось скучать за чашкой чая и утренней газетой. Война на восточном Кавказе прекратилась.
       "Кавказская война", которая унесла десятки тысяч русских жизней, стала одним из пунктов обвинения, которое предъявляли Николаю I разномастные "борцы с империей", входящие подмножеством в великое множество борцов против России. В годы чеченской войны 1994-1996, которую вели полуголодные российские солдаты против дудаевских банд, в веселой Москве издавались массовым тиражом брошюры про несколько проваленных операции русских войск на Кавказе в первой половине 19 в. Само собой, из бойкой московской прессы и брошюр, издаваемых грантоедскими фондами, нельзя было узнать ни про историю русских на Тереке и Сунже, ни даже про истребление и изгнание старинного русского населения из дудаевской Чечни. Только про свободный Кавказ, борющийся против русского империализма.
       На самом деле, если бы Россия не покорила Кавказ в середине 19 в., это сделала бы другая держава, к своей пользе и интересу -- Турция, Персия, Англия. И крови было бы пролито не меньше. Ни одна страна не стерпела бы конгломерата набеговых работорговых сообществ, мешающих развитию и сообщению соседних регионов.
       В ходе покорения Кавказа было допущено немало ошибок. Но значительная их часть была связана вовсе не с жестокостью "царских генералов", а с гуманизацией военных действий. Отказ от стратегии комплексной борьбы, попытки точечными ударами обезглавить вражеские военные структуры или договориться с вражескими вождями приводили лишь к напрасным потерям русских сил и мирного населения, как в аулах, так и в станицах. Только "запирание" противника и постоянное расширение зоны освоения, где селились русские казаки и крестьяне, позволили завершить Кавказскую войну.
       Усилиями государя Николая, русских офицеров, солдат, казаков, крестьян прежде дикий Кавказ стал российским. Да, он стал менее свободным, если за свободу считать набег, захват в рабство, грабеж, разбой, сексуальное насилие. (Не думаю, что "борцы с империей" хотели бы испытать это на себе.) На место такой "свободы" пришли порядок и законность. В "Записках из мертвого дома" Достоевским упоминается русский офицер, которого приговорили к смертной казни, замененной потом длительным заключением, за то, что он расстрелял горского князька, сжегшего русскую крепость. Думаю, что ничего подобного с английским офицером в колониях произойти не могло.
       Кавказ стал частью быстро развивающегося южнороссийского региона, который вскоре превратился в локомотив экономического роста всей страны, как Российской империи, так и СССР.

    Россия прирастает Азией и Америкой

       В царствование Николая в состав империи вошли огромные территории к югу от таежной Сибири. Приобретения эти имели важный геополитический и геоэкономический характер и дали старт развитию всей азиатской России. Некоторые из этих территорий до Николая лишь формально относились к Российской империи (земли киргиз-кайсацких орд), некоторые принадлежали России ранее, но затем были потеряны (Приамурский край). Теперь они становятся неотъемлемыми частями нашего государства.

    Немного предыстории

       Со взятием Казани, присоединением Астрахани и разгромом Сибирского ханства, случившимися при Иване Грозном, были сняты препятствие для движения русских на восток, от Волги к Тихому океану. И русские первопроходцы невиданными в истории темпами прошли этот путь. Начиная с похода Ермака, движение русских на восток не останавливается ни на год. И в окаянные времена Смуты, и в нелегкие годы, последовавшие за Смутой, русские совершали подвиг покорения северной Азии.
       Достаточно вспомнить, что в царствование Михаила Федоровича русские прошли от устья Енисея через Ангару, Лену, Индигирку до Колымы, и от истоков Яны добрались до Тихого океана (1639 г., Иван Москвитин).
       "Занятие русскими одной из величайших равнин земного шара, совершившееся в продолжении только 70 лет, составляет явление в высшей степени замечательное, можно сказать -- беспримерное, если мы примем во внимание те неблагоприятные условия, которые задерживали завоевательное и колонизационное движение в Смутную эпоху и долгое время после того, если примем далее во внимание те по истине ничтожные средства, какими могла располагать Московская Русь для водворения и поддержания своих необъятных владений на востоке. На занятие Северной Америки культурные народы Западной Европы должны были употребить больше времени".[211] Добавим, многократно большее время.
       Англосаксы появились в северной Америке примерно в то же время, когда русские вышли в Сибирь -- на рубеже 16 и 17 вв... Если сравнить по карте, русский путь от Урала до Тихого океана, и англосаксонский, от Атлантики до того же Тихого, то русский будет почти в два раза длиннее. Англосаксы -- объединяю этим названием и британцев, и американцев -- пересекут североамериканский материк и дойдут до Тихого океана только через два века. И это будут лишь два путешественника, Льюис и Кларк. Поселенцы же доберутся до тихоокеанского побережья тридцать лет спустя.
       Русские пересекали тайгу, тундру, ледяную пустыню, а англосаксы, в основном, курортные места -- широколиственные леса и прерии, где паслись несметные стада бизонов.
       Края, осваивавшие русскими и англосаксонскими переселенцами, оказались кардинально различными по своим природно-климатическим условиям.
       У нас территории, почти всегда непригодные для земледелия, у них благодатные земли, дающие полной мерой кукурузу и пшеницу. У нас реки, скованные льдом на долгие месяцы, у них незамерзающие водные артерии. У нас, по этим рекам, выход к ледяным морям, у них -- к теплому незамерзающему океану. У нас кошмар долгих жестких зим, у них теплая долгая осень и короткая, относительно легкая зима.
       Как и при освоении Дикого поля, освоение Сибири без огромных усилий правительства было невозможно -- государство посылало на восток служилых людей, продовольствие, оружие и боеприпасы, ставило крепости. Сибирская таежно-тундровая зона не подходила для массовой крестьянской колонизации. Снабжать русские поселения в Сибири хлебом приходилось, преодолевая огромные расстояния, с Урала и из европейской части России.
       Русские предпочитали выходить в Ледовитый океан, чем двигаться в степной полосе южной Сибири, граничащей со Средней Азией.
       Здесь кочевали тюркские и монгольские племена, наследники монгольской империи, совсем не растерявшие воинственности со времен средневековья. Это были киргиз-кайсаки (казахи), калмыки и джунгары (западные монголы), мунгалы (восточные монголы). За ними, к востоку, обитали маньчжуры.
       В Южную Сибирь русские приходили не с запада, с с севера; первым делом здесь водворялись и начинали пахать землю служилые люди (здесь они не имели крепостных), а не крестьяне.
       Не раз подвергались набегам окрестности Томска, монголы едва не взяли его в середине 17 в. Семь крупных набегов выдержал Красноярк, еще в 1700 енисейские киргизы и калмыки разоряли близлежащие деревни. В том же году калмыки держали Кузнецк в осаде, хватая людей в его окрестностях. Калмыки устраивали набеги на Барабинскую низменность (нынешняя Новосибирская область) и область Катуни (нынешний Алтайский край). Для обороны от них была выстроен в 1709 г. Бийский острог, да и его кочевники разрушили несколькими годами позже. Из Томска, Тобольска, Красноярска, Кузнецка регулярно послылались на немирных киргиз-кайсаков дети боярские и прочие служилые люди, с ними казаки, ясачные и служилые татары. Нередко на помощь сибирским поселенцам перебрасывались и военные отряда из центра.
       Русское порубежье в южной Сибири, конечно, не знало ничего подобного крымско-татарским и ногайским набегам, разорявшим европейскую Россию в 16-17 вв. Южносибирские племена не могли собрать таких крупных сил, как крымцы и ногаи, да и русские поселения в Сибири не могли дать той добычи, что центральная возделанная Россия. Однако и в Сибири борьба с кочевниками постоянно отрывала поселенцев от производительного труда.
       В начале 18 в. правительством предпринят ряд капитальных мер для обеспечения безопасности южносибиского фронтира. Поставлены Абаканская, Омская крепость и Семипалатная крепости. Начинает обустраиваться Сибирская пограничная линия -- она делилась на Тоболо-Ишимскую, Иртышскую и Колывано-Кузнецкую части. (Через сто лет на ней находилось 124 крепостей и укреплений.) В Западной Сибири вводится рекрутская повинность и регулярное войско. С этого времени количество набегов начинает постоянно сокращаться. Калмыки в массе своей уходят в Предкавказье и принимают российское подданство. Усиливается крестьянская колонизация южной Сибири. Происходит возвращение крестьянских семей, покинувших Сибирь из-за набегов во второй половине 17 в.
       При Анне Иоанновне основан город Оренбург с сильной крепостью, оснащенной 10 бастионами. Он стал опорным пунктом продвижения в южносибирские степи и Среднюю Азию. Началось строительство пограничной Оренбургской линии, которая делилась на несколько дистанций (участков): Нижнеуральскую, Самарскую, Сакмарскую, Красногорскую, Орскую, Кизильскую. От Каспийского моря граница шла вверх по реке Уралу и от Верхнеуральска, по течению реки Уя, до Тобола. Оренбургская линия зашищалась от набегов киргиз-кайсаков и других кочевников войсками Отдельного Оренбургского корпуса и иррегулярными полками оренбургских казаков.
       В 1730-х российской государыне присягают султаны и ханы Малой, Средней и Большой киргиз-кайсацких орд. К России де-юре отошли киргиз-кайсацкие степи, берега Сыр-Дарьи и ташкентский оазис. Однако это "присоединение" лишь поддерживало киргиз-кайсацких ханов в их борьбе против джунгаров, пытавшихся завоевать сырдарьинскую долину и Ташкент.
       В начале 19 в. казаки, крестьяне, и частично киргиз-кайсаки, жившие на пограничных линиях и защищавшие русские владения от набегов джунгар, были объединены в сибирское казачье войско. В составе его насчитывалось 10 конных полков. (Вообще в ряды казаков повсеместно принимались представители сибирских народов -- киргизов, бурятов, тунгусов.)
       В конце александровского царствования часть Малой орды, кочевавшая на территории Оренбургского генерал-губернаторства, получила новую систему правления. Ханская власть была упразднена; кочевья разделены на три части под управлением старшего султана из числа феодальной знати. Это оказалось неудачным решением. В степи то и дело появлялись удачливые разбойники-батыри, которые нападали на караваны, обирали становища и становились героями сказаний, слагаемых акынами. Султаны, хоть и старшие, не смели показаться в степи без русского конвоя. Казачьим отрядам, высылаемым в бескрайнюю степь для поимки разбойников, проще было б сидеть дома и искать иголку в стоге сена. В лихие налетчики подался и внук хана Средней орды Аблая, Кенисара Касимов, аулы которого кочевали за пределами территории, контролируемой русскими властями -- между реками Джиланчик и Сары-су...
       С нарастанием "дворянских вольностей" стал быстро расти поток ссылаемого в Сибирь простонародья. При Екатерине II помещики, потеряв право жестоких телесных наказаний своих крестьян, взамен получили право ссылать их за проступки в Сибирь. Здесь, впрочем, крепостные становились государственными крестьянами.
       В связи с ростом ссыльного контингента росли административно-полицейские функции местных чиновников, переходящие, в виду удаленности от центра, в подлинное самоуправство. Нехватка в Сибири продовольствия создавало предпосылки для усиления зависимости населения от местной администрации, что также поощряло чиновный произвол. Ввиду отсутствия в Сибири помещиков, в голодный год помощь крестьяне могли получить только от губернатора. Помимо администрации переселенцы попадали в зависимость от старожилов, которые нередко пользовались чужой нуждой по-кулацки нахраписто. Внутренняя сибирская торговля была стеснена местными таможнями и заставами, налагающими пошлины на товары, а также произвольными ценами на переправах -- это служило наживе местной администрации и старожилов.
       Чем далее на восток, тем скуднее была жизнь населения. В Якутской, Охотской и Камчатской областях как русские, как и сибирские племена, почти полностью полагалось на рыбные и звериные промыслы. В случае неблагоприятных природных условий жизнь тысяч людей зависела только от подвоза казенного хлеба, что обходилось государству крайне дорого.
       Российские и иностранные суда заходили в Охотск и Петропавловск-Камчатский редко. Завезенное продовольствие раскупалось быстро. Прочие товары, по трудности доставки вглубь Сибири, оставались нераспроданными по много лет. Российско-американская компания, обязанная снабжать Дальний Восток, уклонялась от непрофильной деятельности, уменьшающей прибыли.
       Все попытки начать хлебопашество к востоку от Якутии провалились, не смогли его выдюжить даже староверы, переселившиеся из Забайкалья и считавшееся тогда "экспертами" по ведению сельского хозяйства в тяжелых условиях.
       Материальное положение населения было существенно лучше лишь в южных районах Западной Сибири, пригодных для земледелия, туда шло организованное переселение государственных крестьян, получавших казенные суды.
       При генерал-губернаторе Пестеле (время правления Александра I) злоупотребления сибирской администрации дошли до предела, вернее до беспредела. Казенными хлебными магазинами, существовавшими в Тобольске, Иркутске и других городах, сибирские губернаторы пользовались в своих корыстных целях. Папа знаменитого декабриста монополизировал даже торговлю хлебом. Крестьяне были вынуждены поставлять хлеб в казенные магазины по ценам, установленным губернатором.
       Все жалобы и доносы на Пестеля, направляемые в столицу, попадали в руки самого генерал-губернатора. "Донос в это время получает как бы общественное значение и сливается в единодушный протест. Местное общество употребляет в борьбе этой все усилия, чтобы дать о себе знать. Доносы вывозятся в хлебе." Наконец жителю Иркутска удается подать донос лично государю. Решено было назначить ревизию Сибири.[212]
       Сибирь нуждалась в новых административных решениях и, безусловно, в присоединении земель, более благоприятных в природно-климатическом плане.

    После сибирской ревизии

       Администрация и колонизация
       С деятельностью Сперанского связаны большие изменения в Сибири. Хотя началась эта деятельность еще до воцарения императора Николая I, именно новый государь не дал пропасть трудам замечательного администратора и закрепил их в правлении края.
       Сперанский проводил ревизию Сибири в течении двух лет. На основании собранных им материалов было составлено "Учреждение для управления Сибирских губерний", действовавшее затем около ста лет. По возвращению в столицу Сперанский стал многолетним главой правительственного Сибирского комитета.
       По результатам сибирской ревизии Пестель был снят с поста сибирского генерал-губернатора; томский губернатор Илличевский призван к ответу перед сенатом; иркутский губернатор Трескин предан суду, вместе с ним еще 48 чиновников. 681 чиновник был признан замешанным в злоупотреблениях и снят с должности.
       В ходе административной реформы суд в Сибири был отделен от администрации, введено правильное крестьянское самоуправление, отменены натуральные повинности.
       Все статьи денежных повинностей, кроме дорожной, теперь сдавались с торгов, в которых могли принимать участие городские и сельские общества на льготных условиях.
       Были уничтожены препятствия, мешающие внутренней торговле, в том числе таможни и заставы, взимающие поборы на границах уездов и губерний.
       Сибирь была разделена на два генерал-губернаторства: западное с центром в Тобольске (позднее Омске) и восточное, с центром в Иркутске. К западному были отнесены губерния Тобольская, Томская и учрежденная Омская; к восточному -- Иркутская, учрежденная Енисейская, Якутская область и приморские управления, Охотское и Камчатское.
       В Сибири была заведена трехуровневая система снабжения населения хлебом -- частная торговля, общественные магазины, казенные магазины. Последние два уровня предназначались для снабжения бедных горожан и крестьян, страдающих от неурожаев, а также кочевых инородцев, в случае неулова рыбы и зверя.[213]
       Согласно "Положению о казенных хлебных магазинах" устраивались постоянные и временные хлебные хранилища (последние -- в неурожайные годы). Хлеб для них заготовлялся при помощи открытых торгов. Прибыль казны по этим магазинам не должна была превышать 6 %.
       "Учреждение Колывано-Воскресенских заводов" в значительной степени ограничило произвол заводских управлений в отношении удельно-заводского населения (посессионных и приписных работников).
       Была принята масса облегчений для ссыльных и каторжных, первые теперь могли теперь брать с собой жен. Всякому старожилу, который принимал к себе в дом ссыльного и выдавал за него дочь или родственницу, выплачивалась из казны премия в 150 рублей.[214]
       "Положением о разборе исков" Сперанский ослабил зависимость неимущих переселенцев от старожилов и предупредил попадание сибирских туземцев в долговую кабалу. Словесные договоры признавались только в крайнем случае; родителям запрещалось отдавать детей в наёмную работу; долг, оставшийся на наемном работнике, если он превышал 5 руб., считался недействительным...
       Основная масса сибирских туземцев в 1827 г. была освобождена от ясака и других податей. (Разницу в отношении к коренным народам Сибири и США почувствовать легко. Примерно в это время, в 1830 г. американский конгресс принял Indian Removal Act -- законодательный акт, оформляющий массовую депортацию краснокожих в районы вымирания.)
       С 1842 г. "Правила о переселении казенных крестьян" (от 1831 г.) были распространены на Сибирь и поток малоземельных крестьян из внутренних губерний устремился в Тобольскую, Томскую и Енисейскую губернии. Организацией и обеспечением переселения занималось Министерство государственных имущества, возглавляемой П. Киселевым. В пути переселенцы получали бесплатный кров, продовольствие, их лошади и скот безвозмездно паслись на общественных пастбищах. Циркуляр Министерства от 1846 г. предписывал своим местным палатам оказывать переселенцам в пути "вспоможение, даже с некоторым преувеличением". На новом месте жительства переселенцам предоставлялись пособие (равное стоимости дома или 5-6 коров), ссуды и льготы.
       К 1851 г., по отчету начальника Сибирского межевания, в Тобольской губернии, главным образом в Курганском округе, расселилось почти 20 тыс. переселенцев из числа государственных крестьян.
       В том же году Киселев обратился с циркулярным предписанием к местным палатам Министерства госимуществ в губерниях черноземной полосы -- вызывать государственных крестьян, желающих переселиться в Сибирь. На основании этого циркуляра палаты организовали переселение в Сибирь в 1852-1854 гг. 38,2 тыс. чел, из которых 25 тыс. поселилось в Тобольской губ, остальные в Томской.
       Опорой власти в Сибири оставалось казачество, занимавшееся обороной и расширением российских владений. Каждый год на окраинах Сибири водворялись новые казачьи поселения -- самоуправляющиеся, самообеспечивающиеся и вооруженные.
       "Устав о сибирских городовых казаках" разделил казаков на станичных, несущих полицейскую службу по месту жительства и полковых, служащих в назначенных местах. Из последних было укомплектовано 7 полков. Все они получали теперь по 15 дес. земли и освобождались от уплаты податей.
       Согласно Положению о Сибирской линейном казачьем войске от 1846 г., срок службы казака-пограничника сокращался с пожизненного до тридцатилетнего, а его земельный надел увеличивался с 6 до 30 дес. Так называемая ремонтная пошлина -- единственная, собираемая с киргиз-кайсаков -- шла теперь в пользу казачьего войска.[215]
       Иногда происходили перемещение крестьян в казачье сословие. Так в 1851 г. были зачислены в казачье сословие крестьяне Нерчинских горных заводов, они начинают заселять Амурский край.
       В том же году русские казаки Забайкалья объединяются с Братскими полками, состоящими из бурят и тунгусов, в Забайкальское казачье войско, численностью в 52 тыс. чел. Оно занималась охраной русско-китайской границы, защищало крестьянские поселения, да еще, в весьма тяжелых природных условиях, обеспечивало себя хлебом...
       В 1848 генерал-губернатором Восточной Сибири становится еще один яркий государственный деятель Н. Н. Муравьев 2-ой. Он значительно улучшил быт заводских рабочих и продолжил дело Сперанского по борьбе с чиновничьим произволом. Труды капитана Невельского могли пойти прахом без усилий Муравьева по присоединению к России Амурского края и его заселению.
       Как и Сперанский, Муравьев был противником казенных монополий и откупов, добивался большей экономической инициативы промышленников и крестьян.
       В 1837 цесаревич Александр Павлович, первый из особ царствующего дома, посетил Сибирь, посещал заводы и спускался в шахты. Этим было ясно показано, что Сибирь теперь будет находиться в поле зрения верховной власти.
       Экономическая жизнь Сибири
       В 1829 компания Я. Рязанова находит золото в Томской губернии (Кундустуюльский ключ), чем было дано начало золотодобывающей промышленности и классу золотопромышленников Сибири. Рязанову, проводившему поиски драгоценного металла во всей Западной Сибири, распоряжением государя выделен из казны значительный капитал на осуществление начинаний.
       Промышленником Ф. Поповым было открыто золото на Алтае (р. Бирикюль), после чего, по высочайшему соизволению, золотоносная речка были передана ему в собственность.
       Казенная поисковая партия открыла золотую россыпь на р. Фомиха в Алтайском крае, где был заложен прииск.
       В 1835 г. частная золотопромышленность была дозволена для всех категорий лиц, легально занимающихся предпринимательской деятельностью, в т. ч. крестьян. А вот чиновникам и их ближайшим родственникам заниматься рудным промыслом было запрещено.
       С 1829 по 1847 г. добыча золота в Сибири впечатляюще увеличилась с 1 пуда до 1760 пудов.[216]
       С 1840 г. началась разработка серебряных руд в киргиз-кайсацких степях.
       Купцам всех трех гильдий, также как и сибирским крестьянам всех трех торгующих разрядов, было дозволено участвовать во внешней торговле.
       Особую роль здесь играл торговый обмен через с. Кяхта с Китаем. Структура традиционной кяхтинской торговли -- русские меха в обмен на китайские хлопчатобумажные ткани -- в царствование Николая I претерпела значительные изменения. Импорт китайских тканей -- ввиду прогресса русской текстильной промышленности -- практически прекращается, зато резко возрастает ввоз чая. В русском экспорте доля мануфактурных изделий, в стоимостном выражении, сравнивается с мехами. В беседе с московским мануфактурщиком Н. Рыбниковым 13 мая 1833 г. император поинтересоваться и тем, как идет торговля с Китаем: "На Кяхту вы много продали?" -- "До девяти тысяч штук, Ваше императорское величество",  -- отвечал купец, очевидно имея в виду рулоны ткани.
       Николай I, в отличие от английской королевы, последовательно отвергал торговлю опиумом и прямо запрещал ее своими указами.
       После Опиумной войны кяхтинская торговля с Китаем, ведущаяся по караванным путям, стала терпеть растущий ущерб. Англичане теперь беспрепятственно получали чай и другие китайские товары в обмен на опиум, и вывозили их через открывшиеся китайские порты. Китайский чай на английских клипперах поступал в Европу, а оттуда контрабандой в Россию. Контрабандный чай вскоре составил до трети всего потребляемого.
       В июле 1851 г., в Кашгаре, русским посланником, полковником Е. Ковалевским, был подписан русско-китайский Кульджинский договор, разрешавший нашим купцам, помимо Кяхты, вести торговлю с китайцами в факториях Кульджи (Или) и Чугучаки (Тарбагатая). Поскольку Россия не имела дипломатических отношений с Китаем, предварительные переговоры были проведены по линии Российской духовной миссии в Пекине, где Ковалевский побывал в 1849 г. Торговля должна была идти бесплошлинно и без использования золота и серебра, что было выгодно для сбыта русской мануфактуры...
       Сибирская внутренняя торговля, после снятия внутренних застав и таможен, быстро набирала обороты. Процветала вторая во всей империи Ирбитская ярмарка.
       Этому способствовало и быстро пополняющееся крестьянское население Сибири, Министерство государственных имуществ организует переселение государственных крестьян из малоземельных районов европейской части России в Тобольскую, Томскую, Енисейскую губернии.
       В 1845 г. открылась Тюменская ярмарка, призванная действовать с 1 января до 1 февраля. Однако она не стала дополнением к старинной Ирбитской из-за транспортных трудностей -- восточносибирские купцы не успевали к ее открытию, ведь путь на запад открывался им только зимой, по зимникам.
       Первый пароход для Сибири был построен в Тюмени в 1843. В это время начинается частное пароходное сообщение на западно-сибирских реках и о. Байкал.
       Образование
       До Николая I Сибирь был по сути огромной территорией невежества. Теперь, повсеместно в сибирских городах открывались гимназии и уездные училища.
       В 1829 при гимназиях во всех Сибирских губерниях были учрежден ветеринарные классы -- для детей казаков и заводских крестьян. В 1835 г. было высочайше повелено за казенный счет обучать в Казанском университете учителей из сибирских уроженцев, обязанных далее служить в сибирских учебных заведениях.
       При петербургском и московском отделениях Медико-хирургической академии были учреждены степендии для студентов, которые захотят по окончании курса служить врачами в Сибири. В 1840-х гг. учреждено еще несколько десятков стипендий в Казанском университете -- с целью образования врачей гражданского и горнозаводского ведомства в Сибири.
       В 1843 в в Томске заработал Сибирский общественный банк -- на проценты от капитала он оплачивал образование малоимущих.
       В Иркутке, Томске и Тобольске открываются средние учебные заведения для девушек.
       В 1846 Омское казачье училище преобразовано в Сибирский кадетский корпус, ставший настоящим очагом образования в Азиатской части России. Среди прочего кадетов обучали восточным языкам.
       В 1851 в Сибири было основано первое ученое общество -- Сибирский отдел Русского Географического общества[217]

    Империя и орда. Киргиз-кайсацкие мотивы

       Русское продвижение в южносибирские степи объяснялось, в первую очередь, нуждами крестьянской колонизации и обеспечения безопасности караванных путей. Происходило всё достаточно постепенно, и в эпоху Николая I встречало не сопротивление, а сочувствие огромного большинства киргиз-кайсаков, нуждающихся в российском покровительстве ввиду хищничества хивинцев и кокандцев. Кокандцы, продвигаясь по берегам Сыр-Дарьи, заняли, в итоге все среднее течение реки, хивинцы -- нижнее. Кокандцы, как и хивинцы, принудили Малую и Среднюю киргиз-кайсацкие орды платить им дань, зякят. Но если можно взять еще, то почему бы нет. Следуя этой идее, кокандцы и хивинцы незамысловато грабили киргиз-кайсацкие становища.[218]
       В 1833 г. на пост оренбургского военного губернатора и командующего Оренбургским корпусом императором был назначен граф В. Перовский.
       Он прошел две войны и был человеком широких (как бы сейчас сказали, системных) подходов к освоению Средней Азии.
       Неслучайно в его оренбургском окружении была целая плеяда умных людей, "радеющие о процветании Отечества" -- В. Даль, Ф. Зан, братья Н. и Я. Ханыковы, И. Виткевич. Среди его близких знакомых был и Пушкин, которому Перовский помогал собирать материалы о Пугачевском бунте. Историк П. Столпянский писал о преображении Оренбурга при новом губернаторе: "Город Оренбург обязан Перовскому построением чуть ли не 3/4 настоящих зданий: караван-сарай, контрольная палата, общественное собрание, дом казённой палаты, казармы -- всё построено Перовским. При Перовском же было обращено серьёзное внимание и на благоустройство города".
       У Виткевича, адъютанта Перовского, который пересек западную часть киргиз-кайсацких степей, читаем: "Ныне власть и влияние нашего управления простирается почти не далее пограничной черты Урала и не внушает ни кайсакам, ни областям Средней Азии особенного уважения и страха, который необходим для повиновения. На любовь и привязанность нравственную, добровольную, основанную на убеждении и рассуждении, на такую привязанность ни считать, ни полагаться нельзя. Снисходительное и миролюбивое правительство наше доселе тщетно надеялось достигнуть этим путем повиновения и спокойствия в Орде Зауральской. Неоднократно случалось мне слышать в ответ от кайсаков, которых хотел я устрашить угрозами и заставить отречься от воровского промысла своего: что русские нам сделают? Не в первый раз слышим мы эти угрозы, не в первый раз грабим их, и поколе Аллах милостив -- все сходит с рук. Хивинцы -- дело иное, тех не тронь." "Вообще кайсаки, за исключением самых ближних и проживавших на Линии, не имеют никакого понятия о подданстве своем...".[219]
       Виткевич описал и те методы, с помощью которых Хивинское ханство "управляет" киргиз-кайсаками, находящимися в российской подданстве: "хивинцы ездят по Сырдарье, до самого Ак-Мечета Ташкентского, где отделяется Куван от Сыра, и грабят беспощадно чумекейцев наших, которые зимуют здесь и прикочевывают на лето к Оренбургской линии между Орска и Верхнеуральска. До этого все ташкентцы, а частию и бухарцы, сбирали с чумекейцев закят (дань) тогда только, когда эти слишком близко подходили к пределам их; иначе они оставались свободными. Ныне же насилие это вошло в употребление, и наши так называемые подданные, будучи с нашей стороны освобождены от всякой подати и в то же время подвергаясь, по беззащитности своей, всем произвольным притеснениям и поборам хивинцев, поневоле повинуются им более чем нам и считают себя более или менее подведомственными хивинскому хану".
       Хива, покупавшая пленников у немирных киргиз-кайсаков, стимулировала их набеговую активность.
       В 1835 г. оренбургский губернатор обосновал необходимость создания новой оборонительной линии, проходящей от Орской крепости (ныне Орск) до редута Березовского на реке Уй, впадающей в Тобол. Проект был утвержден императором и на всём протяжении новой линии начали воздвигаться укрепленные поселения (Наследницкое, Константиновское, Николаевское, Михайловское)  -- общим числом 30. Между ними ставились редуты и пикеты. Создание линии, получившей название Новой продолжалось до 1845, она поставила под контроль российских властей Новолинейный район. Здесь появилось несколько десятков казачьих станиц, получивших примечательные названия в честь побед русской армии.
       После экспедиций Г. Карелина на северо-восточный берег Каспийского моря, в заливе Мёртвый Култук было основано Новоалександровское укрепление, а на Мангышлакском п-ве -- Новопетровское укрепление, позднее переименованное в форт Александровский. Для поддержания сообщения между этим укреплением и Гурьевым, начальным пунктом Оренбургской пограничной линии, Перовский создал систему пикетов.
       Строительство новых укреплений, на первых порах, лишь добавило азарта степным разбойникам. Когда они ухитрились захватить на Каспии четырёхпушечный бот с командиром, орудиями и всей командой, чаша терпения оренбургского губернатора переполнилась. Перовский направил в степь генерал-майора Дренякина с тысячей башкир, тридцатью конными стрелками и двумя орудиями. Отряду удалось настигнуть разбойников в 500 верстах от Оренбурга и отбить у них моряков. Войсковой старшина Осипов с тремя сотнями казаков нашел в песках Туйсуйчана киргиз-кайсаков адаевского рода, напавших на Новоалександровское укрепление, и наголову разбил их. 550 уральских казаков под командой полковника Мансурова в Усть-Уртской пустыне обнаружила и истребила еще одну крупную банду, нападавшую на пограничье. Множество пленников обрело свободу и в степи водворилась тишина. Ненадолго.
       В в киргиз-кайсацких степях, лежащих к востоку от Оренбургской губернии, сибирским ведомством была основана цепь русских поселений -- Кокчетав, Каркаралы, Аягуз, Баян-аул и Акмолинск. В 1837 г., с возведением на юго-востоке Актаусского укрепления, устраивается пограничная служба на линии, проходящей от него до Петропавловска.
       В 1830-х гг. русские посты продвинулись на 600 -- 700 верст от Сибирской линии и достигли Голодной степи (эта огромная глинистая равнина позднее станет центром хлопководства).
       В 1837-1838 гг. султан-смутьян Кенесары Касимов производит волнения между киргиз-кайсаками Средней орды, убеждая их откочевать на юг. И хотя казакам удалось разгромить банды Исетая и Джуламана, султан Кенесара Касымов продолжал ловко ускользать от преследователей. Из-за мятежа серьезно страдала среднеазиатская торговля. Близ Акмолинска ловкий Кенесары угнал у местного султана 12 тыс. лошадей. А казаки отбивали у кочевых родов, поддерживающих Кенесары, скот, за счет которого покрывались расходы по усмирению бунта и возмещались потери мирных киргиз-кайсаков, ограбленных степными свободолюбцами.
       В 1842, по ходатайству Перовского, султан Кенесары получает прощение от государя. Оренбургский губернатор также выступает против конфискации скота у мятежных родов Однако милость оказалась явно преждевременной.
       Прощенный султан, получив указание кочевать около Оренбургской линии, тем не менее высылает шайки в Акмолинский, Кокчетавский и Аман-Карагайский округа. В 1843 он, напав на Екатерининское укрепление, увёл оттуда 40 русских пленных. А ночью 20 июля 1844 г. Кенесары истребил целую группу киргиз-кайсацких султанов. После этого "подвига" бухарский и хивинский ханы разглядели в Кенесаре своего брата и назвали его киргиз-кайсацким ханом.[220]
       В 1845 в степи Оренбургского ведомства было основано укрепление Оренбургское на Тургае и Уральское на Иргизе -- для препятствования переходу мятежников Кенесары на север.
       В том же году султану Кенесары вновь объявлено высочайшее прощение. Он отпускает русских пленников, но мятеж продолжается, хотя уже идет по затухающей.
       Большинство кочевников не поддерживала разгулявшегося султана, чему способствовала система правления, выстроенная согласно "Устава о сибирских киргизах" Сперанского. Ханская власть была упразднена и внутреннее управление поручалось самим кочевым общинам -- аулам и волостям. Основной единицей управления являлась большая община-волость, возглавляемая выборным султаном. Волости группировались в два округа, во главе ставились власти, состоявшие из выборного старшего султана, трех русских заседателей и двух киргиз-кайсацких. Отправление суда и судбной расправы было оставлено за биями -- традиционными киргиз-кайсацкими судьями.
       Сдавленный оборонительными линиями и пикетами, преследуемый казачьими отрядами Кенесары Касимов со своими людьми уходит в Кокандские владения.
       В 1847 Кенесары приходит закономерный конец; в ущелье Май-тау близ Токмака он вместе со своими воинами изрублен каракиргизской конницей -- каракиргизы отомстили ему за причиненные разорения. Его сын султан Джафар пытался разбойничать в Акмолинской области, но в 1851 был схвачен в Актау и сослан в Березов.
       В 1845-1847 роды Большой киргиз-кайсацкой орды повторно принимают российское подданство.[221] На этот раз это будет не только де-юре, на них распространено действие "Устава о сибирских киргизах".
       В 1826 принял русское подданство первый из султанов восточнотуркестанской Семиреченской области -- Ааблайханов.[222]
       Путешественник и дипломатический агент императора Е. Ковалевский изучил в восточном Туркестане Заилийский край. А в начале сороковых годов в министерстве финансов обсуждалась идея об открытии чайной торговли с Китаем через Семипалатинск, но было признано, что ситуации в Семиречье, где промышляют степные разбойники, препятствует налаживанию торгового обмена. С этого времени обычно осторожный Нессельроде начинает поддерживать идею о занятии юго-восточной окраины киргиз-кайсацких степей.
       Вскоре в Семиречье основаны Атбасарская и Алатауская казачьи станицы, затем Копальское укрепление, на р. Копалке у западного отрога Алатауского хребта.
       В 1851 г. по пути в Кашгар, на российско-китайские переговоры, Ковалевский снова исследовал Семиреченскую область: район озера Балхаш, долины рр. Аягуз, Лепсы, Аксу, Карпатал. Заключенный с китайцами Кульджинский трактат по сути легализовал русскую колонизацию Семиреченской области и Заилийского края.[223]
       Возникает Семиреченское казачье войско, растут как грибы русские поселения в Заилийской крае. В 1854 г., для защиты киргизов-кайсаков Большой орды от нападения каракиргизов и кокандцев, создано укрепление Верное у подножия Заилийского Алатау, на р. Алматы. В это время в предгорьях Тянь-Шаня уже существует около 60 русских поселений, половина крестьянских, половина казачьих.
       Императорским указом от 19 мая 1854 г. в южносибирской степи образовано две области: Семипалатинская с центром в Семипалатинске и область Сибирских киргизов с центром в Омске, в которую включались округа Кокчетавский, Кушмурунский. Акмолинский, Барнаульский и Каркалинский.
       Система управления киргиз-кайсаками в западно-сибирском генерал-губернаторстве оказалась настолько успешна, что киргиз-кайсаки Каратау, подвластные Кокандскому ханству, стали обращаться к генерал-губернатору с просьбой прислать к ним войско для защиты от кокандцев и принять их в российское подданство.
       Уважение, оказанное русскими властями к вере и обычаям киргиз-кайсаков, подтолкнуло каракиргизские роды с Тянь-Шаня (совр. Киргизия) к добровольному присоединению к империи. Первым это сделал род Богу, кочующий к востоку и югу от Иссык-Куля.

    Караваны идут на юг. Россия и Средняя Азия

       Основным торговым партнером России в Средней Азии являлась Бухара.
       Поскольку единственный удобный путь в Бухару шел через владение хивинского хана, то он брал свою "плату за транзит" -- его воины исполняли службу, грабя караваны. Степные разбойники практиковали не только расхищение товаров, но и захват рабов. Хивинское ханство по сути было большим трудовым лагерем, где вкалывали тысячи узников -- одних только русских здесь насчитывалось около 2 тыс. За попытку побега невольника предавали мучительной казни.
       К югу от Хивы грабежом караванов занимались ташкентцы. Да и феодалы Бухарского ханства действовали немногим лучшими методами, чем их коллеги из Хивы и Ташкента.
       В 1826 в Азиатском департаменте Министерства иностранных дел рассматривалась записка генерал-майора Веригина, предложившего убрать главную помеху, препятствующую развитию торговых отношения России со Средней Азией, и занять Хивинское ханство.
       В это время Азиатский департамент посчитал проект неосуществимым, с чем согласился и император Николай I.
       Одной из причин назначения Перовского военым губернатором Оренбурга была сложная ситуации в Средней Азии. Существовала явная потребность сделать политику России в этом огромном регионе, лежащем к югу от Сибири и киргиз-кайсацких степей, более наступательной.
       Британская Ост-Индская компания, заканчивая с покорением Индостана, могла легко воспользоваться хаосом, царящем в этом регионе, для своей экспансии на север. Вслед за Афганистаном британские агенты появились и в Бухаре -- туда приезжал знаменитый агент Ост-Индской компании Александр Бернс (кличка "Искандер", как и у Герцена, не братья ли они по оружию?). Вслед за агентами должны были появиться и английские фактории, и войска.
       Перовский прекрасно понимал, что англичане не заинтересованы в нормализации русской торговли в Средней Азии.
       "Средняя Азия,  -- писал он,  -- без товаров наших существовать не может, доколе они не будут вытеснены товарами англичан; англичане же, с своей стороны, берут все меры для достижения этой цели; если мы не будем противодействовать, то дело не кончится не в в нашу пользу".[224]
       В записке Перовского о Хивинском ханстве", представленной императору в 1839 г., определялись два основных условия для развития русской торговли в Средней Азии: "предупредить англичан, которые с 1830-х годов делают неутомимые попытки проникнуть в Среднюю Азию"; сделать Хиву "опорною точкою для политических и коммерческих предприятий России в средней Азии, приведя ханство хотя в дипломатическую зависимость...".
       В том, что все караваны, идущие из Оренбурга на юг, нещадно обираются хивинцами, адъютант Перовского Виткевич убедился на собственном опыте: "С нашего каравана взято хивинцами с одних бухарцев на 340 бухарских червонцев, или на 5440 рублей. С татар наших берут, как известно, вдвое противу азиятцев, но я теперь не могу сказать положительно, сколько именно с них было взято. У татар наших развязывают тюки, бьют людей и собирают с неслыханными притеснениями и злоупотреблениями; из развязанных тюков хватают и тащат товары во все стороны...". "Если посмотришь своими глазами на эти самоуправства, о коих у нас едва ли кто имеет понятие, то нисколько нельзя удивляться застою нашей азиатской торговли."
       В начале 1836 Виткевич вместе с торговым караваном прибыл в Бухару. Местные феодалы тоже не стеснялись. "И тут без грабежа и насилий не обошлось; брали, что хотели, что кому нравилось."
       В Бухаре Виткевич обнаружил английскую агентуру и даже проследил ее связи с резидентом Ост-Индской компании Мейсоном в Кабуле. (Похоже, Виткевич знал всех английских "кротов" в Средней Азии и Афганистане, их местоположение и маршруты движения.) В своим описание Бухарского ханства он подчеркивал необходимость распространения русского влияния на ханство и увеличении торговых связей с ним. Любопытно, что в столице полудикого азиатского государства прапорщик Виткевич ходил в мундире казачьего офицера. Несколько раз его спасала от гибели только смекалка и мужество.
       Виткевич потребовал от бухарского визиря-кушбеги освобождения русских рабов, которые по большей части принадлежали бухарским торговцам, заодно рассказал ему о том, как живут многочисленные мусульманские подданные русского царя -- свободно исповедуя свою веру. Когда визирь пугал русского посла тем, что Бухара будет торговать исключительно с англичанами, как то предлагал Бернс, то Виткевич толково объяснял, почему торговый обмен с русскими для бухарцев предпочтительнее -- их товары найдут больший спрос в России, чем в британских владениях.
       В Бухаре Виткевич встретился с Хуссейном Али -- послом эмира Афганистана Дост Мухаммед-хана и помог ему добраться до Оренбурга, затем сопроводил в Петербург. Император поручил Виткевичу отправиться вместе с афганским представителем в Кабул -- для установления политических контактов между Афганистаном и Россией. В пути Хуссейн Али занемог. Виткевич самостоятельно добрался до Кабула и успешно выполнил поручение. Его переговоры с эмиром Дост Мухаммед-ханом открывали замечательные возможности для русско-афганского союза, которые, увы, использованы не были...
       Жизнь Виткевича оборвалась при весьма темных обстоятельствах. 9 мая 1838 г. он, вскоре после своего возвращения из Афганистана, должен был получить аудиенцию у императора. Вполне возможно, что Виткевичу удалось бы убедить Николая I продолжить работу в Афганистане и заключить соглашение с Дост Мухаммед-ханом. Однако накануне аудиенции Виткевича нашли в гостинице "Париж", на Большой Морской улице, с простреленной головой. Все его бумаги исчезли. Британская пресса была в восторге, и обстоятельства его смерти остались непроясненными. Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона, кратко упоминая о нём, даже не приводит его имени и называет самоубийцей. В. Пикуль в своем рассказе "Опасная дорога в Кабул" предполагает, что Виткевич покончил жизнь самоубийством после встречи с польским националистом, пристыдившем его за службу российскому правительству. Эта версия не выглядит правдоподобной. Записки, оставленные самим Виткевичем, показывают настоящего патриота России -- несмотря на то, что он, из-за участия в польском тайном обществе, несколько лет прослужил солдатом на Оренбургской линии. В своих записках о миссии в Бухару Виткевич объясняет, почему ходил там в мундире казачьего офицера, а не прятался под мусульманским именем и азиатской одеждой, как это делали другие европейские путешественники. Он считал "унизительным для русских, а тем более для офицера, скрываться от бухарцев под чужим именем и что хотел сделать опыт, проложить и русским свободный путь в ханство это, доселе неприступное для всякого честного человека". Михаил Гус в документальном романе "Дуэль в Кабуле" излагает весьма достоверную версию, что убийство Виткевича совершили английские агенты, которые работали под прикрытием евангелической миссии в Оренбурге и как раз в это время направлялись на родину через Петербург.
       Азиатский департамент в марте 1839 г. рассмотрел и одобрил предложенный Перовским план военной экспедиции в Хиву. Император Николай I поддержал это решение.
       Экспедиция ставила не только военные цели, она должна была исследовать берега Аральского моря и установить, куда впадает Аму-Дарья. (Даже в этом вопросе не было единого мнения и многие географы полагали, что она впадает в Каспийское море).
       Одновременно с Перовским в поход должны были отправится исследователи Е. Ковалевский и П. Чихачев, который собирался добраться до Памира.
       Перовский решил идти на Хиву через крепость Илецкая защита и плато Усть-Урт.
       Длина пути определялась им в 1250 верст, в действительности же она превышала 1400 верст. Выступление назначалось на ноябрь 1839 г. Летом, на пути следования в Хиву, было созданы два опорных пункта с запасами продовольствия -- у истоков р. Эмбы, в 500 верстах от Оренбурга, и на речке Ак-Булак в 150 верстах от Эмбы.
       В состав экспедиционного отряда вошли казаки из Оренбургского и Уральского войск, Первый Оренбургский полк -- всего около 4 тыс. чел. Артиллерийское вооружение отряда было весьма основательным: 22 пушки и четыре станка для пуска ракет. Несколько тысяч верблюдов должны были перевозить грузы.
       14 (26) ноября 1839 г. передовые экспедиционные подразделения покинули Оренбург. Лишь к концу месяца отряд преодолел 150 верст и добрался до крепости на р. Илек. Ударили сильные морозы, до -- 30 град. и ниже. Стал ощущаться сильный недостаток в топливе. С приближением к опорному пункту на р. Эмба выпал глубокий снег.
       Несмотря на основательную подготовку, идея зимнего похода оказалась неудачной. Морозы, снега, гололед, закрывающий панцирем траву, оказались страшнее летнего зноя.
       В конце декабря в одном из писем к Паскевичу император писал: "Экспедиция наша в Хиву делает много шуму, но она необходима, и шум этот нас пугать не должен. Покуда известие от Перовского только за небольшим 300 верст от границы. Мороз был до 32 град.; но все шло хорошо, и обмороженных вовсе не было; но не один холод, много еще препятствий следует преодолеть до решительного успеха".
       Здоровье людей было еще в довольно удовлетворительном состоянии; но пятая часть верблюдов не могла продолжать путь. В становище на Эмбе пришлось дать отряду отдых на несколько дней. А в Хиве уже получили известия о движении русских и выслали навстречу свою конницу.
       Отряд хивинцев, численностью до 3 тыс. человек, произвел нападение на становище у Ак-Булака, где находилось около 400 русских солдат (из них половина больные). Это нападение было отбито после упорного боя. У нас выбыло из строя около 20 человек. На следуюшую ночь хивинцы атаковали передовую группу из отряда Перовского, направившуюся к Ак-Булакскому укреплению, чтобы перевезти оттуда припасы к реке Аты-Якши. Солдаты выстроили вагенбург, часть из них зашла хивинцам во фланг -- и степные воины опять потерпели неудачу.
       Примерно в это время отряд Перовского выступил из Эмбинского укрепления по направлению к Аты-Якши. Впереди отряд ожидали глубокие снега, бураны при двадцатиградусном морозе, отсутствие топлива. Резко выросли санитарные потери.
       За две недели отряд преодолел около 600 верст. По достижении укрепления на р. Ак-Булак, в строю оставалось всего 1900 человек; годными для дальнейшего пути было только 2,5 тысяч верблюдов.
       В этих обстоятельствах 4 февраля 1840 г. Перовский принял решение возвращаться обратно. На Эмбе отряд задержался на 3 месяца и лишь 2 июня вернулся в Оренбург, везя с собой 1200 больных. При незначительных боевых потерях было потеряно свыше 1000 чел., умершими от болезней и пропавшими без вести.
       Экспедиция Перовского в Хиву заканчивается крупной неудачей, хотя и не такой катастрофической, как экспедиция Бековича-Черкасского, случившаяся за ста лет до того, когда русский отряд, состоящий преимущественно из терских казаков, был полностью уничтожен хивинцами.
       В светском обществе неудачу оренбургского губернатора старательно высмеивали -- был ли этот смех здоровым сегодня не определить.
       Можно сказать, что перед Перовским стояли те же трудности, что и перед московским воеводой Голициным, совершавшим походы на Крым в конце 17 в. Огромная степь была трудно преодолима для большого пешего войска, что в летний зной, что в зимние вьюги. Крым был покорен лишь с передвижением к югу линии русских укреплений и поселений. Среднеазиатские хищные ханства будут побеждены уже во времена Кауфмана и Скобелева с помощью последовательного освоения степи и железных дорог.
       Несмотря на неудачу экспедиции Перовского, хивинский правитель Алла-Кули-хан понял, что Россия о нем уже не забудет и что русские находятся к нему гораздо ближе, чем англичане. Он велел отпустить без выкупа русских пленников, захваченных в пограничных поселениях или отставших от отряда Перовского, издал даже фирман, впредь запрещавший хивинцам покупать и продавать русских подданных.
       В том же 1840 г. император принял посланников бухарского эмира Насруллы. Страх перед вторжением британских войск, подобном тому, что случился в Афганистане, вынудил бухарские власти искать дружбы России. Впрочем, они и сами не теряли времени даром. Английский резидент в Бухаре полковник Стодард был отравлен в начале 1841.
       В мае 1841 Перовский направил письмо управляющему МИД Нессельроде письмо, в котором сообщал о действиях англичан в Хиве, куда прибыло трое дипломатических агентов Ост-Индской компании с сорока сопровождающим. Эти посланники принуждали хивинского хана к активным действиям против Бухары.
       "Появление англичан в Средней Азии во всех отношениях невыгодно для России, при настоящих же обстоятельствах происки великобританских агентов могут произвести большой переворот в Туране... Последнее, судя по алчности хана (хивинского) и слабости Бухары, весьма возможно, в особенности при помощи английских денег; и как обстоятельство это было бы совершенно противно выгодам России, то, несомненно, поставит агентов наших в затруднительное положение. Для успокоения Алла-Кула относительно посланца его и намерений России, равно как чтобы побудить его не предпринимать ничего решительного, по крайней мере до прибытия нашего агента, я отправляю на днях к хану нарочного киргиза с письмами от меня и от Атанияза-Ходжи..."[225]
       Вскоре в Хиву прибыл русский посланник капитан Никифоров, и после того, как он оказал давление на хивинского властителя, британским агентам пришлось, несолоно хлебавши, вернуться в Индию.
       А Ковалевский, начавший путь с отрядом Перовского, направился через Усть-Урт и Ташкент в Бухару, отбившись по дороге от нападения хивинцев. Он изучил западную часть Средней Азии (между реками Урал, Эмба, Илек, Мугоджараскими горами, Аральским и Каспийским морями), природные условия и ресурсы Бухарского ханства, а затем побывал в Афганистане с исследовательской и, возможно, дипломатической миссией.
       Годом позже в Бухару ездил с полковник российского генштаба И. Бларамберг, на следующий год сведения о положении в ханстве собирали наши дипломатические агенты Ханыков, Бутенев и Леман.
       В 1832-1836 гг. произошло три большие экспедиции в район восточного и южного побережий Каспийского моря под руководством чиновника МИДа Г. Карелина. В последней участвовал и Бларамберг. Эти путешествия позволили уточнить морские карты, направления течения рек Атрек и Горган и старого русла Аму-Дарьи -- Узбоя, установить, как далеко простираются границы Персии.
       Изучив материалы экспедиций, министр финансов граф Канкрин высказал мысль, что "едва ли не нужно будет иметь некоторые фактории на трухменском берегу, из коих та, которая будет ближе к Персии, могла бы быть сделана под видом коммерческого заведения". По докладу Нессельроде император Николай I утвердил создание Особого комитета. Он обсудил предложение Канкрина по организации фактории в персидском Астрабаде и учреждению пароходного сообщения между русским и персидскими берегами Каспийского моря.
       Вопросы укрепления влияния России на юго-восточном туркменском берегу Каспия рассматривались в феврале 1838 г. на заседании Азиатского департамента. Среди них был и вопрос о принятии туркмен-иомудов -- союзников России во время последней русско-персидской войны -- в российское подданство.
       Просьбу туркмен-иомудов Азиатский департамент не удовлетворил, видимо, не желая ухудшать отношения с Персией. В отношении же Астрабада постановил учредить "частное купеческое товарищество или торговый дом под какою-либо фирмою, с негласным участием казны и с пожертвованиями от нее достаточной по усмотрению суммы". Решение департамента было утверждено императором и московское купечество организовало товарищество, которое осуществило несколько торговых экспедиций в Астрабад под начальством купца Эривандова. После получения персидского протеста по поводу русско-туркменской торговли, посол России в Тегеране Дюгамель добился шахского фирмана, разрешавшего купцу Эривандову торговать в Астрабаде. В целом, русско-персидская торговля на Каспийском море развивалась бурно, отчего материально и морально страдали англичане, оттесненные на второй план.
       Кокандское хищничество в Сырдарьинском регионе привело к тому, что местные киргиз-кайсацкие роды стали искать российского заступничества. Зимой 1849 кокандцы разграбили на р. Казале становища Чумеекеевского, Дюрткаринского, Кирейского и Чичкене-Чиклинского родов. Нас следующий год ак-мечетский комендант Якуп-Бек грабил Чумекеевцев в Каракумах и Дюрткаринцев на Айгерике.
       В ответ русские отряды уничтожили кокандскую крепость Кош-Курган и овладели укреплением Таучубек.
       Для защиты киргиз-кайсаков от кокандцев Оренбургским губернатором В. Обручевым было основано Раимское (Аральское) укрепление, в урочище Раим, неподалеку от устья р. Сыр-Дарьи. В 1850 была готова Сырдарьинская линия. В ее состав, помимо Аральского укрепления, входило ряд свежевыстроенных фортов, близ истока р. Казалы, в урочище Кармакчи, на Куван-Дарье.
       В мае 1851 г. генерал-адъютант В. Перовский, после девятилетнего отсутствия, снова прибыл в Оренбург и, приняв дела от генерала Обручева, занялся инспектированием края. Теперь уже не Хива, а Коканд занимал первое место по разбойной активности в степи -- причем этим бизнесом занимались высокоставленные кокандские чиновники. Так весной 1852 ак-мечетский комендант на Айгерике угнал у казахов-чумекеевцев огромное стадо баранов в 150 тыс. голов. Комендант русского Аральского укрепления догнал со своим отрядом вдесятеро сильнейший отряд кокандских хищников и отбил большую часть скота. Перовский потребовал от ак-мечетского коменданта и ташкентского правителя объяснений и возмещения ущерба ограбленным киргиз-кайсакам, но кокандцы отделались шутками в восточном стиле, мол, чумекеевцы сами потеряли скот.
       В том же году, по приказу Перовского, полковник Бларамберг, с отрядом в 500 чел., разрушил две кокандские крепости Кумыш-Курган и Чим-Курган и штурмовал Ак-Мечеть, но был отбит.
       Летом 1853 г. Перовский с отрядом в 2767 человек, при 12 орудиях, двинулся на Ак-Мечеть, где находилось несколько сотен кокандскиз воинов при 3 орудиях. На приглашение Коканда, действовать совместно против русских, хивинский хан откликнулся символической посылкой 9 верблюдов с порохом (кокандские братья, мы с вами) и больше не проявлял никакой активности, опасаясь за свои владения.[226] 27 июля Перовский взял кокандскую крепость штурмом. Ак-Мечеть. Вскоре переименованная в Форт-Перовский, она вошла в состав Сыр-Дарьинской линии. Была также захвачена крепость Джулек, стоящая выше по реке.
       Перовский отпустил пленных, взятых в Ак-Мечети, но Коканд не откликнулся на жест доброй воли и продолжал набеги на караваны, идущие по пустыне Кызыл-Кум в Бухару. Дважды Коканд направлял войска, чтобы отбить Ак-Мечеть.[227] Три сотни оренбургских казаков во главе с войсковым старшиной Бородиным рассеяли при Кум-Суате 7 тыс. кокандцев, а майор Шкуп с 550 солдатами и 4 орудиями разбил на левом берегу Сыр-Дарьи 13 тыс. кокандцев, имевших 17 пушек.
       Чтобы удержать за Россией сырдарьинские берега и упростить доступ в Среднюю Азию, Перовским были заказаны два парохода для Сыр-Дарьи, первые из будущей Аральской флотилии. Они произвели промеры Аральского моря, исследовали его берега и острова.
       В 1855 г. хивинцы, вследствие междоусобиц, сняли с Куван-Дарьи свое укрепление, и все низовья р. Сыр-Дарья остались в исключительном владении России. Но до полного успокоения Коканда было еще далеко; 9 тыс. кокандцев вторглись в Семиреченский край для грабежа киргиз-кайсаков и были отбиты казачьими отрядами.
       Несмотря на идущую Восточную войну, англичанам было нечего противопоставить планомерному и хорошо организованному русскому натиску в Средней Азии.[228]

    Амурские волны

       Существование российского Дальнего Востока, в его нынешних территориальных очертания, есть результат взвешенных и прозорливых решений императора Николая I.
       Историки-дальтоники или старательно замалчивали это, или, с недавнего времени, стали изображать присоединение Амурского края как "экспансию царизма" и насилие над Китаем. (Подспудно россиянам дается рекомендация, уматывать поскорее с Дальнего Востока -- дескать, Китай все равно вернет его себе.) Ну что ж, давайте разбираться, кому и куда надо уматывать.
       В 1639 г. на восточносибирской реке Уде русские первопроходцы узнали от тунгусов о текущих по южную сторону гор (Джгады и Бурейского хребта) больших реках. Это были Джи (Зея), Шунгал (Сунгари) и Амгунь, впадающая в Шилькар (Амур). Тунгусы сообщили русским о том, что на Джи и Шилькаре можно заниматся хлебопашеством и там много пушного зверя.
       Известие это крайне заинтересовало якутского воеводу П. Головина и в июне 1643 г., по его распоряжению, туда была снаряжена группа из 132 служилых казаков и вольных промышленников во главе с письменным головой Василием Поярковым -- грамотным казаком, происходившим из дворян подмосковного Кашинского уезда.
       Отряд Пояркова двигался по Лене, Алдану, Учуру, Гоному. С наступлением холодов первопроходцы встали на лыжи и, таща на салазках припасы, преодолели Становой хребет. Весной отряд спустился на лодках по Зее и далее по Амуру до его устья. По дороге случилось несколько стычек с маньчжурами.
       Поярков, взяв ясак с гиляков, поставил острог в устье Амура. Перезимовав, отряд на лодках прошел Татарским проливом, мимо сахалинских берегов, и, двигаясь в охотских водах к северу, добрался до устья реки Улья, где обнаружил зимовье, заложенное первопроходцем Иваном Москвитиным.
       Поярков перезимовал на москвитинской стоянке, и оставив здесь поселенцев, отправился на нартах через хребет Джугджур до верховьев реки Маи. Оттуда добрался до Якутска за 16 дней! За неполные три года Поярков с горстью людей преодолел 7700 км -- пешком, таща нарты с припасами, или на веслах, борясь, как с природой, так и с воинственными маньчжурами. Поражает не только выносливость и сила воли русских первопроходцев, но также их географическое чутье, их способность к ориентации на бескрайних азиатских просторах, о которых не имелось картографической, а то и вообще никакой информации. (В хит-параде великих путешественников Поярков должен занять одно из первых мест, рядом с Колумбом и да Гамой.)
       Зная о походе Пояркова, вероятно из первых уст, промышленник Ерофей Хабаров выбрал другой маршрут. Снарядив отряд частью на свои деньги, частью на казенные, в марте 1649 г. он вышел из Якутска. Зимой он со своими людьми преодолел хребет Олекминский становик и достиг Амура. Хабаровцы прошли по его льду несколько десятков верст и в начале марта вернулись в Якутск.
       Здесь воеводе Д. Францбекову было доложено о ресурсах приамурского края, о том, что здесь можно выращивать хлеб и бить пушного зверя, а в реке полно рыбы. В июле 1650 Хабаров, набрав людей, снова двинулся на Амур и основал, при впадении в него реки Албазин, одноименный город.
       Хабаров, соединявший в одном лице Ермака и Строгановых, основательно взялся за освоение края. Убедился даже в наличии здесь полезных ископаемых. Летом 1651 г. Хабаров двинулся вниз по течению Амура, имея инструкции от воеводы собирать только такой ясак, который не в тягость местному населению, тунгусам и гилякам. На левом берегу Амура был возведен Ачанский городок.
       В марте 1652 пришедшие с юга маньчжуры, в количестве 2 тыс., вооруженные пушками, пищалями и глиняными гранатами, атаковали Ачанск, но были разбиты 70 казаками. Хабаров, заранее вышедший из городка и атаковавший маньчжур с тыла, был ранен.
       Вскоре хабаровский отряд контролировал берега Амура от устья до впадения в него р. Урки.
       Вместе с прибывшим из Москвы дворянином Д. Зиновьевым Хабаров отправился в столицу. Там первопроходец был принят с большой благосклонностью царем Алексеем Михайловичем, пожалован в дети боярские. Москва учредила Нерчинское воеводство, которое должно было распоряжаться и Амурским краем. В составлении наказной грамоты для нерчинского воеводы Пашкова деятельное участие принимал и Хабаров.
       Преемник Хабарова казак О. Степанов отбил нападение 10-ти тысячного маньчжурского войска, вооруженного пушками, от Кумарского острога. Однако Степанов был человеком куда более простого мышления, чем Хабаров, и решил добывать "казацкий хлеб" у маньчжуров. Но эти покорители Китая имели в достатке огнестрельное оружие, в т. ч. получаемое от голландской Ост-Индской компании.
       Степанов, отправившись вниз по Амуру, вошел в Сунгари, где взял крупный маньчжурский город Нингута (совр. Ниньянь). В 1658 г. казацкий Кортес, нарушив запрет воеводы Пашкова, снова пошел в Маньчжурию и сгинул на Сунгари вместе со своим отрядом.
       С 1650 по 1689 гг. вся река Амур находилась во владении России. Племена, жившие по ее левому берегу, давали русским ясак. От Албазина, стоявшего в 180 верстах от верховьев Амура, проложена была сухопутная дорога до Удского острога.
       На карте, напечатанной во времена Алексея Михайловича, Амур показан границей России на Дальнем Востоке. От устья Сунгари пограничная линия отклонялась к юго-востоку, захватывая часть современной китайской территории и нынешнего Приморского края.
       В 1684 г. было создано албазинское воеводство, ведавшее собственно Амурским краем, однако внешнеполитическая ситуация к этому времени серьезно ухудшилось. Маньчжуры, завершив покорение Китай (последним был завоеван о-в Тайвань, при помощи голландского флота), всерьез занялись русскими в Приамурье. 15-ти тысячное маньчжурское войско, имевшее 200 орудий, бомбардировало и и взяло Албазин, где было только 450 человек гарнизона при большом недостатке пороха. На следующий год русские во главе с полковником фон Бейтоном и алабазинским воеводой Толбузиным отбили и восстановили городок. В 1687-1688 гг. маньчжуро-китайское войско осаждало Албазин, но ушло, потеряв половину личного состава.
       В 1689 г. в Нерчинске начались переговоры с дипломатами, присланными маньчжуро-китайской империей Цин. В качестве переводчиков и, возможно, советников по русским делам, у цинских переговорщиков было два иезуита, Жербильон и Перейра.
       Цинские дипломаты прибыли в Нерчинск, что говорится, не с пустыми руками. Захватили они с собой и 10-ти тысячное войско, грозя, в случае неудовольствия, немедленно захватить город и возмутить нерчинских бурят-буддистов. Окольничий Ф. Головин, возглавлявший русскую делегацию, хоть и заявлял протесты, но поддавался на угрозы. В Забайкалье и так уже было неспокойно из-за монгольских набегов, а у нерчинского воеводы имелось под началом только 500 казаков.
       Сперва цинские дипломаты требовали провести новую границу от реки Горбицы до истоков р. Уда и далее на север, к "чукотскому носу" по вершинам гор, огибающих Охотское море, забирая себе всё побережье этого моря. Эти требования Головин не принял, поэтому маньчжуро-китайцы, сообразив, что они ничего не знают о северных горах и Чукотском носе, умерили свои аппетиты.
       В итоге, граница между Россией и империей Цин была не столько кардинально передвинута к северу и стала проходить от верховьев р. Горбицы, по Шилке, Аруге, вдоль вершин Станового хребта до верховьев р. Уды.[229] Далее граница, вплоть до моря, оставалась неопределенной.
       После заключения договора русское население с Амура ушло. Албазин был маньчжурами срыт. Русские, лишившиеся амурского водного пути, на тихоокеанском побережье южнее Гиляцкого мыса не селились.
       По мнению знаменитого путешественника Невельского, русские переселенцы могли бы и в 17 в. закрепиться в Приамурье, если бы "учредили бы порядок и дисциплину между вольницей", "прекратили бы разъезды казаков на грабежи к инородцам и в Маньчжурию", больше занимались "основанием по берегам Амура и его притокам земледельческих поселений".
       Цинская империя, завладев Амурским краем, развивать его не стала. Маньчжуры и китайцы, несмотря на перенаселенность Поднебесной империи, не сделали никаких попыток к его освоению. На протяжении последующих 170 лет Амур оставался диким. Если точнее, одичал еще более, маньчжуры уходили отсюда на юг, на китайский рис.
       А на наше несчастье, потерянный Амур был единственной крупной сибирской рекой, текущей не с юга на север, а с запада на восток, в Тихий океан. Российское Забайкалье, да и вся восточная Сибирь, потеряв удобное сообщение с морем и потенциальную житницу, утратили и возможности для быстрого заселения.
       "Стоит только внимательно взглянуть в карту Сибири, чтобы оценить всю важность этой потери: полоса земли в несколько тысяч верст, удобная для жизни оседлого человека... где сосредоточивалось и могло развиваться далее ее народонаселение... Все огромные реки её (Восточную Сибирь) орошающие: Лена, Индигирка, Колыма и другие, которые при другом направлении и положении могли бы оставить благо для края,  -- текут в тот же Ледовитый, почти недоступный, океан и чрез те же, недоступные для жизни человека, пространства. Ясно, что край, находящийся в таком положении, не мог никогда и ни при каких обстоятельствах правильно развиться".[230]
       Хлеб не родился ни на Камчатке (присоединенной В. Атласовым и обжитой в 1710-х гг.), ни на побережье Охотского моря. Путь из Якутска в Охотск был проходимым лишь часть года, да и "грузоперевозки" осуществлялись только на вьючных лошадях -- много не навезешь. Интерес русских к Амурскому краю пропасть не мог. Сюда забредали промышленники, торговцы и рыбаки с берегов Шилки и Аргуни, а также промысловики, перевалившие Становой Хребет со стороны Якутской области и спустившееся затем по Зее, Бурее, Амгуни и Тугуру. Однако здесь они нередко становились жертвой маньчжуров.[231]
       Тем временем, начали закидывать удочки на Дальнем Востоке и западные морские державы. В 1783 экспедиция Лаперуза прошла по Татарскому проливу, отделяющему Сахалин от материка, к северу и открыла залив, удобный для якорной стоянки -- тот получил название Де-Кастри. Французский капитан собрал у туземцев сведения об устье Амура и дал описание южной части Сахалина. В 1793 английский капитан Браутон попытался пройти Татарским проливом к устью Амура, но, как и Лаперуз, пришел к выводу, что Сахалин -- это полуостров. Российские картографы, будучи уверены в суждениях авторитетных мореплавателей о невозможности доступа с моря в реку Амур и доверяя слухам о несметной маньчжурской силе, охряняющей его устье, стали рисовать границу с Китаем, также как и иностранные картографы. То есть, от верховьев р. Уды на северо-восток, к Тихому океану -- где она вовсе не была определена по Нерчинскому договору.
       После Опиумной войны резко выросла активность западных моряков у русских тихоокеанских берегов. Американские китобойные армады, насчитывающие до 200 судов и выходящие с атлантического побережья США, Нью-Бедфорта, Род-Айленда, Бостона, каждое лето истребляли китов в Охотском море. (В течение 14 лет китового жира и уса здесь было добыто американцами на огромную по тем временам сумму в 130 млн. долл.)[232] Американцами начат беспощадной забой котиков на Командорских островах. В 1849 г. британский корабль, под командованием капитана Келлета, очевидно с разведывательными целями, прошел из Берингова в Чукотское море.
       Как писал Невельской в своих воспоминаниях, моряки с английских и американских судов грабили российские прибрежные селения, однажды анекдотическим образом разобрали на дрова целую батарею в Петропавловске, и, что уж совсем печально, били детенышей китов в наших бухтах без зазрения совести.[233]
       Очевидно, при отсутствии реакции со стороны Петербурга, тихоокеанские владения России сами могли разделить участь китов и попасть на гарпун англичанам и американцам.
       В начале 1840-х гг. император определенно вырабатывает план действий в отношении Дальнего Востока. Однако намечавшаяся на 1844 г. экспедиция с Черного моря в устье Амура, в составе корвета и транспорта, была отменена из-за отрицательного мнения министерства финансов. (История типичная для экономного царствования Николая.) Корабли были заменены путешественником Миддендорфом. Этот академик перешел через Становой хребет в бассейн р. Амур, проплыл на байдарке по южным бухтам Охотского моря до устья Тугура. Затем, на оленьей упряжке добрался по Прамурью до места слияния Аргуни и Шилки. Благодаря исследованиям храброго и физического крепкого ученого было выяснено, что область к северу от Амура пустынна и не заселена, что здесь нет китайских пограничных знаков.[234]
       В 1846 в устье Амура, по высочайшему указанию, побывало судно "Константин", принадлежащее Российско-американской компании, однако каких-либо исследовательских действий там не предприняло.
       Более интересной была экспедиция подполковника Ахте, которая прошла по Становому хребту и определила реки, впадающие в Амур. Находящие при экспедиции горные инженеры открыли несколько рудных залежей и золотых россыпей.
       Основную роль в присоединении Амурского края к России сыграл Геннадий Невельской. Он происходил из семьи потомственных моряков, окончил Морской кадетский корпус в 1832 г. и был прекрасно знаком с историей Дальнего Востока:
       "Китайцы, довольные тем, что горы и безлюдные пустыни отделили с севера при-амурскую Даурию от Якутской области, из которой для покорения первой явились русские, ограничились лишь построением, в верхнем Амуре, айгунской крепости. Эта крепость служила оплотом Даурии со стороны Забайкалья; остальную же затем часть края они оставили без всякого внимания... Боясь притязания на этот край русских, по случаю его неопределенности (по смыслу нерчинского трактата), оставили таким образом средний и нижний Амур с его притоками в том самом положении, в каком нашел его Поярков в 1644, т. е. свободным."[235]
       Мечта рождает возможность. Капитан-лейтенант Невельской стал командиром военного транспорта "Байкал", направлявшегося в начале 1848 г. со снабженческим грузом из Петербурга на Дальний Восток. Важное содействие оказал граф Н. Муравьев, который именно в это время стал генерал-губернатором Восточной Сибири. Благодаря ему Невельскому удалось получить негласное разрешение начальника главного морского штаба А. Меньшикова на обследование Амурского лимана и устья реки Амур.
       "Байкал", доставив груз в Петропавловск, 30 мая взял курс на Сахалин.
       12 июня началось описание восточного сахалинского берега, с 17 июня -- западного берега. Отряд русских моряков на шлюпке вошел в устье Амура и обнаружил фарватер, доступный по глубинам для морских судов. В конце июля было установлено, что Сахалин не полуостров, а отделяется от материка узким проливом шириной в 4 мили, что устье Амура судоходно и имеет два входа, из Охотского моря и Татарского пролива. Амурский лиман оказался "доступен для мореходных судов всех рангов" с осадкой до 23 футов. В устье реки Амур из Татарского пролива могли пройти суда с осадкой до 15 футов, а из Охотского моря -- до 12 футов.[236]
       Также было установлено, что в устье Амура нет китайских поселений и что местные племена гиляков не подчиняются китайскому правительству.
       Занявшись описанием охотского берега от устья Амура до Тугурской губы, Невельской обнаружил обширный закрытый от ветров рейд, получивший название залив св. Николая.
       Тем временем, в Охотск поступила утвержденная императором инструкция об исследовании устья р. Амур. Фактически это стало началом повторного присоединения Амурского края к России. Огромной удачей для страны было то, что интерес Николая I к Дальнему Востоку получил воплощения в действиях Невельского. Не произойди этого, во время Восточной войны западная коалиция создала бы в устье Амура свою базу и получила бы возможность глубокого доступа в сибирские владения России. Мнением цинского Китая вряд ли бы кто-нибудь поинтересовался.
       Оставив штурмана Д. Орлова проводить исследования амурского устья, сам Невельской отправился в столицу. В январе 1850 г. он прибыл в Петербург, где подвергся атаке со стороны особого комитета, созданного Нессельроде специально для расссмотрения его "проступков". Министр иностранных дел, в общем, последовательно проводил линию о вредности территориального расширения России и о пагубности жесткого противодействия интересам западных держав. Нессельроде вместе со своей "партией мира" никогда не чувствовал, когда интересы России требуют более активного поведения. Скорее всего, российские западники и не представляли этих интересов вообще.
       Невельской сообщил атакующим "голубям" следующее: "Отправляясь из Петропавловска к описи лимана, я исполнял верноподданейший долг мой. Миловать и наказывать за это меня может только один Государь... Что же касается до китайской силы, то сведения о том, доставляемые миссией из Пекина, неправильны. Не только китайской силы, но и малейшего китайского правительственного влияния там не существует. Инородцы (гиляки), там обитающие, находятся в самом диком состоянии, и вовсе не воинственны, и я полагаю, что не только с 70-ю, но и с 25-ю челов. можно держать их в порядке. Инородцы эти считают себя себя от Китая независимыми и весть этот край, при настоящих открытиях, т. е. возможностипроникнуть в оный с юга, из Татарскогозалива, может сделатья добчей всякого смелого пришельца, если мы, согласно представлению генерал-губернатора, не примем ныне же решительных мер."[237]
       Невельской получил твердую поддержку со стороны восточносибирского генерал-губернатора Н.Муравьева и министра внутренних дел Л.Перовского, которые заявили о необходимости немедленного занятия устья Амура.
       Однако, в отличие от "передовых наций", император не хотел нанести обиды Китаю и склонялся к большой деликатности в отношениях с цинским правительством.
       В высочайшем повелении на имя генерал-губернатора Муравьева от 3 февраля 1850 предписывалось основать новый русский пункт в заливе Счастья (в 30 верстах севернее устья Амура), но не в Амурском лимане и не на реке Амур.
       Исполнять это было поручено Невельскому, который был произведен в капитаны I ранга. 3 февраля 1850 г. он покинул Петербург, а в начале июня уже стоял на берегу Аянской бухты. (Похоже, что он даже не скачет, а летит на Восток.)
       Основав в заливе Счастья селение Петровское зимовье и оставив здесь начальником Д. Орлова, Невельской направился на Амур. На шлюпке она поднялся на сто верст вверх по его течению, до мыса Тыр, лежавшего напротив устья р. Амгунь. Здесь, по указаниям гиляков, были найдены камни, на которых имелись русские надписи с указанием 1644 года -- тогда по реке проплывал Поярков.
       Невельским не было встречено ни одного китайского населенного пункта, ни одного китайского военного или государственного служащего. Правда повстречалась группа ушлых маньчжуров, которые собирали дань с гиляков. Манчжуры не стали выяснять отношения при помощи оружия, более того их предводитель рассказал Невельскому, что цинскими властями запрешено спускаться сюда по Амуру. Однако он получает разрешение обирать гиляков от какого-то чиновника из города Сен-Зина (300 верст от устья Сунгари), за что благодарит его собольими мехами, которые выменивает у гиляков на водку-араки.
       Собрав информацию, Невельской убедился в том, что на всем протяжении Амура от Каменных гор (Хинган) до моря нет ни одного китайского военного поста. Племена, обитающие как на Амуре, так и на Уссури, китайскому правительству не подвластны и податей ему не платят. Однако гиляки, прибывшие на Амур с берегов Татарского пролива, принесли Невельскому менее приятные известия. Весной в пролив входят с юга большие суда, моряки с них отбирают у туземцев рыбу и другие припасы; в общем, безобразничают от души, чувствуя полную безнаказанность.[238] Скорее всего, речь шла о западных китобоях и других промысловиках.
       Невельской объявил через двух переводчиков толпе местных жителей, "что хотя русские давно здесь не бывали, но всегда считали реку Амур от Каменных гор (Хингана), а равно и всю страну с моря, с островом Карафту (Сахалином), своей принадлежностью. Что же касается прихода в эту страну иностранных судов и причиняемых ими насилий жителям, то они (русские) решились принять против этого меры и поставить вооруженные посты в заливе Искай (Счастья) и при устье р. Амур, для защиты всех обитающих в упомянутом крае жителей, которых русский Великий Царь (Пила-пали Джангин) принимает отныне под Свое высокое покровительство и защиту, о чем я, как посланный сюда от Царя для этой цели, им и объявляю".
       Невельской проинструктировал гиляков, чтобы сообщали иностранным морякам, что весь Амурский край с островом Сахалин находится в российском владении, в заливе Искай и устье Амура стоят российские военные посты, потому какие-либо самовольные действия здесь не допустимы.
       1 (13) августа 1850 на мысе Куегда, в устье Амура, Невельской в присутствии гиляков поднял флаг.
       Старейшинам Невельской передал документ, составленный на английском и французском языках: "От имени Российского правительства сим объявляется всем иностранным судам, плавающим в Татарском заливе, что так как прибрежье этого залива и весь Приамурский край, до корейской границы, с островом Сахалином составляют Российские владения, то никакие здесь самовольные распоряжения, а равно обиды обитающим народам, не могут быть допускаемы. Для этого ныне поставлены российские военные посты в заливе Иской и в устье реки Амура. В случае каких-либо нужд или столкновений с местным населением нижеподписавшийся, посланный от правительства уполномоченным, предлагает обращаться к начальникам этих постов".
       При флаге был создан военный пост, именованный Николаевским, на котором было оставлено шесть матросов и топограф. Последний тотчас приступил к береговой съемке Амура.
       Так, собственно, и состоялось присоединение Амурского края и Сахалина к России. Обо всех произведенных действиях 4 сентября 1850 г. Невельским было направлено донесение генерал-губернатору Муравьеву.
       В середине декабря 1850 г. Невельской был снова в Петербурге и его действия рассматривал Амурский комитет, в который входило немало важных лиц, в том числе Нессельроде, военный министр Чернышев, Муравьев, Перовский, Меньшиков. Последние три государственных деятеля решительно поддерживали Невельского. Муравьев объявил комитету, что действия Невельского были предприняты в согласии с его мнением и представлением. Однако комитет, где преобладала "партия мира", снова принял решение против присоединения Амурского края к России, ввиду угрозы русско-китайской торговле в Кяхте, и постановил снять пост Николаевский.
       Оставалось последнее. Муравьев испросил аудиенцию у императора, в котором изложил обстоятельства и причины действий Невельского.
       На уже принятом комитетом решении Николай поставил свою резолюцию: "Поступок Невельского молодецкий, благородный и патриотический, и где раз поднят русский флаг, он уже опускаться не должен". В этих словах предстает уже не европейский монарх, запутавшийся в добровольно принятых обязательствах перед "культурными нациями", а русский самодержец.
       Император потребовал от Амурского комитета собраться вновь и рассмотреть вопрос под председательством наследника престола. Муравьев доложил вел. кн. Александру Николаевичу об истории русских в Амурском крае, о положении этого края, и о племенах его населяющих.
       Особый комитет в присутствии наследника вновь рассмотрел Амурское дело и 12 февраля 1851 определил: "Николаевский пост оставить в виде лавки российско-американской компании... иностранным судам которые обнаружили б намерение занять какой либо пункт около устья реки Амур объявлять что без согласия российского и китайского правительства никакие произвольные распоряжения в этих местах не могут быть допускаемы". Однако "никаких дальнейших распространений в этой стране не предпринимать и отнюдь никаких мест не занимать".
       Российско-американская компания должна была снабжать Амурскую экспедицию, а возглавлять ее назначен был Невельской. Правда, финансирование экспедиции определялось в самых скромных цифрах -- не более 17 тыс. руб. в год.
       Решение комитета носило половинчатый характер, несмотря на прямую поддержку императором действий Невельского. (Это, кстати, показывает, что никакого раболепства у членов правительства перед царем не было.)
       В начале июня 1851 г. Невельской снова в Охотске. Барк "Шелехов", на котором он плывет вместе с женой в Петровское, едва не тонет. Среди гиляков ходят слухи о близком нашествии маньчжуров. Поскольку близ устья Амура появляются иностранные суда, Невельской укрепляет пост Николаевский отрядом лейтенанта Н. Бошняка. Два офицера на 6-весельной шлюпке направляются вверх по притоку Амура реке Амгунь. Здесь также не найдено никаких признаков зависимости местных жителей от цинской империи, однако выяснилось, что их нагло обирают манчжурские торговцы.
       В крохотную постройку в Петровском, где жила чета Невельских, регулярно вваливалась толпа гиляков -- а это своеобразные люди никогда не мылись и носили собачьи шкуры, пропитанные нерпичьих жиром. Гости рубали кашу, хлопали хозяйку, выпускницу Смольного института, по плечу и посылали ее за табачком. (Куда там женам декабристов до терпеливости жены Невельского.) За приятной беседой гиляки давали массу информации о положении края, о реках, нартовых путях и т. д.
       В 1852 продолжилось активное изучение края. Отряды исследователей определяли течение притоков Амура и искали китайские пограничные знаки. Летом лейтенант Бошняк исследовал район между истоками Амгуни и Горина, штурманский прапорщик Воронин -- Сахалин, другие офицеры -- озеро Кизи на правобережье Амура, там учреждается пост Мариинск. Офицером Римским-Корсаковым на западном берегу Сахалина, близ гиляцкого селения Дуи, открыты каменноугольные залежи. Никаких китайцев или японцев на Сахалине, даже при самом тщательном поиске, найдено не было.
       В феврале 1853 Бошняк основывает пост Александровский в заливе Де-Кастри. В мае, к югу от залива открывает бухту, на берегу которой ставит столб с надписью: "Гавань императора Николая, открыта и глазомерно писана лейтенантом Бошняком 23 мая 1853 года на туземной лодке со спутниками казаками Семеном Парфентьевым, Киром Белохвостовым, Амгинским крестьянином Иваном Мосеевым". На берегу залива Де-Кастри местным старейшинам была передана бумага на французском языке о принадлежности этого края России -- для предъявления иностранным морякам. Группа Бошняка на собачьих упряжках и байдарках прокладывает путь из Императорской гавани к р. Уссури.
       В сентябре Невельской прибывает в Императорскую гавань и учреждает пост в Константиновской бухте.
       Экспедицией была заложена крепость на горе Чнырра в Амурском лимане. На Сахалине основан пост Муравьевский в заливе Анива.
       Заметим, что своими действиями Невельской всегда прилично опережает решения петербургских бюрократов -- он служит национальным интересам страны и уверен в поддержке верховной власти.
       Крымская война стала большим стимулом для освоения Приамурья. Разрыв с западными державами заставил правительство обратить пристальное внимание на усиление обороны Дальнего Востока. Единственный удобный путь, по которому можно было перебросить туда войска, представлял собой Амур.
       11 января 1854 г. император поручил генерал-губернатору Муравьеву вести переговоры с китайским правительством по поводу определения границы и распорядился произвести сплав войска по Амуру.
       В апреле Муравьев уведомил внешнеполитические службы цинской империи о предстоящей переброске наших войск по Амуру -- в связи начавшейся войной. Направленный в Пекин подполковник Зборинский сообщил там, что акция предпринимается в оборонных целях и служит интересам обеих стран. Утверждение это было недалеко от истины и китайские чиновники одобрили переброску войск.
       Сплавная экспедиция началась 14 мая 1854 г. Флагманом ее стал пароход "Аргунь", построенный на Петровском заводе в верховьях Амура. Около 800 русских военных, включая сотню казаков 2-й бригады Забайкальского войска, на 48 судах и 75 баржах, спустились по реке и 15 июля высадились на Мариинском посту. Муравьев, возглавлявший экспедицию, прошел до устья Амура.[239]
       В январе 1854 особый правительственный комитет рассмотрел тревожную ситуацию на Дальнем Востоке и принял решение считать все земли по левому берегу Амура вплоть до его устья, российскими владениями.
       Поскольку Петропавловск был весьма уязвим в случае нападения с моря, в апреле 1855 в устье Амура были переброшены новые регулярные и казачьи части -- несколько сотен забайкальских казаков и один линейный батальон... Сюда были направлены и воинские подразделения с Камчатки. Численность гарнизона Николаевского поста достигла 2500 человек, были доставлены и пушки.
       В 1854-1855 гг. Сахалин и Амурский край исследуют экспедиции Академии наук и восточно-сибирского отдела Географического общества.
       На берега Амура прибывают первые после 1689 г. русские поселенцы, начинается земледельческая колонизации края. Вскоре в низовьях Амура возникает 11 казачьих станиц.
       16 мая 1858 г. в Айгуне восточносибирским генерал-губернатором Муравьевым был заключен договор с Китаем, который признавал переход Амурского края к России. Амур до самого устья сделался границей России с Китаем. Одновременно Россия возвращала Китаю центральноазиатский район Кульджи. На фоне легализованного грабежа Китая, который учинили западные страны по итогам опиумных войн, российско-китайский договор выглядел весьма достойно.
       Присоединение Амурского края, как и предполагал Невельской, давало новые возможности для развития Сибири, однако какого-то резкого скачка произойти не могло.
       Устье Амура в ту пору было открыто для навигации лишь четыре месяца в год, выход к морю нуждался в дноуглубительных работах. Да и Забайкалье, откуда начиналось движение по Амуру, не имело надежной связи с западными районами империи. Присоединение Приамурья оказалось, в основном, заделом на будущее. Для освоения пустынного, удаленного и тяжелого по своим природно-климатических условиям края требовались большие средства. Его освоение будет проходить вместе с созданием железной дороги, соединяющей Сибирь с европейским центром.

    Русские в Америке

       На тихоокеанском побережье Северной Америки русские появляются намного раньше, чем западные путешественники. М. Гвоздев и И.Федоров на "Св. Гаврииле" в 1732 г. первыми достигают американского берега. В 1741 Беринг изучает Алеутские острова и в том же году капитан Чириков подходит к северо-западному берегу Америки под 55 град. 31' с. ш. Две шлюпки с 15 членами экипажа, отправленные к берегу, обратно не вернулись (но в 1789 русский посланник в Мадриде доносил, что испанский капитан нашел в этом районе 8 селений, где жили русские).[240]
       В 1781 г. появляется русское поселение на американском материке, именуемое Новороссийск. Его основали купцы Иван Голиков и Григорий Шелихов, создавшие также компанию для открытия новых земель и торговли с туземцами.
       В 1797 г. купцом Мыльниковым в Иркутске была образована "Коммерческая американская компания" для торговли и промыслов на американском берегу и близлежащих островах.
       Годом позже обе компании соединились в открытое акционерное общество, именуемое сперва Соединенной американской, а затем Российско-американской компанией. Первоначальный ее капитал составил немалые 724 тыс. руб. Выборные директора Компании управляли Америкой из Иркутска. Обо всем важном они могли доносить непосредственно императору Павлу. Он выдал Компании жалованную грамоту, согласно которой она могла пользоваться в течение 20 лет "всеми промыслами и заведениями, находящимися по северо-западному берегу Америки от 55 град. северной широты до Берингова пролива и далее, а также на островах Алеутских, Курильских и др., и всем тем, что доныне в этих местах, как на поверхности, так и в недрах земли, было отыскано или впредь отыщется, без всякого со стороны других на то притязания".
       Компания получила право принимать открываемые земли в российское владение, заводить поселения и укрепления, производить мореплавание по всем окрестным водам.
       Русские поселения появляются не только на Аляске, но и на территориях, ныне называемых американским штатом Орегон и канадской провинцией Британская Колумбия. После посещения шлюпом "Камчатка" под командованием В. Головнина Гавайских островов, там основан русский форт Елизаветинский.
       Указом императора Александра I от 4 сентября 1821 г. объявлялось, что России принадлежат все земли по северо-западному берегу Америки до 51 град. с. ш., а также по о-вам Курильским до южного мыса о-ва Урупа -- 45 град. 51 сек. с. ш. (Русофоб тут сразу закричит, что Курилы-то -- не все царем указаны. Да, Япония, возможно, имела бы теоретическое право на два южных острова гряды -- которые кстати были исследованы и картографированы в 1739-1741 гг. русской экспедицией М. Шпанберга -- когда б не несколько агрессий против нашей страны, за которые была справедливо наказана.) Также заявлялось исключительное право российских подданных на производство китовой и рыбной ловли и всяких промыслов на островах, в портах и заливах по всему этому пространству.[241]
       В силу этого указа в аляскинском порту Ситха был задержан американский бриг Pearl of Boston. От американских и английских внешнеполитических ведомств полетели косяком дипломатические ноты, направленные против исключительных прав российских подданных на территориях, означенных в императорском указе, и отвергающие проведение российской границы в Америке по 51 град. с. ш. Англосаксы ссылались на то, что в привилегиях, выданных императором Павлом Российско-Американской компании, граница проводилась по 55 град. с. ш.
       Никакого молотка для выбивания желаемого из России у англосаксов не было. Империя находилась на вершине политического могущества. Однако петербургский двор, объятый западническими симпатиями, как это обычно и бывало при императоре Александре, пожертвовал национальными интересами.
       Результатом переговоров с западными державами стали большие уступки со стороны России. С США и Англией были заключены две конвенции, в 1824 и 1825 гг., согласно которым американским и английским торговцам и промысловикам открывался доступ в американские владения России. Граница российских владений в Америке проводилась по 54 град. 40 сек. с. ш.
       Подданным договаривавшихся государств предоставлено было "право мореплавания, рыбной ловли и торговли с туземцами во всех частях Великого океана; в течение 10 лет им дозволялось заходить во все внутренние моря для производства рыбной ловли и торговли; в местах, где есть селения, для захода требовалось разрешение начальника; воспрещено было продавать туземцам спиртные напитки, огнестрельное и белое оружие, порох и военные снаряды". Кроме того, англичанам была открыта для торговли на срок 10 лет гавань на острове Ситхе (Новоархангельский порт).
       После заключения конвенций русскими был покинут ряд поселений на североамериканском материке, а также форт на Гавайских островах.
       По истечении 10-летнего срока, в 1835, уже при императоре Николае I, свободное плавание иностранных судов в российских американских владениях было прекращено -- несмотря на протесты американского посланника.
       Попытки судов компании Гудзонова Залива проникнуть в устье аляскинской реки Стахин и основать там форт и факторию были пресечены. Правитель Российско-американской компании Врангель поставил в устье реки редут Св. Дионисия и направил туда военный корабль. Но опять последовали протесты англичан, которые ссылались на право свободного судоходства по рекам Аляски, определенного прежним соглашением. И тогда Российская-американская компания сдала редут в аренду англичанам вместе с полосой земли вдоль берега длиной 10 лиг.[242]
       В владениях Российско-американской компании, к которым относились американские материковые территории, Алеутские и Курильские острова, жили служащие компании, солдаты и офицеры сибирских линейных батальонов и простые мужики-переселенцы. Они приезжали сюда как с семьями, так и одиночно, находя себе в Америке себе жену-креолку или туземку.
       Были в Русской Америке и т. н. колониальные граждане, из числа промышленников и бывших служащих компании, желающих остаться здесь навсегда. Им компания выделяла земли и средства на обустройство, выплачивала пенсию. В отличие от русских поселенцев, креолы, т. е. дети от смешанных браков, не платили никаких податей. Компания проявляла большую заботу о своих служащих, вышедших в отставку, о сиротах и незаконнорожденных детях, оставленных поселенцами.
       Те поселенцы, что не являлись служащими компании, занимались преимущественно бобровым и китобойным промыслом, разводили и скот. Твердая такса была установлена только для шкурок пушных зверей, которых поселенцы продавали компании.
       В Русской Америке было создано что-то вроде государства всеобщего благоденствия, так что его обитателей недоброжелательные визитеры обвиняли в лени и беспечности.
       Впрочем, индейцы-колоши не давали поселенцам скучать. Были времена, когда русский без оружия не мог удалиться и на 50 шагов от Новоархангельской крепости.
       Возможно, такая враждебность было результатом наущения со стороны англичан и американцев, желающих прибрать к рукам местный пушной промысел. На вовлеченность западных держав указывает то, что индейские воины на Аляске были поголовно вооружены огнестрельным оружием. Интересной особенностью колошей было то, что их старейшины имели рабов. Вместе со смертью старейшины убивали и его рабов для того, чтобы они обслуживали своего господина в полях счастливой охоты. Не исключено, что русские поселенцы незлым тихим словом обозначали свое негативное отношение к таким обычаям, чем и вызывали психологические проблемы у старейшин.
       Николая I обвиняли и в том, что он "сдал Калифорнию" -- причем именно те либеральные граждане, которые выступают за маленькую карманную Россию.
       Действительно Российско-американская компания имела участок земли вместе с фортом Росс у залива Бодего в Калифорнии, бывшей испанским владением. Селение Росс снабжало Аляску продовольствием. Участок был небольшим и не очень удачным, он давал мясо и овощи, но не мог обеспечить хлебное снабжение Аляски, поэтому хлеб везли туда по прежнему из Охотска. Расширять участок русские поселенцы не могли, потому что испанские власти этого не хотели.
       С появлением на месте испанской колонии республики Мексика, ее власти стали выдавливать русских из Калифорнии. Селение Росс надо было срочно продавать. Некто Саттер, выходец из США, имевший мексиканский подданство, хорошо подмазал продажных республиканских чиновников и они стали проталкивать его на роль единственного покупателя. Саттер не выплатил Компании большую часть условленной суммы; но участок Росс так и остался за Мексикой, а затем, вместе со всей Верхней Калифорнией, достался США.[243]

    Император и общество

    Реформа государственного крестьянства

       В класс государственного крестьянства в 18 в. влились три основные категории свободного сельского населения -- черносошные крестьяне, населявшие государевы "черные земли", "экономические" крестьяне, сидевшие на монастырских землях, секуляризованных при Екатерине II, а также однодворцы. Последние являлись потомками мелкого служилого люда, который с 16 в. заселял южную границу московского государства, однако в благородное сословие в ходе Петровских преобразований не попал. В отличие от других категорий государственных крестьян, однодворцы владели землями не на общинной основе, а на индивидуальном поместном праве.[244] В некоторых губерниях, например Воронежской, Тамбовской, Орловской и Курской, однодворцы долгое время составляли большинство населения.
       К началу Николаевского царствования государственных крестьян было порядка 17 млн. К ним были близки по своему статусу крестьяне удельные -- бывшие дворцовые, сидящие на землях императорского дома (численность их превышала полтора миллиона человек), а также военные поселенцы и, до известной, степени казаки.
       От времен Московского государства государственные крестьяне сохраняли не только личную свободу; пресс дворяновластия не смог полностью раздавить у них самоуправления. Государственный суд не имел права налагать на них телесные наказания, а общественному суду такого не позволяло обычное право.[245]
       Безосновательны мнения некоторых историков, что государственные крестьяне находились преимущественно за пределами Великороссии. На самом деле даже в центре России к этой категории крестьянства относилось в процентном отношении больше людей, чем в западных губерниях, которые пришли из Речи Посполитой. Ко времени составления основного Свода законов в 1830-х, государственное крестьянство было преобладающим или исключительным в 36 губерниях Европейской России и в Сибири.[246] По 10-й ревизии к нему относилось 45,2 % крестьянского населения Европейской части России, это не считая других категорий свободных селян -- оно было самым многочисленым классом российского общества. В 1857 -- государственных и удельных уже 56 % от всего крестьянства.
       Государственные крестьяне могли свободно переходить из волости в волость, из уезда в уезд, из губернии в губернию. Переселение на новые места нередко поощрялось государством. Государственные крестьяне, как отдельно, так и целыми обществами, могли входить с частными лицами и с казной в договоры и подряды. Имели право приобретать в собственность недвижимые и движимые имущества, а также отдавать их в залог. Указ от 12 декабря 1801 г. давал право государственным крестьянам приобретать земли в частную собственность -- наряду с купечеством и мещанством.
       Пока дворянство было чересчур закрепощено военной службой, а затем чересчур эмансипировано вольностями, государственные крестьяне пополняли "третье сословие", класс купцов и промышленников. Государственные крестьяне могли записываться в купеческие гильдии и торговые разряды, открывать и содержать фабрики, торговые предприятия, промышленные и ремесленные заведения.[247]
       Однако на момент воцарения Николая государственное крестьянство находилось в кризисе. Ими заведовал департамент министерства финансов. Министерство с таким названием естественно преследовало только фискальные цели и старалось выжать из государственных крестьян те подати, которые не могло получить от помещичьих. Местная дворянская администрация перекладывала на государственых крестьян самые тяжелые натуральные повинности, что шло на пользу помещикам и, до некоторой степени, обегчало участь крепостных. Дворянская администрация всегда покрывала произвол крупных землевладельцев, норовящих поживиться за счет общинных емель. Хозяйственное положение государственных крестьян постоянно ухудшалось. С каждым неурожаем правительство выделяло огромные суммы на их пропитание и на обсеменение их полей.
       В правление Николая положение государственных крестьян стало определяться не административными актами, а общегражданским законодательством -- это было связано с огромной работой, проведенной Сперанским по упорядочению законов Российской империи, многие из которых впервые появились в публичном виде.
       Историк права К. Кавелин писал, что при Николае I государственные крестьяне получили юридически установленный быт и признанные законодательством права. "Сельские общины образуют особые общины, под управлением выборных; множество натуральных повинностей по владению казенной землей отменяется и заменяется денежными."[248]
       В девятом томе Свода законов ("Законы о состояниях", раздел "О сельских обывателях"), изданном в 1832 году, содержалось несколько статей, касающихся прав и обязанностей сельских обществ.
       Статья 406 была посвящена основам местного (земского) управления: "Каждое отдельное селение сельских обывателей составляет свое сельское мирское общество и имеет свой мирской сход. Соединением сельских обывателей, к одной волости принадлежащих, составляется волостное мирское общество".
       Статья 407 определяла круг обязанностей местных органов самоуправления: "На сельском мирском сходе производятся следующие дела: 1) сельские выборы; 2) дозволение принадлежащим к тому обществу крестьянам переселение; з) разделение между поселянами общественных земель в пользование; 4) отвод общественных земель для учреждений по части сельского хозяйства и промышленности; 5) отдача мирских оброчных статей в содержание; 6) раскладка податей, оброка и повинностей; 7) дача доверенностей на хождение по делам общества; 8) суждение маловажных проступков казенных поселян и назначение за то наказаний".[249]
       Как мы видим, пределы компетенции местного народного самоуправления уже достаточно широки.
       Многочисленные однодворцы согласно Постановления об однодворцах в Своде Законов были отнесены к сельским обывателях, водворенным на собственных землях, потому что "хотя некоторые однодворцы поселены на землях казенных, но в правах состояния своего не различаются от однодворцев, жительствующих на собственных землях". Ту часть земель, которая имеет казенное происхождение, однодворцы могли продавать только однодворцам, а собственную землю, приобретенную на основании указа 1801 г., -- людям любого звания.
       Но главные преобразования самого многочисленного класса России были еще впереди.
       Ключевский пишет: "Казенных крестьян решено было устроить так, чтобы они имели своих защитников и блюстителей их интересов. Удача устройства крестьян казенных должна была подготовить успех освобождения и крепостных крестьян. Для такого важного дела призван был администратор, которого я не боюсь назвать лучшим администратором того времени, принадлежащим к числу лучших государственных людей нашего века... Он в короткое время создал отличное управление государственными крестьянами и поднял их благосостояние. В несколько лет государственные крестьяне не только перестали быть бременем для государственного казначейства, но стали возбуждать зависть крепостных крестьян."
       В 1836 возникло пятое отделение Собственной Его Величества канцелярии для лучшего устройства управления государственными имуществами и для улучшения быта казенных крестьян. Годом позже оно было преобразовано в Министерство государственных имуществ, которому и вверено было попечительство над государственными крестьянами. Возглавил его генерал Петр Киселев, человек патриотических убеждений, близкий по своему мировоззрению к императору.
       30 апреля 1838 г. было высочайше утверждено "Учреждение об управлении государственными имуществами в губерниях".
       В губерниях создавались Палаты государственных имуществ во главе с окружными начальниками, обязанными следить, чтобы помещики и местные дворянские власти не оказывали давления на органы крестьянского самоуправления. Окружные начальники не имели права заниматься непосредственным управлением крестьянскими делами.
       Государственное крестьянство образовало около 6 тыс. сельских обществ. Общество учреждалось в каждом большом селении или в нем соединялись несколько деревень. Из нескольких сельских обществ составлялась волость, с примерным населением в 6 тыс. ревизских душ мужского пола.
       Все местные вопросы теперь решались самими обществами. Для этого, "сообразно с коренными народными обычаями", должны были проводиться мирские сходы и создаваться сельские управления из выборных (за исключением писаря) властей.
       Расширенный сельский сход, на котором присутствовали все домохозяева, собирался раз в три года и занимался избранием уполномоченных ("выборных"). Для обыкновенного сельского схода один уполномоченный избирался от каждых пяти дворов, для волостного -- один от двадцати дворов. Кроме того, расширенный сход решал вопросы о переделе общественных полей.
       Для разбирательства текущих дел собирался обыкновенный сельский сход. В его ведении находились следующие вопросы: прием и увольнение членов общества, раздел земель, раскладка податей, назначение денежного сбора на мирские нужды, распределение рекрутской повинности, назначение опекунов к малолетним и контроль за ними, выдача доверенностей на хождение по делам общества, выбор сельских должностных лиц.
       Во главе сельского управления стоял избираемый на три года сельский старшина, в помощь ему были выборные старосты. Сход выбирал также сборщика податей и сотских. Сотский являлся агентом местной полиции -- ей, в лице станового и исправника, он непосредственно подчинялся. Для определения правил полицейской службы был издан "Сельский Полицейский Устав".
       Низшим судебным местом для крестьян была сельская расправа, состоявшая из сельского старшины и двух "добросовестных" крестьян, "отличных хорошим поведением и доброй нравственностью". Лица, недовольные решением сельской расправы, могли обжаловать ее приговор в волостной расправе. Для деятельности крестьянских судов был составлен специальный "Сельский судебный устав".
       Уровнем выше сельского схода действовал волостной сход, заведовавший соответственно делами всей волости.
       Раз в три года этот сход выбирал волостное правление и членов волостного суда (расправы), которых утверждала Палата государственных имуществ по представлению окружного начальника.
       Волостное правление состояло из волостного головы и двух заседателей. Оно обязано было обращать внимание "на все предметы сельского устройства и управления".[250]
       При сравнении крестьянского самоуправления, созданного реформой Киселева, с земскими органами времен Ивана Грозного, замечаются минусы -- подчиненность некоторых выборных должностных лиц органам местной (по сути дворянской) администрации, необходимость утверждения волостных выборных властей окружным начальником Госимущества.
       Но не забудем, что киселевская реформа проведена была после более чем столетнего периода, когда государственные крестьяне находились полностью во власти дворянской администрации. До определенной степени была оправдана опека со стороны ведомства Госимуществ, поскольку и гражданские права, и благополучие крестьян нуждались теперь в защите и поддержке.
       Усилением хозяйственных возможностей крестьянства ведомство Киселева занималось всерьез и упорно, как, пожалуй, ни одна другая инстанция за всю историю петербургской монархии.
       Во время царствование Николая государственная подушная и оброчная подати, взимаемые с казенных крестьян, не повышались ни разу. Граф Киселев твердо стоял на том, что "каждый сверх меры исторгнутый от плательщиков рубль удаляет на год развитие экономических сил государства". Слабым хозяйствам предоставлялись долговременные податные льготы..[251]
       Проведенное Министерством госимуществ межевание государственных земель позволило выявить малоземельных и безземельных крестьян и определить свободную землю, которая могла быть передана им в распоряжение. Только за первые шесть лет межевания было проверено 11,5 млн дес. земли (за 18 лет -- более 53 млн.). Более 200 тыс. безземельных крестьян получили надел и денежную помощь на обустройство. Малоземельным было передано 3,4 млн дес земли. Из губерний, страдавших аграрным перенаселением, в губернии, располагавшие свободными землями, переселено 230 тыс. крестьянских семейств, там они получили 2,5 млн. дес.
       В степной полосе переселенцы получали обычно 15 дес. на душу, в нестепных районах -- 8. Министерство госимуществ должно было заботиться, "чтобы переселенцы не были, сколько возможно подвержены дальним и затруднительным переходам, чтобы климат тех мест, куда они должны переселиться, по возможности менее отличался от климата, к которому они привыкли на родине". Земельные участки для переселенцев готовились заранее, в том числе заготовлялся хлеб, сено, рабочий скот и земледельческие орудия. Местные Палаты госимуществ снабжали переселенцев, находящихся в пути, продовольствием, заботились о больных, предоставляли ночлег. На месте нового жительства переселенческим семьям отпускался бесплатно лес и выдавалось пособие до 60 руб. Переселенцы на три набора освобождались от рекрутской повинности, им давалась шестилетняя льгота от воинского постоя, четырехлетняя полная и четырехлетняя половинная льгота от податей, с них списывались все недоимки.
       Основными районами нового поселения были Воронежская, Харьковская, Тамбовская, Саратовская, Оренбургская, Астраханская губернии и Северный Кавказ. С 1845 г. пошел поток переселенцев в западную Сибирь. В подавляющем большинстве случаев места для водворения были выбраны удачно, и поселки переселенцев вскоре достигли устойчивого благополучия. Киселевские переселения, которые не сопровождались "разорением переселенцев и безплодным исканием новых мест", будут вспоминаться с ностальгией после реформ 1860-х гг.  -- тогда попечение Министерства госимуществ над миграцией крестьян было снято.
       Усилиями ведомства Киселева средний размер индивидуального надела государственного крестьянина был доведен до 5,5 дес.[252]
       В Новороссии были созданы образцовые фермы травосеяния, луговодства, виноделия, шелководства, овцеводства -- для ознакомления переселенцев с новыми технологиями.[253]
       Сельским обществам было передано почти 3 млн. дес. леса, происходил и бесплатный отпуск казенной древесины на нужды крестьян -- на 2-3 млн руб. каждый год.
       Была организована выдача пособий и ссуд нуждающимся семьям. В целях обеспечения хозяйств дешевым кредитом создано более тысячи сельских кредитных товариществ и сберегательных касс. Введено страхование от огня -- пожары тогда являлись страшным бичом сельских деревянных построек. Министерство госимуществ построило для крестьянских нужд 600 кирпичных заводов. С его участием для крестьян было построено 97,5 тыс. кирпичных домов и домов на кирпичном фундаменте.
       Если в 1838 в сельских обществах насчитывалось 60 школ с 1800 учащимися, то через 16 лет школ уже было 2550. В них училось 110 тыс. детей, в том числе 18,5 тыс. девочек.
       Учреждение сословно-податной категории торгующих крестьян коснулось в первую очередь государственных крестьян. Торгующие крестьяне 1 и 2 разрядов допускались к оптовому торгу, могли совершать биржевые торговые сделки.
       Не все, конечно, проходило гладко в деятельности киселевского ведомства. К примеру, весьма полезное предписание отводить некоторые общественные поля под посев картофеля вызвало волнения государственных крестьян восточных губерний -- Пермской, Вятской, Казанской. (Впрочем, подобные казусы случались и в Европе.) В целом, от мероприятий Ведомства госимуществ выиграли и государственные крестьяне, и государство. Уменьшилась недоимочность, увеличились абсолютные суммы поступавших с крестьян налогов. Ряд неурожайных лет в 1840-50-х гг. уже не потребовал от ведомства Киселева расходования запасного капитала на ссуды.
       Менялось к лучшему и положение удельных крестьян. Подушный сбор для них был заменен на поземельный, в целом налоговое бремя снизилось вдвое. С 1836 г. удельным крестьянам было разрешено приобретать землю в полную собственность. Для них учреждались сельские удельные банки с низким ссудным процентом, производилось страхование недвижимости, закупались семена высокоурожайных культур.
       С начала 1840-х гг. у крестьян этой категории исчезли недоимки. Увеличение их благосостояния проявилось в быстром росте на их землях числа крестьянских заводов, фабрик, сбытовых артелей.
       В 1841 г. для удельных крестьян был учрежден пенсионный капитал, в 1853 капитал для выдачи пособий обедневшим семьям.[254]
       Изменения коснулись и казачества.
       Императорский указ от 1835 г. гарантировал казакам на их землях практически полное самоуправление. Петербург в казачьи войска назначал лишь войскового атамана, прокурора и архиерея. В царствование Николая I наказными атаманами, как правило, ставили природных казаков -- например, в 1848 генерал-лейтенанта М.Хомутова в Донском Войске.
       На казачью семью выделялись земельные участки от 15 до 30 десятин. Заметим, что казачьи земли, за исключением Донского, Кубанского и отчасти Терского войска, располагались в крайне тяжелых природно-климатических зонах. Своим трудом казаки не могли обработать всей земли. На Дону и Кубани казаки сдавали часть своих земель в аренду новым переселенцам -- позднее они получат название "иногородние".
       Тяжелым вопросом, оставшемся от предыдущего царствования, был вопрос военных поселений.
       После волнений 1-ой и 2-ой поселенных гренадерских дивизий в Новгородской губернии, в марте 1832 императором было утверждено "Предложение о преобразованиях округов пахотных солдат Новгородского и Старорусского уезда".
       Военные поселяне превращались в "пахотных солдат" и фактически приравнивались к государственным крестьянам.
       Пахотные солдаты освобождались от обязанности "продовольствовать войска в натуре", им надлежало только платить денежный оброк.
       Для них отменялась кантонистская система, когда сыновья военных поселян также становились солдатами. Теперь рекрутские повинности исполнялись ими на общих основаниях.
       Управление округом пахотных солдат было аналогично управлению сельским обществом государственных крестьян.
       Правительство Николая обратило большое внимание на увеличение экономической свободы и благополучия бывших военных поселенцев.
       Отныне им разрешалось "производить торги и заниматься всякими мастерствами". Им были переданы пустующие земли пахотных округов -- под выпасы и на увеличение земельных наделов.
       В среднем, размер индивидуального надела стал составлять приличные 15 десятин.
       Пахотные солдаты могли пользоваться ссудами из "заемного денежного капитала", размещенного в каждом округе.
       Многие пахотные солдаты стали закупать породистый скот для развития хозяйства и торговли, специализироваться на производстве товарного льна и других технических культур. Вскоре среди бывших военных поселенцев выделилась прослойка торговцев с оборотами до 10-15 тыс. руб в год.[255]
       Реформа государственного крестьянства и близких ему категорий сельского населения оказало огромное воздействие на последующий процесс освобождения владельческого крестьянства.
       "Крупные перемены проведенные его (императора) ближайшим сотрудником, П. Д. Киселевым, в отношении государственных крестьян, получивших широкие права самоуправления, послужили образцом для реформы Царя-Освободителя",  -- писал Н. Тальберг.
       А по мнению историка И. Бунакова, реформой государственного крестьянства император хотел показать сторонникам крепостного права, что "самодержавная власть вовсе не нуждается для своего сохранения во власти помещичьей."

    Уход крепостного права

       Обычно в учебниках и энциклопедиях пишут, что в царствование Николая особых изменений в состоянии крепостных крестьян не произошло. Некоторые недобросовестные авторы даже изображают, что народ более всего страдал от крепостного права именно при Николае I, а царь, в силу своих тиранических наклонностей, только и делал, что пытался сохранить крестьянскую неволю. Это далеко не так.
       Именно Николай изменил сложившийся частно-правовой характер крепостничества, существенно ограничив личную зависимость крестьянина от землевладельца, которая сложилась в послепетровскую эпоху дворяновластия в подражение порядкам, существовавшим в центральной Европе и Речи Посполитой.
       Западные пропагандисты во времена Николая I дудели во все трубы о "русском рабстве", забывая о том, что крепостничество в Европе было более долгим и ничуть не менее тяжелым чем в России, умалчивая о том, что европейский пролетарий, вкалывающий по 15-16 часов на хозяина, был вовсе не свободнее и не сытее крепостного русского крестьянина. Как широко использовался принудительный труд в колониях европейских держав -- вообще оставалось у де-кюстинов за скобками. Забывали они и о колоссальном использовании в "цивилизованных государствах" детского труда. Работные дома, где принудительно трудились малолетние, были самыми настоящими фабриками смерти. За несколько лет там вымирало до 80 % трудового контингента.
       А русский крепостной крестьянин, в том числе посессионный (прикрепленный к фабрике), непременно имел собственное жилье и индивидуальных земельный надел. Крестьянин был законодательно защищен от голода, а посессионный работник и от чрезмерной эксплуатации.
       И хотя на каждом вершке России де Кюстин видит проявления "рабства", порой и у него прорывается: "Деревни производят на меня впечатления достатка и даже некоторой зажиточности". И добавляет "Из всех русских крестьяне меньше всего страдают от отсутствия свободы: они сильнее всех порабощены, но зато у них меньше тревог."[256] Месье автор не испытывает тревогу из-за отсутствия у него логики. Принуждение всегда источник страданий, какую бы оно форму не имело.
       Основатель географической школы в социологии и знаток горного дела Фредерик Ле-Пле, который производил поиски каменноугольных залежей в России, оставил мнения о состоянии крепостных крестьян, сильно отличающиеся от предвзятых суждений де Кюстина. "Мои первые впечатления, при виде крепостного состояния,  -- читаем у него,  -- противоречили моим предвзятым мыслям, и потому я долго не доверял самому себе. Население было довольно своею судьбою, подвергаясь нравственному закону, равно как и верховной власти и господам, благодаря религиозному началу, которое поддерживало твердую веру. Изобилие самородных произведений давало достаточные средства к существованию. Как и в Испании, взаимная короткость отношений соединяла помещика с крестьянами. С этого первого своего путешествия я заметил, что главная сила России заключалась во взаимной зависимости помещика и крестьян..."
       Ле-Пле встретился во время своей экспедиции с императором.
       "Уже в то время рассуждали об освобождении крестьян. Его Величеству угодно было спросить мое мнение об этом вопросе. Тогда я еще слишком мало знал Россию, чтобы высказаться, и я отвечал в таких выражениях, что Императору угодно было пригласить меня приехать вновь, чтобы осмотреть Север России и Сибирь и продолжать изучение городских поселений и пастушеских племен, только что мною посещенных на берегах Черного и Каспийского морей. Я приезжал в Россию в 1844 и 1853 гг. По приказанию Императора, ген. Чевкин, начальник штаба Горного Корпуса, приставил ко мне капитанов Переца и Влангали; при их содействии я изучил городские поселения и пастушеские племена, живущие по ею и по ту сторону Уральских гор. Я не скрывал того от Императора, что освобождение (эмансипация), которое правительство хотело совершить по своему почину, казалось мне преждевременным; события, затем последовавшие, быть может, оправдали это мнение".[257]
       С самого начала своего правления Николай занимался вопросом отмены крепостного права. Для его рассмотрения было создано несколько специальных комитетов.
       Не тиранические наклонности императора, а условия, в которых находилось русское сельское хозяйство, препятствовали решительным мерам по освобождения крепостного крестьянства.
       Николай Павлович прекрасно понимал то, что не доходило до разного сорта обличителей: крепостное право в значительной степени уходило корнем в природные особенности русского земледелия, вынужденного при малой производительности обеспечивать потребности государства, и, в первую очередь, оборонные. Прикрепление рабочей силы на селе было ответом на внешнее давление.
       Низкий уровень накоплений капитала в городском хозяйстве (что, во многом, было определено географическими факторами) способствовал консервации крепостных отношений. Долгое время городское хозяйство не пыталось вытянуть рабочую силу из сельскохозяйственного сектора, а экстенсивное сельское хозяйство спокойно усваивало весь прирост рабочей силы.
       К примеру, такой "фактор интенсивности", как увеличение глубины вспашки, требовал сложных пахотных орудий и мощного тяглового скота. Необходимых для этого накоплений не было как у крестьян, так и у основной массы помещиков. Но и крупные землевладельцы не ставили на кон свое благополучие и не рисковали вкладывать деньги в интенсивные методы хозяйствования. Капиталоемкий урожай легко мог быть погублен, при коротком сельскохозяйственном периоде, заморозками или засухой, а породистый скот убит эпизоотией. За исключением нескольких экспериментальных хозяйств по всей стране было распространено трехполье и пашня расширялась за счет поднятия нови и залежи. Почти все, что было реально сделано в области внедрения новых сельскохозяйственных культур (картофеля, кукурузы), относилось к области правительственных усилий.
       С 18 в. огромную роль в отягощении крепостного права, выведении его из сферы государственных потребностей, играли эгоистические интересы дворянства -- класса полноправных граждан, полностью господствующего в военной, экономической, бюрократической, политической сферах.
       Попросту говоря, не учесть в полной мере интересы дворянского сословия, означало верную гибель для любого правителя России. За воспоминаниями далеко ходить не надо, крепкими дворянскими руками был убит отец Николая I -- император Павел.
       В основной своей массе дворяне не хотели лишаться крепостных рабочих рук, справедливо предчувствуя, что это станет концом их благополучия. Тем более, не могло быть речи об отказе от земельной собственности. Как и любой уездный Собакевич, суперпросвещенный масон Карамзин выступал против освобождения русских крестьян, чтобы не претендовали они на землю, "которая (в чем не может быть спора) есть собственность дворянская".
       Даже после принятия закона о "вольных хлебопашцах", тысячи дворянских свободолюбцев предпочитали мечтать о парламентах и либеральных конституциях, вместо того, чтобы заключать соглашения со своими крестьянами и отпускать их на волю вместе с землей.
       Противники отмены крепостного права, как например князь П. Гагарин, говорили, что крупные поместья, использующие крепостной труд, являются главными поставщиками хлеба на рынок, в том числе и внешний. И это, в общем, было верно. Идейных крепостников поддерживали фритредеры, сторонники свободной торговли. Они также усматривали, что с отменой крепостного права, у страны просто не будет достаточно хлеба для внешней торговли.
       Николай был хорошо знаком с декабристскими проектами "освобождения крестьян" и имел их даже в типографски напечатанном виде. За исключением экстремистского проекта Пестеля, в них предусматривалось освобождение крестьян с недостаточными для прокормления наделами. Декабристы явно преследовали цель вышвырнуть крестьян с земли. Создавая прекраснодушные декларация в сферах политических, в земельном вопросе декабристы действовали достаточно грубо; "освобождение" оборачивалось батрачеством и пролетаризацией. Настоящей, а не идеологической свободой тут и не пахло. Неразвитый русский город не смог бы принять "освобожденную" крестьянскую массу. Обезземеленное крестьянство превращалось в социальное взрывчатое вещество, пострашнее любой вражеской армии.
       Среди немногих дворян, действительно желавших полноценного освобождения крестьян, можно выделить князя А. Васильчикова (из этого рода происходила жена Ивана Грозного Анна). Васильчиков был довольно близким Николаю Павловичу человеком. Формально князь не принадлежал к славянофилам, однако хорошо знал старомосковские земельные порядки, когда крестьяне были свободным самоуправляющимся сословием.
       Васильчиков писал о том, что западнические реформы 18 в. "смешали" крестьян с землей, уподобили их имуществу. Он считал, что переход крепостного права из публичной государственной сферы в частно-правовую нанесло удар по крестьянской колонизации -- освоению новых земель.
       Однако насколько колонизация могла решить проблему "освобожденных" крестьян в середине 19 в.? В Новороссии и южной Сибири были десятки миллионов десятин потенциально плодородной земли. Однако об ее превращении в пашню, в случае одномоментного освобождения массы крепостного крестьянства, не приходилось и мечтать. Железные дороги и вложения капитала -- вот что решило судьбу канадских степей в богатой Британской империи конца 19 в. Таких козырей ни у русского крестьянства, ни у российского государства в первой половине века не имелось. А русские степи были засушливее, чем канадские, и требовали еще больших вложений.
       Не прибавляли оптимизма в отношении освобождения крестьян и регулярные неурожаи. С 1830-х гг. наступило особенно неустойчивое в климатическом отношении время; типичным погодным экстремумом стала засуха.
       В Российской империи "отсталое самодержавие" обязано было заботиться о выживании простонародья, а в самой развитом государстве того времени, в Британской империи, миллионы людей "свободно" умирали от голода.
       Вменяя в обязанность помещиков продовольствовать крестьян в неурожайные годы, государство все больше брало на себя продовольственную помощь. "Накормить и помогать должно, сколько можно",  -- писал император о необходимом отношении к мужикам в письме к Паскевичу. В 1834 г. указом императора повелено повсеместно устроить запасные магазины (хлебохранилища) и наполнять их за казенный счет, исходя из нормы -- 1,5 четверти (12 пудов) хлеба плюс 1 руб. 60 коп. деньгами на одну ревизскую душу. Сбор хлеба для магазинов распределялся на 16 лет. Согласно Положению о обеспечению продовольствием крестьян от 1843 г. (последовавшего за неурожаем 1839-1840) срок сбора был сокращен до 8 лет. Дополнительно было принято решение об устройстве крупных центральных магазинов.
       В 1833-1834 на воспомоществование неурожайным районам было выделено 24 млн руб. государственных средств, а с учетом общественных фондов (т. н. продовольственного капитала) -- 34 млн руб.
       При радикальном изменений отношений между помещиками и владельческими крестьянами, государственные обязанности по обеспечению крестьян увеличились бы еще больше.
       Ситуация в российском сельском хозяйстве была основной причиной того, что император сделал ставку на постепенное освобождение владельческого крестьянства.
       Правительство поощряло выход из крепостной зависимости по соглашениям между крестьянами и помещиками согласно закону от 1803 г. Законодательство определяло в год не более сорока дней на барщине, разрешило крестьянам посылать вместо себя на эти работы наемных рабочих, запрещало помещикам утруждать крестьян вредными и тяжелыми работами, несоразмерными с их силами, не соответствующим их полу.
       Были отменены ранее распространенные натуральные поборы с крестьян -- в виде мелкого рогатого скота, птицы, яйца, масла, ягод, грибов, пряжи, холста, сукна. Упразднялись и такие феодальные повинности, как караулы при господских усадьбах, лесах, полях, сенкосах, уход за господским скотом, сгонные дни и т. д.[258]
       Собственно, благодаря этим ограничениям крепостной труд становился все более невыгодным для помещика.
       Согласно императорскому указу от 1827 г. беглых крестьян, прибывших в Новороссию, власти не должны были возвращать бывшим владельцам, за них выплачивалась компенсации из казны. Получалось уже теперь, что с Новороссии выдачи нет, благодаря государю императору.
       Закон 1827 г. определял переход в казенное заведование имений, в которых оставалось, за продажей или залогом земли, менее 4,5 дес. на крестьянскую душу. Соответственно и крестьяне таких имений переходили в статус государственных. Впервые закон установил минимум крестьянского надела, за который нес ответственность помещик.
       Законом 1833 г. воспрещено было делать крепостных крестьян без земли предметом долговых обязательств. Крестьян, заложенных до издания данного закона, предписывалось выкупать и переводить в разряд государственных. Запрещалась продажа крестьян без земли. Стало невозможным продавать крестьян в розницу, с "дроблением семейств". Крестьянская семья была признана неразрываемой юридической единицей.[259]
       Высочайше утвержденным решением Государственного совета от 1841 г. покупать крепостных крестьян дозволялось лишь лицам, владеющим населенными имениями. Теперь земледельца нельзя было превратить в дворового человека.
       Самой крупной мерой в отношении крепостного права был разработанный Петром Киселевым закон 1842 г. об "обязанных крестьянах". По этому закону помещик получал право освобождать крестьян от крепостной зависимости, предоставляя им земельный надел в наследственное пользование.
       Получая землю и свободу, крестьяне обязаны были (отсюда название "обязанных") нести определенные повинности, денежные или трудовые, в пользу землевладельца -- для компенсации понесенного помещичьим хозяйством ущерба.[260] Крестьяне должны были заключать договора об отбывании повинностей и получали возможность вести судебные процессы против помещиков.
       "На почве закона 1842 года,  -- пишет Ключевский,  -- только и стало возможно положение 19 февраля (1861), первая статья которого гласит, что крестьяне получают личную свободу без выкупа."
       В 1844 г. указ императора переносил на правительство гарантию выполнения освободившимися крестьянами обязательств по договорам.
       В 1847 император Николай пригласил депутатов смоленских и витебских дворян и посоветовал им задуматься о переводе крепостных на положение свободных потомственных арендаторов согласно закона 1842 г., о существовании которого благородное сословие старалось забыть.
       "...Время требует изменений,  -- сказал император,  -- ...надо избегать насильственных переворотов благоразумным предупреждением и уступками".[261]
       Как писал В. Ключевский, не испытывавший особой приязни к императору Николаю Павловичу: "Право владеть крепостными душами, эти законы переносили с почвы гражданского права на почву государственного; во всех них заявлена мысль, что крепостной человек не простая собственность частного лица, а прежде всего подданный государства. Это важный результат, который сам по себе мог бы оправдать все усилия затраченные Николаем на разрешение крестьянского вопроса."
       Для ограждения крестьян Западного края от произвола помещиков, в 1846 г. распоряжением министра внутренних дел Д. Бибикова были введены т. н. инвентари, согласно которым упорядочивались крестьянские повинности и ограждались крестьянские права.[262] Введение инвентарей также подготавливало освобождение крестьян с землей.
       В 1847 г. министру Государственных имуществ было предоставлено право приобретать за счет казны население дворянских имений.
       Первым делом граф Киселев выкупил всех крестьян, принадлежащих однодворцам.
       В 1848 г. издан был указ, предоставлявший крепостным крестьянам право, с согласия помещика, приобретать в частную собственность земли и любую недвижимую собственность (дома, лавки и т. д).[263]
       При императоре Николае I произошло лишение помещиков права уголовного взыскания с крестьян.[264] Более того, сами помещики попали под государственный надзор. Губернским прокурорам поручилось вести "наблюдение, дабы с народа не были взымаемы сборы, законом не установленные". Им вменялось предотвращение самоуправства помещиков в отношении крестьян, возбуждение уголовных дел, по которым нет истца. О существенных злоупотреблениях прокуроры должны были докладывать губернатору и министру юстиции.
       И прокуроры, несмотря на свою классовую солидарность с землевладельцами, вынуждены были осуществлять надзор, возбуждая каждый год сотни дел против помещиков, злоупотреблявших своим положением. (Хочется добавить -- "служебным положением", поскольку к помещичьей власти наконец добавилась ответственность.)
       Крестьяне могли жаловаться на помещичий произвол не только губернскому прокурору, но также министру внутренних дел и даже самому императору, который напрямую предписывал помещикам "христианское законное обращение со своими крестьянами".[265]
       В 1838 было наложено на помещиков 140 опек за несправедливое обращение с крестьянами. В 1840 -- 159. В этом году князь А. Дадиани за самодурство был лишен всех владений и сослан в Вятку.
       В 1841 целый дворянский род Чулковых был лишен имений за недопустимое поведение в отношение крестьян. В 1846 был предан суду калужский предводитель за попущения помещику Хитрово, занимавшемуся насилиям над крестьянками. В том же году по делу тульского помещика Трубецкого предводителю местного дворянства сделан выговор, два уездных предводителя отданы под суд. Оба упомянутых помещика были арестованы и лишились имений. В 1847 г. три предводителя дворянства были отданы под суд. В 1853 г., за помещичьи злоупотребления под опеку было передано 193 имения.
       "Но я должен сказать с прискорбием, что у нас весьма мало хороших и попечительных помещиков, много посредственных и еще более худых, а при духе времени, кроме предписаний совести и закона, вы должны для собственного своего интереса заботиться о благосостоянии вверенных вам людей и стараться всеми силами снискать их любовь и уважение. Ежели окажется среди вас помещик безнравственный или жестокий, вы обязаны предать его силе закона",  -- сказал император в 1848 г. избранным депутатам Санкт-Петербургского дворянства.[266]
       При всех своих господских рефлексах дворяне теперь должны были учитывать, что верховная власть рассматривает крестьян не как помещичью собственность, а как "вверенных людей", то есть людей, что переданы под управление помещиков при условии соблюдения теми морали и законности.
       "Усилиями самого Николая и таких людей как Пушкин была подорвана нравственная возможность существования крепостного права. Феодалам было показано, что крестьянин -- это личность",  -- отметил Лев Тихомиров.[267]
       В эпоху Николая I помещичьи хозяйства неуклонно теряли доходность -- во многом благодаря тем ограничениям на эксплуатацию крестьян, которую устанавливало правительство -- и впадали в задолженность. Особенно быстро это происходило в неурожайные годы, когда помещики обязаны были кормить крестьян, находящихся под угрозой голода.
       За годы николаевского царствования общая сумма помещичьей задолженности увеличилась в 4 раза. К 1850-м гг. помещики России были должны государственным кредитным учреждениям (Заемному банку и др.) 425 млн руб. серебром.
       В 1833 г. в этих учреждениях, в обеспечение долга, было заложено помещиками 43,2 % крепостных ревизских душ, а в 1855 г. уже две трети всех крепостных.[268]
       Нарастающий процесс разорения дворянских землевладений сопровождался переходом заложенных имений в казну.
       Поскольку в залоге находилось подавляющее большинство крепостных -- это означало, что в обозримом будущем они должны были перейти в разряд государственных крестьян.
       К числу должников относилось подавляющее большинство помещиков из той основной группы, что владела от 1 до 1000 крепостных душ. То есть, подавляющая масса дворянства лишь номинально оставалась собственниками своих поместий и крепостных душ, что заметил даже классик коммунизма.[269]
       Доля крепостных в общем числе крестьян снижалась с нарастающей скоростью, с половины в начале правления Николая I до менее 40 % в конце.(Около 30% в общем населении.)
       Императорский указ от 1846 г. обеспечивал крепостным крестьянам право выкупаться на свободу вместе с землей, если поместье, к которому они были приписаны, продавалось за долги с торгов. А указ, изданный в следующем году, давал крестьянскому обществу, приписанному к такому поместью, первоочередное право купить его целиком. "Оказалось, что крепостные были вполне готовы к этому и действительно стали скупать поместья одно за другим". Указ от 15 марта 1848 г. распространил право покупки поместья на каждого крепостного в отдельности.
       Ключевский писал: "Помещичьи хозяйства... падали одно за другим; имения закладывались в государственные кредитные учреждения... Поразительны цифры, свидетельствующие о таком положении помещичьего хозяйства... состояло в залоге с лишком 44 тыс. имений с 7 млн ревизских душ с лишком, т. е. в залоге -- больше двух третей дворянских имений и две трети крепостных крестьян, т. е. закладывались преимущественно густонаселенные дворянские имения... Надо вспомнить все приведенные цифры, для того чтобы видеть, как постепенно сами собой дворянские имения, обременяясь неоплатными долгами, переходили в руки государства. Если бы мы предположили вероятность дальнейшего существования крепостного права еще на два-три поколения, то и без законного акта, отменившего крепостную зависимость, дворянские имения все стали бы государственной собственностью. Так экономическое положение дворянского хозяйства подготовило уничтожение крепостного права, еще в большей степени подготовленное необходимостью нравственною."
       К разорению помещичьи имения и подталкивала аграрная перенаселенность в центральных районах страны. Несмотря на развитие отхожих и кустарных промыслов, крестьянство испытывало все больший недостаток удобной пахотной земли, и помещику приходилось кормить лишние рты.
       В регионах с благоприятными климатическими условиями крепостные становились обузой для помещиков из-за специализации хозяйств. Землевладельцы расширяли посевы картофеля, сахарной свеклы и других технических культур, вводили травосеяние, основывали предприятия по первоначальной обработке земледельческого сырья. Хозяева таких имений нуждались в более малочисленной и сезонной рабочей силе. Для них батрак являлся более удобным работником, чем крепостной крестьянин. Перед батраком у помещика не было никаких социальных обязательств, предписанных законом. Батрака гнал на работу страх голодной смерти и это принуждение было посильнее любого другого.
       Свои проблемы владельцы специализированных хозяйств нередко решали путем захвата крестьянских наделов. Несмотря на противодействие правительства, обезземеливание крестьян в таких регионах приобретало широкий размах.
       Крепостное право в многих поместьях Нечерноземья, зоны рискованного земледелия, нередко было фикцией еще при предшественниках Николая I. Землевладелец довольствовался оброком (денежной рентой) от своих крестьян, многие из которых обосновались в близких и далеких городах в качестве ремесленников, мастеровых, купцов, торговцев.
       В нечерноземных областях процент оброчных крестьян среди крепостных неуклонно возрастал. Так в первой трети века он увеличился в Владимирской губернии с 50 % до 69 %, в Московской с 36 до 67,9 %, в Рязанской с 19 % до 38,1 %. В северных губерниях, Ярославской, Костромской, Вологодской, где крепостных было немного, оброчных среди них уже оказывалось 85-90 %. К середине 19 в. процент оброчных в нечерноземных губерниях увеличился еще больше. Отмирание грубых форм зависимости от землевладельца создавало новые возможности для проявления экономической активности формально крепостных крестьян.
       В эпоху Николая исчезают помещичьи (вотчинные) фабрики, использующих труд крепостных крестьян.
       В 1834 г. было принято положение для помещиков, держащих вотчинную фабрику, которое фактически ставило крест на такого рода промышленности. Помещики более не могли обращать пахотных крестьян в фабричных рабочих. Для работников, имевших земельные наделы, труд на фабрике не мог составлять более трех дней в неделю. Работа в воскресные и праздничные дни запрещалась. Теперь труд крепостного оказывался для помещика-предпринимателя слишком дорог.
       И если в 1804 г. 90 % всех суконных фабрик работало на крепостном труде, то в 1850 г. лишь 4 %. Помещичьи предприятия вынуждены были переходить на использование вольнонаемной силы и, как правило, разорялись, не выдерживая конкуренции с купеческими и крестьянскими мануфактурами.
       Облегчение выдачи паспортов и учреждение сословно-податной категории торгующих крестьян коснулось, в значительной степени, и крепостных крестьян. Крепостные крестьяне активно занимались крупным оптовым торгом, что так поразило де Кюстина, побывавшего на Нижегородской ярмарке. Неграмотные мужики совершали устные сделки и били по рукам, даже когда сумма доходила до десятков тысяч рублей (в современных ценах это многие миллионы.)
       Как писал крупнейший исследователь русской хозяйственной истории, академик Л. Милов: "В крепостное деревне преобладали не признаки упадка и снижения хозяйственного уровня, а восходящие прогрессивные токи".
       Но, с точки зрения рынка, мелкое крестьянское хозяйство в историческом центре страны, выше 52-53 град. c.ш., рентабельным не являлось. Рентабельное хозяйство здесь могло быть создано путем обезземеливания и разорения основной массы крестьянства с тяжкими социальными последствиями.
       Возвращаясь к вопросу, а мог ли Николай легко и непринужденно, в стиле либеральных прожектеров, одномоментно "освободить крестьянство", следует признать, что он не мог взять на себя такую ответственность:
       "Крепостнический режим" -- это всего лишь ярлычок, некрасивые слова, абстракция. Крестьяне живут не абстрактными понятиями, а работой на земле. Реальность заключалось в том, что после "освобождения крестьян", проведенного в России по либеральным канонам, основная масса крестьян стала жить хуже, чем при Николае I. Они сразу потеряли часть своих земель (отрезки) и получили на шею долговременный груз выкупных платежей (вся земля была признана собственностью помещиков, за которую надо платить).
       Крестьянское малоземелье и долговой пресс, созданные с благой либеральной целью -- превратить крестьян в пролетариат, а помещичьи имения в крупные капиталистические хозяйства -- вели к разорению земледельцев, но не спасало от разорения и помещиков. Те предпочитали продавать свои нерентабельные имения или закладывать в частные банки и упархивать с деньгами в Париж и Ниццу. (Только за первые шесть лет после реформы ушло из России около 200 млн руб.)
       Не получая дешевых кредитов (система госкредита в реформу рухнет первой), крестьянское хозяйство погашало задолженность вывозом всё дешевеющего хлеба -- и крестьянство всё более недоедало. Ростовщический капитал начинает разорять деревню, нести в нее долговое рабство. Со времени "освобождения" идет быстрое расслоение крестьянства, причем самым массовым слоем становятся бедняки.
       Выколачиванием недоимок и долгов из крестьянина будет заниматься не вотчинник и не мироед, а государственный чиновник, на него будет обращаться ненависть.
       Как писал прозорливый Гоголь в письме пылкому "освободителю" Белинскому: "Что для крестьян выгоднее: правление одного помещика, уже довольно образованного, который воспитался и в университете и который всё же, стало быть, уже многое должен чувствовать, или быть под управлением многих чиновников, менее образованных, корыстолюбивых и заботящихся о том только, чтобы нажиться? Да и много есть таких предметов, о которых следует каждому из нас подумать заблаговременно, прежде нежели с пылкостью невоздержного рыцаря и юноши толковать об освобождении, чтобы это освобожденье не было хуже рабства."
       "Свобода" в ее буржуазном варианте оказалась хуже барщины и оброка. Когда-то в Англии обеземеливающееся и пролетаризирующееся крестьянство обеспечило промышленную революцию, у нас оно обеспечило гражданскую войну.

    Посессионные крестьяне

       В эпоху Николая I процесс эмансипации коснулся и такой специфической категории закрепощенного населения, как посессионные крестьяне.
       Практика прикрепления крестьян к фабрикам и заводам была узаконена в 1721 г. Когда почти весь прирост рабочей силы поглощался сельским хозяйством, а вольнонаемный труд был дорог, это сыграло большую роль в подъеме горной и металлургической промышленности, особенно уральской. Однако посессионный крестьянин представлял относительно дорогую рабочую силу -- если сравнить с европейским пролетарием, порожденным принудительным раскрестьяниванием сельского населения.
       Некоторое сходство с российским посессионным правом представляло использовавшееся до 19 в. в Шотландии прикрепление горных рабочих к предприятиям пожизненными контрактами.[270]
       Продолжительность рабочего дня у посессионного крестьянина законодательно ограничивалась (в начале 19 века 12 часами). Фабрикант обязан был предоставлять ему время на возделывание личного земельного надела. Посессионные крестьяне могли подавать челобитья в Берг- и Мануфактур-коллегии.
       В царствование Николая I взаимоотношения фабрикантов и посессионных крестьян подверглись дополнительной регламентации -- причем к пользе трудящихся.
       Посессионный работник должен был получать "достаточную" плату. В случае денежной неудовлетворенности имел право требовать перевода на работу с "достаточной" платой. При невыполнения требований мог жаловаться на фабриканта в Министерство финансов.
       Работа в ночное время, воскресные и праздничные дни запрещалась.
       При необходимости проживания в городе, не в усадьбе (так назывался сельский дом работника) фабрикант оплачивал для него жилплощадь.
       Фабрикант обязан был предоставлять посессионным крестьянам отпуск до 2 месяцев, чтобы те могли заняться своими земельными участками, огородами и садами.
       Работник, чей труд употреблялся неправильно, например для домашних услуг у фабриканта, освобождался из посессионного состояния.
       На посессионных фабриках мастер, в среднем, зарабатывал в год около 95 руб., подмастерье -- 60, остальные рабочие около 55 руб. На шелковых фабриках ткачи получали до 120 руб. На стеклянных заводах мастер зарабатывал до 260 руб. Для справки: четверть ржи, то есть 8 пуд. или 128 кг, в то время стоила, примерно 4 руб. 50 коп.
       Конечно, свобода передвижения посессионных крестьян была ограничена. Однако их труд неплохо оплачивался, они были защищены от чрезмерной эксплуатации. И "свободный" британский пролетарий, наверное бы позавидовал бы посессионному крестьянину.
       Сам государь считал, что "в меру законодательных следует держаться того правила, чтобы постепенно придти, наконец, к решительному уничтожению в государстве заведений посессионных".
       В 1835 г. владельцам посессионных фабрик было предоставлено право договариваться со своими работниками и отпускать их на вольные хлеба с предоставлением паспорта.
       Это право было дополнено правилами увольнения посессионных крестьян в вольное состояние.
       После полного уничтожения посессионной системы в 1861 на тех предприятиях, где ранее применялся труд посессионных крестьян, реальная заработная плата рабочих будет ниже, а условия труда хуже, чем раньше.

    Миф о тирании

       Николай Освободитель. Такое название могло быть у этой книги, если б ее автор был смелее.
       На протяжении ста лет, от преемников Петра до Александра, монархия лишь маскировала власть олигархии -- новой аристократии, могущественнной землевладельческой знати, созданной масштабным присвоением государственных земель. Бывшее служилое сословие, обернувшее благородным шляхетством, являлось опорой новых аристократов. И. Солоневич находит, что русские цари и царицы в это столетие "были пленниками вооруженного шляхетства, и они не могли не делать того, что им это шляхетство приказывало". Ярким признаком подчинения верховной власти российскому магнатству и шляхетству, была колоссальное неравенство в распределение прав и обязанностей между верхами и низами общества. Этому способствовал и законодательный хаос.
       Фактически Николай I, после столетнего господства землевладельческой знати, пытается воссоздать в России дееспособное государство.
       Его царствование было временем, когда началось постепенное выравнивание прав и обязанностей различных социальных групп перед государством, когда принуждение постепенно изгонялось из русского общества. "Постепенное" -- очень важное слово для Николаевского царствования, император всегда был сторонником плавных эволюционных изменений.
       Именно Николай, разрубив 14 декабря сети дворяновластия, запустил процесс раскрепощения низших сословий. Только верховная власть могла вывести их из социального "обморока" после 100 лет шляхетского господства.
       Фактически при Николае русское общество лишилось простой иерархической структуры: господа -- мужики.
       Государственное крестьянство, самая большая часть российского народа, обрело гражданские права, самоуправление и экономические свободы, увеличило свое благополучие. Владельческие крестьяне были защищены от произвола помещиков и быстро двигались к обретению тех же гражданских и экономических прав, что и государственные крестьяне. Это стало причиной бума в легкой промышленности и оптовой торговле.
       Процесс восстановления гражданских прав коснулся и городского населения.
       В 1832 г. образованные горожане всех классов и разрядов, а также купцы всех разрядов были освобождены от подушной подати и телесного наказания.[271] Затем такие же права получило городское сословие низших разрядов, мещане, ремесленники и белое духовенство.
       В 1846 Санкт-Петербург первым из городов обрел самоуправление. В городскую думу пришли выборные от всех городских обывателей.

    Император и хозяйство

    Миф о застое

       О времени Николая I сложилось (или, вернее, было сложено недобросовестными историками) мнение, как о времени полного экономического застоя, когда ничтожная промышленность застыла как муха в киселе, в крепостнических отношениях. Некоторые с позволения сказать ученые даже писали об "упадке промышленности" в "николаевщину".
       Эта печальная картина, мягко выражаясь, не соответствует реальности.
       Именно в эпоху Николая I в России начался промышленный переворот, причем вполне канонически -- с распространения фабрик и паровых машин. В силу объективных причин это начало было запоздалым по сравнению с Британией, США и странами Западной Европы, однако российская промышленность росла быстрыми темпами. В николаевское время производство выросло примерно в четыре раза. В некоторых отраслях промышленности, не требующих крупных капиталовложений, случился настоящий бум. (Для сравнения, сегодня наша страна производит меньше, чем 20 лет назад.) В некоторых сферах, как например, в области шоссейного и гидротехнического строительства, было сделано больше, чем за все последующее время, вплоть до сталинской индустриализации.
       Весьма сомнительно любимое утверждение прогрессоров, что крепостнические отношения мешали промышленному развитию.
       Возьмем статистические данные. К середине 19 в. у нас было крепостных около 22 млн из примерно 70 млн населения. Остальные 48 млн могли пополнять ряды вольной рабочей силы. К тому же и более миллиона крепостных имели разрешение на отхожий промысел. У нас в это время имелось 565 тыс. работников, занятых в промышленности. (А спустя полвека после отмены крепостного права, занятых в промышленности насчитывалось около 4 млн -- на 160 млн населения.) Как мы видим, вовсе не оковы крепостничества мешали притоку рабочих рук в промышленность. Для большего числа рабочих не было рабочих мест, ведь размер промышленности соответствует объему накоплений и инвестиций.
       А где ж накопления? "Чего не хватает у страны с "таблицей Менделеева" в недрах?" -- спрашивают наивные люди, пусть даже и обремененные самыми верхними учеными степенями.
       В Антарктиде тоже есть полезные ископаемые. На Луне и на Марсе есть. Целая "таблица Менделеева" -- в поясе астероидов. И мы непременно будем это добывать, и антарктическую нефть, и лунный "гелий-3". Даже марсианский сухой лед на что-нибудь сгодится. Вопрос только в том, при каком уровне развития техники, при каких вложениях капитала?
       Еще в первой половине 16 в. у Англии не было металлургии и производства сложных механизмов, в отличие от Германии. А густонаселенная южная Германия использовала свои преимущества в виде поверхностного залегания разнообразных руд, той самой "таблицы Менделеева", и большие накопления от торговли -- ведь она входила в огромную империю с богатейшими колониями, управляемую испанским королем. Потом Англии использовала свои географические преимущества, реализовав их в виде работорговли, пиратства, захвата торговой монополии -- создавая накопления, которые стали основой инвестиций в промышленный рост Англии. Таблица не таблица, но полезные ископаемые, необходимые для начала индустриализации, лежали у англичан под ногами, в густо населенных районах.
       Нидерландские торговые города вставали на соединениях больших европейских рек и морских коммуникаций колониальной испанской империи. Швейцария лежала на транзитных путях между северной и южной средиземноморской Европой. Итальянские города на протяжении столетий контролировали морские торговые перевозки из Черного моря и восточного Средиземноморья на Ближний Восток и в западное Средиземноморье -- немалую роль играло и то, что к востоку от Аппенинского п-ва все возможные конкуренты разрушались азиатскими нашествиями.
       Расположенная неподалеку от нас Швеция поднялась на вещах, далеких от лютеранских добродетелей. На протяжении века она была огромной "малиной", где делили добычу, поступающую из центральной и восточной Европы. В ходе Тридцатилетней войны "голубоглазые монголы", выходя со своих балтийских баз, разграбляли по несколько сотен деревень за один поход. Нидерландские инженеры строили в Швеции медеплавильные и железоделательные заводы -- руды и леса здесь предостаточно -- а изготовленные там пушки еще больше увеличивало военную добычу. И хотя Петр конец шведскому великодержавию положил, но капитал-то остался. Шведская промышленная революция 19 в. был связана с эксплуатацией все тех же рудных месторождений, находящихся неподалеку от незамерзающих западных шведско-норвежских портов, что сочеталось с замечательной природной гидроэнергетикой и огромным спросом со стороны близкого английского рынка.
       В истории упомянутых стран мы всегда находим вполне лежащие на поверхности географические факторы, дающие толчок накоплению средств.
       У России, замкнутой в северной Евразии между тундрами, дикими степями и враждебными государствами, много столетий таких факторов не было. Через ее территорию не проходил ни один важный торговый путь. Низкое плодородие почв определяло низкую плотность населения и его "растекание" по огромным территориям, что определяло низкую интенсивность хозяйственных взаимодействий.
       В России могла возникнуть некая разновидность меркантилизма -- защищенные высокими заградительными пошлинами и государственными льготами мануфактурные производства. Однако в экономической мысли после Петра господствовали фритредерские течения. Российские сторонники свободной торговли, главные экономические либералы того времени, были жестоковыйными противниками развития собственной промышленности.
       Особенно они были сильны в начале 19 в., когда, по совести говоря, английские промышленные города выглядели омерзительно.
       "Сообщество нескольких сот или тысяч мастеровых, и живущих, и работающих всегда вместе, не имеющее никакой собственности, питает в них дух буйства и мятежа. Частые мятежи в английских мануфактурных городах служат тому доказательством", -- справедливо порицал язвы пролетаризации фритредерский журнал "Дух журналов" в 1815.
       Фритредеры обсасывали выгоды земледелия и выступали против протекционизма, позволявшему выстроить собственную промышленность.
       Фактически защита свободной торговли совпадала с борьбой крупных землевладельцев за консервацию существовавших земельных отношени и наращивание вывоза сельскохозяйственного сырья, за которым стояло усиление барщины.
       В известном смысле убийство императора Павла было претворением фритредерской экономики в политическую активность.
       Близкий фритредерам экономист Гакстхаузен видел громадное преимущество России в том, что у нее нет пролетариата и сильна крестьянская община. По его мнению, для нашей страны вполне достаточно кустарного производства. На ввозимые с Запада промышленные товары должны быть установлены низкие пошлины, пусть это и будет угнетать фабричный промысел в самой России. Вкладывать деньги в развитие российской индустрия, в общем-то, бессмысленно, потому что она никогда не сможет успешно конкурировать с западноевропейской, фабричный же уклад действует растлевающим образом как на хозяев, так и на пролетариев, живущих в нищете и безнравственности.
       Точку зрения барона Гакстхаузена разделяли и многие государственные люди Николаевского времени, в том числе такие деятельные, как граф Канкрин. Воспринял ее и крупный землевладелец Герцен, он тоже хотел общинную и свободно торгующую дешевым хлебом Россию, только без царя.
       Русская сельская община действительно была замечательной системой взаимопомощи и поддержания индивидуального крестьянского хозяйства. Конкурировать с западноевропейской промышленностью, имеющей огромную фору в виде дешевых колониальных ресурсов, более низких расходов на транспорт, отопление и капитальное строительство, можно было лишь при помощи крайне низкой заработной платы. Задача выглядела сложной, учитывая, что на Западе пролетарии зарабатывали гроши.
       Однако для Гакстхаузена и фритредеров свободная торговля была идолом, что сильно суживало диапазон их мыслей.
       По счастью, император Николай, в отличие от Александра, никогда не находился под властью красивых теорий и хорошо ощущал народные потребности.
       Им была создана финансовая система, содействующая народным накоплениям и принята разумная протекционистская политика в интересах развития отечественной промышленности. (Удивительным образом, даже ученые-марксисты порицали протекционистские меры Николая -- но это лишний раз показывает, что марксистская критика "николаевщины" базировалась вовсе не на экономическом материализме, а на эмоциях, заимствованных у либеральной интеллигенции.)
       Все его царствование -- это цепочка мер, направленных на увеличение хозяйственной инициативы широких слоев населения. (Это либералы просто постарались не заметить.)
       Крестьянство и купеческие выходцы из крестьянства сыграли главную роль в начале русского промышленного переворота.
       Как писал П.Бурышкин (историк из эмигрантов первой волны): "русская промышленность создавалась не казенными усилиями и, за редкими исключениями, не руками лиц дворянского сословия. Русские фабрики были построены и оборудованы русским купечеством. Промышленность в России вышла из торговли".[272]

    Финансы. Конец хаоса

       Император Николай унаследовал от Александра I полное расстройство финансов, когда они уже не романсы пели, а отходную.
       Европейские войны производили огромные дыры в российском бюджете. Нашествие 1812 г. привело к гибели целых городов. Правительство Александра и не подумало поправить финансовую ситуацию взятием репараций с поверженной Франции (в 1814 она не была взята, а в 1815, после наполеоновских "ста дней", контрибуция тратилась лишь на содержание оккупационных войск). Немало средств на свое восстановление потребовало и любимое детище императора Александра -- Царство польское.
       Эмиссия ассигнаций казалась правительству единственным способом покрыть растущий бюджетный дефицит. С 1807 по 1816 гг. было выпущено в обращение более 500 млн. руб.  -- все более обесценивающихся бумажных денег.
       Государственные расходы в 1808 г. составили серебром 112 млн, ассигнациями 250,5 млн руб.; в 1823 г. -- серебром почти столько же, 117 млн, а ассигнациями уже 450 млн. руб.
       Курс бумажного рубля с 1807 по 1816 гг. по отношению к серебру снизился с 54 коп. до 20 коп. Лишь к концу царствования Александра он чуть увеличился, до 25 коп. В 1820 г. в Москве рубль крупным серебром ценили в 4 рубля ассигнациями. Рубль мелким серебром равнялся уже 4 руб. 20 коп. ассигнациями. А за рубль медью давали ассигнациями всего 1 руб. 08 коп. Таким образом, не существовало даже единого курса обмена металлических денег на бумажные.
       На рынке царил "простонародный лаж" -- произвольная оценка денежных знаков при торговых сделках. Продавая и покупая на рынке, человек сталкивался каждым раз с новым расчетом. Люди бедные и невежественные обычно несли убытки при каждой сделке.
       Торгующий крестьянин за каждые 10 руб. доплачивал, в среднем, 3 руб. лажа.
       Эти финансовые проблемы фактически ставили крест на проявления широкой торговой инициативы.
       Николай I поставил задачу установить государственную кредитную систему, обеспечивающий жителям империи свободный, единый и безостановочный обмен бумажных денежных знаков на серебро.
       Императором была определена технология реформы, реализацией которой преимущественно занималось министерство финансов во главе с графом Канкриным. Участвовал в ней и Сперанский.
       Канкрин собрал в казначействе запас золота и серебра, достаточный для уничтожения обесцененных ассигнаций -- в это время русская промышленность резко увеличила добычу драгоценных металлов. Выпущенные министерством финансов "депозитные билеты" также способствовали накоплению драгметаллов. Государственная депозитная касса принимала от частных лиц золото и серебро в монете и слитках и выдавала вкладчикам "депозитные билеты", которые ходили как деньги и свободно обменивались на серебро. Помимо депозитных билетов важную роль сыграли "серии" -- билеты государственного казначейства, приносившие владельцу небольшой процент, выполняющие все функции денег и также свободно обменивающиеся на серебро.
       В 1839 серебряный рубль стал "законною мерою всех обращающихся в государстве денег". Был установлен постоянный единый курс обмена ассигнаций на новый серебряный рубль: 350 руб. ассигнациями за 100 руб. серебром. Он должен был действовать вплоть до полного изъятия ассигнаций из обращения.
       Императору принадлежала и концепция кредитных билетов, обеспечиваемых всем государственным недвижимым имуществом и имеющих хождение наравне с монетой. Высочайший манифест от 1 июля 1841 г. имел преамбулу "Для облегчения оборотов государственных кредитных установлений и для умножения с тем в народном обращении массы легкоподвижнх денежных знаков" и постановлял в первом пункте: "Сохранным кассам Воспитательных домов и Государственному заемному банку разрешаются выдавать впредь ссуды, под залог недвижимых имений, кредитными билетами, в 50 р. серебром."
       Таким образом, кредитные билеты стали еще одной опорой финансовой системы, дали начало доступному государственному кредиту и обеспечивали необходимой ликвидностью торгово-промышленную деятельность. В случае неспособности помещика вернуть кредит, населенное имение попадало не в руки частного банка, а под контроль правительственного Опекунского совета, что играло важную социальную роль.[273]
       Кредитные билеты обменивались на серебряный рубль по курсу один к одному. Вывоз их за границу, также как и депозитных билетов, воспрещался.
       Общая сумма ассигнаций, ходивших в российском государстве, в 599776310 руб., равнялась 170221802 руб. 85 5/6 коп. в кредитных билетах и серебряных рублях, действительно имеющих ту стоимость, которая указана.
       В 1843 г. обмен ассигнаций на серебряную монету был завершен и они были уничтожены. В государстве Российском стали употребляться только серебряная и золотая монета (в небольших количествах) и равноценные этой монете бумажные деньги. На серебро были обменены и медные деньги.
       Император Николай I добился бездефицитности бюджета и финансовой независимости страны. Стабильность денежной системы в его царствование представляла огромный контраст с царствованиями Екатерины II и Александра I.
       Принятый в николаевской России серебряный стандарт сильно отличал ее от большинства западных стран. Золотой стандарт потребовал бы внешних золотых заемов, поставил бы Россию в положение долгового раба, и, кроме того, лишил бы страну достаточной денежной ликвидности.
       Переход страны на золотое обеспечение рубля в конце 19 в., увы, привел именно к таким результатам. В 1899 г., по сравнению с 1855, количество денежных знаков на одного жителя уменьшилось с 25 до 10 руб. Золотая монета постоянно "вымывалась" из страны и всё растущая часть народного труда шла на выплачивание растущих внешних долгов. Проблема решалась за счет вывоза дешевого хлеба, родился даже лозунг "недоедим, а вывезем".
       В связи с финансовой реформой Николая I, невозможно не вспомнить "реформу" 1990-х гг, проведенную гайдаровскими либералами. В головы квази-гарвардских мальчиков (Intel inside) даже не пришло, что национальные деньги должны быть обеспечены всем государственным имуществом. Поэтому они последовательно уничтожили частные и общественные накопления, кредитную систему, 90 % стоимости денег, а вместо этого предложили число феодальный захват натуральных ресурсов под маркой ваучеризации и залоговых аукционов. И друзья этих мальчиков, либеральные профессора истории, еще имеют наглость критиковать "самодержавно-крепостнический режим Николая".

    Пробуждение хозяйственной инициативы
    Ситцевый империализм

       Царствование Николая I -- это время быстрого роста внутреннего рынка, в первую очередь сегмента сельскохозяйственных товаров.
       Вовлечение в сельскохозяйственный оборот новых земель в плодородном Причерноморье и упадок традиционного земледелия в Нечерноземье вело к развитию специализации хозяйств и росту мелкой промышленности, занимающейся обработкой сельхозсырья.
       Правительство делало всё необходимое для поощрения крестьянской торговли. Были максимально облегчены правила выдачи паспортов и учреждена сословно-податная категория торгующих крестьян.
       Торгующие крестьяне определялись, как юридические лица, и могли, наравне с купечеством совершать, крупные торговые сделки. Крестьяне со свидетельствами 1 и 2 разряда допускались к оптовому торгу, внутреннему и заграничному, а также к сделкам на бирже, наряду с купцами и 1 и 2 гильдии, могли заниматься операциями с ценными бумагами. Крестьяне со свидетельствами 3 разряда приравнивались к купцам 3-ей гильдии. Они могли приобретать товары у купцов 1 и 2 гильдии и у крестьян, имеющих свидетельства 1 и 2 разрядов.[274]
       Выдача крестьянину свидетельства о том или ином разряде базировалась на критерии доходности его торговли. На сумму до тысячи рублей крестьяне могли торговать без свидетельства -- как продуктами собственного хозяйства, так и скупленными у односельчан. Крестьянская торговля пошлиной не облагалась.[275]
       Для облегчения контактов между торговцами в крупных торговых центрах учреждались биржи. В 1832 г. был принят устав первой товарной биржи в Санкт-Петербурге. В царствование Николая биржи появились также в Москве, Кременчуге, Рыбинске и Одессе.
       В 1836 г. было издано положение "О компаниях на акциях" -- один из лучших законов об акционерных обществах для того времени.[276]
       Именно в царствование Николая I встали на ноги промышленные династии -- Морозовых, Третьяковых, Щукиных, Прохоровых, Хлудовых, Боткиных, Мамонтовых, Абрикосовых, Гучковых, Крестовниковых, Рябушинских, Бахрушиных и т. д. Большинство их, кстати, были из числа московских старообрядческих семей -- что символически связывало новый национальный промышленный класс с допетербургскими временами.
       Историк-марксист Покровский, хоть и клеймил "империализм" Николая I, однако удачно называл его "ситцевым".
       Действительно, самый бурный рост происходил в текстильной промышленности, не слишком капиталоемкой и ориентированный на массовый внутренний спрос. В ее развитии важнейшую роль играли крестьяне нечерноземных областей. Знаменитый текстильный центр Иваново вырос из одноименного села, где крестьяне графа Шереметева перешли от надомного ткацкого производства к фабричному.
       Уже в конце 1820-х гг. действовало немало число ситцепечатные и бумаготкацких фабрик, принадлежавших крепостным крестьянам. У некоторых крепостных фабрикантов трудилось по 700-800 работников из числа отхожих крестьян. У крепостного фабриканта Гарегина было 1407 рабочих, у Ямоловского -- 1500.
       Бывший крепостной крестьянин Петр Елисеев из Борисоглебского уезда основал торговое товарищество "Братья Елисеевы", которому принадлежали огромные магазины в Петербурге и Москве и шоколадно-конфетная фабрика в Петербурге.
       А крестьянин Филиппов основал сеть пекарен и булочных, которая вытеснила в столицах немецкие пекарни и булочные, отличавшиеся, кстати, хорошим сервисом и чистотой.
       Крестьянин Мальцов создал в Гусь-Хрустальном мощное производство стекла и стеклоизделий, а затем основал железоделательное производство. Его инициатива по изготовлению рельсов получила поддержку императора.
       Основным местом, привлекавшим крестьян-предпринимателей и крестьян-работников, был, конечно, Санкт-Петербург. Для работы на его производствах и в сфере услуг шел нескончаемый поток крестьян из новгородской, псковской, тверской, ярославской губерний. Если в начале 19 в. в столице работало 50 тыс. крестьян, то в 1857 -- 203 тыс.
       Одним из регионов, где рано сформировалось сельское хозяйство капиталистического типа, был юг Западной Сибири, что было связано с рядом исторических и географических факторов -- крупными размерами хозяйств, относительно благоприятным климатом, избытком свободных земель и вольнонаемной рабочей силы из числа мигрантов. (Здесь можно увидеть сходство со степными районами Канады.)
       Историк Т. Мамсик приводит следующие характерные данные по состоянию крестьянского населения Новоселовской волости Минусинского округа Енисейской губернии на 1831.
       32 % крестьян относилось к числу сельских пролетариев, не имеющих собственных средств производства. 28 % крестьян вели крупное (фермерское, в нынешней терминологии) хозяйство, с применением наемного труда. Крупные хозяйства имели, в среднем, 155 голов скота и по 4 наемных работника. Самые богатые крестьянские семьи имели около тысячи голов скота и нанимали более ста работников.
       Мелкие хозяйства волости поставляли на рынок 16-20 % производимого ими зерна, 14 % поголовья скота. Крупные -- до 30 % зерна и скота. Средняя товарность составляла 28 % по зерну, 17 % по скоту.[277]
       Схожие тенденции в развитии сельского капитализма были в южном Зауралье, которое являлось житницей Сибири и Урала, поставляло зерно для промышленных центров и даже для внешней торговли. Зауральские торговцы зерном сыграли большую роль в развитии петербургского и таганрогского портов.
       Для крестьян Зауралья были нередки наделы по 70-100 десятин земли (неслыханные в европейской части), для их обработки они нанимали в сезон несколько десятков батраков. С таких наделов поставлялось на рынок более 500 пудов хлеба в год. Однако, в среднем, рентабельность даже крупных хозяйств была невелика ввиду дешевизны хлеба и довольно высокой стоимости наемного труда -- это не способствовало росту сельского капитала.[278]
       Крупному крестьянскому производству сопутствовали салотопенные, мыловаренные, кожевенные и маслодельные заводы. Крестьяне-коммерсанты повсеместно вели скупку сырых кож, шерсти, льна, конопли, которые перерабатывали на небольших предприятиях с 3-5 работниками.
       Цены на муку на рынке были ниже, чем цены на зерно. По мнению некоторых исследователей это указывало на недоразвитость рынка. Хотя можно предположить, что конкуренция на рынке муки, где выступали мелкие крестьянские производители, была выше, чем конкуренция на рынке зерна, где господствовали крупные производители, вступавшие в сговоры.
       Проникали рыночные отношения и в центрально-черноземные губернии, страдавшие от аграрного перенаселения.
       Например, в сильно перенаселенной Курской губернии крестьянам-отходникам выдавалось в год до 80 тыс. паспортов. Куряне шли в новороссийские губернии, на Кубань, недостаточно обеспеченные рабочей силой -- наниматься для работы в помещичьих имениях, в немецких колониях, на хутора однодворцев, в казачьи станицы.
       Это позволило с 1806 по 1857 увеличить сбор хлеба на Кубани в 8 раз, с 65, 4 тыс до 538 тыс. четвертей.[279] С развитием сахарной промышленности и малоземельные курские крестьяне переходили к специализированному хозяйству. Крепостные и государственные крестьяне заводили свекловичные плантации, куда на каждые 7 дес. нанималось до 200 работников.[280]
       В Нечерноземье крестьяне активно переходили на технические культуры. Снабжали льном ткацкие фабрики Ярославля, Костромы, Владимира, Москвы, производили коноплю, которая шла на пеньку для экспорта и для нужд собственной парусно-полотняной промышленности. Сами при этом нанимали рабочих. Так в Михайловской вотчине Дмитровского уезда графа Шереметева в надомных мастерских, веревочных и сапожных, у крепостных трудилось по 8-12 наемных работников. Кстати, российскому помещику по закону не дозволялось присваивать доход крепостного крестьянина, как то было во многих европейских странах. Если последний занимался кустарной промышленностью, то крепостные отношения сводились к тому, что землевладельцу уплачивался фиксированный денежный оброк.
       13 мая 1842 в Зимнем дворце состоялся примечательный торжественный обед, на который, по случаю открытия выставки промышленных произведений, были приглашены восемь персон из наиболее видных заводчиков и фабрикантов. Находившийся в числе гостей владелец суконной фабрики из Москвы И. Рыбников позднее описал это событие в журнале "Русская Старина". Государь, беседуя с предпринимателями, показал большой интерес к развитию промышленности в центральной России.
       "--  Были ли Вы в Технологическом институте?  -- спросил Император.
        --  Был, Ваше Величество,  -- ответил Рыбников.
        --  Это заведение в самом младенчестве.
        --  Впоследствии времени это заведение должно пользу принесть, Ваше Императорское Величество, только иностранных мастеров и механиков должно чаще переменять и выписывать через каждые три года; известно, что в Англии и Франции успешнее механика идет, нежели где-либо.
        --  Это правда. Но Москва становится мануфактурным городом, как Манчестер, и, кажется, совсем забыли несчастный двенадцатый год. Вам, господа, непременно должно стараться выдержать соперничество в мануфактуре с иностранцами, и чтобы сбыт был вашим изделиям не в одной только России, а и на прочих рынках."[281]
       Действительно, в это время крупнейшим промышленным районом России являлась Московская губерния, дающая до 25 % всей российской продукции. Далее, по объему производства, шли Владимирская губерния и Петербург, в котором была сильна металлообработка.
       Император, придававший огромное значение развитию торгово-промышленного сословия и весьма уважавший его в историческом плане, начиная, наверное с Кузьмы Минина, видел и его отрицательные черты: "Я хочу, чтобы купечество русское процветало, но состояния должны приобретаться средствами позволенными и честными. Корысть заставляет вас желать вдруг обогащаться. Закупать весь хлеб в голодное время, чтобы дороже его продать и подымать на него цену, скверно!"[282]
       Де Кюстин, тщательно собиравший и, когда надо, домысливающий гадости о России, тем не менее пишет о Москве, что она "превратилась в город торговый и промышленный. Она гордится ростом своих фабрик. Ее шелка с честью соперничают на русском рынке с тканями Востока и Запада." К этим наблюдениям де Кюстин добавляет фразу с большим подтекстом: "Я упоминаю об этом потому, что усилия русского народа освободиться от дани, уплачиваемой им чужеземной промышленности, могут иметь важные политические последствия для Европы."[283] Прочитывается мысль, что подъем национальной промышленности России будет угрожать Европе, чье благополучие, во многом, зависит от экспорта готовой продукции на русский рынок.

    И это называется "застоем"?

       Посмотрим на показатели роста российского производства в николаевское время. С 1825 по 1860 гг. число промышленных предприятий увеличилась с 4,2 до 15,3 тыс. Численность промышленных рабочих, в период 1825-1854 гг., с 202 до 450 тыс. В 1825 в России производилось продукции на 46,5 млн. руб., в 1850 -- на 167 млн руб.
       Число промышленных акционерных компаний увеличилось с 3 до 110, а общая сумма акционерных капиталов с 5 до 240 млн. руб.
       В начале царствования Николая I паровых машин на российских предприятиях были единицы. В 1850-х годах паровыми машинами было оснащено уже 18 % предприятий, в том числе 104 уральских горных завода, с их помощью производилось 45 % всей продукции.[284]
       В 1827 было выработано только 16,4 тыс. пуд. пряжи на частных бумагопрядильнях, плюс 25-30 тыс. пуд. на казенной александровской мануфактуре. В 1839 г. произведено 198 тыс. пуд. пряжи, в 1843 -- 300 тыс., в 1850-1105 тыс. Рост потрясающий.
       Доля русской пряжи в производстве готовых тканей увеличилась с 34,5 % в 1843 до 96,8 % в 1850 г.[285]
       Во многом благодаря фабрикам Кнопа русские текстильщики отвоевали внутренние рынки и устремились за границы империи: на Балканы, в Малую Азию и на Средний Восток, в Китай, где с успехом конкурировали с английскими производителями.
       80 % работников в обрабатывающей промышленности, возникшей фактически в царствование Николая, составляли вольнонаемные.[286]
       Кожевенные, маслодельные, канатные заводы, мелкие и крупные, возникали по всей стране, как грибы после дождя. Салотопенные заводы уральских купцов Рязанова, Казанцева и др. снабжали своим товаром и Западную Европу. С начала 50-х начинается экспорт сибирского коровьего масла.
       Нам много говорили об "отсталости" николаевской России. Но, как мне кажется, определение "отсталый" некорректно применять к стране, имеющей такие темпы роста. Николаевские темпы вполне сравнимы с ростом промышленности в последующие царствования. Однако за промышленным ростом во второй половине 19 в, во многом, будут стоять внешние кредиты. Принятый под давлением западных кредиторов золотой стандарт рубля раздует внешний долг за счет золотых заемов. Для поддержания вексельного курса Россия будет постоянно увеличивать экспорт хлеба, получая за него все меньше денег, ввиду растущей конкуренции со стороны стран, обладающих лучшими природно-климатическими условиями. Прибыли западных инвесторов и оптовых торговцев зерном, конвертированные в золото, будут легко утекать за кордон, а внешний долг России вырастет с 221 млн руб. в 1853 до 5 млрд руб. в 1914. Ежегодные выплаты процентов по нему -- с 10 млн руб серебром до 194 млн руб. золотом.
       Некоторые критики николаевского правления, признавая высокие темпы роста в легкой и пищевой промышленности, говорят о том, что "крепостнические отношения" стесняли рост тяжелой промышленности, особенно на Урале. На первый взгляд, у этого мнения имеются реальные основания.
       В 1823-1830 гг. было произведено чугуна 10124 пуд.
       В 1841-1850 гг. производство чугуна осталось примерно на том же уровне -- 11754 пуд.
       В 1851-1860 гг. средняя выработка чугуна выросла до 16352 пуд.
       На уральские предприятия приходилось 5/6 производимого чугуна, остальное на Олонецкий и Алтайские края. Лишь 1/5 производилось на казенных заводах.
       Однако, если мы посмотрим на производство железа, то увидим гораздо лучшую динамику; оно увеличилось с 1837 по 1850 г. почти вдвое, с 5,8 млн. до 10 млн. пуд, а к 1855 до 12 млн пуд. На казенных заводах производилось менее десятой его части.
       Росту железоделательного производства способствовало внедрение пудлингования, передового тогда способа переделки чугуна в железо. (Впервые он был применен в 1835 на казенном Камско-Воткинском заводе.) Эта технология являлась более эффективной, чем кричный передел -- и удельный расход чугуна уменьшился. К 1850 пудлинговые печи преобладали в 16 из 22 частных горных округов.
       Да, с теоретической точки зрения, российская металлургия могла бы расти и быстрее, однако вовсе не крепостной труд препятствовал этому - абсолютное большинство рабочих рук не было повязано крепостной зависимостью. Как уже упоминалось, использование труда посессионных работников определялось не звериной сущностью царизма, а недостатком в России бездомного нищего пролетарского элемента, готового на все ради куска хлеба. В Англии, где "овцы съели людей", такого элемента было сколько хочешь. И такой дешевый человеческий фактор прекрасно там сочетался (с точки зрения прибылей) с кучным расположением портов, каменноугольных шахт, железнорудных рудников,  -- это пространство легко соединялось судоходными каналами и железными дорогами.
       Ситуация с российской металлургией была тяжелее. Многие месяцы длилась доставка уральского чугуна и железа потребителям и экспортерам, в Петербург и Москву. Чугун и железо вырабатывались на дорогом древесном угле. Создание транспортной сети, которая соединила бы разъединенные тысячами верст железорудные, каменноугольные месторождения, центры производства и потребления, требовало огромных инвестиций и времени. К примеру, постройка уже первых железных дорог предъявило спрос на такое количество чугуна и железа, которое собственное производство не могло обеспечить и в небольшой степени. Отмена крепостного и посессионного права в 1861 отнюдь не вызвала соответствуюшего подъема уральской металлургии. Напротив, на Урале из-за нерентабельности была закрыта треть заводов. И если в николаевские времена Урал давал 78 % железа, то к началу 20 в. только 27 %. При том рабочие уральских частных заводов получали в 2-3 раза меньше, чем в новом металлургическом центре, донецко-приднепровском регионе.[287] В николаевское время он только зарождался, во многом благодаря геологоразведочным работам, проведенным правительством.
       Да, во времена Николая страна обладала слабой машиностроительной отраслью. Но и ведь то, что было, появилось, во многом, благодаря протекционистским мерам правительства. Иначе Россия осталась бы в области машиностроения такой же невинной, как и Индия.
       Паровые машины строились на Верх-Исетском, Пожевском и Нижнетагильском заводах.
       Екатеринбургская механическая фабрика, основанная в 1839 г., стала одним из ведущих производителей транспортных машин для нужд железных дорог и судоходства. На демидовских нижнетагильском и нижнесальдинском заводах с 1833 строились паровозы.
       Из других центров машиностроения можно выделить Москву, где в 1847 Гохпер и Ригли основали предприятие по производству сельскохозяйственных орудий -- позднее завод Михельсона. В Петербурге Эммануэль Нобель строит механический завод, который во время Восточной войны изготавливает мины для балтийского флота, защищающего столицу.
       Раскрепощение хозяйственной инициативы и развитие геологической науки дали хороший толчок добывающей промышленности.
       В начале царствования Николая добыча золота дышала на ладан. Однако потребность в благородном металле, ввиду намечавшихся финансовых реформ, была крайне велика.
       В 1828 золотодобыча составляет 290 пуд., в 1845-1386, а в 1858-1700. С 1833 гг. оскудевшие уральские россыпи начали заменяться сибирскими, в первую очередь алтайскими.
       Платина производилась на демидовских заводах, начиная с 1826 г.
       За рассматриваемый период производство меди и цинка выросло более чем в два раза.
       Поиск месторождений каменного угля на огромных пространствах империи представлял непростую задачу. Лишь в 1830-х гг. в новороссийской Екатеринославской губернии и низовьях Дона был открыт каменный уголь. В 1855 в России было добыто 9494 тыс. пуд. каменного угля (151 тыс. тонн).. Черноморские и азовские пароходы, начавшие движение в 1840-х, снабжались донским грушевским антрацитом. Однако новороссийский уголь, за счет цены транспортировки, оказывался в одесском порту дороже английского.

    Железные дороги

       Первая железная дорога России появилась в Нижнем Тагиле. Мирон Черепанов, механик демидовских горных заводов, и его сын Ефим построили в 1833 г. паровоз, перевозящий более 200 пуд. груза со скоростью 16 км в час. Двумя годами позже они построили паровоз, перевозивший до 1000 пуд. груза.
       Николай I был, наверное, самым главным сторонником строительства железных дорог -- ради преодоления огромных наших расстояний. Но значительная часть сановников, представляющих высшее дворянство, было против любых форм индустриализации страны. К числу противников железных дорог относился и главноуправляющий путями сообщения граф К. Толь. Инерцию мышления у элиты пришлось преодолевать именно императору.
       30 октября 1837 г. открылась первая железная дорога общего пользования, протянувшаяся от Петербурга через Царское Село до Павловска. Царскосельская железная дорога была построена под руководством инженера Герстнером менее чем за полтора года. 27 км дороги, соединившей столицу и Павловск, обошлись в 4 млн руб.
       К 1842 г. по указанию императора инженеры Корпуса путей сообщения П. Мельников и Н. Крафт составили проект железной дороги, соединяющей Петербург и Москву, и определили смету строительства. Точнее, проектов строительства было два. Согласно первому, железная дорога шла по той же трассе, что и шоссе, через Новгород, Вышний Волочек, Торжок и Тверь. По второму -- по кратчайшему направлению, через Тверь. Государь, ознакомившись с проектами, выбрал второй.
       1 февраля последовал высочайший указ о постройке на средства казны железной дороги между обеими столицами. Председателем Комитета, наблюдающим над постройкой, был назначен наследник. А на место скончавшегося Толя во главе путей сообщения поставлен граф П. Клейнмихель, упомянутый Некрасовым в знаменитой "Железной дороге" в негативном контексте. Поэт в России, как известно, больше чем поэт, в нашей стране ему принадлежит честь давать всему свои оценки, однако в реальности сей граф был хорошим организатором.
       13 (25) января 1842 г., по случаю утверждения проекта железной дороги, императором была принята депутация в составе 17 купцов. И разговор шел о той пользе, которую принесет коммерции это новшество.
       По воспоминаниям графа Корфа, присутствовавшего на встрече, император сказал: "Мне надо было бороться с предубеждениями и с людьми; но когда я сам убедился, что дело полезно и необходимо, то ничто уже не могло меня остановить. Петербургу делали одно нарекание: что он на конце России и далек от центра Империи; теперь это исчезнет. Через железную дорогу Петербург будет в Москве и Москва в Кронштадте." Обращаясь к цесаревичу, Николай Павлович добавил: "Но человек смертен и потому, чтобы иметь уверенность в довершении этого великого дела, я назначил председателем Комитета железной дороги вот его: пусть он и доделает, если не суждено мне."
       В 1843 началась укладка железнодорожного полотна. На строительстве было занято до 30-40 тыс. чел., преимущественно отходники из белорусских губерний. Помимо зарплаты выдавался без ограничения хлеб. Несмотря на страшное некрасовское "а по бокам-то всё косточки русские", в реальности строительство не производило столь тягостного впечатления на современников. Напротив, в 1847 до 10 тыс. белорусских крестьян, распродав имущество, вместе с семьями двинулись в Петербург, прося царя освободить их от гнета польских помещиков и дать работу на прокладке дороги. И отнюдь не только руками русских, то бишь белорусских крестьян, осуществлялись работы. На строительстве пыхтело четыре американских паровых эскаватора, поднимавших сразу до 250 пуд. грунта. Понятно, что описание чудес техники никак укладывалось в грустную картину, производить которые любил издатель "Современника".[288]
       Постройка дороги началась на двух участках одновременно: между Петербургом и Чудовым и между Вышним Волочком и Тверью. В 1846 пошли поезда от Петербурга до Колпина и на соединительной ветви, к Александровскому заводу на Неве. В 1849 г. было открыто движение между Петербургом и Чудовым и между Вышним Волочком и Тверью. Полностью дорога вступила в эксплуатацию в 1851 и стала крупнейшей двухпутной дорогой мира в то время. Длина ее составила 609 верст -- 652 километра. Дорога проходила по сложной местности и потребовала возведения 272 больших инженерных сооружений и 184 мостов.
       Только на рельсы главного пути потребовалось 65 тыс. тонн железа -- при годовом производстве в 160 тыс. тонн (10 млн. пуд.) Не меньшее количество металла требовалось на станционные пути, накладки, подкладки, стрелки, костыли, болты и т. п., на строительство мостов, паровозов, вагонов. Несмотря на то, что в России удалось наладить производство рельс и подвижного состава, значительную часть железнодорожного оборудования приходилось закупать за границей.
       Строительству железных дорог препятствовала и замеченная даже де Кюстином сложность российских природно-климатических условий. "Если бы снежный покров, то мерзлый, то талый, не выводил железные дороги из строя на шесть или восемь месяцев в году, русское правительство, безусловно, превзошло бы все прочие в лихорадочной постройке этих путей сообщения, уменьшающих размеры земного шара."[289]
       С 1842 г. в Польше строилась варшавско-венская железная дорога. Ввиду бурного эконономического роста этой части Российской империи здесь нашлись частные капиталы, достаточные для железнодорожного строительства -- так что финансировало ее акционерное общество, получавшее полное содействие наместника Паскевича. К 1848 году эта дорога, прошедшая по наиболее развитым земледельческими и промышленным районам Царства польского, была доведена до австрийской границы. Колею она имела узкую, "европейскую". Данная дорога скорее привязывала польскую экономику к центрально-европейской, чем способствовала развитию российского хозяйства.

    Шоссе

       С 1830-х гг. началось массированное строительство шоссейных дорог (т. е. дорог с искусственно укрепленным полотном).
       Первое большое шоссе, петербургско-московское, было завершено в 1834 г... Оно проходило через Новгород, Вышний Волочек, Торжок и Тверь. Из Петербурга в Москву курьер теперь мог проехать за 2 дня. (Столетием раньше этот путь занимал несколько недель.) Вскоре шоссе соединили Псков и Ригу, Москву и Брест. Особенно быстро "густела" сеть дорог к западу от Двины, что несло и военно-стратегическую функцию.
       Шоссе были протянуты от Белостока к Гродно, Минску и Бобруйску, от Бреста к Гродно и Киеву, от Киева к Днестру, от Пинска к Дубно, от Бобруйска к Мозырю и Брестско-Киевскому шоссе, от Динабурга к Витебску и Смоленску, от Смоленска к Орше.
       В 1840-е строилось до 258 верст шоссейных дорог в год. При следующем императоре не более 15 верст. Николаевская дорога спасала от потери подметок в грязи и либеральных реформаторов, и революционных демократов. На период правления Николая I приходится строительство почти половины всех шоссейных дорог, созданных в России до 1917 года.[290]

    Каналы

       В эпоху Николая I, c развитием внутреннего рынка, густота движения на российских водных путях, приметная и ранее, увеличилась многократно. На Волге, на участке между Астраханью и Рыбинском, проходило в год более 22 тыс. судов. В Рыбинск для дальнейшей отправки в Петербург, за 1842-1848 гг., в среднем, поступало ежегодно 33 млн. пудов хлеба. За 1836 г. по Вышневолоцкой, Тихвинской и Мариинской системам, соединявшим Волгу с Балтийским морем, прошло 13,3 тыс. судов, а в 1855 г.  -- 23,3 тыс. судов.
       С Урала по Каме на Волгу в 1841 г. было отправлено 5,3 млн. пуд. железа и чугуна, 140 тыс. пуд. меди, 50 тыс. пуд. коровьего масла, 70 тыс. ящиков чая и около 7 млн. пуд. соли.
       Как заметил де Кюстин в Петербурге: "Баржи, груженные березовыми дровами, единственным видом топлива в стране, где дуб считается предметом роскоши, заполняют многочисленные и широкие каналы, прорезающие город по всем направлениям. Вода в этих каналах зимой под покровом снега и льда, а летом -- под бесконечным количеством барж, теснящихся к набережным."
       Строительство гидротехнических сооружений и каналов было приоритетным направлением в царствование Николая Первого. Правительство четко осознавало крайнюю необходимость увеличения транспортной связанности страны. В отдельные годы цена на рожь в Петербургской губернии превышала цену в центрально-черноземных областях шестикратно -- ввиду длительности и дороговизны доставки.
       За 7 млн руб. был построен канал между р. Истрой, впадающей в Москву, и р. Сестрой, соединяющейся с Волгой через р. Дубна, что включало сооружение водохранилища объемом 12,6 млн. куб.м. и нескольких десятков каменных шлюзов. Заметим, что копали и строили не арестанты под кандальный звон и не крепостные под свист плетей, а вольнонаемная сила, соединенная в артели.
       В 1828 Волга была соединена, через существовавшую Мариинскую систему и новый канал Герцога Вюртембергского, с Северной Двиной.
       В Вышневолоцкой системе, связывающей Волгу с Балтийским морем, капитально усовершенствован Тверецкий канал. Судоходство на Тверце, после спада весенних вод, стало поддерживаться в течение 100-130 дней.
       В той же системе устроен Верхневолжский бейшлот, который позволил соединить в один бассейн озера Волго, Пено и Овселуг и в течение двух самых засушливых месяцев поддерживать на Волге, выше Твери, глубину 0,55 -- 0,60 м.
       На обмелевшем Ладожском канале были построены новые гранитные шлюзы, а в Новой Ладоге установлены три паровых насоса общей мощностью 200 л. с., которые могли за сутки перекачать из Волхова в канал 310 тыс. куб.м. воды.
       Для соединения Волги и Белого моря была создана Северо-Двинская система длиной в 127 км. Она начиналась шлюзованным каналом, связывающим Шексну с Сиверским озером, и заканчивалась на Сухоне. В истоке этой реки были построены 13 шлюзов и водоудерживающая плотина "Знаменитая" с напором 1,9 м, что позволяло регулировать сток воды из Кубенского озера. Каналы системы могли пропускать суда длиной 27,7 м, шириной 8,3 м, с осадкой до 110 см.
       Западно-двинский и днепровский бассейны были соединены Березинским каналом. С Днепра суда могли теперь попадать на Буг и Вислу каналом, проходящий через Брест.[291]
       С 1825 по 1838 г. велись работы по сооружению Августовского канала (104 км) с 19 шлюзами, соединившего Вислу с Неманом.
       В 1845 г. началось строительству Сайменского канала, связывающего о. Сайма с Балтийским морем в районе Выборга. Его трасса на протяжении 32 км проходила в скальных и грунтовых выемках и 27 км по системе озер. Затраты на сооружение канала составили 2,8 млн руб. За 12 лет работы было вынуто 3,4 млн. куб.м. грунта и 176 тыс. куб.м. скалы, уложено 192 тыс. куб.м. каменных облицовочных плит, построено 28 шлюзов. После открытия канал ежегодно пропускал около 3,5 тыс. судов.
       Для улучшения возможностей судоходства на порогах Днепра были устроены обходные каналы у Ненасытецкого и Старокайдайкого порогов, в 1837 г. уровень воды здесь поднят с помощью двух каменных плотин.[292]
       В последующую после Николая эпоху либеральных реформ в строительстве каналов и развитии водных путей особого прогресса не наблюдалось. Все частные капиталы уходили на строительство железных дорог, да и казна потеряла интерес к гидротехническим сооружениям.
       Однако воднотранспортные системы, созданные и усовершенствованные в николаевское время служили и тогда, когда развитие водных путей в нашей стране заменялась прекрасными словесами, а Николая костерили за "застой" и "отсталость".

    Пароходы

       Интересная история произошла с российским пароходострением. Привилегию на постройку в России парохода получил, по своей просьбе, сам Р. Фултон в 1813 г. Однако изобретатель паровых судов умер в 1815, не успев реализовать свой план. После него К. Берд, владелец механико-литейного завода в Петербурге, добился десятилетней привилегии на постройку пароходов, чем серьезно затормозил пароходостроение в России.
       С окончанием бердовской монополии перед российским пароходным движением стояли вопросы, заданные самой природой, решение которых требовало времени.
       Длительный сезон, когда русские реки покрываются льдом, а пароходы, вместо работы, ржавеют в затонах, отпугивал потенциальных инвесторов от вложений в дорогое пароходное строительство.
       Уже первый опыт эксплуатации выявил, что пароходы с малой мощностью и большой осадкой мало подходят для русских рек -- мелких, порожистых, с коротким навигационным периодом. А пароходные корпуса, из-за ледохода, требуют большей конструкционной прочности, чем европейские.
       Кабестаны и конноводные суда, тащившие по Волге "возы" из мелких судов и барж, а также многочисленные самосплавные транспортные средства создавали неразбериху в речном движении.
       Снижало эффективность пароходов и то, что они брали огромный запас дров на палубу или тащили его на буксируемых баржах. (Высокоэнергетический каменный уголь, служивший топливом доля английских пароходов, у нас еще только начинал разрабатываться в отдаленных от центра районах.)
       С учетом этих обстоятельств, затраты на транспортировку груза кабестанами оказывались ниже, чем при пароходных перевозках. Сами кабестаны были судами с паровой машиной -- она приводила в движение шпиль, выбирающий якорный трос. (Якорь завозился вперед, вверх по течению, небольшими пароходиками-забежками.) Общая грузоподъемность "возов", которые тащил кабестан, достигала 500 тыс. пуд. Кабестан являлся своего рода "пароходом для бедных".
       Высочайшими указами от 1837 и 1842 гг. вводились правила речного судоходства, позволявшие "разрулить" толчею на воде и дать дорогу пароходам.
       А в 1842 за дело взялась группа крупных петербургских промышленников. Она создала общество эксплуатации пароходов на Волге с певучим названием "По Волге". "По-волжцы" произвели обследование Волги от Рыбинска до Самары и представили устав своего общества в Главное управление путей сообщения, где он был рассмотрен полковником Мельниковым, деятельным инженером и советником государя.
       Управление приняло принципиальное решение "о предоставлении всем права учреждать в Империи буксирное пароходство и о прекращении всех дел по рассмотрению прошений о разрешении разных пароходных предприятий монопольного характера". Оно встретило поддержку в Государственном Совете и 2 июня 1843 был утвержден закон, предоставлявший право свободного учреждения пароходств на реках всем желающим.
       Устав пароходного общества "По Волге" был быстро одобрен Государственным советом и утвержден императором.
       С 1848 г. движение пароходов по Волге приняло регулярный характер, за год было перевезено 20 тыс. тонн грузов. Повсеместно возникали пароходные компании. Одним из наиболее успешных оказалось пароходство "Меркурий", созданое в 1849 г. для работы в волжско-камском бассейне, оно располагало несколькими мощными пароходными буксирами, в том числе "Минин" и "Пожарский" с силовыми установками по 200 л.с.
       С 1845 г. по Неве и вдоль побережья Финского залива стали курсировать пароходы "Общества Петергофской купеческой гавани". Начались пассажирские перевозки по Ладожскому и Онежскому озерам. Пароходы стали ходить по Чудскому и Псковском озерам.
       В 1846 г. было создано Пермское пароходное общество, которое взялось за перевозки по рр. Кама и Чусовая.
       Пароходное сообщение по Днепру, открывшееся в 1839, поначалу было убыточным. Пароходы, требующие не менее 3,5 футов глубины, могли ходить от от Кременчуга до верховьев Днепра меньшую часть года.[293] В 1846 пароходы судовладельца Мальцева освоили движение по Десне и Днепру между Брянском и Киевом. На Немане пароходное движение началось в 1854 г.
       На Днестре, между Тирасполем и Аккерманом, паровое судоходство появилось в начале 1840-х г. На буксировке судов из Днестровского лимана до Одессы и обратно работали пароходы "Днестр" и "Луба". С 1852 г. паровые суда стали перевозить груз и пассажиров по Бугу, между Николаевым и Вознесенском.
       Первый сибирский пароход "Основа", построенный в 1838 г., использовался для рейсов от Тюмени до Тобола. С 1844 по Байкалу ходил построенный промышленником Мясниковым пароход "Император Николай". В том же году был спущен на байкальскую воду "Наследник Цесаревич" с пятидесятисильной машиной. С 1846 г. пароходы Мясникова стали успевать из Тюмени в Томск и обратно за одну навигацию. В 1854 паровые суда появляются на Шилке и Амуре.[294]
       Таким образом на время царствования Николая приходится поиск технических и организационных форм пароходного движения и начинается бурный рост коммерческих пароходств. Бурлаки со своей "дубинушкой" уходят на картины и в песни, оставляя место машинам.

    Телеграф

       Как и в случае с железными дорогами, государь лучше, чем большая часть "российского образованного дворянства" понимал, насколько огромная страна нуждается в оперативных средствах связи.
       В 1830-х в России были созданы самые протяженных в мире линии оптического телеграфа.
       Николай оказывал все необходимое содействие изобретателю П. Шиллингу, проведшему первые в мире опыты по созданию электромагнитной связи, а после его смерти поручил академику Б. Якоби "заняться вопросом об электрическом телеграфе". Для начала, по указанию императора, были построены небольшие телеграфные линии, соединившие Зимний дворец с Главным штабом, Главным управлением путей сообщения и Александровским дворцом в Царском Селе.
       Мощным катализатором прокладки телеграфных линий стало строительство железных дорог.
       В сентябре 1842 г. император распорядился о передаче телеграфов из ведения Военного министерства Главному управлению путей сообщения. Во главе работ по созданию телеграфных линий встал один из лучших российских администраторов 19 столетия -- граф Клейнмихель.
       Телеграфная линии, соединяющая Москву и Петербург, заработала осенью 1852 г.
       Восточная война подстегнула процесс создания телеграфных линий, они соединили Петербург с Варшавой, а также с некоторыми портами Балтийского и Черного морей.
       Впервые за всю историю у российского центра появилась возможность оперативно получать информацию о событиях в отдаленных районах и столь же быстро реагировать на них. И если ранее единство страны создавалось культурой, языком, верой, то теперь к этому добавлялись и технические средства.
       Среди прочих событий, происходивших в сфере связи и почты во времена Николая I, стоить отметить кардинальное удешевление пересылки бумажной корреспонденции. Вместо существовавшего ранее разнообразия цен, зависящих от расстояния, была введена единая цена в 10 коп. за любое отправление. Это сделало почту доступной для всех сословий. Русские стали народом, пишущим и получающим письма.[295]
       Развитие почтовой связи ускорило и денежный оборот. Если в 1825 г. средствами почты было переслано денег на 151 млн. руб, то в 1849 г. уже на 408 млн. руб.

    Торговля. Великие русские ярмарки

       Географические и климатические особенности России -- протяженные и зависимые от сезона транспортные пути -- определили важнейшую роль ярмарочной, "концентрированной" торговли.
       Товарооборот нижегородской ярмарки в 1840-1850 гг. составлял в среднем около 100 млн руб. По сравнению с 1820-ми он увеличился в три раза. Если верить Пушкину, то побывал на этой ярмарке и Евгений Онегин. Впечатления героя оформились в две стихотворные строчки: "Всяк суетится, лжет за двух, И всюду меркантильный дух..."
       Так что особо беспокоится за дух предпринимательства в николаевское время не стоит.
       Де Кюстин поражался размаху и организованности Нижегородской ярмарки, в чем однако усматривал проявления "русского рабства". Волей-неволей он оставил любопытное ее описание:
       "Ярмарочный город как и все современные русские города слишком велик для своего населения, хоя последнее и состоит, как я уже говорил из двухсот тысяч душ в среднем. Правда, в это огромное число входят все приютившиеся во временных лагерях, разбитых вокруг ярмарки, а также избравшие своим жильем реки. Последние на большом расстоянии покрыты сплошным лесом судов всех видов и размеров, где живет сорок тысяч человек... Все ярмарочные здания стоят на подземном городе -- великолепной сводчатой канализации, настоящем лабиринте, в котором можно заблудиться, если отважиться на его посещение без опытного проводника. Каждая улица ярмарки дублирована подземной галереей, проложенной на всем протяжении улицы и служащей стоком для нечистот. Галереи эти, выложенные каменными плитами, очищаются по несколько раз в день множеством помп, накачивающих воду из окрестных рек, и соединены с поверхностью земли широкими лестницами."[296]
       Особенное впечатление на маркиза-барабаса произвел "чайный город", где находилось сразу сорок тысяч ящиков. Чай доставлялся не верблюжьими караванами, как думал до того вражеский пропагандист, а в основном водными путями. От Кяхты до Томска он шел сухим путем, далее по рекам до Тюмени, оттуда до Перми по суше, потом снова по рекам. Этот путь проделывало 80 тыс. ящиков в год. Остальной китайский чай оставался в Сибири или доставляется в центр страны санными поездами зимой.
       Поразился де Кюстин "городу кашемировой шерсти", вызвали удивление огромные склады леса -- "о которых наши парижские лесные склады не дают даже слабого представления."
       "Еще один город, самый, пожалуй, большой и интересный из всех,  -- это город железа. На целый километр тянутся галереи всевозможных железных полос, брусьев и штанг. Потом идут решетки, потом кованое железо, дальше целые пирамиды земледельческих орудий и предметов домашнего обихода,  -- короче говоря, перед вами целое царство металла, составляющего один из главнейших источников богатства империи." После чего де Кюстин издает горестный общечеловеческий вопль: "Это богатство пугает. Сколько каторжников нужно иметь, чтобы извлечь из недр земли такие сокровища!" Да, только на Западе метал извлекается из недр земли счастливыми радостными тружениками, а в России каторжниками и прочими страдальцами за правое дело.
       "Не хватило бы целого дня даже для беглого обхода всех этих предместий, являющихся лишь, так сказать, спутниками ярмарки в тесном смысле этого слова. Если бы включить их в общую ограду, протяжение последней не уступало бы обводу крупной европейской столицы...Словом "город" я пользуюсь нарочно, потому что только это слово может дать понятие о колоссальных размерах этих складов, придающих ярмарке положительно грандиозный характер".
       "В предместье, отделенном рукавом Оки, расположилась целая персидская деревня... С удивлением любовался я там великолепными коврами, суровым шелком и термоламой, родом шелкового кашемира... Впрочем, я бы не удивился, если бы оказалось, что русские выдают за персидскую мануфактуру подделки своих фабрик."[297]
       Ах, эти русские. Прекрасные персидские ковры и то подделка, то есть, на самом деле, прекрасные русские ковры. После этого остается лишь порадоваться за родные фабрики.
       "Меня заставили прогуляться по городу, целиком отведенному под склады сушеной и соленой рыбы, привозимой из Каспийского моря для соблюдающих посты набожных русских... Если бы трупы на этом рыбьем кладбище не насчитывались миллионами, можно было вообразить, что вы попали в кабинет естественной истории."
       Недоброжелательного наблюдателя, конечно же, "заставили" поразиться разнообразию и размаху рыбного рынка. Но и тут ловкий француз вывернулся и постарался подобрать неаппетитные сравнения.
       "Имеется на ярмарке и кожаный город... Потом идет город мехов."
       Внутренняя часть ярмарка описывается так: "Здесь, внутри, все чинно, спокойно, тихо, здесь царит безлюдье, порядок, полиция -- словом здесь Россия".
       После этой сентенции непонятно, а во внешней части ярмарки, где "господствует свобода и беспорядок", уже не Россия? И разве не дело полиции обеспечивать порядок? Неужто, месье, вам хотелось, чтобы здесь вас обжулили как в Париже или продали суррогат как в Лондоне?
       Когда де Кюстин случайно выходит из роли злого следователя, то у него прорываются здравые мысли: "Для того, чтобы создать Нижегородскую ярмарку, понадобилось стечение целого ряда исключительных обстоятельства, которых нет и не может быть в европейских государствах: огромность расстояний, разделяющих наполовину варварские народы, испытыващие уже, однако, непреодолимую тягу к роскоши и климатические условия, изолирующие отдельные местности в течение многих месяцев в году."
       Маркиз замечает, что "главные торговые деятели ярмарки" -- это крестьяне. Правда, называет всех для округлости крепостными. (Неужто государственных крестьян, казаков, инородцев, составляющих две трети населения России, на ярмарку не пускают?)
       Однако визитер признает, что и крепостными "заключаются сделки на слово на огромные суммы".[298]
       Другие крупнейшие ярмарки России проводились в Ирбите и Ростове. Для русского севера особое значение имела Маргаритинская ярмарка в Архангельске, где торговали преимущественно рыбой и изделиями местных промыслов.
       Все ярмарки проводились в разное время и между ними шло постоянное движение товаров.
       Ирбитская ярмарка, в Пермской губернии, существовавшая с 1631 г., занимала второе место по торговым оборотам после Нижегородской. Она являлась главным центром торговли для Урала и Сибири. За период 1820-1850-х ее товарооборот вырос в 10 раз, до 40 млн руб.[299]
       Эта ярмарка начиналась с зимними холодами, когда сибирские купцы, в основном иркутские, на санях привозили пушнину осеннего промысла (шкурки горностая, соболя, бобра, чернобурой лисицы, песца и белки). Оренбургские купцы, занимающиеся среднеазиатской торговлей, доставляли сюда бухарские, персидские и китайские товары: шелк, ткани, фарфор, золото и серебро в слитках и монетах. Архангельские и устюжские купцы -- сахар, сукна, вина, сладости, "колониальные" товары вроде табака и фруктов. Из Европейской России, из Москвы, приходили продовольственные и текстильные товары, с Урала металлические и медные изделия.
       До Опиумной войны Ирбитская ярмарка снабжала китайскими чаем, поступающим через Кяхту, всю Европу. (Затем, по программе "опиум в обмен на чай", он стал вывозиться англичанами через китайские порты и доставляться в Россию контрабандой.)
       От Ирбита протянулась целая "ярмарочная линия", включавшая Оренбург и Троицк.
       Для степных племен большую роль играла торговля лошадьми и рогатым скотом, которую они производили на волжских ярмарках и в Оренбурге.
       Среднеазиатская торговля, идущая преимущественно через Оренбург, имела мощные стимулы -- ханства и орды нуждались в российской мануфактуре, металлоизделиях и хлебе, а российская легкая промышленность требовала все больше шерсти и хлопка. Однако товарообмену со Средней Азии долгое время мешали фактор дикости. Хивинцы, кокандцы, киргиз-кайсаки до 1850-х гг. усердно грабили торговые караваны в степи. Так в одном из типичных донесений оренбургского губернатора указывалось, "что разграблены два каравана, один шедший в Бухару около 400 верст от Орской крепости. Товаров же в оном было на 232.367 рублей, а другой караван из Бухарии на 1000 верблюдов... бухарцам принадлежавшим на восьмистах верблюдах, да российским купцам на двухстах, их сей урон как пишут простирается более нежели на миллион рублей".
       В 1829 состоялась первая общероссийская мануфактурная выставка. Проводилась она и далее, регулярно, в Москве, Петербурге, Варшаве.
       В 1851 г. Россия участвовала в Лондонской всемирной выставке. Как показала эта выставка, в производстве изделий из драгметаллов, парчи и глазета, кумача и ситца русские уже не уступают Европе. В хлопчатобумажном прядильном и ткацком производстве русские еще не дотягивали до уровня английских и французских производителей, но превосходили бельгийских и американских.
       В 1850 г. были приняты умеренно-охранительные таможенные тарифы, поощрявшие ввоз в Россию сырья и полуфабрикатов. В это же время происходит отмена таможенной границы между Царством польским и остальной империей.
       Вот несколько цифр, свидетельствующих о хорошей динамике русской внешней торговли (и соответствующих производств), в тыс. пуд.
       При Николае ежегодный сбыт хлеба внутри государства в 9 раз превышал вывоз в зарубежные страны, до либерального лозунга "недоедим, а вывезем" было еще далеко.
       Общий доход от внешней торговли вырос с 1820-х до 1850-х гг. более чем в два раза.

    Итоги

       Экономика России в царствование Николая I не была застойной, как уничижительно пишут современные авторы-неучи, а развивалась быстрыми темпами. Опираясь в этом развитии исключительно на собственные силы. Рост городской промышленности сочетался с высвобождением рабочих рук на селе. Крепостные отношения уходили ровно с той скоростью, с какой прибывали возможности для отношений вольных, чисто экономических. Если бы развитие нашей страны продолжалось в "николаевском" ключе, т. е. осуществлялось бы в национальных целях, для себя, а не для иностранного капитала, то сегодня мы бы жили в огромной и процветающей стране.
       Увы, экономическая политика в последующее "перестроечное" время Александра II стала проходить под либеральными флагами "открытости", привлечения иностранных займов и инвестиций. Она определила долговое закабаление России, усиление всех видов зависимости от западных стран, разорение и пролетаризацию крестьянства, наращивание дешевого сырьевого экспорта в ущерб продовольственной обеспеченности населения, уход средств, которые могли использоваться для собственного развития, в западные банки.
       Причем такие экокономические тенденции были заданы не объективными обстоятельствами, а идеологическими предпочтениями власть имущих -- "западнической партии".
       Усиление имущественного расслоения и социальной розни будет действовать самым разрушительным образом на русское национальное строительство. А по контрасту, на Западе, из сословий и этнических групп, будут собираться и обретать общие интересы единые нации; наиболее грубые формы эксплуатации уйдут за пределы метрополий. Без nation-building (нациестроительства), в общем, невозможно было выдержать переход к промышленному обществу, с его механистическими отношениями между капиталом и пролетариатом.
       А. Тойнби: "Индустриализм и национализм суть две силы, которые фактически господствовали в западном обществе в течение (19) века... Промышленная революция и нынешняя форма национализма действовали тогда сообща, создавая "великие империи", каждая из которых претендовала на универсальный охват, становясь как бы космосом сама в себе... Приблизительно до 1875 г. два господствовавших тогда института -- индустриализм и национализм -- действовали сообща, созидая великие державы."[300]
       Капитализм, который был на Западе "индустриализацией плюс национализм", стал в России "индустриализацией минус национализм". Поэтому "отлиберализованная" экономика России увеличивала национальные капиталы других стран, более чем свои собственные. В конце 19 века русские имели большую смертность, чем в начале того же века, падало среднедушевое потребление продуктов питания. Ситуация была сравнима с колониальной Индией и полуколониальным Китаем.
       Монархия, пытавшаяся скрепить распадающееся социальное и национальное пространство, стало мишенью целенаправленных атак самых разных сил, от анархистов до нуворишей. Отказ от национальных основ экономической политики, в итоге, стал причиной краха российской государственности, с которым не могли сравниться не Батыев погром, ни Смута.
       Настанет год, России черный год,
       Когда царей корона упадет;
       Забудет чернь к ним прежнюю любовь,
       И пища будет смерть и кровь;
       Когда детей, когда невинных жен
       Низвергнутый не защитит закон;
       Когда чума от смрадных, мертвых тел
       Начнет бродить среди печальных сел,
       Чтобы платком их хижин вызывать,
       И станет глад сей бедный край терзать...
       После изучения реального содержания Николаевской политики, в том числе и экономической, можно сказать, что он сделал всё, чтобы предотвратить подобный исход для России.

    Наука и образование

       Недобросовестные историки внушили нам мысль, что Николай I только и делал, что душил таланты. На самом деле, ввиду финансовой слабости предпринимательского сословия, николаевское правительство почти на 100 % финансировало исследования и разработки.
       В начале своего царствования, в 1831 г., император Николай I дал поистине петровское указание российским посольствам в европейских столицах обращать особое внимание на все появлявшиеся изобретения, открытия и усовершенствования "как по части военной, так и вообще по части мануфактур и промышленности" и немедленно "доставлять об оных подробные сведения".
       В 1831 государь велел построить астрономическую обсерваторию вблизи Петербурга. Министру народного просвещения, графу Ливену, было сказано, что "основание первоклассной обсерватории около столицы в высокой степени полезно и важно для ученой чести России".
       В конце сентября 1839 г. император посетил и внимательно осмотрел полностью отстроенную и снабженную первоклассными инструментами Пулковскую обсерваторию.
       Так Россия стала одной из ведущих "астрономических" держав.
       Пулковские определения положений основных, фундаментальных звезд по точности превзошли все дотоле существовавшие и были приняты во всем мире за основу при исследованиях звезд.
       Император также повелел создать астрономические обсерватории в Казани и Киеве. Была капитально переоснащена обсерватория в Москве; вчетверо увеличено финансирование обсерватории в Дерпте. Под руководством В. Струве она внесла большой вклад в изучение двойных звездных систем.
       Было значительно увеличено финансирование исследований в смежных с астрономией областях, в геодезии и математической географии.
       В 1834 г. правительство приняло решение о создании службы геомагнитных и метеорологических наблюдений. Появилась сеть геофизических обсерваторий -- первая из них при институте Корпуса горных инженеров, получившая название Нормальная (ныне это Главная геофизическая обсерватория им. А. Воейкова). Благодаря им была собрана база данных для создания таких капитальных трудов, как "О климате России" К. Веселовского, "О температуре воздуха в Российской империи" Г. Вильда, "О вскрытии и замерзании рек Российской империи" М. Рыкачева.
       В 1845 г. основано Русское географическое общество, президентом его стал вел. кн. Константин Николаевич, вице-президентом знаменитый мореплаватель Федор Литке.
       Россия вносит большой вклад в географические исследования Тихого и Ледовитого океана.
       В 1826-29 гг. лейтенант Ф. Литке на шлюпе "Сенявин" отечественной постройки совершил трехлетнее кругосветное плавание, во время которого было проведено гидрографическое и картографическое изучение Каролинского и Марианского архипелагов, открыто двенадцать островов в Тихом океане и ряд островов в Беринговом море.
       В 1832 и 1837-1838 гг. идет изучение берегов и природы Новой Земли экспедициями во главе со штурманом П. Пахтусовым, академиком Бэром и капитаном Циволькой.
       В 1847 Гофман и Ковальский, по поручению русского географического общества, исследуют п-в Ямал.
       Неоднократно упоминаемый на страницах этой книги Е Ковалевский превратил географические знания о Средней Азии из средневековых в научные, изучал он и Большую нубийскую пустыню. П. Чихачев, исследовавший природные богатства Алтая и Кемеровского края, открыл залежи Кузнецкого каменноугольного бассейна, которые затем сыграют большую роль в хозяйственной жизни нашей страны. Л. Загоскин описал внутреннюю Аляску, бассейн р. Юкон.
       Замечательные исследования капитана Невельского и его соратников на Дальнем Востоке упомянуты в этой книге отдельно.
       А в 1845-1849 гг. финляндский лингвист Кастрен на деньги Российской академии наук путешествует по Сибири с целью изучения финно-угорских наречий. (Финская культура как раз выходит из-под шведского гнета и вот уже финские ученые на русские деньги ищут свои корни в Азии).
       В 1834 г. в Екатеринбурге было основано научное Горное общество и "музеум всех российских ископаемых".
       В 1835 г. император посетил дом ученого П. Шиллинга, создавшего первый в мире электромагнитный телеграф. Николай Павлович внимательно ознакомился с работой телеграфа, а затем отправил из одного конца дома в другой телеграмму на французском языке: "Я очарован, сделав визит господину Шиллингу"[301]....
       Вскоре был образован специальный комитет для рассмотрения возможностей электромагнитного телеграфа. Комитет, изучив изобретение Шиллинга, предложил изобретателю построить небольшую телеграфную линию в здании Главного адмиралтейства. Что и было сделано, причем часть провода прошла через внутренний канал адмиралтейства. Испытания первой линии электромагнитного телеграфа прошли успешно. Та участки линии, которые пять месяцев находились под водой, работали бесперебойно. Император немедленно распорядился создать телеграфную линию, соединяющей Санкт-Петербург с Кронштадтом.
       По воспоминаниям Б.Якоби: "из числа всех высокопоставленных лиц и сановников, окружавших тогда императора, один только Государь сам предвидел важное значение и будущность того, на что другие смотрели только как на игрушку... Я счел бы себя в высшей степени счастливым, если бы... мне было бы суждено иметь дело непосредственно и единственно с Государем императором, высокий ум которого имел лишь в виду будущность и общественную пользу от этого замечательного средства сообщения; который вполне мог оценить новизну дела и трудности развития его; который с благородной снисходительностью извинял некоторые неизбежные несовершенства аппаратов, поощряя меня к дальнейшей деятельности на пути усовершенствований и соблюдая с мельчайшею точностью правила, установленные для пользования телеграфом". Император не раз встречался с Якоби, чтобы обсудить с ним вопросы, связанные с устройством линий электромагнитного телеграфа.[302]
       Именно при Николае I Россия становится такой, какой мы ее знаем -- страной с сильным образованием. Именно в его царствование российские высшие учебные заведения превращаются в центры научной активности, так например великий Лобачевский работал в окраинном Казанском университете, восточнее которого уже не было ни одного ВУЗ'а.
       Сразу после воцарения Николая Павловича из российского просвещения был изгнан обскурант Рунич, противившийся развитию этой отрасли, немедленно увеличено финансирование всех видов учебных заведений.
       В 1833 г. Министерство народного просвещения возглавил С.Уваров, автор знаменитой, хотя и весьма облаянной либералами формулы "Православие, Самодержавие, Народность". Пусть на уровне символов, но была возобновлена основа для национального строительства -- процесса, остановленного на век дворяновластием.
       По руководством Уварова был разработан новый университетский устав. В июле 1835 г., после утверждения Николаем I, его опубликовали под названием "Общий устав императорских Российских университетов". Одновременно в полтора раза было увеличено их финансирование.
       За университетами сохранялась автономия, возможности самоуправления только увеличивались. Согласно новому уставу ректор и деканы факультетов избирались Советом университета сроком на 4 года с последующим утверждением: деканы -- министром, ректор -- императором. (В цивилизованной Франции люди на эти должности не избирались, а назначались.) Совету университета предоставлялось право присваивать научные степени кандидата, магистра и доктора по факультетам, избирать путем голосования профессоров.

    Московский университет

       При Николае преподавателями Московского университета стали раз за разом выполняться научные работы, на которых можно было ставить штемпель: "впервые в нашей стране", а иногда уже и "впервые в мире".
       Назову только несколько.
       Книга Д. Перевощикова "Руководство к астрономии" -- первый русский учебник по астрономии.
       Двадцатитомная "Ручная математическая энциклопедия", излагающая в доступной форме новейшие достижения математической науки.
       Журнал "Вестник естественных наук и медицины" -- первое наше периодическое издания по химии; в приложении к нему даются материалы о практическом применении химии в промышленности и сельском хозяйстве.
       Учебник по сравнительной анатомии Г. Щуровского "Органология животных" и по судебной химии "Руководство к распознанию ядов" А. Иовского.
       Учебник по антропологии А. Ловецкого.
       Докторская диссертация Н. Зернова "Рассуждение об интеграции уравнений с частными дифференциалами"- первая в России специализированная работа по высшей математике. И учебник этого же автора "Дифференциальное исчисление с приложением к геометрии", отразивший реформу оснований математического анализа, начатую О. Коши.
       Первый русский курс аналитической геометрии Н. Брашмана.
       Учебник по физиологии -- многотомный труд А. Филомафитского -- сыгравший существенную роль в пропаганде экспериментального метода в этой науке. Примечательное исследование того же автора: "Трактат о переливании крови как единственное средство во многих случаях спасти угасающую жизнь, составленный в историческом, физиологическом и хирургическом отношении".
       Бесплатные публичные лекции проф. Р. Геймана по технической химии для московских фабрикантов -- сильная попытка соединить науку и бизнес.
       Новаторские операции В. Басова. Он производит первую в России трахеотомию и пересадку роговицы с целью восстановления зрения.
       Профессор Ф. Иноземцев впервые в нашей стране применяет при операции эфирный наркоз.
       Статья проф. Н. Лясковского "О теории протеина", содержащая принципиальные возражения против общепринятой теории Мульдера, становится основанием для развития современных воззрений о структуре белка.
       В 1846 П. Чебышев защищает магистерскую диссертацию "Опыт элементарного анализа теории вероятностей". Этот российский ученый вскоре войдет в когорту лучших математиков 19 в.
       В 1854 г. А. Бутлеров защищает докторскую диссертацию "Об эфирных маслах". Он станет первым русским химиком мирового масштаба.
       Конечно можно сказать, что все плохое в стране было от императора, а все хорошее, как например научные достижения, от отдельных свободолюбивых личностей. Почему ж только свободолюбивые личности не совершали свои открытия где-нибудь в Новой Гвинее?
       Гуманитарная сфера
       27 сентября 1826 г. император посетил Московский университет. В присутствии профессорско-преподавательского состава и студентов Николай Павлович высказал желание "видеть в воспитанниках Московского университета прямо Русских".
       А осенью 1832 г. посетил университет Пушкин, причем в сопровождении Уварова. Пушкин присутствовал на лекции И. Давыдова по истории русской литературы и в споре с М. Каченовским отстаивал подлинность "Слове о полку Игореве".
       В сентябре 1844 г. состоялась первая лекция историка и юриста К. Кавелина в должности адъюнкта на кафедре истории русского права. Кавелиным был применен диалектический подход к изучению русской истории и основана "государственная школа" российской историографии.
       В том же году профессор С.Шевырев впервые в России начал чтение курса по "истории русской литературы, преимущественно древней", который утверждал самобытность и ценность национальной культуры.
       1 сентября 1845 г. началось чтение лекций по русской истории Сергеем Соловьевым, которого можно считать великим собирателем фактов и отцом русской историографии. В 1848 г. издан первый том соловьевской "История России с древнейших времен".
       Для Соловьева, в отличие от его предшественников, русская история уже не разбивается на темное допетровское прошлое и культурное постпетровское бытие, это не биографии плохих и хороших государей. Он не отделяет государства от общества, а представляет его как продукт народной жизни. Соловьев, будучи близок либералам в воззрениях на передовую роль Запада, тем не менее, яснее видит причины этого превосходства. Он выражает мысль, что "природа для народов Западной Европы была матерью, для народов Восточной Европы -- мачехой; там она содействовала успехам цивилизации, здесь -- тормозила их".
       В московском университете учились Тургенев, Лермонтов, Гончаров, Фет, Грибоедов и многие другие поэты и писатели, составившие славу русской литературы.
       Однако надо признать, что гуманитарные факультеты Московского университета в целом не откликнулись на призыв императора воспитывать "прямо Русских". Университет остался центром западничества в русской гуманитарной мысли.
       Оглушительным успехом пользуется курс публичных лекций по всеобщей истории Т. Грановского; согласно его историософии Россия должна выступать лишь в роли послушной ученицы "исторических" западных наций.
       Университет продолжает выращивать радикальных западников. Н. Муравьев, С. Трубецкой и П. Чаадаев передают эстафетную палочку А. Герцену, Н. Огареву, М. Бакунину.
       В журнале "Телескоп", издаваемый преподавателями университета, опубликовано "Философическое письмо" Чаадаева, отвергающее ценность исторического пути России, какие-либо положительные основы ее самобытности, какой-либо ее вклад в мировой прогресс -- вещь, по сути, расистская, утверждающая врожденную неполноценность русского народа.
       Под крылом графа С. Строганова в университете издается мазепинская "История русов", ставшая библией малороссийского сепаратизма. Однако сей либеральный попечитель московского учебного округа запрещает запрещает защиту диссертации славянофила К. Аксакова о Ломоносове.[303]

    Санкт-петербургский университет

       При воцарении Николая I петербургский университет фактически не функционировал.
       Император сразу обратил внимание на печальное состояние столичного университета. В ноябре 1830 г. ему были переданы здания Двенадцати коллегий. Для его библиотеки за счет казны приобретено огромное книжное собрание (3220 томов) лейпцигского правоведа Венка, включавшее ценнейшие инкунабулы и рукописи XII-XVI вв.
       Платы за обучение своекоштные студенты не вносили никакой. Многочисленная публика посещала лекции в качестве вольнослушающих. С 1830-х годов в университете появляются студенты из аристократических фамилий, а вместе с ними две студенческие корпорации, русская (Ruthenia) и немецкая (Baltica)  -- по примеру германских буршеншафтов.
       Новый "уваровский" университетский устав оживил научную и преподавательскую деятельность петербургского университета.
       Он был первым из российских ВУЗ'ов, где было начато преподавание экономики -- в 1836 была открыта кафедра "Сельского хозяйства, лесоводства и торгового счетоводства".
       Этот университет стал центром преподавания технических дисциплин. На средства министерства финансов здесь было образовано "реальное отделение", готовящее преподавателей технических наук для высших учебных заведений.
       В 1840-е гг. во многом благодаря петербургскому университету возникает русская математическая школа, пользующаяся уважением во всем мире (погибнет она только в 1990-е). Упомяну лишь труды проф. В. Буняковского и И. Сомова по теории вероятностей и докторскую диссертацию доцента П. Чебышева "Теория сравнений".

    Другие высшие учебные заведения

       Восстановленный в 1828 г. Главный педагогический институт стал выпускать кандидатов на профессорские кафедры, преподавателей для средних и высших учебных заведений. В институте имелись юридическое, физико-математическое и историко-филологическое отделения, действовали курсы усовершенствования чиновников гражданских ведомств.
       Большинство его студентов происходило из разночинной среды и состояло на казенном содержании. Среди знаменитых выпускников института был крупнейший русский ученый 19 в. Д. Менделеев, который учился здесь в 1850-1855 гг.
       В 1828 г. в эстляндском городе Дерпте был образован особый Профессорский институт для подготовки "природных россиян" к занятию профессорских кафедр. Среди посланных туда из Москвы выпускников медицинского факультета был Н.Пирогов, ставший хирургом-новатором. Выпускники института стажировались в лучших зарубежных университетах.
       Сельскохозяйственные и ветеринарные институты были созданы в Могилеве и Дерпте.
       В столице возникло строительное училище, вскоре преобразованное в институт гражданских инженеров.
       В 1848 г. был издан высочайший рескрипт о военно-учебных заведениях. Среди устремлений, которые должны были прививаться будущим офицерам, значились "усердие к общему добру", "покровительство невинному и оскорбленному", "отвращение к жестокости".
       Военные учебные заведения готовили всесторонне образованных людей. Так, например, Михайловское артиллерийское училище закончил А.Энгельгардт, крупный специалист по агрохимии, а выпускником Главного инженерного училища был не только знаменитый Тотлебен, но и Ф. Достоевский -- русский писатель, ставший явлением мирового масштаба.

    Средние учебные заведения

       При воцарении Николая I немногочисленные гимназии и уездные училища были полупустыми.
       Был немедленно образован Комитет устройства учебных заведений, который выработал новый устав для гимназий, утвержденный императором 8 декабря 1828 г.
       Устав ставил перед гимназиями двойную цель: приготовить учеников к обучению в университете и "доставить способы приличного воспитания". Обучение становилось семилетним и стандартным, за единственным исключением, в одних гимназиях, начиная с четвертого класса, преподавался греческий язык, в других нет.
       В основу обучения Устав ставил "применение учения к потребностям учащихся", основательность знаний и "национальность", т. е. глубокое изучение собственной страны.
       Значительно увеличивалось число часов по математике, как служащей "в особенности к изощрению ясности в мыслях, их образованию, проницательности и силе размышления". Возрастало число уроков по русскому языку и закону Божию. Вводилось преподавание географии, статистики, физики. В два с половиной раза повышались оклады учителей. Расширялись права выпускников, которые по окончании гимназии могли определяться на места канцелярских служащих высшего разряда.
       В гимназиях были образованы педагогические советы, на которых преподавательский состав должен был обсуждать все вопросы, связанные с их деятельностью.
       В 1828 г. государственные расходы на содержание гимназий увеличились более чем в пять раз по сравнению с расходами, определенными уставом 1804 г.
       В том же году приходские и уездные училища стали общеобразовательными школами для всех сословий -- возникают они в каждом уезде.
       С начала 1830-х гг. русское юношество, даже относящееся к высшим сословиям, воспитывалось преимущественно в отечественных учебных заведениях. Теперь все иностранные учителя, приезжающие в Россию на работу, подвергались экзаменам для подтверждения права преподавания.
       "Миновало то время, когда дети вельмож, знатных и незнатных помещиков, даже богатых простолюдинов получали свое образование вне отечества, забывая родной язык, усваивая чуждый взгляд на все окружающее, и возвращались в Россию с душой холодной ко всему, что дорого и мило Русскому сердцу. Миновало то время, когда домашними наставниками нашими были нередко грубые невежды, безнравственные бродяги, часто изгнанные из своей Родины и принятые нами за одно лепетанье на языке Французском".
       При всех гимназиях и уездных училищах были созданы реальные школы с преподаванием практической химии, механики, технического черчения, технологии, счетоводства и сельского хозяйства.
       Эти школы готовили юношей для получения технического образования, с последующей занятостью в сфере производства.
       Стало быстро расти число средних специальных учебных заведений, среди которых выделялось императорское техническое училище и уральское горное училище.
       Фактически с Николая начался в России массовый образовательный процесс, захвативший все сословия.
       И хотя до самой образованной страны в мире оставалось еще далеко, процент образованных людей в нашем обществе теперь будет расти непрерывно. Благодаря этому, Россия уже во второй половине 19 в. становится заметной величиной не только во всех отраслях культуры, но и во всех областях знания.

    Золотой век русской культуры

       При Николае I определился известный всему миру строгий и прекрасный облик Петербурга (на 60 град. с.ш. нет во всем мире ничего подобного, севернее, конечно, тоже).
       Почти весь цикл строительства Исаакиевского собора пришелся на его царствование.
       Монферран воздвиг Александрийскую колонну на Дворцовой площади. Клодт поставил "Укротителя коней" на Аничковом мосту. Злые языки говорили, что Укротитель -- это сам император, а кони -- это Россия. Но Николай, скорее, напоминает атлантов из Нового Эрмитажа, что был построен Кленцером. С созданием по проектам Росси здания Сената и Синода, Александринского театра, Михайловского дворца (ныне Русский музей), Главного штаба классицизм достиг своих высот, после чего начал уходить.
       Константин Тон, возрождавший традиции древнерусской архитектуры, строил пятиглавые церкви с русским и византийским декором. По его проекту был возведен Большой кремлевский дворец в Москве.
       В 1839 заложен храм Христа Спасителя, этот собор создавался с привлечением добровольных народных пожертвований и выполнял роль колоссального воинского мемориала -- в нем находились мраморные доски с именами павших в 1812 русских солдат.
       Среди интересных начинаний Николая было открытие художественных коллекций, собранных российскими правителями, для людей всех сословий. Эрмитаж распахнул двери для широкой публики в 1852 г.
       При Николае I творили как художники классической школы, Брюлов, Кипренский, Тропинин, А. А. Иванов, так и Павел Федотов -- основатель критического реализма.
       После ознакомления с работами мичмана Федотова, император разрешил ему покинуть морскую службу.
       Художник Иванов ни много ни мало тридцать лет писал "Явление в мире Христа" (и создал действительно шедевр) и император постоянно поддерживал его.
       На время Николая приходится спасение древнерусской письменной культуры, которая на протяжении более ста лет подвергалась уничтожению, как никому не нужный хлам. С 1829 г. начались экспедиции Русского археографического общества. Под девизом "Пусть целая Россия превратится в одну библиотеку, нам доступную" П.Строев и его помощники собирали по всей стране "письменные памятники нашей истории и древней словесности". Последовательно "северная", "средняя" и "западная" экспедиция перерыли почти всю страну в поисках древних свитков и книг.
       Организация и финансирование археографических экспедиций осуществлялось Академией наук, которую возглавлял граф Уваров. Император изучал от "доски до доски" все тома переписанных вручную исторических документов.[304] С конца 1840-х гг. начнется издание Полного собрания русских летописей. То, что западники считали темной, молчащей, варварской Русью, вдруг заговорило. Не случайно, что российская история только с этого времени приобретает черты науки.
       При Николае I русская литература стала явлением мирового масштаба. Едва утвердившись на троне, император поспешил вызвать Пушкина из ссылки и немедленно содействовал изданию "Бориса Годунова".
       Уже в конце 1820-х гг. стала оформляться роль Пушкина как национального культурного лидера.
       "Пушкин,  -- пишет Достоевский,  -- как раз приходит в самом начале правильного самосознания нашего, едва лишь начавшегося и зародившегося в обществе нашем после целого столетия с Петровской реформы, и появление его сильно способствует освещению темной дороги нашей новым направляющим светом. В этом то смысле Пушкин есть пророчество и указание".
       Определенным порогом в пушкинском творчестве стали стихотворения "Клеветникам России" и "Бородинская годовщина" -- написанные вслед за событиям русско-польской войны 1830-1831 гг., в отклик на густую волну русофобии, прокатившуюся по европейской прессе.
       Иль Русского Царя уже бессильно слово?
       Иль нам с Европой спорить ново?
       Иль русский от побед отвык?
       Иль мало ль нас? Или от Перми до Тавриды,
       От финских хладных скал, до пламенной Колхиды,
       От потрясенного Кремля
       До стен недвижного Китая,
       Стальной щетиною сверкая,
       Не встанет Русская Земля?
       Эти тексты, конечно, вызвали злобное возбуждение западнической партии внутри самой России, один из представителей которой масон и, кстати камергер, князь П. Вяземский назвал их приношением шинельного поэта. "Пушкин в стихах своих... кажет... шиш из кармана..."; "Царская ласка -- курва соблазнительная... которая вводит в грех..."
       От почитателей Белинского, Герцена и всех последующих поколений правых и левых революционеров Пушкин отделил себя словами "лучшие и прочнейшие изменения суть те, которые приходят от одного улучшения нравов, без насильственных потрясений человеческих, страшных для человечества"..
       Последние годы Пушкин много занимался русской историей. И даже день накануне смерти он провел в работе над статьей о русских первопроходцах Сибири.
       В своем ответе теоретизирующему русофобу Чаадаеву Пушкин ясно выразился насчет мнимого несовершенства русской истории. Соглашаясь с чаадаевский посылом, что "история -- ключ к пониманию народов", Пушкин пишет: "Что же касается нашей исторической ничтожности, то я решительно не могу с вами согласиться. Войны Олега и Святослава и даже удельные усобицы -- разве это не та жизнь, полная кипучего брожения и пылкой и бесцельной деятельности, которой отличается юность всех народов? Татарское нашествие -- печальное и великое зрелище. Пробуждение России, развитие ее могущества, ее движение к единству (к русскому единству, разумеется), оба Ивана, величественная драма, начавшаяся в Угличе и закончившаяся в Ипатьевском монастыре,  -- так неужели все это не история, а лишь бледный полузабытый сон? А Петр Великий, который один есть всемирная история! А Екатерина II, которая поставила Россию на пороге Европы? А Александр, который привел нас в Париж? и (положа руку на сердце) разве не находите вы чего-то значительного в теперешнем положении России, чего-то такого, что поразит будущего историка? Думаете ли вы, что он поставит нас вне Европы? Хотя лично я сердечно привязан к государю, я далеко не восторгаюсь всем, что вижу вокруг себя; как литератора -- меня раздражают, как человек с предрассудками -- я оскорблен,  -- но клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков, какой нам Бог ее дал."
       Такое Пушкинское Credo поставило его в оппозицию не только к Чаадаеву, который отказался от России в явной форме, но и к большой части российской элиты, которая сделала это менее сознательно, но более страшно. Чаадаев честно отказался и ушел в себя; остальные продолжали вести светскую жизнь, сидеть в правительственных комитетах и дворянских собраниях, на университетских кафедрах, командовать войсками.
       Четкое позиционирование Пушкина как лидера национальной культуры и не могло не встревожить западническую партию.
       В заговоре против Пушкина участвовал и дипломатический представитель Голландии, чья политика была полностью подчинена Англии, и находящийся с ним в нетрадиционной сексуальной связи французский офицер, с неясными целями появившийся в России, и представители семьи Полетика, известной своими пропольскими и мазепинскими взглядами, и многие видные масоны. Масоны П. Вяземский, А. Тургенев, В. Жуковский, завсегдатаи карамзинского салона, принимали участие в раскручивании интриги.
       Император, видимо, почувствовал ее масштаб и 23 ноября 1836 взял с Пушкина слово: не драться на дуэли.
       Как показал исследователь С. Фомин, граф Г.Строганов выполнял роль координатора заговора. Григорий Строганов, приближенный еще к Александру I дипломат с обширными международными связями, друг Нессельроде и посла Геккерна, как раз советует голландцу, чтобы его "приемный сын" Дантес вызвал Пушкина на дуэль.
       Незаконная дочь графа Строганова Идалия Полетика была активным координатором антипушкинской интриги (она сводит Дантеса с женой Пушкиной у себя дома). После дуэли Строганов и Нессельроде проводят остаток дня у Геккерна, лихорадочно совещаясь, как замести следы. С кончиной Пушкина участники заговора проделывают оставшуюся часть свой подлой работы. Жуковский выносит из его квартиры какие-то бумаги, а граф Строганов занимается организацией похорон, присматривая за тем, чтобы они не приняли какого-нибудь опасного для заговорщиков направления.
       После смерти великого русского поэта Николай I заплатил все его долги, дал большую пенсию его семье и профинансировал издание его сочинений.[305]
       Последними словами Пушкина об императоре были: "...Весь был бы Его" и "Попросите Государя, чтобы Он меня простил". Речь идет о нарушении данного Николаю слова не драться на дуэли.
       Даже такое прощание Пушкина с императором не помешало трепетным интеллигентам переврать всё, что можно. В стихотворении "Поэт и царь" Цветаева надрывно давит из себя: "Зорче вглядися! Не забывай: Певцоубийца Царь Николай Первый". В экстатическом выплеске чувств она по сути делает из Николая I вечного врага свободы, Амалека, Антихриста.
       Приложив столько усилий к гибели поэта, российские либеральные силы более полутора веков занимались привычным для них делом, приватизацией. Они занимались приватизацией памяти о русском гении, выставляя его этаким декабристом, случайно не добравшимся до сенатской площади. Из Пушкина выходила очередная штампованная "жертва царизма", попадавшая на одну полку вместе с одномерными "борцами с самодержавием".
       Впрочем на либеральной сцене ставился и другой спектакль на тему Пушкина. Еще де Кюстин описал Пушкина поэтом малозначительным и подражательным. А в начале 20 в. люди типа литератора Алданова стали упрекать Пушкина в политиканстве и даже продажности. "Он брал денежные подарки от правительства Николая I". Ну да, Пушкин, бывший издателем общественного-литературного журнала, должен был, наверное, получать деньги в голландском посольстве. Кстати, от правительства Николая получала "денежные подарки" тьма тьмущая российских интеллигентов -- даже сегодня трудно найти "критика режима", который не кормился бы с государственной руки. Попытки оклеветать Пушкина и выбросить его с "корабля современности" не нашли понимания в зрелом СССР, однако возобновились в эмигрантско-диссидентской среде в 1970-е, а затем были подхвачены западными "исследователями".
       Такая же интеллектуальная общность как с Пушкиным, у Николая I была и с Гоголем.
       Произведение Гоголя "Тарас Бульба", своего рода русская "Илиада", стала мощным ударом по мазепинщине, по идее раскола малорусской и великорусской ветвей русской нации.
       Гоголь прекрасно видел то, что было недоступно самовлюбленным поверхностным белинским: "Велико незнание России посреди России. Все живет в иностранных журналах и газетах, а не в земле своей. Город не знает города, человек -- человека, люди, живущие за одной стеной, кажется, как бы живут за морями."
       Вопреки либеральному мифу о том, что Николай I не терпел критики, направление критического реализма не только выросло в его время, но и получило поддержку с его стороны.
       Вскоре после театральной премьеры "Ревизора", которую дали по личному указанию императора, пьеса была напечатана. На премьере Николай сказал автору: "Всем досталось, а мне больше всего". Вспоминал император героев "Ревизора" и при встречах с провинциальными российскими чиновниками. Николай также отменил цензурный запрет на издание "Мертвых душ". Не боялся он за "самодержавие" и надеялся, что эта книга подействует на омертвевшие души дворянства, вцепившегося в свои вольности.
       И острая пьеса "Горе от ума" А.Грибоедова была напечатана по указанию императора.
       Николай I одним из первых заметил одаренность Льва Толстого, тогда офицера на Восточной войне, и помог ему погрузиться в литературную деятельность, не исключено, что даже спас от гибели на поле боя. За это "зеркало русской революции" отблагодарил уже покойного императора отменной злобы пасквилями вроде "Хаджи Мурата" и "Николая Палкина". Увы, талант не всегда сочетается с совестью, особенно если политические тенденции не способствуют честности.
       И, хотя общественный путь Достоевского н