Тищенко Геннадий Иванович
Пасынки Арбата. Главы из автобиографической повести.

Lib.ru/Фантастика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
  • Комментарии: 1, последний от 10/05/2012.
  • © Copyright Тищенко Геннадий Иванович (tishchenko06@mail.ru)
  • Обновлено: 10/02/2012. 181k. Статистика.
  • Повесть: Проза
  •  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Главы из автобиографической повести.

  •    ГЕННАДИЙ ТИЩЕНКО
      
      ПАСЫНКИ АРБАТА
      
      АВТОБИОГРАФИЧЕСКАЯ ПОВЕСТЬ
      
      
      ПОСВЯЩАЕТСЯ МАМЕ.
      
      
      ВВЕДЕНИЕ.
      
       Сейчас, когда я пишу эти строки, мне уже под шестьдесят. Из-за кризиса остановилась работа над фильмом "Письма Рождественского Деда", по письмам Толкина своим детям, и у меня появилось время закончить эту начатую несколько лет назад автобиографическую повесть. Писал я её урывками, когда появлялись "окна" в работе. Некоторые главы написаны лет семь назад, некоторые позже, поэтому при чтении может появиться ощущение, что их писали разные люди. Ведь мы, хочешь, не хочешь, с годами меняемся.
      Странная раздвоенность, надеюсь, без шизофренической основы имеется в моём сознании, а точнее - в отношении к моей жизни в Баку. С одной стороны я в первой половине своей жизни в полной мере пожинал плоды советской национальной политики и вдоволь хлебнул горя, с другой - мне до сих пор снится этот прекраснейший город у моря, и когда я встречаю земляков, во мне поднимается глубокая тёплая волна, так, что даже в горле першит. А чувства, охватывающие меня, когда я вижу пожилых азербайджанок, сродни любви, которую люди испытывают к кому-то бесконечно близкому и родному. Этому имеется множество объяснений, о которых я поведаю позже.
      Советская национальная политика заключалась в том, что во всех союзных республиках (кроме Российской Федерации) представителям титульной нации данной республики отдавалось предпочтение при поступлении в ВУЗ, на работу и создавались условия для карьерного роста. Это делалось для того чтобы поднялся культурный уровень местного населения и они научились сами руководить предприятиями, вузами, колхозами и вообще всей своей республикой. И они научились, что и привело к развалу СССР.
      Имена и фамилии многих героев повести я изменил на созвучные, но некоторые сохранил, за что они, надеюсь, не будут на меня в обиде.
      Я постараюсь быть искренним. Это, наверное, приведёт к субъективизму, но единственное, что может меня подвести в моём стремлении к правде - это моя память. Она окрашивает воспоминания юности в розовые тона, поскольку так уж устроен человек, что о многом плохом он, со временем, к счастью, забывает...
      
      
      ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.
      
      БАКУ И БАКИНЦЫ.
      
      ЗАГУЛЬБА.
      
      Загульба находится в северной части Апшерона, недалеко от селения Бузовны, славящегося наиболее чистой в окрестностях Баку водой. Я имею в виду морскую воду, поскольку на ближайших к столице Азербайджана пляжах бриз часто подгонял к берегу мазут с бесчисленных нефтепромыслов Апшерона, что, как вы понимаете, не добавляло наслаждений отдыхающим. А вот в Бузовнах и Загульбе я мазута ни разу не видел. Не исключено, что мне просто везло, хотя тот факт, что в середине прошлого века дача самого Хозяина Азербайджана пятидесятых годов Багирова находилась именно в Загульбе, говорит о многом.
      Молодёжь, наверное, уже забыла кто такой Багиров, но те, кто постарше, наверно, сжимаются при упоминании этого имени. Я не раз слышал байки о том, как этот сталинский сатрап лично расстреливал функционеров, не оправдавших его доверия. Возможно, это и впрямь были байки, но, как известно, дыма без огня не бывает, и яблоко от яблони недалеко падает: почему бы наместнику жёсткой центральной власти не следовать её примеру? "Бей своих, чтоб чужие боялись", как пелось в популярной перестроечной песне...
      
      
      Детский корпус туберкулёзного санатория находился недалеко от крутого обрыва, за которым на чистейший кварцевый песок пляжа накатывались волны седого Хазара. Что песок был кварцевым не уверен, но, по крайней мере, так утверждала моя матушка, которая для того, чтобы "устроить" меня в лучший на всю страну Советов "профильный" санаторий продала своё единственное пальто, чтобы "смазать" нужных людей. Для себя она, а точнее моя бабушка Евдокия Ивановна, сшила пальто из одеяла, привезённого из Западной Украины, где продолжал служить в погранвойсках мой отец. Я очень гордился своим отцом-пограничником, в которого, по словам мамы, стреляли бандиты, но который, после выздоровления, вновь вернулся на границу, чтобы охранять Родину от бесчисленных шпионов и прочих врагов социализма.
      Мне было около трёх лет, когда с диагнозом "костный туберкулёз" меня заковали от макушки до пят в гипс и на четыре (четыре!) бесконечно долгих года уложили на зарешечённую металлическую койку, покрашенную наполовину облупившейся белой краской.
      
      
      Версий о том, что явилось причиной моего заболевания несколько. По главной версии, - вскоре, после того как мы, то есть я и мои родители, переехали в Западную Украину, я упал с лестницы. Дело в том, что пока отец и мать находились на работе, за мной присматривала пожилая хозяйка дома, в котором мы жили. Как выяснилось позднее, она русских, мягко говоря, не любила. Напоминаю: дело происходило в Западной Украине, в конце сороковых годов, когда в лесах Закарпатья не только прятались, но и постреливали в советских солдат и офицеров украинские националисты.
      Не щадили они и тех, кто, по их словам, продался москалям. Особенно же они презирали украинцев, женатых на русских женщинах. А ведь моя мама была стопроцентная кацапка, хоть и неплохо "размовляла на украинской мове".
      По словам мамы, она не сразу поняла, что хозяйка дома являлась ярой украинской националисткой. Прикинувшись овечкой, эта, добродушная, на первый взгляд, хозяюшка ласково лепетала, встречая дорогих гостей. Пылинки с меня и с моих родителей сдувала. Короче, хорошей актрисой оказалась дамочка, только и выжидавшая момента навредить москалям.
      Впрочем, начну по порядку...
      
      
      В конце войны моя мама работала на складе Бакинского военно-пехотного училища, известного всем бакинцам как "Сальянские казармы". Располагалось училище, представлявшее собой небольшой военный городок, в начале Тбилисского проспекта, недалеко от автовокзала. Курсант этого училища Тищенко Иван Григорьевич, то есть мой будущий отец, был старостой одной из учебных групп. Маме моей, когда она проверяла складскую документацию, понравился подчерк курсанта Тищенко, и, в особенности, его подпись. Так она, ещё не видя моего будущего отца, выделила его среди старост всех групп. А потом выяснилось, что и сам Ваня Тищенко гарным хлопцем оказался. И произошла между ними "химия", как сейчас говорят о взаимной любви с первого взгляда. Через полгода они поженились, а в середине лета 1948 года на свет появился ваш покорный слуга, пишущий эти строки.
      Родился я в Баиловском роддоме имени Крупской (Баилово - это рабочий посёлок на юге Баку). Когда мне исполнилось полгода, отца направили служить в Западную Украину, и мы переехали в город Черновцы. Мы - это мама, папа и я. Бабушка и её второй муж Анатолий Иванович остались в Баку.
      Первый бабушкин муж, то есть мой родной дед, полного имени которого я, к сожалению, не знаю, пропал в тридцатых годах. Всех его родственников, а возможно и его самого, сослали в Сибирь, после раскулачивания. О нём мама и бабушка упоминали редко, поскольку он, вроде бы, сбежал из мест весьма отдалённых и даже объявлялся раз в Баку. Всё, что я знаю о нём, - его звали Николай. Ведь маму мою звали Вера Николаевна...
      
      
       Спустя пару лет после переезда в Западную Украину, я начал жаловаться на боли в спине. Хирург по фамилии Блищенко нащупал у меня зарождавшийся горб и поставил диагноз "туберкулёзный спондилит". Лучше всего это заболевание лечили в туберкулёзном санатории, расположенном в Загульбе, поэтому мама вернулась вместе со мной к бабушке, в Баку.
      Чтобы не пугать маму светило медицины тех лет профессор Гиндус, осмотревший меня, сказал, что мне придётся полечиться "примерно полгодика". Лечение заключалось в том, что нас, детей, "кололи пенициллином" и в тёплую погоду вывозили на веранду, чтобы мы дышали лечебным морским аэрозолем и впитывали живительный ультрафиолет, рассеянный в целебном воздухе Апшерона. Именем Гиндуса позднее был назван туберкулёзный санаторий, в котором я пролежал не полгода, а более четырёх.
      Об этих годах в памяти моей почти ничего не сохранилось. Уж, слишком тягостны и однообразны они были. Помню только, как один раз в середине лета угол брезентового тента, под которым я лежал, сорвало и загнуло сильным ветром. И я несколько часов "сгорал" под палящими солнечными лучами. Привязанный бесчисленными завязками к койке я не мог ни повернуться на бок, ни изменить положения тела. У меня свободными были только руки, которыми я старался прикрыть лицо. Короче, я обгорел в тот день так, что покрылся волдырями. Вечером я слышал, как мой лечащий врач доктор Мустафаева отчитывала медсестру Зейнаб, которую вскоре за нерадивость всё-таки уволили.
      
      
      Дни в санатории текли унылой чередой, а по ночам меня мучали кошмары. На всю жизнь запомнились страшные сны, от которых я часто просыпался и плакал. Мне снилось, что я тону в мрачной бездне, окружённый невидимыми чудовищами, которые иногда прикасались ко мне своей омерзительной кожей. Иногда они хватали меня за руки и за ноги и тянули в разные стороны так, что кости ломило. Ещё чаще они плотно прилипали ко мне, а когда отлипали, то с болью отдирали куски моей кожи. Позднее я понял, что так в моих снах интерпретировались реальные события и процессы. Боли в костях были связаны с основной болезнью, то есть с туберкулёзным спондилитом, а кожу с меня сдирали, когда после формовки непосредственно на теле гипсовых форм отдирали их от кожи. Гипс покрывал почти всю заднюю часть моего тела и отсутствовал, лишь в районе таза, для отправления естественных нужд.
      Не хочу грешить на медсестёр, но скорее всего, они экономили постное масло, которым должны были смазывать нас, детей, перед формовкой гипса, чтобы он намертво не прилипал к чувствительной детской коже. Я не обвиняю их. Времена были тяжёлые, голодные. Больше того, врачи, медсёстры и нянечки, заменявшие мне четыре года маму, папу и бабушек с дедушками, ассоциируются в моём подсознании с самыми близкими родственниками. А ведь все они были азербайджанками.
      Жаль только, что гипсовые формы, в которых мы лежали, меняли очень часто. Ведь мы, несмотря ни на что, росли...
      
      
      Главной радостью в годы моей "санаторной" жизни были выходные дни, когда приезжала мама. Я каждый раз с нетерпением ждал единственного в неделе дня встречи с мамой, то есть воскресенья, поскольку суббота в пятидесятых годах прошлого века была рабочим днём.
      Мама кроме всяких вкусностей привозила книжки с картинками, открытки с фотографиями любимых актёров и вырезки из газет с кадрами из кинофильмов. Эти вырезки и открытки она собирала ещё с довоенной поры, поэтому их у неё накопилось больше сотни.
      Ни телевизоров, ни интернета тогда не существовало, а видеть каждый день лишь стены палаты, да пустынный берег, когда нас вывозили на веранду, было невыносимо. Единственным что менялось в этом замкнутом мирке, были облака. Я часами наблюдал, как они принимают форму человеческих лиц, или фантастических животных, и это будоражило фантазию.
      И всё-таки главным вспоминанием моего детства осталась скука.
      Позднее из книг я узнал, что недостаток внешних раздражителей вызывает сенсорное голодание и приводит к несколько даже нездоровому развитию воображения, поскольку подсознание начинает замещать отсутствие впечатлений собственными фантазиями.
      Во время испытаний космонавтов в сурдокамерах у них неожиданно обнаруживались творческие способности, а полная сенсорная депривация (то есть абсолютное отключение человека от внешних раздражителей) мгновенно приводила испытуемых ко сну, или к галлюцинациям.
      А ведь мы, узники санатория, привязанные к своим койкам, не могли даже пощупать руками стен палаты, или побегать по территории санатория, чтобы ощутить пятками шершавость деревянного пола, местами покрашенного бордовой масляной краской.
      Лишь через книги, открытки и вырезки из газет в моё детство просачивалась информация о внешнем мире. И ещё через рассказы о кино, которое так любила мама. Поэтому она, уставшая от долгой дороги, мучаясь от приступов зевоты, читала мне детские рассказы, или пересказывала любимые кинофильмы.
      
      
      КИНО ПОСЛЕ СТАЛИНА.
      
      Сейчас это может показаться смешным, но многие фильмы мама знала наизусть. В ту эпоху "малокартинья" многие смотрели их десятки раз. Мама рассказывала мне (а иногда и сопровождала свои рассказы показами в лицах) о психической атаке из фильма "Чапаев", о сражении на Чудском озере, происходившем в фильме "Александр Невский". А иногда, когда в палате не было медсестёр или нянечек, она пела песни из фильмов "Весёлые ребята", "Свинарка и пастух", "Аршин мал-алан"... И у меня в результате маминых литературно-музыкальных выступлений всё больше росло желание поскорее вылечиться и увидеть, наконец, это чудо из чудес: Кино!..
      Лишь после смерти Сталина, нам начали привозить и показывать кинофильмы.
      Саму смерть Сталина я запомнил, как день бесконечных рыданий. Абсолютно все окружавшие нас взрослые либо ходили с заплаканными глазами, либо откровенно плакали. Даже моим детским сознанием в те дни овладела мысль: "Как же мы теперь сможем жить?! Без Него?!"
      Несколько дней все сотрудники санатория ходили в тёмных одеждах, и говорили едва слышно. А некоторые, постоянно озираясь, о чём-то перешёптывались.
      Конец траура мне запомнился по белым туфелькам-лодочкам, в которых пришла мой лечащий врач доктор Мустафаева. Ведь в марте на Апшероне уже буйствует весна.
      Эти белые туфли доктора Мустафаевой были очень красивые. А может быть, я тогда просто впервые обратил внимание на обувь, поскольку лишь незадолго до этого научился приподниматься в своём формованном ложе так, что мог видеть пол.
      Я теперь даже не помню, как звали доктора Мустафаеву, но её большие тёмно карие глаза запечатлелись в моей памяти как самые близкие и родные.
      После глаз мамы, разумеется.
      До сих пор чёрные брови доктора Мустафаевой, почти сходившиеся на переносице, кажутся мне родными. Может быть, из-за таких глаз и бровей, все взрослые и пожилые азербайджанки ассоциируются в моём сознании с мамой.
      
      
      Учитывая наш возраст, нам демонстрировали, прежде всего, сказки, такие как "Новый Гулливер", "Конёк горбунок", "Приключения Буратино"... Раз в месяц, а то и в два, нас свозили на койках с колёсиками в большой зал, и киномеханик со страшной вмятиной во лбу показывал на простыне кино.
       Скорее всего, эта запомнившаяся мне ужасная пульсирующая вмятина была результатом фронтового ранения киномеханика. В холодное время года он ходил в надвинутой на лоб кепке, а во время жары, старался прикрыть вмятину реденькой чёлкой, начёсываемой с высоких залысин.
      Вообще, почти весь немногочисленный мужской персонал санатория был набран из инвалидов войны, или жертв костного туберкулёза, когда-то лечившихся здесь и привязавшихся к санаторию, как к родному дому. Это были либо горбуны, либо люди с конечностями разной длины. Многие из них пользовались костылями. Они для нас, детей-пациентов, были живым напоминанием о том, что может быть с нами, если мы не будем безропотно воспринимать многочисленные и нередко болезненные процедуры.
      Я не знаю почему, но из просмотренных в санатории кинокартин мне особенно запомнился фильм "Великий воин Албании Скандербек". Может быть потому, что это был первый виденный мной цветной фильм? Ведь большинство кино-открыток и иллюстраций в книгах, которые приносила мама, были чёрно-белыми! С этим фильмом в наш изолированный мирок хлынули краски огромного, необъятного Мира! То, что это был мир какой-то далёкой загадочной Албании с её горами и долинами, воинами в кольчугах и крепостями, которые штурмовали эти воины, не меняло дела.
      Возможно, именно в те времена, когда в санатории всё чаще начали показывать фильмы, отснятые на трофейной цветной киноплёнке, во мне начал созревать живописец. Я на всю жизнь запомнил сказочную пещеру из фильма "Каменный цветок" и прекрасную Хозяйку Медной Горы, в исполнении Тамары Макаровой. А из фильма "Сказание о Земле Сибирской" запомнились бескрайние просторы Сибири и русская зима. Ведь на Апшероне, снег, если и выпадал, то таял часто даже не через несколько дней, а спустя считанные часы.
      Однако, как это ни странно, больше всего на развитие моего воображения повлиял радио-спектакль по повести Алексея Толстого "Аэлита". Я услышал его по радио, уже после выписки из санатория. Голоса актёров, музыка и шумы, искусно подобранные звукорежиссёром, включили в моём воображении неведомые резервы. Я словно воочию видел усыпанное звёздами ультрамариновое небо Марса и гигантские кактусы, растущие вдоль берегов высохших марсианских каналов. А лёгкие воздушные корабли и гигантские сооружения столицы марсиан Соацеры мне даже снились.
      Образ же прекрасной Аэлиты и вовсе остался во мне на всю жизнь...
      
      
      ПЛАСТИЛИН.
      
      Когда мне исполнилось пять, или шесть лет, маме было разрешено приносить в палату пластилин. По профессии мама была учительницей русского языка и литературы, поэтому, видимо, как педагог, знала, что лепка развивает мелкую моторику и какие-то важные зоны коры головного мозга. Я не понимал тогда, что маме приходилось щедро одаривать подарками врачей, медсестёр и нянечек, чтобы за мной был хороший уход, чтобы я имел полноценное питание, и чтобы мне разрешали лепить фигурки из пластилина.
      Ведь в процессе лепки я, скорее всего, нещадно пачкал разноцветным пластилином простыни и одеяла.
      Только после выписки из санатория я узнал, что ради моего излечения мама устроилась работать продавщицей в продуктовый магазин, чтобы привозить персоналу санатория подарки и дефицитные продукты, с надеждой на то, что хотя бы часть их перепадёт и мне.
      Лет в шесть я мечтал, что, когда вырасту, обязательно стану скульптором. Я лепил русских и азербайджанских богатырей, смешных славянских леших и страшных восточных дивов. А ещё я ваял драконов из китайских и корейских сказок. Ведь в те годы, ещё не был развенчан культ личности Сталина, и дружба с Китаем и Кореей расцветала пышным цветом. Во всяком случае, мне запомнились красочно иллюстрированные сборники китайских и корейских сказок. Однако особенно хорошо у меня получались всё-таки отечественный Змей Горыныч. Его даже выставляли на какой-то выставке творчества детей-инвалидов...
      
      
       Спустя некоторое время мною неожиданно овладел дух милитаризма. Я начал лепить Чапаева, с шашкой наголо, скачущего на коне в развевающейся бурке, будёновцев с пулемётом, мчащихся на тачанке, запряжённой тройкой. Чуть позже, когда я начал читать самостоятельно, в моём арсенале появились автоматы и пушки, мотоциклы и танки, зенитки и установки "Катюша", ведь я, как и все мальчишки того времени, мечтал стать офицером. Военные профессии тогда считались самыми престижными, но главным было то, что мой папа был офицером самой могучей в мире Советской Армии, и я, конечно же, мечтал пойти по его стопам.
      Налепив немалое количество пеших, конных и моторизованных воинов я проводил на своей груди ожесточённые баталии, чувствуя себя полководцем, возможностям которого позавидовали бы Александр Македонский, Суворов и Наполеон. Позднее я узнал, что в моём характере имеются лидерские качества, то есть качества альфа самца. Видимо, поэтому я с такой страстью "командовал" своими пластилиновыми армадами...
      
      
       Когда я научился читать, санаторий перестал быть для меня тюрьмой. В своём воображении я погружался вместе с Ихтиандром в таинственные и манящие морские глубины, летал на Луну и на фантастическую звезду КЭЦ (Константин Эдуардович Циолковский), где наслаждался состоянием невесомости. Наверное, именно тогда я начал мечтать о состояния невесомости, или малой силы тяжести, как на Луне, к примеру. Ведь все мои мышцы были совершенно атрофированы. Возможно, именно поэтому мне особенно нравились описания невесомости в научно-фантастических и научно-популярных произведениях Константина Циолковского, Александра Беляева и Якова Перельмана, которые были очень популярны, в преддверии космической эры.
       Конечно я, как и все мальчишки любил героические сказки и фантастику, но это не значит, что я лишь боролся с богатырём Русланом против "волшебного карлы" Черномора, или сражался вместе с азербайджанскими богатырями с могущественными ужасными дивами. Да, я, конечно, плавал на таинственном Наутилусе вместе с благородным капитаном Немо и летал вместе с Ариэлем над горами и долинами прекрасной и загадочной Индии... Но ещё я вместе с отважным капитаном Гаттерасом преодолевал приполярные ледяные торосы, и рука об руку с Капитаном Сорви-голова сражался за независимость буров, искал Остров Сокровищ и, конечно же, возвращал королеве Франции алмазные подвески, вместе со славными королевскими мушкетёрами.
      Немалое значение во всех этих воображаемых приключениях играли иллюстрации, которыми были снабжены читаемые мною книги. Возможно, именно тогда во мне впервые появилось желание зарисовывать то, чём я читаю...
      
      
      К счастью, любовь к чтению не оставила меня и после выписки.
      Мне было почти семь лет, но ходить я не умел. Ростом я был гораздо ниже своих сверстников, имел худющие рахитичные ноги и огромную голову, которую с трудом удерживал на тонюсенькой шее. В довершение ко всему я до двенадцати лет был закован в специальный гипсовый корсет, который фиксировал в нужном положении мой не вполне ещё здоровый позвоночник.
      Мама с утра до вечера пропадала на работе и моим воспитанием занималась бабушка. Чтобы взрастить "несчастного ребёнка" ей пришлось уволиться из статистического управления, расположенного в то время напротив здания Баксовета, в котором она работала уборщицей.
      Бабушка следила за мной, "как за зеницей ока". Дело в том, что незадолго до моей выписки в санаторий вернули девочку из соседней палаты. Её звали Анджела. Оказывается, через полгода после выписки она упала и повредила свой ещё не вполне окрепший позвоночник. И осталась на всю жизнь калекой. Врачи теперь ничем не могли ей помочь, ведь подобные болезни, в те годы излечивались лишь в самом раннем детстве.
      
      
      ДОМА.
      
      Чтобы со мной не произошло такого же несчастья, бабушка, во время моего обучения ходьбе, несколько месяцев водила меня за руку только по комнате и веранде. А потом мы начали потихоньку спускаться на плоскую крышу нижестоящего дома, покрытую киром. Между ближним краем этой крыши и скалой, на которой стоял наш, вышестоящий дом, имелась крохотная полоска песка, из которой вился ствол винограда, каким-то чудом выросший здесь. В этом районе Баку, расположенном между Английским и Нагорным парками, дома были выстроены по склону ступенчато, так что получалась как бы гигантская лестница. Таким образом, первой игровой площадкой для меня почти год служили кусок скалы и крыша дома, стоящего ниже.
      Иногда я подходил к краю крыши и подолгу смотрел на мальчишек, играющих внизу в футбол. Играли они прямо на проезжей части улицы. Движение автомобилей в те времена было не таким интенсивным, как сейчас, к тому же движение на моей родной улице было односторонним, с севера на юг, то есть из центра города в сторону Баилово и Биби-Эйбата. Раз в пять-десять минут со стороны Коммунистической улицы появлялась машина и, отчаянно гудя, разгоняла на несколько секунд юных футболистов.
      Как же я отчаянно завидовал им, умеющим бегать, прыгать и кататься на самодельных деревянных самокатах, именуемых пацанами "санками". Самокаты эти состояли из двух палок с подшибниками, немилосердно гремящими, когда ребята разгонялись до крейсерских скоростей. Набирая скорость, они с криками пролетали мимо въезда в служебный гараж ЦК Компартии и неслись вниз, почти до филармонии, возвышавшейся на углу Коммунистической и улицы Чкалова...
      
      
      С балкона весь город был виден до самого мыса Зых, а в хорошую погоду за бухтой можно было разглядеть остров Нарген.
      В те времена по Бакинской бухте плавало множество яхт и байдарок. Они то и дело отплывали от яхт-клуба, расположенного напротив Девичьей башни. Каспий тогда ещё не обмелел и приморский бульвар не был кардинально расширен, поэтому совсем недалеко от площади Азнефть стояли боевые торпедные катера, возле которых с криками летали чайки.
      Если стоять лицом к морю, то правее катеров там, где много лет спустя была сооружена сеть прогулочных каналов под названием "Бакинская Венеция", из воды поднимался остов старого полузатонувшего корабля. Скорее всего, это была баржа, и в младших классах я с приятелями лазил на неё за пробковыми спасательными поясами. Кроме того, в одной из кают мы устроили свой секретный "Штаб", в котором играли в карты, строго запрещённые взрослыми, почему-то постоянно забывающими, что запретный плод особенно притягателен.
      В пятидесятых годах у нас, мальчишек, была просто мания устраивать везде, где только можно, эти самые "штабы". Скорее всего, это было следствием просмотра многочисленных фильмов о войне, о партизанах и пограничниках. Как сейчас дети играют в оживших мертвецов, зомби и вампиров, которыми изобилует современная кинопродукция, так мы играли в танкистов, разведчиков и партизан. А когда началась космическая эра мы, естественно начали играть в космических первопроходцев.
      Впрочем, я немного забегаю вперёд...
      
      
      ... Никогда не забуду день выписки из санатория. Забирать меня приехали мама и её отчим, второй бабушкин муж, Анатолий Иванович. За годы, проведённые мной в лечебнице, он пару раз навещал меня вместе с бабушкой, однако я плохо помню об этом, как и о многом другом происходившим в опостылевшей палате. Видимо, сработал фильтр памяти, отбросивший прочь тяжёлые воспоминания.
      Я, к примеру, совершенно не помню о визите отца, который специально для того, чтобы увидеться со мной приехал из далёкого Ужгорода. Об этом я позднее узнал от мамы, которая поссорилась с отцом из-за того, что он не мог добиться перевода из Ужгорода в Баку. Видимо из-за этой ссоры, неприятной для моего сознания, я и забыл о визите.
      А вот весна 1955 года навсегда осталась в моей жизни самой памятной...
      Я с мамой и дядей Толей ехал в такси и постоянно восклицал, увидев то автомобиль, то автобус, то тяжело нагруженного ослика.
      - Ведь это милиционер?! - кричал я, увидев постового, регулирующего движение на перекрёстке.
      - Да, это милиционер, - со счастливой улыбкой отвечала мама.
      - А это трамвай?! - орал я.
      - Да это трамвай, - подтверждала мама.
      - А почему он двойной?
      - Чтобы в него больше людей вместилось.
      - Но ведь можно было везти их в двух отдельных трамваях, - возмущался я. - Тогда каждый из них мог бы отвезти часть пассажиров в нужное им место.
      Мама, поставленная в тупик подобным вопросом, растерянно смотрела на дядю Толю.
      - Два трамвая расходовали бы больше электроэнергии, - отвечал дядя Толя, и я на некоторое время успокаивался...
      
      
      Когда мы вышли из такси дядя Толя поднял меня на руках в нашу квартиру, располагавшуюся, фактически, на уровне третьего этажа относительно тротуара улицы. Кстати моя родная улица была совершенно уникальной. Дома ступеньками поднимались лишь в сторону Нагорного парка имени Кирова, а другая сторона была отделена парапетом от деревьев Английского парка, кроны которых располагались ниже уровня улицы.
      Меня уложили на балконе на специально вынесенный для этого матрац и я начал с любопытством разглядывать город, раскинувшийся передо мной.
      На улице цвели тутовые деревья, акации и деревья, которые, как я узнал позднее, все называли вонючками. Я не знаю, почему их так называли. Пахли они совершенно обыкновенно и нисколько не воняли.
      Вдруг ко мне подошла большая, толстая и очень пёстрая кошка, покрытая пятнами самых разных оттенков.
      - Это Мурка, - успокоила меня бабушка, заметив, как опасливо я отодвинулся от кошки. - Не бойся, она добрая.
      Я впервые видел живую кошку так близко. Странно, но в санатории кошки, по-моему, не водились. А может быть, какой-нибудь кот поцарапал меня, потому моё подсознание и вычеркнуло всех кошек Загульбы из моей памяти?..
      
      
      ПОЕЗДКА В УЖГОРОД.
      
       Едва я немного научился ходить, мама повезла меня к отцу, в Ужгород.
       Эту поездку я помню очень смутно, настолько тягостные воспоминания она оставила в моей памяти.
       Была поздняя осень. Мы добирались до Ужгорода шесть дней, с пересадками в Киеве и ещё где-то. Мама часто несла меня на руках, поскольку я очень быстро уставал. Представляю, каково было ей таскать на руках семилетнего довольно упитанного парня. Ведь я после выписки из санатория был откормлен и подрос, так что мои ботинки бились о мамины коленки.
       Видимо кто-то на вокзалах помогал маме подносить чемоданы, хотя она очень боялась воров и аферистов, которыми кишели вокзалы середины пятидесятых годов. Мир, однако, всегда был не без добрых людей.
       Ужгород встретил нас пасмурным небом и грязью по колено. Таксист, вёзший нас с вокзала, оказался соседом отца по лестничной площадке. От него мы и узнали, что хозяйка квартиры, в которой жил отец, уже родила ему, моему отцу, сына Сашу, а теперь вот-вот родит второго ребёнка.
       Дверь нам открыла девчонка лет четырнадцати. Домработница. По-русски она говорила плохо, но мама оказывается, ещё не разучилась говорить на украинском языке, чему я очень удивился.
       Поскольку хозяев дома не было, мама решила дожидаться отца в квартире соседа. Того самого таксиста. Кстати, в квартире этого таксиста я впервые сел на детский трёхколёсный велосипед. Это было для меня таким большим событием, что воспоминания о нём вытеснили воспоминания о встрече с отцом. Вот такие мелочи почему-то запомнились, а встреча с отцом, о которой я столько мечтал, совершенно исчезла из моей памяти. Впрочем, скорее всего, я в момент возвращения отца из части находился в квартире соседа-таксиста, хотя не исключено, что скандал между моими родителями был такой силы, что исчез из памяти.
       Потом мама сняла номер в гостинице и подала документы на развод. Единственное, что я запомнил об отце - его щетина, когда он прижимал меня к себе, уговаривая остаться с ним. С ним и его новой женой Евдокией.
      
      
       Из Ужгорода мы поехали в Ленинград, где жили два родных бабушкиных брата: дядя Сеня и дядя Саша. Они работали жестянщиками на мельнице, так они называли мукомольный завод. Дядя Сеня был женат на тёте Марусе Гребенщиковой, тётке ныне знаменитого поэта, композитора и певца Бориса Гребенщикова. Впрочем, в то время БГ, наверное, ещё под стол пешком ходил, если, вообще успел родиться.
       Пару недель мы прожили у дяди Сени. Я помню, что мама очень много плакала в те дни. Я знал: она очень любила папу и тяжело переживала развод.
       Ещё о той поездке я запомнил снег и катанье на санках вместе Алёшей, внуком дяди Сени от старшей дочери Лены.
       А потом мы вернулись в Баку. Возвращались через Москву, в которой царила матушка зима. У мамы из глаз почти постоянно катились слёзы, и когда я спрашивал её, почему она плачет, он отвечала, что слёзы у неё от мороза, с которым она столкнулась впервые в своей жизни. Я, конечно, догадывался, почему мама плачет, но делал вид, что верю её объяснениям. Единственное, что я запомнил о Москве, - снегоуборочные машины на Садовом кольце и смутный силуэт одной из сталинских высоток...
      
      
       ИЧЕРИ-ШЕХЕР И КОМИССИЯ ПО ФАНТАСТИКЕ.
      
      Баку - один из красивейших городов планеты. Горький сравнивал его с Неаполем, а Есенин именно в "стране огней" создал свои "персидские мотивы". Вспомните, хотя бы его "Шагане ты моя, Шагане..." Это стихотворение он написал в пригороде Баку, рядом с Загульбой. Хотя странно, ведь Шагане - армянское имя.
      Что поделаешь, не мог Есенин предвидеть Карабах...
      В начале двадцатого века в Баку по-настоящему широко развернулся со своей революционной деятельностью Сталин. В Крепости Ичери-Шехер работала подпольная типография "Нина", в которой печаталась газета "Искра". Кстати, именно в Крепости жила чуть ли не половина нашего класса. Вторую половину, к которой относился и я, называли даглынцами, или чембирикентцами. В переводе на русский язык даглынцы - это горцы. Ведь мы жили в самой возвышенной части Баку, в нагорном районе. А чембирикент - означает кладбище, поскольку когда-то там, где позднее зазеленел Английский парк, находилось старинное кладбище. Нередко, мы, мальчишки, играющие в войну или в партизан, рыли в Английском парке окопы, блиндажи или землянки, натыкаясь на кости, а то и черепа усопших. Впрочем, эти кости, почему-то совершенно не пугали нас. Более того, мы часто копались в земле Английского парка в поисках кладов и гробниц. Среди мальчишек даже бытовала легенда о какой-то таинственной гробнице, полной древних сокровищ, которую, якобы, отрыли ограши Боцмана. Боюсь, я сейчас не смогу точно передать значение азербайджанского слова "ограш". Для меня оно ассоциировалось со словом "хулиган". А таинственный Боцман считался предводителем банды, которая терроризировала всю нагорную часть города от филармонии до Баиловского спуска. Поговаривали, что Боцман жив до сих пор и все грабежи и изнасилования Чембирикента это его рук дело.
       В Крепости я бывал чуть ли не каждый день, поскольку в ней жили мои друзья Вовка Лебедев и Олег Зайцев, а также Сабир Рзаев и ещё несколько приятелей. Кстати, лишь в старших классах я узнал, что отец Вовки Лебедева являлся заместителем министра нефтяной промышленности Азербайджана. Я долго не мог в это поверить, поскольку жил замминистра в крохотной двухкомнатной квартире, с удобствами во дворе. Лишь когда семья Лебедевых переселилась в элитный дом в самом центре Баку, напротив кафе "Наргиз", я понял, что это правда.
       Чембирикентскими в классе считались только я и Рафик Джавадов, хотя его почему-то чаще называли даглынцем. Правда, недалеко от Рафика жила самая высокая в нашем классе Лида Ивашкова, но она ведь была девчонкой и её мы в расчёт не брали...
      
      
       Вернусь к знаменитостям, имеющим отношение к Баку. На Апшероне качал нефть Нобель, а в посёлке Сабунчи, ближайшем пригороде Баку, родился и жил целых три года Рихард Зорге, отец которого вкалывал инженером на этого самого Нобеля. Всего несколько десятилетий спустя в центре Баку, в квартире, расположенной недалеко от книжного пассажа, юный Ландау уже выводил свои формулы, а где-то совсем рядом маленький Мстислав Ростропович играл на виолончели свои первые гаммы. Ещё позднее популярные в прошлом веке бакинские писатели-фантасты Евгений Войскунский и Исай Лукодьянов писали свой знаменитый фантастический роман "Экипаж Меконга", действие которого происходит в Баку пятидесятых-шестидесятых годов, а также в Париже, Астрахани, Хиве и Индии восемнадцатого века. И тогда же не менее знаменитый бакинский фантаст Генрих Альтов, вернувшийся через год после смерти Сталина из лагерей Гулага, создавал свой уникальный "Регистр идей мировой фантастики" и знаменитую "Теорию Решения Изобретательских Задач" ("ТРИЗ")...
      
      
      Про Альтова я вспомнил не случайно. Я познакомился с ним вскоре после окончания школы, когда попал на заседание "Комиссии по фантастической литературе" Союза Писателей Азербайджана. Эту Комиссию возглавлял Евгений Войскунский, но нередко тон на заседаниях задавал Альтов, отличавшийся острым словом и бескомпромиссностью.
      Помню, во время моего первого визита на заседание "Комиссии" меня поразило обсуждение бакинскими фантастами факта возможного плагиата самими братьями Стругацкими!!! Это для меня казалось чем-то настолько кощунственным, что я и словами не могу описать. Смысл обсуждения сводился к тому, что некоторые ранние рассказы Стругацких являются, фактически, вольным пересказом произведений западных фантастов. Конечно простым советским читателям, не знающим иностранных языков и не имеющим доступа к зарубежной фантастике, простительно не знать этого, но коллегам надо высказать своё мнение на этот счёт.
      И коллеги приводили примеры о том, что Буратино является русским двойником Пиноккио, а Волшебник Изумрудного города, железный дровосек и другие персонажи популярных сказок Волкова заимствованы им из страны Оз. Короче, мнения разделились. Кто-то считал, что лучше хотя бы в такой форме советские читатели ознакомятся с идеями и сюжетами западной фантастики, чем ни в какой. А другие приводили, к примеру, рассказ Артура Кларка, в котором повествуется о встрече глубоководного аппарата с гигантским кальмаром, или ещё каким-то гигантским морским чудищем, и тут же кто-то вспоминал рассказ Стругацких о погружении героя "Мира Полдня" Звягинцева в субмарине с прекрасной японкой...
      Я не помню нюансов того заседания "Комиссии", поскольку был совершенно ошеломлён и раздавлен! Для меня происходящее являлось подлинным низвержением богов!!! Тем более что Альтов, только что побывавший в Москве, рассказывал о своей встрече с Аркадием Стругацким и о вспыхнувшем между ними споре о чём то, не очень для меня тогда понятном. Мне всё это казалось столь невероятным, что я чувствовал себя древним греком, случайно попавшим на пир олимпийских богов, во время которого Аполлон, к примеру, критикует Зевса...
      Привёл меня на заседание бакинских фантастов начинающий писатель Павел Амнуэль, который был всего на несколько лет старше меня и проходил преддипломную практику в моей Шестой школе, расположенной недалеко от площади Азнефть...
      
      
      ШЕСТАЯ ШКОЛА.
      
      Не могу не рассказать подробнее о родной школе. Думаю, она была одной из самых элитарных, не только в столице Азербайджана, но и во всей стране. Достаточно упомянуть, что в этой школе учился и президент "страны огней" Ильхам Алиев. Недавно я смотрел по "зомбоящику" передачу о Баку, в которой на несколько секунд промелькнула и Шестая школа. Её теперь, конечно, не узнать. Роскошный ремонт изменил её почти до неузнаваемости, но, надеюсь, стены Шестой остались теми же.
      В нашем классе учились дети министров, военачальников, профессоров, и даже один сын академика. Его звали Азик Мехтиев. Про его квартиру ходили легенды, якобы в ней было целых шесть (шесть!!!) комнат. Представьте себе, каково мне было слышать о таком, когда я с мамой, бабушкой и отчимом ютился в однокомнатной квартирке с незаконно застеклённой верандой (такие веранды в Азербайджане называли "айван") и ещё более незаконном балконе, пристроенном иранскими подданными, бывшими хозяевами дома.
      Впрочем, роскошные по меркам того времени, квартиры были и у Рамиза Керимова, сына профессора, и у Миши Денисова, сына инженера... Необходимо напомнить, каково было отношение к учёным в годы хрущёвской оттепели. Советская наука была на взлёте, успехи в космосе, оборонной технике, атомной энергетике и авиастроении кружили голову. Советские люди перекрывали могучие сибирские реки и поднимали целину!.. Казалось ещё немного, и появятся города не только на дне морей и океанов, но и на Луне, и на Марсе!.. Научно-Техническая Революция дарила реальные ощутимые плоды, вызывая у всех чувство гордости за её успехи и уважение к её творцам, потому и зарабатывали деятели НТР в те годы не то, что сейчас.
      То есть неизмеримо больше, чем простые смертные...
      
      
      Так уж получилось, что мои детство и юность прошли именно в том месте, где ныне живут руководители Азербайджана, а именно - на улице Сарайкина, в доме номер сорок пять. Севернее нас, то есть слева от нашего дома, если стоять лицом к морю, там, где улица Сарайкина плавно перетекала в Коммунистическую улицу, гордо возвышалось колоссальное, как мне тогда казалось, здание Центрального Комитета Компартии Азербайджана.
      Через дорогу от нашего дома, ниже парапета, огораживающего нашу улицу от обрыва, за которым качались кроны деревьев Английского Парка, находился гараж, в котором парковались "волги", "зилы" и прочие роскошные служебные автомобили "слуг народа". Каждое утро начиналось с голоса диспетчера, объявляющего из громкоговорителей, кто из руководителей компартии республики и где ждёт своего персонального водителя.
      Именно местоположение моего дома позволило мне учиться в элитарной Шестой школе. Это стоило маме немалых хлопот, поскольку меня хотели отправить в Баиловскую школу, находившуюся в несколько раз дальше от нашего дома.
      Чем руководствовалась мама с таким упорством оббивавшая пороги государственных учреждений, для того, чтобы устроить меня в школу по месту жительства, я не знаю. Видимо она понимала, какое значение имеет не только педагогический состав школы, но её ученики.
      В любом случае, спасибо ей за это!
      Баилово - это конечно тоже Баку, но культурный уровень и уровень преподавания в этом пролетарском районе, в котором преимущественно жили рабочие судоремонтного завода имени Парижской Коммуны, был ниже. И это, несмотря на провозглашённую Лениным диктатуру пролетариата.
      На заводе имени Парижской Коммуны я проходил в старших классах производственную практику и даже получил квалификацию слесаря какого-то разряда. Там же я сдавал нормы ГТО по плаванию, поскольку на территории завода находился ближайший к нашей школе бассейн.
      
      
      Когда я пошёл в школу, южнее нашего дома, метрах в двухстах, начали рыть тоннель для фуникулёра, а позднее, ещё ближе к нам, построили Зелёный театр, в котором выступали не только советские звёзды, но и зарубежные.
       Летом на балконе, а на нём я игра, делал уроки и спал не менее семи месяцев в году, можно было слушать музыку с летней эстрады филармонии, носившей имя Муслима Магомаева, дедушки и тёзки знаменитого в СССР певца. А по вечерам, совсем рядом, раздавались песни советских и зарубежных вокально-инструментальных ансамблей выступавших, в Зелёном Театре.
       Но особенным обилием музыки отличались выходные дни, когда кроме звуков музыкальной классики и эстрады с концертной площадки Нагорного парка доносились звуки джаза...
      
      
       УЛИЦА ЧКАЛОВА.
      
      Филармония находилась на территории парка Пионеров, который многие старожилы, по старинке, называли Губернаторским парком. А летняя эстрада филармонии возвышалась на пересечения Коммунистической улицы и Чкалова. В парке, рядом с филармонией, находился большой фонтан. На его бордюре "сидели" большие бетонные лягушки, из открытых пастей которых били мощные струи воды. В самом фонтане обычно резвились десятки мальчишек, которые в весенние и летние дни любили не только плескаться прохладной водой, но загорать, растянувшись на лягушках. Те, кто были половчее, седлали лягушек таким образом, что могли управлять струями воды, бьющими из разверстых пастей бетонных амфибий. Высшим пилотажем считалось попасть струёй в ничего не подозревающих взрослых, мирно прогуливающихся по парку.
      Между этим фонтаном и зданием Баксовета на территории парка в середине пятидесятых находилась большая старинная карусель на живой тяге. Да-да эту карусель раскручивали не электромоторы, а сами мальчишки, которые потом на бегу вскакивали на слонов, оленей, жирафов и прочих бутафорных представителей экзотической фауны.
      Каждый день по дороге из школы я, поднимаясь от площади Азнефть по улице Чкалова, сворачивал в Губернаторский парк, чтобы хоть пару кругов крутнутся на карусели. Если позволяло время, то я, оседлав свободную лягушку (а иногда за место на лягушке и драться приходилось), брызгал водой на отдыхающих.
      Кстати, в сорокоградусную жару, когда под палящими лучами солнца плавился асфальт, взрослые, попавшие по прохладные брызги воды, редко обижались на нас, всадников, оседлавших бетонных лягушек...
      
      
      Вообще дорога от Шестой школы до дома была полна соблазнов. Первым соблазном был Музей Изобразительных Искусств, расположенный на левой стороне улицы Чкалова, если подниматься от площади Азнефть. То есть чуть ниже летней эстрады филармонии.
      В первый раз я попал в этот музей вместе со школьной экскурсией. Мы ходили на выставку китайского искусства, но по пути к залам, в которых экспонировалась эта заморская лепота, я успел обратить внимание и на прекрасное полотно Айвазовского, и на пёстрый выполненный широкими грубыми мазками холст Коровина, и на картину Верещагина, на которой был изображён Баку 19 века.
      Позднее, по вполне понятным причинам меня начали привлекать картины, на которых были изображены дамы в полупрозрачных одеяниях и весьма открытым декольте.
      Возможно, это объясняется бакинским пуританизмом, но картина с полностью обнажённой дамой в музее имелась всего одна. Точнее, это была даже не картина, а чёрно-белая гравюра, выполненная, если мне не изменяет память, по картине Карла Брюллова "Вирсавия". На гравюре была изображена довольно полная (по меркам середины двадцатого века) обнажённая женщина, расчёсывающая длинные волосы. Рядом с ней сливался с полумраком едва заметный арапчонок с белозубым ртом, открытым в восхищении.
      Я тогда не раз ловил себя на мысли, что хотел бы быть на его месте, даже в качестве малыша-африканца, как полит-корректно сказали бы сегодня.
      Поверьте, я не ханжа, и не собираюсь строить из себя праведника, но тот первый интерес к прекрасной половине человечества был ещё совершенно далёк от сексуального интереса.
      И даже от эротического.
      В этом интересе, я думаю, вообще не было ещё ничего физиологического. Просто женщины казались мне неописуемо прекрасными, как могут казаться прекрасными море на закате, или далёкие, подёрнутые дымкой тумана горы.
      Хотя и в морях и в горах погибло немало людей.
      Так же, как и из-за женщин...
      
      
      ДЯДЯ ТОЛЯ.
      
      Бабушкиного второго мужа Анатолия Ивановича я звал дядей Толей. Он был на 12 лет младше бабушки и всего на десять лет старше моей мамы. Теперь-то я понимаю, какими проблемами был чреват такой треугольник, но полвека назад мне была непонятна напряжённая атмосфера, царившая в нашей квартире.
      Дядя Толя был родом с Дона, из города Шахты. Работал он пожарным, а в свободное время подрабатывал сапожным делом. Каким образом судьба забросила, его после войны в Баку я не знаю, как не знаю и того, почему тридцатилетний мужик женился не на дочери, а на матери? Невольно вспоминается "Лолита" Набокова. Может быть, и дядя Толя женился на бабушке из-за мамы?
       Ко мне дядя Толя относился, как к сыну, ведь своих детей у них с бабушкой так и не было. Когда я ещё совсем плохо ходил, он носил меня на руках в Английский парк, и мы лежали в траве, наблюдая за жизнью муравьёв и божьих коровок, кузнечиков и жуков. Особенно тёплым стало его отношение ко мне, после нашего с мамой возвращения из Ужгорода. Ведь теперь мама стала "разведёнкой", а я - "безотцовщиной".
      У дяди Толи были золотые руки. Мы с ним выстругивали из дерева корпуса яхт, шхун и фрегатов, прилаживали мачты с парусами и пускали плавать в большой жестяной ванне, сделанной ещё бабушкиным братом дядей Сеней, который был жестянщиком экстра-класса. А
      Однажды когда я, посмотрев фильм "Богатырь идёт в Марто", решил стать капитаном дальнего плаванья, дядя Толя сколотил мне макет теплохода, оббитый жестью и покрашенный белой краской. На макете имелись палубные надстройки, и даже перила из тонкой проволоки. А двигатель был бензиновый, такие моторчики использовали в авиамоделизме.
      Пару раз в выходные дни я с дядей Толей ходил в Губернаторский парк и пускал корабли в фонтан с бетонными лягушками. Но такое действительно было всего пару раз. Обычно в выходные дни мы ходили на "Кубинку", так называлась толкучка, находившаяся недалеко от пожарной части, в которой работал дядя Толя.
      Толкучка это место, где собирались все желающие продать и купить что угодно, от вещей до продуктов. В Москве такой стихийный базар называют "блошиный рынок". Толкучка, под названием "Кубинка", располагалась там, где позднее был построен "Новый Бакинский Цирк".
      Обычно продавать творения рук дяди Толи мы ходили с бабушкой. Это были сапоги, ботинки, сандалии, домашние тапочки, которые моя бабушка называла "шлёпанцы". Но особенно большим спросом пользовались дамские туфельки, которые дядя Толя продавал значительно дешевле, чем они стоили в магазинах. Ведь по качеству они нередко превосходили фабричную продукцию.
      
      
      Зимними вечерами я и бабушка вытаскивали из старой обуви, собранной на свалках и помойках, гвозди и выпрямляли их, чтобы дядя Толя сколачивал ими элементы новой обувь. Кожу и замшу для своих моделей обуви дядя Толя обычно выкраивал из старой обуви. Он каким-то образом обновлял и красил это вторсырьё так, что, созданная им обувь смотрелась как новая.
      Когда мама работала во вторую смену, дядя Толя по вечерам ходил встречать её с работы. Мама была женщиной "видной", как говорила бабушка, поэтому к ней на улицах часто приставали мужчины, с целью познакомиться. Но мама была воспитана бабушкой "в строгости", да и не представляла она рядом с собой никого, кроме отца, которого любила, как выяснилось незадолго до её смерти, всю жизнь. Короче, все попытки флиртов и даже знакомств, с целью серьёзных отношений и создания семьи, мама пресекала "на корню".
      Как-то раз летом мама принесла с работы очень дефицитную в то время буженину, и мы, экономя её, дождались, что она протухла. Холодильника ведь у нас не было. И дядя Толя, помозговав пару дней, сколотил деревянный ящик с двойными стенками, между которыми в качестве теплоизолятора напихал войлок, снаружи он покрасил ящик белой эмалью, так что он стал походить на компактный холодильник. В нижнюю часть этого самодельного рефрижератора он закладывал большие кубы льда, которые притаскивал из ресторана гостиницы "Интурист", до которой было десять минут ходу, если идти по прямой, через Английский парк. В гостинице работал дежурным пожарным его приятель, у которого имелись знакомые на кухне. Он и поставлял нам блатной лёд. Уж, как с этим приятелем рассчитывался дядя Толя я не знаю, но "холодильник работал" и соседи приходили дивиться на наше белоснежное чудо.
      
      
      Однажды неожиданно для всех дядя Толя на некоторое время забросил свой сапожный промысел и стал... киноактёром. Конечно, он снимался не в главных ролях, но я успел разглядеть его в нескольких эпизодах фильма "Фатали-хан".
      Дело в том, что пожарную часть, в которой служил дядя Толя, направили в приказном порядке на съёмки в батальных сценах, которых в фильме было предостаточно. А потом второй режиссёр, или кто там ещё в пятидесятых годах руководил массовкой, выделил для себя сухопарого, физически развитого пожарника и дядя Толя некоторое время снимался в эпизодах. Он с гордостью показывал всем фотографии, на которых был запечатлён то матросом флотилии, высланной российской императрицей Екатериной Великой к берегам Апшерона, то чернобородым азербайджанским ратником...
      Вскоре после завершения киносъёмок дядя Толя, которому было тогда чуть больше сорока трёх лет, вдруг запил. Есть такая традиционная болезнь русского человека, когда жизнь его заходит в тупик. Видимо, вернувшись после ярких дней, проведённых на съёмочных площадках, к рутинной повседневности, он понял всю серость и бесперспективность своей жизни.
      И начались почти ежедневные скандалы, доходившие до рукоприкладства. Чтобы хоть как-то оградить "Геничку" от этих разборок, меня забирала к себе в такие вечера наша соседка, тётя Сурайя, которую все звали Тётей Сарой...
      
      
      ТЁТЯ САРА.
      
      Сын тёти Сары погиб на фронте, невестка вскоре то ли умерла, то ли сбежала с каким-то мужиком. Точно не знаю, а домысливать не хочу. Факт тот, что тётя Сара одна воспитывала двух внучек и внука. Старшая внучка Роза была красивая и умная девушка. Она училась в институте имени Ахундова, который окончила моя мама. Младшая внучка Света училась в вечерней школе и где-то работала. Внук Надыр, стал моим старшим другом, с которым мы по вечерам рассказывали друг другу прочитанные книги и сочиняемые на ходу истории.
      Вернее, на первых порах больше рассказывал Надыр. Он был старше меня лет на восемь, потому и прочитал, естественно, больше. В определённый момент я поймал его на том, что часть рассказов он сочинял на ходу. Особенно мне запомнились его "рассказы про невидимок". Это были вариации на тему романа Герберта Уэллса, но в рассказах Надыра инструментом превращения человека в невидимку были то плащ, то шляпа, то перчатки.
      Постепенно я начал замечать, что фантазия Надыра начинает давать сбои, и приключения его героев всё больше становятся похожи одно на другое... И тогда мы начали вместе сочинять очень стр-р-раш-шные истории. Это была дичайшая смесь сказок, мифов и фантастики. Кроме невидимок в этих историях фигурировали звездолёты, машины времени, гигантские, могучие роботы и планетарные разрушительные машины. Эти истории я потом рассказывал соседским мальчишкам и девчонкам и однажды в своём рассказе дошёл до такого совершенства, что одна из девочек, не буду называть её имени, от страха, простите, обмочилась...
      
      
      Рассказывать я, видимо, умел неплохо, поскольку, несмотря на то, что я не мог драться и играть в футбол, среди соседей-ровесников я пользовался уважением, поскольку через меня им открывался мир сказок, былин и фантастики, которыми я был полон "под завязку".
      В нашу квартиру и в квартиру Тёти Сары можно было войти только с длинного общего балкона. Учитывая, что половину свободного времени мы проводили на этом балконе, можно понять насколько общей была наша с соседями жизнь.
      Большую часть времени очень полная, совершенно седая Тётя Сара сидела на балконе и курила, глядя вдаль на город, на бухту и на корабли, стоящие на рейде. Она плохо говорила по-русски и по-настоящему поговорить с ней могла только моя мама, чисто говорившая на азербайджанском языке. В наши скандалы Тётя Сара и её внуки старались не вмешиваться, только звали меня к себе, чтобы я не слышал ненормированную лексику, которой в совершенстве владел дядя Толя. А ругался он, как сапожник, ибо им и являлся.
      Кончились эти скандалы тем, что во время нашего вояжа к родственникам в Ленинград, дядя Толя собрал пожитки и уехал в свой родной город Шахты...
      
      
      ЛЕНИНГРАД.
      
      Летом 1057 года в Ленинграде мы с бабушкой гостили больше месяца. Жили у дяди Сени, старшего брата бабушки. В его квартире кроме него и его жены тёти Маруси жила младшая дочь Лиля, которая была старше меня всего на десять лет. Лиля училась на вечернем отделении факультета журналистики, а днём работала художницей на посудной фабрике. Она расписывала красками фарфоровую посуду. Впрочем, старшая дочь дяди Сени тётя Лена и вовсе была профессиональной художницей. Она делала иллюстрации для журналов и преподавала то ли в художественной школе то ли в училище. Особенно мне запомнились её акварельные рисунки, для журнала мод. Просто не верилось, что эта стройная молодая женщина могла так рисовать!
      У тёти Лены был сын Алёша, с которым мы подружились ещё во время визита двухлетней давности, с мамой. Мы даже в одной кровати много раз спали, за неимением лишней кровати. Алёша был на несколько лет младше меня и очень любил возиться с животными. Если мне не изменяет память, он стал биологом и участвовал в нескольких антарктических экспедициях.
      Наибольших успехов в жизни добилась Мила, средняя дочь дяди Сени и тёти Маруси. На мой вкус она была самой красивой из сестёр, хотя бабушка и мама считали самой красивой младшую Лилю, очень похожую на дядю Сеню.
      Мила была чемпионкой то ли мира, то ли Европы по акробатике и объездила вместе со Сборной СССР весь мир. То есть в те годы непроницаемого Железного занавеса она единственная из нашей многочисленной родни бывала в Париже и Лондоне, Нью-Йорке и Мадриде... Она показывала сувениры, привезённые из разных стран, и вещи, купленные для сына, который, по её словам рос оболтусом и всё свободное время тренькал на гитаре, как его никчёмный двоюродный дядя Боря.
      Дядей Борей, как вы видимо уже догадались, был Борис Гребенщиков.
      Десятилетия спустя, когда Мила стала тренером женской сборной по акробатике, она неоднократно приезжала в Баку на соревнования, вместе с девчонками, за которыми, как она говорила, нужен был глаз да глаз, когда вокруг крутилось столько знойных и горячих южных парней.
      Я на правах родственника участвовал в охране российских красавиц от земляков, всегда проявлявших повышенную активность по отношению к дамам, приехавшим из России, и мои приятели завидовали мне, думая, что я непременно пользуюсь близостью к телам красавиц-акробаток...
      
      
      За месяцы, проведённые в Питере, мы побывали и в Петергофе, и в Царском Селе, и в Сестрорецке, и в Эрмитаже. Экскурсоводом обычно была тётя Маруся, поражавшаяся моей эрудиции, когда я начинал рассказывать об истории Ленинграда, а также о Петре Великом и его времени.
      В Питер я влюбился ещё во время первого приезда в Северную Столицу. Именно после поездки с мамой я начал много читать про Петра Первого и его детище - Северную Венецию. Я даже толстенный роман Алексея Толстого о Петре осилил, не говоря уже о маминых институтских учебниках истории.
      Во время поездки в Царское Село, мы с бабушкой некоторое время посидели на травке, перед прудом, по которому в лодках катались отдыхающие. Результатом этого "отдыха на траве" стал ишиас, то есть воспаление седалищного нерва, который заработала бабушка...
      
      
       ДЯДЯ КОЛЯ.
      
      После возвращения в Баку бабушка очень мучилась от болей, постоянно преследовавших её. Правда, эти боли отчасти отвлекали её от горьких раздумий, связанных с бегством дяди Толи. Ей приходилось ездить через весь город в Кировский институт, расположенный в Завокзальном районе, где она принимала сеансы физиотерапии и нафталановые ванны. А тут ещё у мамы появился очень настойчивый ухажёр, которому некому было "дать от ворот поворот". Дяди Толи-то теперь не было!..
       Ухажёра звали дядя Коля, и появился он на нашем горизонте в 1958 году, когда мне исполнилось 10 лет.
       Как сейчас помню это важное в нашей жизни событие...
       Я сидел на диване и лепил из пластилина отважного космонавта, сражающегося с крылатым инопланетным чудищем, похожим одновременно на ископаемого бронтозавра и одноголового Змея Горыныча.
       Услышав скрип деревянных ступенек, ведущих на балкон, я выбежал на веранду и увидел маму и незнакомого дядьку, входящих с балкона на веранду.
       Увидев меня, мама смутилась и некоторое время молчала.
       - Познакомься, Гена, это дядя Коля, - сказала она, наконец. - Он будет твоим новым папой...
       У меня что-то оборвалось внутри. Как папа?! Какой ещё такой папа?!! Как может этот невзрачный длинноносый дядька заменить мне отца?!
       В общем, так уж получилось, что отчима я с самого начала принял "в штыки", хотя он и старался мне понравиться.
       Жизнь у Николая Алексеевича Мосеичева сложилась, пожалуй, ещё тяжелее, чем у нас. Родился он в захолустном российском городке Тейково Ивановской области. Когда ему было два годика, у него умерла мать. Через некоторое время отец женился на родной сестре усопшей жены, у которой мужа посадили на десять лет без права переписки. В то время все уже знали, что приговорённые на такой срок обычно домой не возвращаются.
       У мачехи маленького Коли, которая одновременно приходилась ему родной тёткой, своих детей было шестеро, поэтому она настояла на том, чтобы отдать пасынка-племянника в детский дом. Когда началась война, Коле Мосеичеву едва исполнилось девять лет и его забрала из детского дома старшая сестра отца. Живя с ней, Коля окончил ремесленное училище и к совершеннолетию имел квалификацию слесаря третьего разряда. Перед армией он получил корочки водителя второго класса и все три года воинской службы возил кухню.
       Служил Николай Мосеичев в Германии, где, несмотря на строгую изоляцию советского воинского контингента от местных жителей, унюхал запах сладкой европейской жизни и вскоре после возвращения в Тейково устроился водителем в зверинец, заехавший на несколько дней в его родной город. Со зверинцем дядя Коля объездил всю страну и в год столетия Циолковского, то есть в 1957 году, прибыл в столицу солнечного Азербайджана.
       Столица Страны Огней дяде Коле понравилась и обилие солнца тоже. Но ещё больше ему понравилась продавщица гастрономического отдела магазина, расположенного напротив сада имени Ильича, в котором на пару месяцев расположился зверинец. В каждую свободную минуту Коля захаживал в гастрономический отдел и заливался перед мамой соловьиными трелями. Он даже несколько раз приходил с ручным медвежонком, однако потенциальная жертва, то есть моя мать, оказалась дамой серьёзной и дала залётному гастролёру "от ворот поворот".
       Однако кавалер оказался настойчивым, и когда зверинец через год вновь прибыл в Баку, он предложил маме руку и сердце. И женское сердце дрогнуло...
       Дальнейшая судьба дяди Коли всецело зависела от меня. То есть, если между нами установится контакт, решила мама, то так тому и быть, не век же одной куковать.
       Надо отдать должное дяде Коле. Он решил одолеть меня не штурмом и натиском, а обстоятельной осадой. Он водил меня за кулисы цирка, в котором у него оказалось так много знакомых, что я мог ходить в это волшебное для любого ребёнка заведение хоть каждый день. А в зверинце, с которым дядя Коля прибыл в Баку, я чувствовал себя как дома. Я катался на слоне и держал в руках живого удава, кормил жирафа и скакал на зебре. Вершиной же моего мальчишеского счастья были минуты и даже часы, когда я гулял по городу вместе с дядей Колей и медвежонком, который хоть и считался ручным, но всегда был в наморднике.
       Заходили мы с дядей Колей и в обезьянник, который запомнился мне страшной вонью. Из-за одних этих "ароматов" я с тех пор не верю, что мы произошли от обезьян.
       Ещё одним коронным номером дяди Коли, который постоянно совершенствовал тактику овладения моим благорасположением, были его проезды по городу со слоном. Совершались такие проезды, видимо, в рекламных целях, а не ради прихоти дяди Коли, но от этого кайфа у меня было не меньше. Мы с дядей Колей сидели в кабине его грузовой машины, возглавлявшей кавалькаду, а в кузове стоял слон. Дальше ехали машины с медведями, тиграми, пантерами, волками и прочей мелочью.
       Что ни говори, а размер всё-таки играет значение...
      
      
       Короче, одолел-таки меня дядя Коля. А может быть, я уже начал понимать, что с отцом я теперь вряд ли когда-нибудь свижусь, а маме, как ни крути, нужен муж. Ведь после исчезновения дяди Толи, некому было даже "гвоздь в стену вбить". Тем более что дядя Коля тоже обладал "золотыми руками". Однако, как вы, наверное, уже догадываетесь, обладал он и традиционным пристрастием к "зелёному змию", со всеми вытекающими из этого обстоятельства последствиями.
       Первые пару месяцев дядя Коля, этот "беспризорник", как называла его бабушка, держался и пил в меру. А потом он устроился на работу водителем в Строительно Монтажное Управление и начал задерживаться. И вновь пошли скандалы, с той лишь разницей, что теперь я не убегал к тёте Сурайе, а отправлялся либо в читальный зал библиотеки, либо к своим школьным друзьям.
       Так продолжалось до самой смерти бабушки...
      
      
      ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ.
      
      В те же десять лет, то есть примерно в конце второго класса, я впервые "запал" на свою одноклассницу...
      Чтобы вы всё правильно поняли, продолжу экскурсию по улице Чкалова. Сразу за Музеем Изобразительных искусств, в здании бывшего музея Сталина, располагался Дворец Пионеров, а в нём имелся хореографический кружок, который и посещала моя первая, совсем ещё детская, любовь Оленька Осадчая.
      Хореографический кружок находился в полуподвальном помещении, окна которого выходили на проезд, ведущий к Дворцу Пионеров. Я тоже занимался в этом Дворце и даже "числился" художником детского кукольного театра. Для кукольного спектакля про первую космонавтку планеты Земля собаку Лайку, погибшую во имя космического будущего человечества, я даже написал пьесу, которую мы и готовили к показу. Это был, пожалуй, первый мой шаг к будущим киносценариям.
      Каждый раз, идя на репетиции кукольного театра, я проходил мимо окон хореографического кружка и, затаив дыхание смотрел на занятия юных балерин. И время останавливалось, когда я видел Оленьку. И я опаздывал на занятия в кукольный театр, в котором не только придумывал сценарии и рисовал декорации, но и исполнял роль Медведя в спектакле "Теремок". Меня даже хотели исключить из театра, поскольку часто из-за моих опозданий срывались репетиции.
      Не исключено, что если бы Оленька не была юной балериной, со стройными ножками, над которыми воздушно колыхалась полупрозрачная "газовая" пачка, я и не выделил бы её из круга сверстниц. Но я был малым впечатлительным и когда увидел её на школьном утреннике, исполняющую вместе с ещё тремя девочками "танец маленьких лебедей", то втюрился, по уши, если не по макушку.
      Причём, как я тогда думал, окончательно и бесповоротно.
      К счастью, эта любовь длилась не долго. В том же году наш класс повели на балет Чайковского "Щелкунчик" и так уж получилось, что я сидел рядом с Оленькой.
      Наверное, сам постарался.
      И "моя любовь" весь вечер методично мне что-то растолковывала про балет, про музыку и вообще, про всё происходящее на сцене.
      И я вдруг почувствовал себя Буратиной, которого умная Мальвина, как говорится, "строит" и вообще учит правильно жить.
      И мне это очень не понравилось. Мало что ли меня учат жить мама, бабушка и наша учительница Мария Яковлевна?! А тут ещё и Оля, оказывается, любит поучать!
      Никакого спасения от этих женщин!..
      
      
      ШВЕД СТАЛИНИСТ.
      
      Как и в большинстве школ того времени педагогами в нашей Шестой почти сплошь были женщины. Зато, уж, педагоги-мужики были такими, что я их запомнил на всю жизнь. Больше всех выделялся из всех учителей наш знаменитый на весь город физрук Леонид Эдуардович Юрфельд. Он был из тех шведов, которые служили верой и правдой ещё царям-батюшкам. Поговаривали, что он родственник самого Отто Юльевича Шмидта, знаменитого полярного исследователя и даже несколько раз встречался со Сталиным. Ещё в младших классах я слышал о Юрфельде, что он очень строг, но справедлив и готовит самых настоящих чемпионов, по какой-то своей особой, секретной методике.
       Незадолго до того, как я поступил в Шестую, она являлась школой для мальчиков, и отголоски достаточно суровой системы воспитания будущих защитников отечества чувствовались чуть ли не до середины шестидесятых годов. Во всяком случае, очень большое значение в школе придавалось дисциплине, и чуть ли не главной являлась оценка за поведение. Не дай Бог, если отметка по поведению была ниже пятёрки! Тогда в школу вызывались родители, а если поведение ученика не улучшалось, его исключали из школы. Я думаю, в этом сказывалось наследие сталинских времён. Ведь основой авторитарного государства является строгая дисциплина в вертикали власти и благонадёжность граждан. Так вод Леонид Эдуардович, видимо оставался осколком этой системы. На таких как он, со всеми отсюда вытекающими плюсами и минусами, и держалась Страна Советов.
       Про Юрфельда в школе говорили шёпотом, со страхом и уважением. Его уважали даже за то, что после осуждения культа личности Сталина, когда все мгновенно "перекрасились" и стали верными хрущёвцами, Леонид Эдуардович открыто оставался сталинистом. Скорее всего, и слухи про Шмидта и байки про встречи Юрфельда со Сталиным являлись плодами устного народного творчества, но то что "жёсткого викинга" все боялись и уважали я помню точно.
       Во многом благодаря Леониду Эдуардовичу наша школа носила титул "Спортивная" и почти всегда побеждала на общегородских спортивных соревнованиях. Более того спортсмены Шестой школы всегда участвовали в физкультурных парадах, проходивших на площади Ленина, перед Домом Правительства, во время празднований Первомая, или годовщины Великой Октябрьской Социалистической Революции.
      Муштровал нас Леонид Эдуардович нещадно. Во время подготовки к парадам, почти весь апрель и октябрь, он по многу часов "дрессировал" (иначе не скажешь всех высоких и спортивно сложенных старшеклассников). Юрфельд добивался от нас идеальной синхронности строевого шага и выполнения на ходу разнообразных физкультурных упражнений.
      Я лишь пару раз участвовал в подобных парадах, когда по внешним параметрам начал соответствовать образу молодого советского физкультурника. Строевая подготовка проходила не только в сквере, рядом с Шестой школой, но (на завершающей стадии) и на площади перед Домом Правительства.
      "Гонял" нас жестокий швед как Пётр Великий шведов под Полтавой. Словно мстил за своих предков, разгромленных Петром Первым. А если учесть, что в апреле и октябре в Баку часто бывает так же жарко, как в самые знойные московские дни, то сбрасывали мы во время этих маршировок по много килограммов. Поэтому даже избыточное питание, введённое для меня ещё со времён Загульбы, не могло восстановить мою, мягко скажем, склонность к полноте.
      Дело не только в том, что в голодные пятидесятые считалось, что лучшим средством от туберкулёза является изобильное, калорийное питание. Просто в сознании моей худосочной жилистой бабушки здоровье ассоциировалось с полнотой.
      В нашем классе учился очень полный "богатырь" (по бабушкиной классификации) Жора Ткаченко. Скорее всего, он был чем-то болен, и эта болезнь привела к нарушению обмена веществ в его организме, а как следствие - к ожирению. Так вот этого бедного Жору бабушка считала идеальным образцом молодого человека, достойным подражания. Бабушка всё моё детство пичкала меня рыбьим жиром и миногами. Минога - это очень жирная змееобразная рыба, которую я с детских лет не только больше не пробовал, но и не встречал на полках магазинов. А может быть, просто в упор не замечал, так я её возненавидел в детстве. А ещё бабушка запихивала в меня неимоверное количество бутербродов со сливочным маслом и любительской колбасой. Короче, я до сих пор не выношу даже вида сливочного масла, и всегда выковыриваю из колбасы сало.
      "Ну, богатырь! - восторгалась бабушка, увидев Жору. - Вот это, я понимаю, парень! И когда ты у меня таким станешь?! За таким - любая девка побежит!"
      Бабушку можно было понять. В конце двадцатых годов её семью, а точнее семью её мужа (то есть моего родного деда), проживавшую на границе Саратовской и Пензенской губерний, раскулачили и сгноили в Сибири. Бабушке помогли спастись её братья Василий, Семён и Александр. Бабушкину семью, в отличие от дедушкиной, не раскулачивали, поскольку они были бедняками и во время Гражданской войны все её братья воевали на стороне Красной армии.
      По семейным преданиям, передававшимся почему-то шёпотом, самый старший бабушкин брат дядя Вася был личным шофёром самого командарма Василия Фрунзе. Именно он перевёз бабушку с четырёхлетней дочкой Верой сначала в Среднюю Азию, а потом, через Каспий в Баку. Через двадцать лет после этого четырёхлетняя девочка Вера стала моей мамой, то есть родила меня. Вскоре дядя Вася при загадочных обстоятельствах бесследно исчез. Сейчас, в нулевые годы, когда открылись обстоятельства смерти Фрунзе, я не исключаю, что дядю Васю работники НКВД убрали, как человека слишком много знавшего.
      
      
      Лет с двенадцати я начал ускоренно расти, чему был безмерно рад. В пятом классе мне разрешили снять лечебный гипсовый корсет, а в седьмом я был допущен на уроки физкультуры. К пятнадцати годам я догнал ростом своих одноклассников, и хотя все они были на год младше меня, избавился от части своих комплексов. Короче, к десятому классу выше меня был лишь "богатырь" Жора Ткаченко, да мой друг Павлик Трусов. Он был единственным моим сверстником, поскольку появился в нашем классе, после того, как остался на второй год. Выше Павлика во всей школе был только лучший в Шестой школе аккордеонист Жора Тулинов, обязательно сольно выступавший на всех школьных праздниках.
      Если будет возможность, я позднее расскажу подробнее об этих двух школьниках великанах. Правда, надо подчеркнуть, что высокими они считались лишь по бакинским меркам, ведь в Баку пятидесятых-шестидесятых годов средний рост был ниже, чем, к примеру, в Москве, или Питере.
      
      
      Естественно в старших классах я поставил себе задачу догнать и перегнать одноклассников и в физической подготовке. Мне надоело чувствовать себя ущербным и не умеющим дать сдачу. И спасибо Леониду Эдуардовичу, он помог мне в этом. Главное, чему он нас всех научил, - преодолевать свою лень, чувство усталости, "выжимать из себя все соки" в борьбе за результаты, за достижение поставленной цели.
      В старших классах мы приходили в школу почти на час раньше, чтобы сделать несколько обязательных ежедневных изнурительных пробежек вокруг школы и зарядку. Отлынивать было бесполезно, ведь Юрфельд мог и накостылять. Да, он изредка прикладывал к нам, пацанам, свою тяжёлую длань, но мы, на него не обижались, потому, что прибегал он к рукоприкладству, лишь как к крайнему средству. И всегда всё было по-справедливому.
      Распекая нас за нерадивость, он мог даже дать пощёчину. Это было не больно, но до того стыдно и обидно, что не только сквозь землю хотелось провалиться, но и, вообще, света белого больше не видеть. Ведь Леонид Эдуардович был всегда справедлив!.. Каким образом в нас была вбита эта аксиома, без которой мы могли бы физруку и "тёмную" устроить, и родителям нажаловаться... Ведь родители многих моих одноклассников имели такое положение и "вес", что Юрфельда могли бы не только уволить с работы, но и отправить в места весьма отдалённые. Видимо, понимание справедливости наказания, приводило к тому, что мы молчали и не выдавали Леонида Эдуардовича.
      Я понимаю, с позиций современной педагогики 21 века всё, о чём я только что поведал, выглядит, скорее всего, дико, но не забывайте, что мы выросли в суровое послевоенное время. Многие наши родители перенесли в годы войны такие страдания, что главным желанием того времени была мысль о том что "ПУСТЬ БУДЕТ ЧТО УГОДНО, ЛИШЬ БЫ НЕ БЫЛО ВОЙНЫ!"
      Да, из нас готовили защитников Родины, мы проходили настоящую военную подготовку: бегали до седьмого пота в противогазах, метали бутафорские ручные гранаты, собирали и разбирали автоматы, сдавали нормы ГТО и играли в военную игру "Зарница"...
       И не роптали, помня завет Суворова: "тяжело в учении, легко в бою".
       Когда мы участвовали в репетициях физкультурных парадов, Юрфельд
      говорил нам, что парады - дело страшной политической важности. Ведь только видя нашу силу и мощь, враги побоятся развязать новую войну.
       И по большому счёту, я с Леонидом Эдуардовичем и сейчас согласен...
      
      
       1957 - ГОД ЦИОЛКОВСКОГО
      
      Но вернусь к соблазнам улицы Чкалова...
      Следующим соблазном являлась детская библиотека имени Белинского. Она располагалась напротив Музея изобразительных искусств, то есть в одном здании с филармонией, как раз под летней эстрадой. Не хочется это повторять, но жили мы очень бедно, из книг в нашей квартире имелись лишь мамины институтские учебники по литературе, истории и русскому языку. Я их перечитал ещё до школы, или в начальных классах. Поэтому, когда мы, к примеру, в школе проходили историю столетней войны я начинал рассказывать подробности, о которых, скорее всего, не знала, или давно позабыла учительница.
       В библиотеке Белинского я, сидя в читальном зале, "проглотил" романы Георгия Мартынова "Каллисто" и "Каллистьяне", повесть Алексея Толстого "Аэлита", которую раньше лишь слышал по радио. А роман "Туманность Андромеды" Ивана Ефремова стал для меня чем-то вроде "Корана" для правоверного мусульманина, или "Библии" для православного христианина. Кстати впервые я его прочитал в том же году столетия Циолковского, в сокращённом варианте, в журнале "Техника молодёжи".
      Я тогда и не представлял, что этот журнал перевернёт всю мою жизнь.
      В читальном зале я вынужден был сидеть потому, что дефицитные книги (а всё вышеперечисленное относилось к стррашному дефициту) взять на дом было невозможно, поскольку они постоянно "находились на руках у читателей". К счастью, работы Циолковского, столетие которого в 1957 году широко отмечала страна, дефицитом не являлись. И это несмотря на то, что всего через семнадцать дней после празднования его столетия был запущен Первый искусственный спутник Земли, и началась Космическая эра, которую предсказывал наш гениальный соотечественник, слывший при жизни в родном городе дурачком.
      Именно многократно перечитанные книги Циолковского "На Луне", "Вне Земли", "Грёзы о земле и небе", а позднее - полная версия романа Ефремова "Туманность Андромеды" заронили во мне зёрна веры в светлое космическое будущее человечества и веру в бессмертие разума.
      В третьем классе я подружился с одноклассником Лёней Кривицким, который жил совсем рядом с филармонией, всё на той же улице Чкалова. С тех пор я стал брать книги не только в библиотеке Белинского, но и у него. Отец Лёни был известным иллюзионистом, и жили Кривицкие богато. Во всяком случае, по сравнению с нами. У Кривицких, кажется, была домработница, а стеллажи ломились от книг, которые я часто брал у них почитать, "проглатывая" обычно за два-три дня.
      Больше всего я любил читать тома Детской Энциклопедии, посвящённые Астрономии, Физике, Истории и Биологии (особенно меня, как и многих мальчишек того времени, привлекала палеонтология со всеми этими гигантскими мамонтами, птеродактилями и тиранозаврами). Но, честно говоря, меня интересовало, практически, всё и мама часто упрекала меня в том, что я разбрасываюсь, что пора уже определиться с интересами, иначе я никогда ничего не добьюсь. Я понимал правоту мамы, но ничего не мог с собой поделать... Был в те годы такой детский киножурнал под названием "Хочу всё знать". Бабушка и мама, увидев этот киножурнал, стали и меня так звать.
      
      
      СНОВА ПРО КИНО.
      
       Давно я не вспоминал про кино. Ведь когда я ещё плохо умел ходить, мама и бабушка иногда ходили со мной в ближайшие кинотеатры. То есть в кинотеатры "Багар" ("Весна"), "Азербайджан" и "Вэтэн" ("Родина"). А в тёплую погоду мы ходили в два летних кинотеатра, на Приморском бульваре.
       Фильмы, на которые меня водила мама, мне не нравились. Обычно это были слезливые мелодрамы. Она, к примеру, раз десять смотрела знаменитый индийский фильм "Бродяга" с Раджем Капуром в главной роли. Она знала наизусть все песни из этого фильма и когда мыла посуду, или полы, то почти всегда пела песни Наргиз.
       Причём пела она, как на русском языке, так и на индийском.
       У мамы вообще была изумительная память. Застряв на год, во время войны у своей бабушки в Астрахани, она научилась бегло говорить по-татарски. А, уж, по-азербайджански и по-армянски, то есть на двух самых распространённых в Баку языках (после русского), она говорила просто в совершенстве.
       С пятого класса, когда с меня сняли корсет, и закончилась бдительная опека классной руководительницы Марии Яковлевны, я начал сбегать с уроков на просмотры фильмов. Для покупки билетов в кино приходилось экономить деньги на завтраках и мороженном. Мои прогулы сходили с рук, потому что учителя знали: Гена мальчик болезненный, и если его нет, значит, он опять болеет, а может быть, оформляет школьную стенгазету, или стенд по литературе по заданию директора школы Лидии Ивановны.
      Так мне посчастливилось увидеть фильмы Павла Клушанцева "Дорога к звёздам" и "Планета бурь. Лишь в 21 веке я узнал, что фильмы Клушанцева изучались в Голливуде, как образцы для подражания, что отрывки из них воровались американскими режиссёрами и продюсерами, и нагло вставлялись в их фильмы. Но главное - именно фильмы Клушанцева вдохновили в своё время Лукаса и других именитых мастеров Голливуда на создание их фантастических шедевров. А ведь наш режиссёр делал эти фильмы за копейки, то есть, можно сказать, "на коленках", работая по принципу: "голь на выдумки хитра".
      Эти отечественные фантастические фильмы (а иные тогда из-за Железного занавеса к советскому зрителю и не проникали) ещё больше укрепили во мне желание посвятить свою жизнь изучению и освоению космоса... А когда я увидел фильм о Циолковском "Человек с планеты Земля", в финале которого как бы визуализировались мечты калужского гения, во мне подспудно начала зреть мечта о том, что может быть, со временем и я смогу снять такое...
      
      
      Десятки лет спустя, работая художником по комбинированным съёмкам, я часто ездил в командировки в Москву, поскольку на "Азербайджанфильме" имелся лишь минимальный набор спецоборудования, необходимого для производства кинотрюков. Там я познакомился с замечательным кинооператором "Мосфильма" Борисом Травкиным, который, оказывается и снимал те самые межпланетные корабли и орбитальные станции для фильма о Циолковском.
      Этот замечательный мастер был чем-то похож на Сергея Ивановича Сорина, о котором я подробнее расскажу позже. Даже внешне они были похожи! Травкин жил своей работой, посвящая ей всё своё время! Для него не было неосуществимых задач. Он своими руками создавал необходимые для съёмок приспособления и изобретал совершенно уникальные методы, принёсшие ему множество международных наград и призов (но не днег!).
      Он, также как и Сергей Иванович, не раздувал свои заслуги, не пиарился, как сказали бы сегодня, а скромно делал своё дело. Если бы он запатентовал свои методы, которыми пользовались и в Голливуде, и в Европе, и в Японии!.. Впрочем, он всё равно он не стал бы миллионером, поскольку в СССР это, в принципе, было невозможно (о подпольных миллионерах-цеховщиках я узнал лишь в семидесятых). Да и не для этого Травкин изобретал свои методы. Просто ему было интересно заниматься своим очень кропотливым и не простым ремеслом и очень хотелось воплотить на экране, казалось бы невозможное...
      Воплотить невозможное!.. Не ради денег и славы, а просто для того, чтобы, в принципе, расширить горизонт возможностей человека! Есть, к счастью, в некоторых людях такая потребность. К сожалению, не так уж много, таких людей, и их, часто, не понимают ни близкие, ни сотрудники, ни начальство... А обыватели над такими чудаками подсмеиваются, как подсмеивались над Циолковским, над Сергеем Ивановичем, над Борисом Тихоновичем. А ведь часто именно благодаря таким вот бессребреникам создаются новые изобретения и происходят великие прозрения и открытия!..
      Оказывается Борис Тихонович снимал и морские баталии для фильма Михаила Ромма об адмирале Ушакове, столь поразившие меня ещё в Загульбе, и ядерные взрывы для фильма о Курчатове "Выбор цели". А изобретённый Травкиным "Метод химического фокажа" использовалась не только в фильме Андрея Тарковского "Солярис", но и во многих зарубежных фильмах 60-70 годов...
      
      
      Но вернусь в пятидесятые-шестидесятые годы прошлого века. Баку тогда очень полюбился российским кинематографистам в качестве экзотичной замены зарубежной натуры. Моя родная улица (а я убеждён, что это одна из самых уникальных и красивых улиц мира!) не раз служила объектом для съёмок эпизодов, происходящих за рубежом.
      К примеру, дом, расположенный слева от нашего (если, как вы уже догадываетесь, стоять лицом к морю), был построен при Сталине в стиле неоклассицизма и стоял между моим домом и зданием ЦК Компартии Азербайджана. И вдруг на нём повесили флаги со свастикой, то есть "загримировали" под Управление Гестапо города Триеста, в котором происходило действие фильма "На дальних берегах" режиссёра Гасана Сеидбейли.
      Фильм был посвящён легендарному Мехти Гусейн-заде, участвовавшему, после побега из плена, в партизанском движении на берегах Адриатики. Мехти хорошо знал немецкий язык и неплохо рисовал, что позволяло ему то под видом офицера вермахта, то под видом художника пробираться во вражеский тыл и выполнять задания руководства сопротивления.
      Мехти Гусейн-заде геройски погиб, но вскоре после выхода фильма "На дальних берегах" на киноэкраны страны ему поставили великолепный памятник, в сквере, носившим его имя. От этого сквера рукой подать до автовокзала, с которого я десяток лет спустя ежедневно ездил в Сумгаит, где работал разнорабочим в гидрологической экспедиции...
      
      
      Как-то раз, выйдя на улицу, чтобы поглазеть на играющих в футбол ребят, я увидел множество машин с осветительной и прочей киноаппаратурой и довольно полного, очень сильно напудренного актёра, стоящего около роскошной машины "Зил". Лицо актёра показалось мне знакомым, но я тогда ещё совсем плохо ходил, и даже на месте стоять подолгу не мог.
      Лишь вечером, когда мама вернулась с работы, я узнал, что, оказывается, на нашей улице снимались эпизоды фильма "Бахтияр", а полный напудренный актёр был сам прославленный на весь Советский Союз Рашид Бейбутов. Мама про все события, происходившие на "Азербайджанфильме", знала от работников киностудии, являвшихся постоянными покупателями магазина, в котором она работала продавщицей. Киностудия в пятидесятых - начале шестидесятых годов располагалась где-то в районе Дома Правительства.
      Ещё какое-то время спустя недалеко от нашего дома снимали фильм "Киевлянка". На этот раз соседняя улица Лермонтова была превращена в улочку испанского города. Рядом с лестницей, ведущей к моей улице, поставили бутафорскую скульптуру католической богоматери, а стену соседнего дома обвили искусственным плющом, изготовленным из проволоки и марли, выкрашенной в зелёный цвет.
      
      
      Но больше всего мне, естественно, запомнились съёмки фильма "Человек-амфибия", проходившими в Крепости Ичери-Шехер, и около кафе "Наргиз", построенного в ультрасовременном стиле, рядом со сквером имени Карла Маркса. Именно проходя в поисках Гуттиэре около этого кафе, Ихтиандр слышал знаменитую песню "Эй, моряк, ты слишком долго плавал". Впрочем, саму "певицу", якобы певшую тот шлягер начала шестидесятых, скорее всего, снимали уже на киностудии "Ленфильм".
      А в Крепости, совсем недалеко от квартиры, в которой жил мой школьный друг Вовка Лебедев, то есть в трёх минутах ходьбы от Шестой школы, снимали сцену, когда Ихтиандр в окно выпрыгивает из магазина Бальтазара и Гуттиэре. Как я теперь догадываюсь, сцену внутри магазина могли снять и в питерском павильоне, а вот как Ихтиандр (а точнее Владимир Коренев) выпрыгивал из пробитой стеклянной витрины и бежал вверх, по узкой улочке Ичери-шехер это я видел своими глазами. Дубль за дублем.
      Особенно мне запомнилось, как режиссёр заставлял полицейских в сомбреро бежать резвее, несмотря на бакинскую жару. И ещё мне запомнилась совсем ещё молоденькая Анастасия Вертинская, про которую столпившиеся вокруг съёмочной площадки зеваки, шептались, что ей всего шестнадцать лет.
      "Человек-амфибия" был одним из самых любимых моих романов. Возможно, потому, что детство Ихтиандра отличалось от детства сверстников, как и моё детство. Поэтому когда я увидел фильм и узнавал множество эпизодов, снятых в Баку, на моих глазах, я начал понимать, как создаются чудеса в кино.
      Мне тогда было двенадцать лет. Я уже ходил без лечебного корсета, и уже одно это вселяло в меня уверенность, что, при желании, человек может достичь чего угодно. Если очень-очень захочет...
      
      
      МОИ ТЕЛЕСКОПЫ.
      
      В первом классе я спонтанно соорудил из бабушкиных очков и окуляра фильмоскопа (аппарата для просмотра диафильмов) телескоп-рефрактор системы Ньютона. О том, что я нечаянно изобрёл прибор с таким заумным названием, я узнал лишь начав посещать астрономический кружок. А тогда, в первом классе, я упивался восторгами взрослых, которым демонстрировал свой "прибор", представлявший из себя палку, на дальнем конце которой были привязаны сломанные бабушкины очки, а на ближнем короткофокусный окуляр. Бабушка была дальне-зоркой и, следовательно, носила очки с длиннофокусными линзами, идеально подходящими в качестве объектива. Но обо всех этих премудростях я узнал лишь годы спустя.
      Несмотря на примитивность, мой первый самодельный телескоп был мощнее театрального и даже морского бинокля. Во всяком случае, в него были прекрасно видны бакинцы, прогуливающиеся по приморскому парку, а также яхтсмены и байдарочники, рассекающие на своих плавательных средствах гладь бухты.
      Самым интересным было наблюдать в мой самодельный телескоп за Домом Банкетов, где принимали высоких гостей республики. Дом Банкетов был расположен в Английском парке, между моей улицей и Приморским бульваром. В телескоп я, в частности, наблюдал и за Хрущёвым, когда он в конце пятидесятых годов посетил Азербайджан. И куда только смотрела его охрана?!
      Невозможно передать словами, что я в это время испытывал! Помните эпизод из романа "Война и мир", когда Николай Ростов с замиранием сердца смотрит на царя? Примерно такой же восторг испытывал и я. Мне казалось, что в свой телескоп я наблюдаю за самим Господом Богом, так велик был пиетет перед руководителем огромной страны, находившейся в те годы на пике своего величия и могущества...
      Именно в этот "телескоп", прикреплённый гвоздями к стволу акации, росшей из скалы, на которой стоял наш дом, я впервые разглядел "моря" и кратеры Луны, спутники Юпитера и кольца Сатурна. Изображение, конечно, было мутным, да и "телескоп" мой дрожал от вибраций дерева, к которому был прикреплён. А вибрировала акация потому, что крону её колыхал почти никогда не прекращающийся бакинский ветер.
      Но в свой первый, внешне нелепый телескоп я видел подлинные, настоящие скопления звёзд и планеты, а не их фотографии в книге!
      
      
      Знакомство с Павлом Амнуэлем произошло в коридоре Шестой школы. Наш учитель физики и астрономии Арнольд Минаевич Шлимак подвёл меня к невысокому худощавому очкарику, похожему на молодого Ландау, и отрекомендовал меня, как большого любителя и знатока фантастики. Надо отметить, что я тогда уже тоже носил очки, но почему то очень стеснялся этого. Зрение я испортил "беспробудным" чтением, и в очках выглядел совершенно "ботаником", как выражается сейчас моя дочь.
       Любовь к фантастике сблизила меня и Амнуэля. Он разрешал мне брать книги из его великолепнейшей библиотеки, а потом мы обсуждали прочитанное мною. Возможно, я был интересен Павлу в качестве типичного любителя научной фантастики на эрудицию и вкус, которого необходимо ориентироваться начинающему писателю.
       В конце шестидесятых Павел написал свой "Учебник фантастики", а я с удовольствием взялся за иллюстрации к нему. Впрочем, я опять забегаю вперёд...
      
      
       В школе я был известен под кличкой Космонавт, поскольку после полёта Гагарина полкласса сагитировал поступить в астрономический кружок. Правда, через месяц в астрономическом кружке осталось лишь три человека из нашего класса, однако лично я в кружок захаживал ещё лет шесть. Даже после окончания школы.
       В старших классах мне было разрешено брать из кружка домой портативный менисковый телескоп системы Максутова. Должен сознаться, что в этот телескоп я наблюдал не только за планетами и звёздами, но и за купающимися, или переодевающимися дамами, которых можно было разглядеть в бесчисленных окнах домов. Ведь передо мной, как на ладони, лежал весь огромный город. Телескоп был мощный, и я мог заглянуть в окно любого дома, даже если он был расположен в десятке километров от моего пункта наблюдения, то есть где-нибудь в Чёрном городе, или даже в посёлке Разина.
       Эти "наблюдения" были сопряжены с определёнными трудностями, поскольку телескоп давал перевёрнутое вверх тормашками изображение. Для астронома совершенно безразлично перевёрнутую он наблюдает картинку, или нет, ведь в космосе отсутствует понятие верха и низа. Так вот для того чтобы наслаждаться зрелищем девушек я к телескопу прилаживал круглое бабушкино зеркальце.
       Впрочем, о проблемах полового созревания в ту, на мой взгляд, излишне пуританскую эпоху (во всяком случае, в Баку) я подробнее расскажу позднее...
      
      
       ИГРЫ И ДРУЗЬЯ.
      
      До восьмого класса, то есть до появления в нашем классе Павлика Трусова, у меня было два друга и множество приятелей. К категории друзей относились Вовка Лебедев, Лёня Кривицкий и Олег Зайцев, а к приятелям: Боря Шапиро, Рафик Джавадов, Гарик Касабов, Миша Денисов, Рамиз Керимов, Жора Ткаченко, Толя Гурченко. Всех, признаться, я, наверное, уже и не вспомню.
      Когда я прочитал повесть Стругацких "В стране багровых туч" об экспедиции коммунистических граждан на Венеру в нашем классе мгновенно родился экипаж планетолёта "Тахмасиб" в котором я был Быковым, Лёня Кривицкий - Юрковским, Вовка Лебедев - Дауге. а Боря Шапиро - Крутиковым. Роль Ермакова доставалась то Гарику Касабову, то Рамизу Керимову, а роль Спицина - то Мише Денисову, то Олегу Зайцеву.
      Все перечисленные ребята, а также другие мальчишки и девчонки, естественно, записались позднее вместе со мной и в астрономический кружок. Впрочем, Кривицкий, Керимов, Касабов и Денисов ушли из кружка уже через пару недель. Аргументация у всех была разная, но по сути - одна. Рамиз Керимов, к примеру, решил пойти по стопам отца и стать врачом. Он и стал, как я слышал, известным нейрохирургом. А Гарик Касабов хотел стать океанологом и, кажется, стал им. Но о Гарике и остальных ребятах я подробнее расскажу отдельно, когда придёт время.
      А теперь представьте наши игры на заднем дворе школы, или в сквере на улице Чкалова. У нас в кустах имелось несколько так называемых "штабов", которые становились то пограничной заставой, то штабом партизанского отряда, то рубкой планетолёта, то кабиной венерианского вездехода "Мальчик". Как наши родители играли в "Казаки-разбойники" и в "Чапаева" так мы играли в научно-фантастическую повесть Стругацких. Вот такие были веянья времени...
      В "рубке планетолёта" стартом, полётом и посадкой на Венеру командовал командир экспедиции строгий, но справедливый Ермаков, ассоциирующийся в нашем сознании с несгибаемым Юрфельдом, а то и с самим Дзержинским, про которого в годы нашего детства было снято фильмов, наверное, не меньше, чем про Ленина. А вот по Венере вёл вездеход неуклюжий, но постоянно собранный и готовый к любым неожиданностям Быков. То есть я.
      На борту планетолёта проявляли активность Ермаков-Касабов, Крутиков-Шапиро и Юрковский-Кривицкий, а вот на Венере лидировал, и, в конечном счёте, спасал всех кроме Ермакова и Спицына, водитель вездехода Быков. То есть опять-таки я.
      Напоминаю: компьютеров тогда не было, даже телевизоры были огромной редкостью и к нашим соседям, у которых появился телевизор КВН с огромной водяной линзой, каждый вечер набивалось до десятка непрошенных гостей. Даже я, преодолевая стеснительность, чуть ли не каждый день ходил к ним "на мультики"...
      
      
      Лидерские качества во мне проявились, как только я снял корсет. Помню, повели нас в ТЮЗ, на спектакль "Друг мой Колька" по пьесе Александра Хмелика. Фильм по этой пьесе ещё не вышел на экраны, а вот спектакль ТЮЗА произвёл на нас такое глубокое впечатление, что на следующий же день в нашем классе создалась подпольная организация под названием "ШПО".
      Эту аббревиатуру с несколькими вариантами расшифровки придумал я. А расшифровок несколько имелось на случай провала нашей организации. Тогда бы мы, наивно глядя на взрослых, сказали бы им, что ШПО расшифровывается как "Школьная Пионерская Организация". А цель организации - самая святая и правильная, - борьба с плохими отметками! Но мы-то знали, что на самом деле "ШПО" расшифровывается как "Школьная Подпольная Организация"!
      Уже на следующий день после похода в ТЮЗ мы, как психбольные носились по скверу, и я орал, что было мочи: "ШПО за мной!".
      Откуда была такая тяга к созданию чего-то подпольного, запрещённого я понимаю только сейчас, полвека спустя. Это была здоровая реакция здорового организма на "давлёж" со стороны учителей и родителей, с их стремлением к тотальной дисциплине и полному контролю нашего поведения. Хотя отчасти наше стремление к созданию подпольных организаций, возможно, было вызвано просмотром бесчисленных фильмов о подпольных организациях большевиков, подготавливающих революцию, а также фильмами о советских подпольщиках на временно оккупированных фашистами территориях.
      И всё-таки, в основном, стремление к подполью порождалось слишком большим количеством запретов, слишком сильным стремлением наших педагогов и родителей к нашему беспрекословному подчинению...
      
      
      МУЗЕЙ КОСМОНАВТИКИ И ЖИВОПИСЬ.
      
      Арнольд Минаевич был не только преподавателем физики и астрономии, но и завучем. Он организовал в Шестой школе первый в СССР "Музей Истории Освоения Космоса". Арнольд Минаевич был большим любителем фантастики и страстным коллекционером всего, что было связано с космонавтикой. У него уже тогда была собрана уникальная коллекция марок и значков, посвящённых первым космическим полётам. Естественно, я со своей "помешанностью на космосе" стал правой рукой Арнольда Минаевича в деле создания этого музея.
      Именно для оформления музея я начал писать маслом. Этот процесс настолько захватил меня, что я записался одновременно в несколько "взрослых" библиотек и до изнеможения штудировал самоучители по живописи и рисунку, а также книги о художниках и художественных стилях. Сложно ответить на вопрос, почему это произошло. Ведь незадолго до этого я решил что, даже, если не смогу стать космонавтом, то всё равно посвящу свою жизнь делу изучения и освоения Космоса.
      На этот счёт я имел несколько гипотез, но в последнее время, прочитав о профессиональных заболеваниях художников, я пришёл к выводу, что в те годы неосознанно стал токсикоманом. Ведь я и раньше много рисовал цветными карандашами, акварелью, гуашью, темперой, но только масляные краски начали доводить меня до экстаза, когда терялось ощущение пространства и времени. Ведь для живописи маслом используются растворители! Качественные растворители, типа льняного масла стоили дорого, да и живописные слои, выполненные масляными растворителями, сохли значительно дольше, поэтому я обычно использовал пахучий разбавитель "пинен" и даже скипидар.
      Я помню, с каким наслаждением, до полного самозабвения, забыв о еде, мог сутками, писать одну картину за другой. Лишь с годами до меня дошло, что мне нравилось обонять запахи "пинена" и скипидара, бензина, и ацетона, когда я мыл кисти. Как только я выдавливал на палитру масляные краски и вдыхал их аромат, меня охватывало необычайное возбуждение.
      Лишь в зрелые годы я узнал, что в моменты вдохновения творцы входят в изменённое состояние сознания, когда исчезает реальный окружающий мир, а воображение уносит в недоступные дали пространства и времени. Может быть, это кого-то оскорбит, но творчество - это своего рода наркотик, привыкнув к которому уже трудно жить без него. Точно также как любителям экстрима не хватает в обыденной жизни адреналина. Возможно, поэтому я поменял столько работ и профессий, пытаясь заглушить чувство неудовлетворённости, которое буквально глодало меня, если я не писал, или не рисовал...
      
      
      Кончилось всё тем, что в восьмом классе я, совершенно неожиданно для себя решил стать художником. Я, словно одержимый, рисовал в каждую свободную минуту. Я измучил маму, бабушку и дядю Колю, а также соседей и приятелей просьбами попозировать мне, поскольку уже тогда понимал, что самое трудное в рисунке и живописи - нарисовать или написать маслом портрет так, чтобы передать не только внешнее сходство, но и характер человека, и даже потаённые закоулки его души.
      Так я научился рисовать портреты, что позднее не раз пригождалось мне.
      Но не подумайте, что я стал художником-портретистом. Мне нравилось рисовать всё: деревья на Приморском бульваре и скалы на пляже Шихово, Девичью башню и дремлющую дворнягу. Но больше всего меня очаровывали восходы и закаты, с их непередаваемой палитрой красок. Особенно, если эти восходы и закаты происходили на море. Искрящуюся на закате морскую гладь я рисовал десятки раз. Ещё чаще я рисовал причудливые облака, подсвеченные заходящим солнцем, ведь для этого не надо было идти на Приморский бульвар, или ехать на пляж. Небо я рисовал либо на балконе, а когда он был занят бабушкой, развешивавшей на нём свежевыстиранное бельё, я рисовал на крыше нижестоящего дома.
      По западному гороскопу я - рак, то есть - водный знак. Может быть, поэтому я даже с уроков сбегал, чтобы окунуться в морские волны и порисовать море. От площади Азнефть до ближайшего городского пляжа Шихово ехать было всего минут пятнадцать, и я нередко ездил к морю после уроков. Дома мама и бабушка, естественно, закатывали мне скандалы, но я ничего не мог с собой поделать и с ранней весны до поздней осени половину времени проводил на берегу Понта Хазарского, так древние греки называли Каспийское море...
      
      
      Арнольд Минаевич и другие учителя всячески поддерживали мои начинания, хотя делали это ещё и потому, что благодаря моему усердию приличное художественное оформление получил не только школьный "Музей Космонавтики", но и кабинеты географии, истории, физики... Я рисовал и карты сражений Александра Македонского, и большие акварельные репродукции с картин посвящённых Французской Революции и Великой Отечественной Войне. Но особенно огромное наслаждение я испытывал, когда рисовал для кабинета биологии стегозавров и бронтозавров, рамфоринхов и птеродактилей, кистепёрых рыб и неописуемо экзотичных кишечнополостных тёплых морей молодой планеты Земля...
      А, уж, про то, до какого умопомрачения меня доводило рисование пейзажей Луны и Меркурия, Венеры и Марса, думаю, и упоминать не надо. Когда нам на уроках рисования задавали рисунок на свободную тему, я всегда рисовал пейзажи далёких миров с космонавтами, ракетами и диковинными инопланетными животными.
      Педагоги отпускали меня с уроков и ставили пятёрки по своим предметам, лишь бы я нарисовал для них очередное наглядное пособие. Ведь тогда не было ни цветных ксероксов, ни сканеров, ни принтеров. А цветная фотография, да ещё такого большого размера (например, во весь лист ватмана) стоила безумно дорого. Но я не сетовал на жизнь, зная, что на определённом этапе копирование рисунков и картин полезно, что даже студенты художественных училищ и институтов копируют работы мастеров.
      Постепенно я начал всё более равнодушно относиться к школьным урокам, и у меня в дневнике появились тройки. Я прогуливал занятия, и пристроившись на Приморском бульваре с альбомом для рисования, зарисовывал ивы и акации, яхты, проплывающие в бухте и причалы морского порта. В стенах Шестой школы прошла и первая выставка моих работ, в ходе которой я узнал, что такое признание. И за это спасибо моим учителям, хотя неизвестно, кем бы я стал не "заболей я тогда живописью"...
      
      
      Закончилось всё тем, что после восьмого класса я решил поступать в художественное училище имени Азимзаде. Однако не тут то было. Мама была категорически против этого. Она просто спрятала от меня свидетельство об окончании восьмилетки, без которого я не мог поступить в училище.
      - Художники все развратники, они голых женщин рисуют, - таков был её самый главный аргумент. - А ты со своими постоянными метаниями ещё сто раз передумаешь!
      Однако, как известно, запретный плод особенно привлекателен! Чего только я не делал! Я уходил из дома и ночевал на скамейках приморского бульвара, благо в Баку и по ночам полгода можно спать на улице. Меня даже в детскую комнату милиции не раз препровождали.
      Но воли матери я так и не смог одолеть.
      - Вот получишь после окончания десятого класса аттестат зрелости, тогда и решим окончательно, - заявила она. - Поверь, когда вырастишь, ещё сто раз мне спасибо скажешь!..
      Этим она, возможно, сломала мою судьбу.
      А может быть, и наоборот...
      
      
      Наш дом "подписали на снос" в 1965 году, вскоре после смерти бабушки. И мы были вынуждены переехать в далёкий от центра Баку четвёртый микрорайон. Единственным положительным фактором этого переезда было то, что теперь я жил рядом с киностудией, на которой сначала учился, а позднее и работал. Благодаря близкому расположению я много лет не знал мук, испытываемых моими согражданами, при ежедневных поездках в битком набитых автобусах на работу и с работы.
      Я даже не представляю, как они выдерживали эти ежедневные пытки в сорокоградусную жару, когда пассажиры набивались в автобусы, "словно сельдь в бочку"! Ведь даже редкие летние поездка из микрорайона на автобусе 65-го маршрута до площади "Азнефть", откуда можно было добраться до ближайшего к городу пляжа Шихово, сравнимы со средневековой экзекуцией. Но я всё-таки доучился в родной Шестой школе, хотя для этого приходилось ездить через весь город, затрачивая на дорогу в оба конца, почти два часа.
      Именно тогда и познакомил меня Арнольд Минаевич с Павлом Амнуэлем. Трудно передать удивление, с которым я узнал, что этот невзрачный прыщавый юноша, который был старше меня всего на несколько лет, является уже достаточно известным писателем-фантастом. До знакомства с Амнуэлем мне казалось, что фантасты - это какие-то особенные люди, ведь они вмещали в своих головах совершенно необъятный объём знаний, а в своём воображении - всю бесконечную Вселенную!.. И вдруг я запросто разговариваю с таким вот человечищем!!! И оказывается, он вполне даже обыкновенный. Воистину: "не боги горшки обжигают"...
      Возможно, тогда во мне и зародилось желание стать фантастом и уверенность в том, что я смогу воплотить это желание в жизнь...
      
      
      ЕЩЁ О КОМИССИИ ПО ФАНТАСТИКЕ.
      
      От Амнуэля я узнал о существовании своего рода "могучей кучки бакинских фантастов". Мне тогда едва исполнилось семнадцать лет, и во время визитов в Союз Писателей Азербайджана я действительно чувствовал себя попавшим на Олимп. Ведь вокруг меня находились небожители, книгами которых я зачитывался с детства!
      В конце шестидесятых годов Альтов (настоящая фамилия Генриха Сауловича - Альтшуллер) создал в Баку "Общественный Институт Методики Изобретательства". Для этого института Павел Амнуэль и написал свой "Учебник фантастики", который был размножен на Бакинском Винзаводе, при помощи электрографического аппарата "Эра", аналоге современных ксероксов. Учебник в количестве шестидесяти экземпляров мгновенно распространился по всем научным центрам СССР. Его "зачитывали до дыр" в Новосибирском академгородке, и в Дубне, в засекреченных "почтовых ящиках" и столицах союзных республик. Ведь целью этого курса было раскрепощение воображения, или, как сказали бы сегодня, повышение креативности творцов ИТР.
      У меня несколько лет хранился экземпляр этого учебника, ведь я, как-никак был как бы одним из его соавторов (сделал к этому учебнику около ста иллюстраций), однако, как водится, кто-то из моих друзей, бравших почитать учебник, "замылил" его. К счастью, моя избирательная память, рьяно пекущаяся о сохранности моей нервной системы, вычеркнула из своих информационных файлов имя нынешнего обладателя издания, ставшего раритетным...
      
      
      Павел Амнуэль, живший в соседнем, пятом, микрорайоне, со временем стал специалистом по пульсарам, то есть нейтронным звёздам. Он был теоретиком, но часто ездил на работу в Шемахинскую обсерваторию, которую не раз посещал и я, вместе с Сергеем Ивановичем Сориным, руководителем астрономического кружка Бакинского Дворца Пионеров имени Гагарина.
      Впрочем, по иронии судьбы я ездил в Пиркули не только с астрономическим кружком, но и значительно раньше, с моим отчимом дядей Колей. Он возил на строительство обсерватории железобетонные плиты. Таким образом, ещё в самом начале шестидесятых годов мне удалось взглянуть в профессиональные телескопы на Луну, Сатурн и прочие космические чудеса.
      Особенно меня поразил Солнечный телескоп, который располагался на земле, а система зеркал направляла в него изображение солнца. Можно сказать, что я гулял внутри телескопа. Астрономы сделали для меня исключение, удивившись моей эрудированности, но, честно говоря, я тогда не понимал, какое они мне делают одолжение, даря минуты, оторванные от наблюдений.
      Место для строительства Шемахинской обсерватории было выбрано не без участия Сергея Ивановича и кружковцев старших поколений. Они регулярно выезжали в горы и подсчитывали количество безоблачных дней, подходящих для наблюдений за небесными светилами. Об этом мне рассказывали старшие кружковцы и Павел Амнуэль. Кстати, первый рассказ Амнуэля был опубликован в журнале "Техника Молодёжи", когда ему едва исполнилось пятнадцать лет. Павел (позднее выяснилось, что его настоящее имя Песах) тоже был учеником Сергея Ивановича, который взрастил множество будущих астрономов и физиков, достигших немалых успехов в науке.
      Но были среди учеников Сергея Ивановича и такие, как я, то есть не ставшие ни физиками, ни астрономами, но впитавшие на всю жизнь научно- аналитический подход ко всем процессам, происходящим вокруг. У Сергея Ивановича не было семьи, поскольку он всё своё время отдавал астрономии и нам, кружковцам, заменившим ему родных детей. Можно было прийти в астрономический кружок в любое время суток, в любой день недели, не сомневаясь в том, что Сергей Иванович либо читает лекцию водной из возрастных групп, либо, вместе с ребятами, сооружает очередной телескоп, либо ведёт наблюдения за Солнцем, Луной, планетами или звёздами.
      На всю жизнь Сергей Иванович запомнился мне, как пример беззаветного и бескорыстного служения Делу Познания Окружающего Мира.
      
      
      Но вернусь к Учебнику Фантастики. Редактировал его Генрих Альтов. Я не раз приезжал вместе с Павлом к Генриху Сауловичу, и мы часами обсуждали не только учебник, но и перспективы науки и научной фантастики. Нередко к нашим разговорам присоединялась жена Альтова Валентина Журавлёва, начавшая публиковаться в качестве писателя-фантаста даже раньше своего знаменитого мужа. Вершиной их совместного творчества я считаю замечательную научно-фантастическую повесть "Баллада о звёздах", которую не раз перечитывал в детстве и юности. Впрочем, как мне не раз заявлял Марик Гринберг, наш общий с Амнуэлем приятель, хорошо знавший Генриха Сауловича, некоторые рассказы Альтова написаны по большей части Журавлёвой, и наоборот. И это уже, не говоря о том, что в процессе работы они обычно помогали друг другу и дополняли друг друга...
      
      
       Баку - это своего рода Каспийская Одесса, недаром бакинская команда КВН, во главе с Юлием Гусманом, не раз одерживала победы на всесоюзных конкурсах. Кстати, одним из авторов текстов для бакинской команды был и Амнуэль. Он лично рассказывал мне об этом.
      Как и Одесса Баку являлся плавильным котлом, в котором выплавлялись совершенно необычные этнические, культурные и языковые сплавы. Может быть поэтому (не могу не вернуться к фантастике) именно в Баку появилась "Могучая кучка" писателей-фантастов: Войскунский и Лукодьянов, Альтов и Журавлёва, Амнуэль и Леонидов, Милькин и Бахтамов... Список можно продолжать долго, поскольку в разные времена к фантастике обращался уже в то время известный на всю страну Максуд Ибрагимбеков, несколько превосходных рассказов которого, были опубликованы в сборниках бакинских фантастов. Увы, и один менее известный азербайджанский писатель, обратился разок к фантастике и его откровенно слабая пьеса, наперекор мнению членов Комиссии была опубликована в сборнике "Формула невозможного". Альтов выступил по этому поводу в печати, обвинив автора в непонимании специфики научной фантастики. Всё кончилось тем, что, в конце концов, "Комиссия по фантастике" Союза Писателей Азербайджана перестала существовать...
      
      
      КУРСЫ МУЛЬТИПЛИКАТОРОВ.
      
      Я оказался парнем с характером и после окончания школы поступил-таки на двухгодичные курсы мультипликаторов, организованные на киностудии "Азербайджанфильм". Вёл эти курсы Аганаги Ягуб оглы Ахундов, который стал, можно сказать, отцом новой азербайджанской мультипликации. Почему новой? А потому, что, оказывается, в тридцатых годах в Баку тоже существовала небольшая мультипликационная студия. Более того в ней пробовал свои силы отец любимца женщин всей страны Муслима Магомаева. Он был талантливым художником и неизвестно, каких высот он достиг бы в творчестве, если бы не погиб на фронте. Кстати сам Муслим Магомаев, когда ещё не был известным на весь Советский Союз певцом, выступал в Шестой школе и уже тогда пользовался успехом. Особенно у девчонок.
      
      
      Как сейчас помню свой первый приход в киностудию "Азербайджанфильм" имени Джафара Джабарлы. Киностудия тогда только перебралась в новое здание на Тбилисском проспекте и казалась мне волшебным храмом искусств.
      Аганаги-мюэллим показывал нам, курсантам, съёмочные павильоны и просмотровые залы, кабины монтажёров и тонателье. А я уже мечтал о том, что когда-нибудь создам в этих стенах что-то такое, чем мама сможет гордиться и наконец-то признает, что была неправа, когда препятствовала моему стремлению стать художником.
      Аганаги оказался хорошим педагогом, внимательным и терпеливым. Он часами рассказывал нам об анимации и творцах рисованных фильмов. Особенно часто он упоминал о том, что учился в Москве на курсах мультипликаторов вместе с Юрием Норштейном, которого ждёт большое будущее. Ведь в шестидесятых Юрий Борисович ещё не был режиссёром, хотя и выделялся среди других мультипликаторов.
      Обучаясь на курсах, я, естественно, мечтал стать не только художником-мультипликатором, но и режиссёром, чтобы самостоятельно ставить фантастические мультфильмы о далёких мирах. Но для этого нужно было научиться одушевлять рисованных персонажей, что оказалось нелёгким делом...
      
      
      Нас было восемнадцать человек. Все кроме меня до поступления на курсы закончили либо художественное училище, либо художественно-графический факультет педагогического института, а некоторые даже художественное отделение театрального института.
      Каюсь, был грех, я поступил на курсы, можно сказать, по блату. Мои многочисленные рисунки понравились замечательному кино-художнику Надыру Зейналову и он рекомендовал меня Аганаги Ахундову с которым в те годы был дружен. Надыр-мюэллим был постоянным посетителем магазина, в котором работала моя мама. В то время киностудия располагалась ещё в районе Дома Правительства, и работники киностудии были постоянными клиентами этого магазина. Как-то раз, мама показала Зейналову мои рисунки, надеясь, что он, как профессионал, остудит мой юношеский пыл. Но всё произошло с точностью "до наоборот"...
      Вместе со мной на курсах мультипликаторов учились Эльчин Ахундов (Хами) и Рауф Дадашев. Спустя десятилетия, став режиссёром, я не раз сотрудничал с ними, а также с замечательным художником и мультипликатором, ставшим моим близким другом, Вагифом Мамедовым, который окончил курсы мультипликаторов в Москве уже в семидесятых годах.
      Аганаги-мюэллим заставлял нас делать множество карандашных набросков. На каждое занятие мы приносили десятки набросков, которые совместно обсуждали. Делали мы наброски и во время занятий. Для этого мы позировали друг другу, принимая самые разнообразные, порой весьма нелепые позы. Кроме того приходилось рисовать и собственные гримасы. Для этого перед каждым из нас стояли зеркала, в которые мы "корчили рожи", зарисовывая их.
      
      
      Если бы кто-то посторонний заглянул на наши занятия, он подумал бы что попал в палату сумасшедшего дома. Мы то бросали мячики и палки, внимательно изучая траектории их падения и отскакивания, то размахивали флажками и верёвками, наблюдая за так называемыми остаточными движениями и "захлёстами". Но наиболее странно, наверное, выглядели мины, которые мы строили сами себе в зеркала, чтобы зарисовывать их. Удивление и огорчение, страх и радость - всё в мультипликации нуждается в утрировании разной степени, вплоть до гротеска.
      Немало времени уходило на походы в зоопарк, который находился между Шестой школой и посёлком Баилово. Ведь в мультиках очень часто главными героями являются животные, птицы, или вовсе фантастические существа. Кроме набросков медведей, волков, тигров и прочих зверей, мы изучали особенности походок слонов и лис, полёт птиц и плавание рыб.
      Лично мне больше всего нравилось рисовать полёт птиц и скачку лошадей. В конце концов, выполняя задание по галопу лошади, я нарисовал Пегаса, который не только скакал, но и летал. Я вообще всегда умел усложнять себе жизнь. Если, к примеру, по заданию нужно было нарисовать падающий и отскакивающий от земли мяч, то я изображал целую футбольную баталию, с несколькими игроками и вратарём.
      Поскольку я был самым молодым в группе, мне больше всех не терпелось скорее перейти к настоящим игровым сценам, с взаимодействием нескольких персонажей, с изменением ракурсов не только персонажей, но и фонов.
      Позднее, уже обучаясь на Высших курсах сценаристов и режиссёров, я очень полюбил так называемую "тотальную рисованную мультипликацию", когда покадрово фазуются не только герои фильма, но и фоны. Этот очень трудоёмкий метод позволяет, как бы пользоваться субъективной камерой, заходя, к примеру, за угол дома, или взлетая под облака. В популярном клипе на песню "Вася" группы "Дюна" я несколько раз использовал этот метод.
      Но больше всего мы, будущие мультипликаторы, обожали смотреть мультфильмы, ведь нам показывали не только советские мультики, которые можно было увидеть и по телевизору (хотя телевидение в СССР шестидесятых годов было ещё чёрно-белым), но и зарубежную анимацию. Особенно мне запомнились югославские мультфильмы так называемой "Загребской школы анимации", фильмы румынского режиссёра Иона Попеску-Гопо и чешского режиссёра Карела Земана. Конечно, нам нравились и фильмы Фёдора Хитрука "История одного преступления", "Топтыжка", "Каникулы Бонифация", но наиболее знаменитые фильмы метра отечественной мультипликации тогда ещё не были им сняты.
      Просмотры фильмов проходили в небольшом просмотровом зале на первом этаже. Позднее, уже работая в киностудии художником, я узнал, что это был зал отдела по комбинированным съёмкам...
      Впрочем, я опять забегаю вперёд, ведь после завершения учёбы на курсах мультипликаторов я сменил множество работ, прежде чем вернулся в киностудию "Азербайджанфильм"...
      
      
      Кроме рисования мультипликата и просмотров фильмов мы выполняли домашние задания, то есть рисовали раскадровки учебных роликов (по-современному - стори-борд) и так называемые компоновки сцен (по-современному - лей-аут). Но главным всегда оставалось выполнение "мультипликата", то есть рисование основных фаз движения предметов и персонажей.
      Не менее сложна бала окончательная прорисовка персонажей. Однако лично для меня самым нудным занятием казалась фазовка, то есть механическое рисование промежуточных фаз движения. Эта самая нетворческая часть работы, в двадцать первом веке частично выполняется на компьютерах, также как и заливка, то есть цветная раскраска всех фаз.
      Помните фразу Аркадия Райкина? "Что такое художник? Художник - это человек, который берёт нужную краску и кладёт в нужное место!" Так вот, до наступления эры компьютеров каждый фрагмент рисованного персонажа, контуровался художниками-контуровщиками специальной краской с кальки на целлулоид, а затем раскрашивался специальными мультипликационными красками, на обратной стороне целлулоида, чтобы заливочная краска не перекрывала контур.
      Слава Богу, сейчас в рисованной анимации целлулоид вообще не используется. Рисунки прямо с бумаги сканируются в компьютер, в котором и происходит заливка. Раньше в мультстудиях существовали цеха заливки, в которых десятки женщин выполняли эту совершенно механическую работу, от которой я, наверное, удавился бы уже на второй день.
      Так я, во всяком случае, думал в то время, не подозревая о том, что нужда и не такое может заставить делать...
      
      
      Мультипликатор - профессия уникальная, поскольку мало быть хорошим рисовальщиком, надо быть ещё очень наблюдательным, то есть умеющим "разглядеть движение" предметов, людей и животных. Ещё надо быть актёром, чтобы перевоплощаться в своих персонажей, а ещё надо "дружить с музыкой", поскольку очень часто персонажи мультфильмов и поют, и танцуют, не говоря уже о том, что, практически, все движения в мультиках совершаются в такт фоновой музыке (саундтреку).
      Кроме того аниматор просто обязан обладать режиссёрскими качествами, ведь он должен быть режиссёром заданной ему сцены.
      Но главное - мультипликатор, выполняющий сотни, тысячи и десятки тысяч рисунков должен быть трудолюбив, усидчив (профессиональное заболевание - геморрой!) и терпелив. Лишь "видя за деревьями лес", можно выполнить огромное количество рутинной, черновой работы, без которой немыслим труд любого творца, будь то живописец, скульптор, или даже литератор.
      Всё это я излагаю столь подробно для того, чтобы вы, уважаемые читатели, поняли, почему из восемнадцати человек в мультипликации нас осталось только трое: Эльчин Ахундов, Рауф Дадашев и ваш покорный слуга...
      
      
      С курсов мультипликаторов я ушёл за месяц до получения "корочки", свидетельствующей о том, что я есть мультипликатор. Сказался свойственный юности максимализм. То есть всё, или ничего. К двадцати годам я начал понимать, что в Баку мне ничего хорошего не светит. То есть мне не удастся стать режиссёром и снимать фильмы, о которых я грезил все два года обучения. Какие там "Сердце змеи" Ефремова, "Понедельник начинается в субботу" Стругацких, или "Легенды о звёздных капитанах" Альтова!!! Хоть лоб расшиби, хоть наизнанку вывернись, ничего не получится!..
       И тем более нечего мечтать об экранизации произведений Беляева и Лема, Мартынова и Саймака! Не говоря уже о "Марсианских хрониках" Рея Бредбери, или "Аэлите" Алексея Толстого.
       Даже если бы я был представителем титульной нации, то есть азербайджанцем, это мало что изменило бы: мощности небольшого отдела мультипликации просто не хватило бы для таких постановок. Да и денег таких больших никакое Госкино не дало бы! Но главное, - в честь чего на киностудии "Азербайджанфильм" должны экранизировать Алексея Толстого, Ефремова, Лема?! Разве нет замечательных азербайджанских народных сказок, или поэм Низами, Насими, Физули? Ведь только в Азербайджане их и можно экранизировать!
      Я всё это прекрасно понимал. Я и сам с детства с упоением зачитывался азербайджанскими народными сказками и поэмами величайших гениев средневекового Азербайджана. Но мне-то хотелось снимать научную фантастику! Чтобы показать всем людям, особенно детям, какие свершения ждут человечество на пути реализации грандиозных проектов Циолковского, которые только и могли бы даровать бессмертие нашей цивилизации. А в перспективе, возможно, и каждому индивидууму.
      Собственно уже тогда, сам ещё не вполне осознавая этого, я стремился в своих фантастических работах показать оптимистические варианты развития человечества в будущем. Как писали о том Циолковский, Ефремов, а также ранние Лем и Стругацкие...
      Однако на втором году обучения мне дали понять, что я могу рассчитывать лишь на должность и ставку фазовщика. Даже если буду выполнять работу мультипликатора. Ну, может быть, через десяток лет, когда наберусь опыта, то...
      Может быть...
      Тут мне не могли помочь ни Аганаги Ахундов, ни Надыр Зейналов.
      А ведь мне было уже двадцать лет! В этом возрасте энергии ещё очень много, а разочарований пока ещё мало... Да и мама была только рада, что я, наконец, одумался. Ведь полтора года после окончания школы она, фактически, содержала меня, пока я учился на курсах художников-мультипликаторов... Я, конечно, мучился, осознавая этот факт. Единственное, что меня успокаивало, это то, что я за это время нарисовал сотни рисунков и десятки фантастических картин! И это не считая тысяч компоновок и фаз для учебных работ на курсах мультипликаторов! Не знаю почему, но я был уверен, что весь этот труд рано или поздно принесёт свои плоды...
       В девятнадцать лет для того чтобы стать материально независимым я устроился на первую же подвернувшуюся мне работу. Но всё свободное время я, по-прежнему, продолжал рисовать.
       И это упорство действительно принесло свои плоды...
       Летом 1969 года Арнольд Минаевич сообщил мне что журнал "Техника молодёжи" совместно с научно-популярными журналами социалистических стран объявил конкурс фантастической живописи и графики "Мир завтрашнего дня". Я не стал говорить ему, что тоже прочитал объявление об этом конкурсе, и даже чуть было не собрался послать на него свои работы. Но я считал их ещё ученическими и слишком сырыми. Однако Арнольд Минаевич сумел меня переубедить (за что ему ещё раз спасибо), и я послал на конкурс около тридцати своих работ.
       Несколько месяцев спустя, когда я уже учился на вечернем отделении энергетического факультета Азербайджанского Института Нефти и Химии, заведующий отделом фантастики "ТМ" Юрий Медведев, приехавший в Баку в командировку, сообщил мне, что мои работы посланы в Варшаву на международный тур от имени Советского Союза и имеют шансы на победу.
       Мне тогда едва исполнился двадцать один год.
      Ещё через несколько месяцев мне пришло письмо от главного редактора журнала "Техника Молодёжи" Василия Дмитриевича Захарченко, в котором он сообщил мне, что я завоевал Главную премию конкурса "Мир завтрашнего дня", которая заключалась в двухнедельной поездке по Польше.
      Так на меня обрушилась слава... Интервью корреспонденту программы "Время" в Азербайджане, передачи по республиканскому радио и телевидению, интервью и статьи в газетах, выступления на предприятиях и в школах!.. Всё это, то есть подлинное признание, наконец-то, "сломало" и маму.
      - Какой же я была дурой! - причитала она. - Кто же мог знать?! Я думала, это очередная твоя блажь!
      Именно эта премия позволила мне перевестись на вечернее отделение архитектурного факультета Азербайджанского Инженерно Строительного Института, а в 1976 году она и появившаяся к тому времени широкая известность в узких кругах помогли мне организовать сразу три персональные выставки, посвящённые 15 летнему юбилею полёта Гагарина.
       Одну из этих выставок в кинотеатре "Вэтэн" увидел один из старейших кинорежиссёров Азербайджана Алисаттар Атакишиев. Сам в прошлом художник Алисаттар-муэллим пригласил меня работать художником в фильм-сказку, к съёмкам которого он тогда приступал.
       "Муэллим" в дословном переводе на русский язык означает "учитель", однако в Азербайджане это слово часто используется в обиходной речи для выражения почтения к пожилому человеку.
       Алисаттар-муэллим закончил когда-то ВХУТЕМАС, был знаком со многими легендарными деятелями искусства, начиная со Станиславского и заканчивая Маяковским. Именно авторитет старейшего художника и деятеля искусств позволили ему преодолеть все препоны и устроить меня на постоянную работу в киностудию "Азербайджанфильм...
      
      
      
      . . . .
      
      
      БАКУ. 1982 г.
      
      Когда я подошёл к кабинету Рустама Ибрагимбекова, первого секретаря Союза Кинематографистов Азербайджана, я чувствовал себя, наверное, так же как Александр Матросов перед амбразурой.
      "Двум смертям не бывать, а одной не миновать, - подбадривал я себя. - В конце концов, попытка не пытка!.."
      Действительно, что я терял?! Мне было тридцать три года. В этом возрасте, как известно, Христа уже распяли... А мне в мои тридцать три, просто уже не хотелось жить. Слишком много разочарований и в личной жизни, и в моих представлениях о людях и обществе вообще. Всё на свете достало так, что хоть в петлю лезь. Работа удовлетворения не приносила. Как, впрочем, и особенно больших денег. Постоянно приходилось подрабатывать, рисуя эскизы, настенных росписей, мозаик, витражей, чеканок и прочих элементов пресловутой монументальной пропаганды. А к праздникам наваливались многометровые портреты Ленина, Брежнева и прочих членов политбюро. Короче, работать приходилось без выходных, а подписывались в ведомостях за проделанную мной работу разные дипломированные художники. И совершенно не грело душу то, что нередко это были достаточно именитые заслуженные деятели искусств.
      Как я позднее узнал, за свою "халтуру" я получал, в среднем, от десяти до пятнадцати процентов денег, причитающихся мне по расценкам худфонда. Впрочем, даже эти проценты превышали мою зарплату, которую я получал на киностудии.
      Однако неработающая жена постоянно упрекала, что денег ни на что не хватает, что нужно кардинально менять профессию, иначе мы так всю жизнь и пронищенствуем. В ответ я обычно напоминал ей про сказку Александра Сергеевича о рыбаке и золотой рыбке. Хотя, если честно, жить в проходной комнате, за занавеской, с женой и грудным ребёнком врагу не пожелаю. Было очень тяжело. Единственное, что спасало - это надежда на то, что рано или поздно мы переедем в свою собственную кооперативную квартиру, за которую моя дальновидная матушка уже внесла первый взнос. И ещё радовало, что на этом свете живет мой сын, который, хоть внешне и мало походил на меня, но к своим шести годам прочитал уже немалую часть моей достаточно внушительной к тому времени библиотеки. И, конечно же, я гордился тем, что именно я пристрастил Рому к чтению задолго до его поступления в школу.
      Делюсь своим секретом: для того, чтобы сын полюбил чтение я воспользовался "методом Шахерезады". Каждый раз, когда мне удавалось выкроить время для общения, я начинал рассказывать сыну что-нибудь из Ефремова, Стругацких, Лема, или ещё кого-нибудь из когорты великих фантастов прошлого века. Естественно, на самом интересном моменте я, подобно единственной выжившей жене царя Шахрияра, останавливался, и изнывающий от любопытства Ромка вынужден был оставшуюся часть рассказываемого произведения дочитывать сам.
      Однако даже любовь к сыну не могла заглушить во мне чувство неудовлетворённости своею жизнью. Я больше не мог тянуть лямку образцового мужа, заботливого семьянина, и ответственного работника. Лишь когда я писал картины, или прозу, я чувствовал, что не зря копчу небо. Я имею в виду чисто творческую, а не заказную работу. То есть деятельность, за которую денег не платили. Ни копейки. Лишь годы спустя я понял, что нужно и к заказной работе подходить с душой, тогда можно хотя бы частично творческие амбиции удовлетворять и материально более-менее преуспевать.
      Высшие курсы были моим последним шансом выйти из замкнутого круга на уровень творца, а не исполнителя. И было грешно не использовать этот шанс.
      
      
      - Значит, художник, фантаст, архитектор и мультипликатор, - задумчиво проговорил Рустам Ибрагимбеков. - Работаете на киностудии художником по комбинированным съёмкам...
      - Иногда для спецэффектов и мультипликацию приходилось выполнять, - сказал я. - А комбинированными съёмками занимаюсь потому, что без них кинофантастика невозможна...
      - Неужели, кинофантастикой хотите заниматься?
      - С детства об этом мечтаю...
      - Но это же самоубийство... - глядя на меня, Ибрагимбеков вопросительно поднял брови. - А поступать, при этом, желаете на сценарное отделение?
      - Вот... - я выложил на стол несколько журналов и альманахов со своими фантастическими рассказами.
      - Но ведь вы немалого достигли в фантастической живописи, - сурово сказал Первый Секретарь Союза Кинематографистов Азербайджана. - Я помню ваши выставки в кинотеатрах "Вэтэн", "Низами", да и Главная премия на международном конкурсе художников-фантастов, это, как говорится, не комар чихнул! Пора бы определиться, кто вы, художник, или писатель?
      - В последние годы больше тянет писать, - промямлил я.
      - Писать картины? - уточнил Ибрагимбеков.
      - Нет, прозу...
      - Сразу предупреждаю: на сценарное отделение и на отделение режиссёров игрового кино мы вас не отправим, - предупредил меня Ибрагимбеков. - Сами понимаете, мы отдаём предпочтение национальным кадрам. А вот на отделение режиссёров мультфильмов у нас что-то не особенно рвутся...
      - Я согласен, - мгновенно ответил я...
      
      
      Нас, жаждавших поступить на "Высшие курсы сценаристов и режиссёров", набралось шестьдесят четыре человека. Со всего Азербайджана. Один еврей, один армянин и я, русский. Остальные, как и было положено, являлись представителями титульной нации. То есть азербайджанцами.
      Конкурс на поступление шёл в три тура. Первый тур проходил в республике, на второй тур в Москву отправлялись конкурсные работы абитуриентов, прошедших первый тур, и лишь те, кто прошёл оба тура отправлялись на экзамен в Москву.
      Я написал сценарий мультфильма по одной из новелл своих любимых "Звёздных дневников Ийона Тихого" Станислава Лема, нарисовал персонажей этого фильма и раскадровку. Однако прошло ещё много томительных месяцев ожидания, прежде чем я узнал, что прошёл отборочные туры.
      Летом 1982 года я, в числе восьмерых посланцев Азербайджана отправился на третий тур, в Москву...
      
      
       Честно говоря, больше всего я боялся не пройти первые два тура. Почему то я был уверен, что добравшись до Москвы уже не провалюсь.
      Ну, действительно, моей эрудиции в области изобразительных искусств и истории кино могли бы позавидовать профессиональные киноведы и историки кино. Рисовал я, слава Богу, недурственно, и, хотя карикатурными рисунками и шаржами никогда не увлекался, в выбранном мною жанре, то есть в фантастике, это было не так уж и страшно.
      Во всяком случае, я на это надеялся.
      Кроме того, я, поменяв десяток работ, и, проработав на киностудии шесть лет, обладал уже достаточно большим жизненным опытом и неплохо знал кинопроизводство.
      
      
      Мы, абитуриенты, съехавшиеся со всех республик Советского Союза, больше всего боялись не экзаменов, а собеседования. Бывалые абитуриенты поговаривали, что во время этой экзекуции задаются такие сложные задания, что простому смертному ни в жизни не выполнить.
      Впрочем, чтобы быть допущенным к собеседованию, нужно было сдать ещё не менее сложный письменный экзамен. Однако, честно говоря, его я особенно не боялся. Я рассчитывал, прежде всего, на скорость, с которой собирался нарисовать раскадровку не только по основному экзаменационному заданию, но и на дополнительную, то есть свободную тему. Для этого я подготовил режиссёрский сценарий по фантастическому рассказу Ильи Варшавского "Гомункулос". Это была вовсе не шпаргалка, а определённая работа, результаты которой я держал в уме. Это позволило мне достаточно быстро нарисовать стори-борд на экзаменационных листах.
      Так как на письменном экзамене, который длился 8 часов, была дорога каждая свободная минута, я взял с собой две плитки шоколада, чтобы не тратить время на перекус во время перемены.
      Короче, я сдал письменный экзамен и дошёл до собеседования...
      
      
      В большой аудитории за длинным столом восседал цвет советской мультипликации. В первое мгновение я узнал в лицо только председателя Приёмной Комиссии Фёдора Савельевича Хитрука, фотографии которого видел ещё во время учёбы на курсах мультипликаторов. Затем я узнал Вадима Курчевского, с которым вся страна была знакома как с ведущим популярной телевизионной передаче о юных художниках "Выставка Буратино".
      Уже позднее я узнал, что рядом с ними сидели Юрий Норштейн, Роман Качанов, Эдуард Назаров, Николай Серебряков, киновед Анатолий Волков, специализировавшийся в области теории и истории мультипликации и родившийся, как позднее выяснилось, в Баку. Разумеется, в Приёмной Комиссии, сидели, и другие преподаватели Высших Курсов, которым я выражаю огромную благодарность за то, что они так смеялись во время моих выходок на устном экзамене. Их имена и фамилии я узнал позднее, как и фамилии знаменитостей, лекции которых мне предстояло слушать целых два замечательнейших в моей жизни года.
      Устный экзамен был прост. Перед абитуриентом лежали две пачки фотографий. В одной пачке были представлены преимущественно репродукции с классических картин, а во второй - хроникальные и художественные фотографии. Вытащив репродукцию, необходимо было продемонстрировать своё знание истории живописи и вообще эрудицию. А вот в комментариях к фотографиям приветствовались находчивость и юмор.
      Из пачки с репродукциями я вытащил "Неравный брак" Пукирева. Рассказав о художнике и его полотне, я указал на персонажа, являвшегося, фактически, автопортретом самого Пукирева. Более того, я поведал членам экзаменационной комиссии о том, что в действительности изображённая на картине пара жила в браке долго и счастливо, несмотря на большую разницу в возрасте.
      Скорее всего, поступить на Высшие Курсы, мне было предначертано судьбой, то есть на небесах. Во всяком случае, элемент везения для меня явно имел место потому, что на фотографии, которую я вытащил из второй пачки, были сфотографированы босые мужские ноги, безвольно свешивающиеся с кровати. Ну, я тут же сообщил комиссии, что это ноги старичка с картины Пукирева, окочурившегося к утру брачной ночи.
      Хохот поднялся невообразимый и я понял, что принят...
      
      
      
      ЧАСТЬ ВТОРАЯ.
      
      ПАСЫНКИ АРБАТА.
      
      
      
      МОСКВА. 1997 г. КРЕАТИВНОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ.
      
      В тот день, после занятий, ко мне подошло бритоголовое дитятко, плотно покрытое татуировкой, и сделало предложение, от которого я, как принято теперь говорить, не смог отказаться.
      Предмет мой, который я преподавал тогда назывался "Анимация и комбинированные съёмки в рекламе". Обычно занятия длились два академических часа, из которых не менее двадцати минут я показывал свои фильмы, музыкальные клипы и рекламные ролики. После демонстрации видео я рассказывал, как можно дурачить кинозрителя экономными и эффективными методами. Студенты "Академии" за каждый месяц обучения платили пятьсот долларов США, из чего можно было сделать вывод, что они (или их родители) были не самыми бедными гражданами России.
      Звали будущего креативного директора Матвеем Бурликовым, и внешность он имел сложную. Во всяком случае, теория Ламброзо об его экстерьер, скорее всего, споткнулась бы. С одной стороны Матвей походил на добродушного голубоглазого телка, со светлыми пушистыми ресницами, а с другой... Короче, чувствовалось, что он может и амбразуру ради друга грудью закрыть, а может его же в "лучший мир" отправить. Впрочем, возможно, внешность его была бы более привлекательной, если бы он не был бритоголовым.
      Отец Матвея был из тех "Новых Русских", которые капитал свой сколотили благодаря бицепсам, кулакам, а, может быть, и стволам. Во всяком случае, не благодаря познаниям в экономике, юриспруденции и менеджменте. И желал Кондрат Бурликов, то есть законный предок будущего креатора, чтобы его отпрыск с самой ранней юности занялся серьёзным и перспективным бизнесом.
      А Матвеюшка в тот год вошёл в самый сок и болел, как водится в его юные годы, спермотоксикозом. Потому и выбрал он модельный бизнес, надеясь, что удастся ему совмещать полезное с приятным.
      Затевался этот бизнес в 1997 году, когда рекламных и модельных агентств ежемесячно появлялось несчётно, а число школ фотомоделей и актёрского мастерства, наверное, уже превышало количество потенциальных актёров и моделей в стране.
      Надо отметить, что Матвей был парнем статным, а уж своим сексуальным потенциалом мог существенно улучшить демографическую ситуацию в стране, если бы государство, взяло на себя заботу обо всех его потомках, которых могли родить отлюбленные им девицы.
      - Батя бабла даст, сколько попрошу, - сообщил мне Матвей, во время нашего первого разговора. - А хоромы он присмотрел - закачаетесь!.. Короче, увидите - крандец вам будет! Точняк! Памятник архитектуры! И находится в самом центре, рядом с Баррикадной. Пахан его под модельное агентство брал, но если вы возьмётесь... Короче он вас, по моим отзывам, заочно уважает...
      - А анимация причём? - вяло поинтересовался я. Относился я к Матвею с опаской и совершенно не собирался иметь с ним общих дел.
      - Там помещений, хоть попой кушай! - интеллигентно заверил Матвей. - И в нескольких можно устроить студию анимации, которую вы, и возглавите. А поскольку вы ещё и художник, то могли бы стать арт-директором нашего модельного агентства. Я вашему вкусу доверяю.
      - Студию создать не проблема... - я пытался собраться с мыслями. -Проблема - в заказах, а точнее - в их отсутствии! Отец ведь твой денег на создание фильмов не даст? А если свяжемся с рекламными агентствами, они львиную долю денег заказчиков себе заберут...
      - Обижаете... - возмутился Матвей. - У нас с батей для подобных дел специальный человек имеется. Николой его зовут. Я вас с ним ознакомлю! Заодно наш шедевр архитектуры оцените! Это - реально - полный отпад! Но в начале вам с предком моим надо встретиться. Ведь всё от него зависит
      - Не боишься вот так: с места в карьер? - уныло поинтересовался я.
      - Дело надо ковать, пока бабки есть, - снисходительно пояснил Матвей. - Как гутарил Наполеон: "главное - в бой ввязаться"!
      - А ты помнишь, чем он закончил на Святой Елене?
      - Так ведь перед этим он и покуражиться успел, и, вообще, кое-чего достиг! Кроме того, я гарантирую штуку баксов в месяц! Вам! Лично! И это только для начала... А в перспективе можно и две, и три, и четыре...
      Против такого аргумента я устоять не мог, поскольку мне уже второй месяц нечем было платить за квартиру ...
      
      
      Встреча произошла в небольшом ресторанчике недалеко от "Дома Художников на Кузнецком мосту". В отличие от сына внешность Бурликова-старшего полностью соответствовала теории Ламброзо: невысокий лоб с мощными надбровными дугами, маленькие, глубоко посаженные глазки, под густыми бровями, неоднократно перебитый нос и мощная челюсть с выдающимся вперёд подбородком. Такой экстерьер мог внушить страх любому гражданину, даже не слышавшему о Ламброзо.
      Увидев папаню Матвея, я невольно вспомнил о неандертальцах, которые, судя по последним теориям, были вовсе не предками человека разумного, а параллельной ветвью, отличавшейся не столько умом, сколько физической силой, интуицией и прочими парапсихологическими штучками. А поскольку мне интуиции тоже не занимать, я почувствовал, что мы с ним взаимно правильно оценили друг друга.
      Осмотрев меня цепким взглядом, мой потенциальный работодатель ухмыльнулся и, не подавая руки, уселся за ближайший к входу в ресторан столик. К нему мигом подлетел суетливый официант.
      - Как всегда, - коротко бросил Бурликов-старший и придвинул мне меню.
      - Кухня здесь не очень, но борщ и шашлык - вполне, - несколько смущённо пояснил мне Матвей. - А вот пиво здесь любое по кайфу...
      - Ну, пусть будет так, - согласился я. - Борщ, шашлык и пиво.
      Я в первый раз попал в московский ресторан и чувствовал себя, словно рак, брошенный в закипающую воду. В помещении было душно, жарко и очень накурено.
      - Я не очень доверяю моему оболтусу, но, похоже, с вами нюх его не подвёл, - заметил Бурликов-старший, бесцеремонно разглядывая меня.
       - Я Геннадию Ивановичу всё прикинул, так что можно реально, по сути, - нервно сообщил папане Матвей.
       - Мужик ты, вроде, в своём деле грамотный, - продолжил Бурликов-старший. - Но мне нужна конкретика: сколько бабок, на какой срок, и когда отдача? Ну, и, конечно, каков процент прибыли?
      - Всё зависит от запускаемого проекта, - осторожно ответил я. - У меня есть несколько сценариев. К ним даже персонажи разработаны, и эскизы фонов...
      - А кто может гарантировать, что фильм покатит?
      - Не знаю... - честно сказал я и огляделся по сторонам, словно ища поддержки у посетителей ресторана.
      - А если твои фильмы никто не захочет смотреть? - продолжил Кондрат Бурликов. - Значит, я в трубу вылечу?!
      - Я, собственно говоря, не напрашиваюсь, - я выпрямился под тяжелым взглядом первого в моей жизни человека из криминальных кругов.
      - Так ты из тех, кто нищие, но гордые?
      - Ну, в общем, да...
      - Так ты эту гордость знаешь куда засунь?..
      - Бать! - вмешался в разговор Матвей. - Геннадий Иванович режиссер, а не бухгалтер. Ручаюсь, что в своей сфере он - дока. Во всяком случае, фильмы у него - клёвые, их часто по ящику крутят, хотя он снимал их ещё в застойные...
      Боже, подумал я, для него застойные - уже далёкое прошлое, хотя всего шесть лет прошло, как Союз рухнул.
      - ... а за бабки, промоушн и всё такое прочее Никола будет отвечать, - завершил свою горячую речь Матвей.
      - Ты Николе-то не очень доверяй, - Кондрат Бурликов нахмурился. - Он когда бабки обещал вернуть?..
      - Но ты же знаешь, что его Мартин подвел!..
      - Меня это не касается?! Ты, ему передал, что я его на счетчик поставил?!
      - Он потому и форсирует проект со Скулигиным, - Матвей запнулся, подбирая нужные слова. - Ну, короче, чтобы в случае задержки с Мартином, покрыть долг, с процентами.
      - Ох, доведет тебя твой Никола...
      - Какой же он мой?! Ты же сам меня с ним познакомил!
      - А теперь жалею... - Бурликов старший закурил, причем я с удивлением заметил, что курит босс обыкновенную "Яву".
      - Не меняю старых привычек, - перехватив мой взгляд, пояснил Кондрат Бурликов. - А ты... - он перевел насупленный взгляд на Матвея. - Ты с этим Николой ухо востро держи. Я, может, тебя специально с ним познакомил, чтобы проверить, какой ты у меня раздолбай. Думаешь, не понимаю, для чего ты модельное агентство затеял? Всё равно всех баб не поимеешь...
      - Но стремиться к этому надо, - вставил Матвей.
      - Кобелина ты... - папаня добродушно усмехнулся и перевёл взгляд на меня. - Ну, не кастрировать же его, в конце концов, как вы думаете?
      - Перебесится, - согласился я.
      В это время официант подкатил к столику тележку, уставленную тарелками и бутылками.
      - Денег я пока не дам, - заявил Бурликов старший, после того, как официант удалился. - Ремонт и трехмесячную аренду я оплатил, а дальше... Короче, дальше пусть Никола крутится, как хочет...
      - Но нужны ещё бабки на фототехнику, на профессиональный свет... - попытался возразить Матвей.
      - Два раза не повторяю, - папаня отпил пива и продолжил. - И вообще я сейчас не о твоих шлюхах, а о мультиках. Учитель мне твой понравился, и в своем деле он, похоже, и впрямь дока. Но Никола вас обоих наколет. Так что ориентируйтесь сами. А для тебя, сына, это будет школа. И возможно, поважнее ихней... - Бурликов старший взглянул на меня. - Не в обиду, конечно, будет сказано...
      Выйдя из ресторана, Бурликов-старший сел в джип и укатил.
      - Не нравится мне это, - сказал я, глядя вслед джипу, свернувшему на Петровку.
      - Я пахана знаю, - задумчиво возразил Матвей. - Он Николе башку отвертит, если что. А вообще-то Николо очень перспективный тип... - с этими словами Матвей остановил такси и повез меня к месту моей будущей работы...
      
      
      НИКОЛО.
      
      Особняк находился рядом с улицей Качалова, недалеко от Дома Радио и Звукозаписи. По слухам, когда-то в этом особняке Лаврентий Павлович Берия, коротал время с прекрасными представительницами противоположного пола. И аура былых прелюбодеяний каким-то образом напоминала об этом. Казалось, что эту ауру распространяла старинная лепнина на потолке и стенах, над которыми, в поте лица трудились мигранты из Центральной Азии, Молдавии и Украины.
      - Через пару недель сюда любого заказчика не стыдно будет привести, - раздался за моей спиной вкрадчивый тенорок.
      Оглянувшись, я увидел перед собой толстого мужика, вызывавшего ассоциации с молодым боровом. Его маленькие хитренькие глазки постоянно смотрели куда-то в сторону. Он явно избегал смотреть собеседнику в глаза.
      - А вот и Николо! - обрадовался Матвей.
      - Я вас примерно таким и представлял, - сообщил мне Николо. - Только, выглядите вы моложе. Вам ведь сорок?
      - Сорок девять...
      - Тем более! - обрадовался Николо. - А ведь и сорока не дашь!
      "Ну, жук, - подумал я. - Разве можно льстить вот так, грубо и открыто?! К тому же я ведь не женщина..."
      - Я лет десять назад видел ваш первый мультик по Станиславу Лему, - радостно сообщил Николо. - Его тогда в рубрике "Фантастика в мультипликации" по "ящику" показывали. Я ещё поразился, что, оказывается, у нас, на Кавказе, вот так вот могут!
      - У нас на Кавказе? - удивился я.
      - Я в то время в Грозном жил, - пояснил Николо. - Так что мы почти земляки. Ведь вы первые свои мультики ещё в Баку сняли?
      - В Баку, - хмуро подтвердил я. Меня всегда раздражало, когда анимационный фильм называли мультиком. Знали бы, сколько здоровья, нервов и бессонных ночей требуют эти "мультики"!..
      - Может быть, я ещё и потому запомнил, что его именно в Баку сняли, - продолжил Николо, и я понял, что он пытается нейтрализовать свой первоначальный перехлёст в комплиментах. - К тому же в те годы к нам ещё не хлынуло западное видео, поэтому ваш фильм был как бриллиант, в сером потоке наших поделок.
      И вновь я отметил, что, несмотря на грубость и некоторую противоречивость этой лести, она мне приятна.
      - Да и к фантастике, признаюсь, я всегда был неравнодушен, - окончательно растопил моё недоверие Николо. - Рад, очень рад познакомиться!
      Я, признаться, в те годы оставался ещё идеалистом и романтиком. А, уж, если человек любил фантастику, то он, по моим представлениям, априори, был хорошим. Ведь не мог гражданин СССР, воспитанный на "Туманности Андромеды" Ивана Ефремова и "Хищных вещах века" братьев Стругацких, быть жлобом и мыслить узко...
      - А почему Николо, а не Николай? - спросил я.
      - В честь Паганини, - скромно потупив поросячьи глазки, признался "перспективный бизнесмен". - Мама и дед хотели, чтобы я на скрипке пилил, как они. Я ведь, вообще-то, музыкантом был, да без денег нынче славы не добьёшься. Вот и приходиться... Впрочем, пойдёмте, я покажу вам наши, так сказать, апартаменты... - Николо мягко взял меня за локоток и повёл по анфиладе залов.
      - Когда установим компьютеры, сюда хоть принца уэльского можно будет приглашать, - рассказывал Николо. - Вот здесь будет участок контуровки, а там - заливки. Мы будем заливать фазы в программе "Анимо". Вы работали в этой программе?
      - Увы, нет, - признался я. - Я вообще с компьютерами на "вы"...
      - Это дело нехитрое... - успокоил меня Николо. - Всего неделю назад я тоже понятия не имел о мультипликационных технологиях. А теперь, похоже, в компьютерной анимации больше вас смыслю...
      Работа во всех помещениях и впрямь кипела нешуточная. Азиаты и молдаване штукатурили стены и потолки, покрывали полы импортным линолеумом, и я понял, что через пару недель сюда, и впрямь, не стыдно будет пригласить кого угодно.
      - Неужели даже ваш последний фильм был сделан без компьютеров?! - удивлялся, между тем, Николо.
      - Да, всё это традиционная целлулоидная технология. Правда мы использовали качественные голландские краски и снимали фильм на плёнку "Кодак", поэтому цветопередача, приятно поразила даже меня.
      - По поводу компьютеров я уже договорился, - продолжил Николо. - Для начала нам дадут пятнадцать "айбиэмов". Некоторые мне советовали "макинтоши", но Гейтс вызывает у меня большее доверие, чем Джобс. Сначала я хотел договориться напрямик с "Силиконовой долиной", но недавно познакомился с проректором одной нашей мало пока ещё известной академии. Он компьютерный гений, и, к тому же обладает партнёрами на Западе. За небольшой процент от прибыли он поставит нам необходимое оборудование, начиная со сканеров, и заканчивая лайнтестами.
      - А специалисты, разбирающиеся в компьютерах и программах, у вас есть? - не удержался я от вопроса. - Я, к примеру, во всех этих делах - абсолютный чайник. Так, кажется, сейчас говорят?
      - Все мы когда-то были чайниками, - успокоил меня Николо. - А специалистов нам Витязев даст. Это проректор той самой академии. И курсы, если надо будет, организует, и даже своего родного зятя нам отдаст, который будет вашим заместителем по техническим вопросам...
      - Всё это, конечно, замечательно, - прервал я Николу. - Но откуда возьмутся деньги на производство? Ведь, как я понимаю, отец Матвея, не собирается вкладывать деньги в этот бизнес? Во всяком случае, на первых порах...
      - Именно! - многозначительно сказал Николо. - Пока не собирается!.. Но уверяю вас: скоро к нам инвесторы в очередь будут выстраиваться. И в немалой степени это будет вашей заслугой! Как только сделаем пару фильмов, от заказов не будет отбоя...
      - Но на какие шиши мы их снимем?
      - Вы знакомы со Скулигиным?
      - Лично - не знаком. И, признаться, не горю желанием знакомиться...
      - Вот и зря... Конечно Скулигин руководитель - жесткий, но иначе в наше время не выжить. Народ то у нас, сами знаете, с ленцой. Как говаривал мой дед: "загребай лопатой поменьше, да кидай поближе".
      - Это мне знакомо, - я печально усмехнулся. - "Ешь - потей, работай - мёрзни"... Так и мой отчим говаривал...
      - Познакомиться вам со Скулигиным всё-таки придётся, - задумчиво проговорил Николо. - И в ближайшее же время... Потому, что именно он даст нам заказы на несколько десятков серий грандиозного английского мультсериала... Его студия в одиночку с этим сериалом не справляется.
      - Ах, вот оно что!.. Уж не сериал ли это для Би Би Си, про спасательную службу?
      - А вы знаете про этот сериал?! - Николо невольно остановился.
      - Так ведь именно благодаря мне этот сериал и попал в Россию, - с горечью пробормотал я...
      
      
      РЕЖИССЕР-ГАСТАРБАЙТЕР И СПАСАТЕЛЬНАЯ СЛУЖБА.
      
      История с сериалом о международной спасательной службе началась в конце 1992 года. Я тогда был официально зачислен на постоянную работу в штат Телецентра. За это я обязался снять социальный ролик о необходимости экономии воды, которые поступили в студию от Правительства Москвы и Мосводоканала.
      Режиссёры-москвичи, естественно, отказались от этой "нетворческой" работы, да и я взялся, лишь с условием, что после этого мне разрешат продолжить работу над моим фантастическим сериалом. Два фильма из этого сериала я снял в предшествующие годы, работая режиссёром по договору. Причём и те два фильма мне давали снимать "в награду" за съёмки так называемой "заказной" продукции.
      Я старался не обращать внимания на то, что в мою группу прикрепляли не опытных аниматоров, а стажеров, только что окончивших курсы. От них, невозможно было добиться необходимого качества рисунка, не говоря уже о тонкостях актёрской игры персонажей. А ведь всё это происходило в последние годы советской власти, то есть во времена плановой экономики, когда за невыполнение плана снимали с работы. Поэтому "кровь из носу", но работа должна была сдаваться в срок. Исключения делались только для мэтров. Потому и стал я, для руководства студии, своего рода "палочкой-выручалочкой". К примеру, фильм "Миссия пришельцев" мне разрешили снять лишь после того, как я снял заказной ролик.
      "Миссию пришельцев" я должен был сдать приёмной комиссии в 90-м году, но один маститый режиссёр, лауреат Государственной Премии, не успевал закончить свой фильм к концу года, и мне заявили, что, если я хочу продолжать работать на телевидении, я должен выручить студию и сдать свой фильм в 89-м году. Спешка привела к ухудшению качества фильма, но, благодаря этому, я остался работать в студии. Короче, "радости судьбы" гастербайтера мне пришлось хлебнуть в полной мере. Самым же прискорбным было то, что студийной зарплаты мне не хватало даже на оплату съёмной квартиры. Потому и приходилось мне подрабатывать, рисуя портреты на Арбате.
      А ведь был момент, когда я стоял на распутье: либо зарабатывать очень большие деньги, снимая рекламу, либо нищенствовать, но делать то, что хочется. То есть фильмы, которые я "вынашивал" годами. И тогда не надо будет подстраиваться под очередного заказчика, бессчётное количество раз переделывать сценарий, персонажей и вообще всё стилистическое решение рекламного ролика, или музыкального клипа.
      Как это громко не звучит, но я выбрал творчество...
      
      
      ... В тот год я работал над фильмом об экономии воды. Заказ был солидный и, как всегда, очень срочный. Видимо, "Мосводоканал" перечислил в "Экран" достаточно круглую сумму, поскольку над песней для фильма работали такие деятели культуры, как поэт Вадим Дербенёв и композитор Павел Овсянников, дирижировавший в то время кремлёвским оркестром. Во всяком случае, песню "О воде" записывали в одной из кремлёвских башен, где, оказывается, проводились репетиции кремлёвского оркестра, руководимого Овсянниковым.
      Придумывать сюжет на уже готовую песню мне уже приходилось, и буквально за вечер я выдал режиссёрский сценарий клипа для "Мосводоканала". Каких только любимых киногероев не собрал я в свой клип! Здесь были и красноармеец Сухов, и Саид, и верблюды, бредущие по барханам, над которыми возвышались лишь кремлёвские башни и шпили московских высоток. А на верблюдах, между горбами ютились несчастные русалки, оставшиеся без воды. И одна из русалок была невестой верблюда...
      Надо подчеркнуть, что в то время телевизионная анимация оставалась дотационной, коммерчески невыгодной, и у Мульттелефильма отнимали одно помещение за другим. Дошло до того, что моя съёмочная группа сидела в кабинете директора отдела рисованной анимации. Конечно, немало времени я проводил в "цехах" по прорисовке и заливке, а также в "съёмочной", но задания мультипликаторам, и приём их работы на кальке приходилось проводить в кабинете руководительницы объединения рисованной анимации. Так я невольно стал свидетелем её переговоров с потенциальными заказчиками...
      
      
      ... В один довольно пасмурный день в кабинете появилась прекрасная дама.
      "Луч света в тёмном царстве, - подумал я, увидев её. - Глоток чистого воздуха, явление прекрасного ангела..."
      У меня дух захватило, при её появлении. Я словно мальчишка не мог даже глаз на неё поднять, так она меня поразила своей изысканной красотой.
      Я в это время работал над сценарием очередной рекламной "халтуры", но украдкой поглядывал на незнакомку, прибывшую из Питера, для переговоров о размещении в нашей студии зарубежного заказа на анимационный сериал.
      Увы, прекрасные женские лица всегда были моей слабостью. Как истинный художник я не раз пытался запечатлеть их тонкую, неуловимую прелесть. И иногда это мне удавалось, хотя часто я невольно идеализировал женщин, пытаясь вдохнуть в их черты некую одухотворённость и загадочность. Я подсознательно вкладывал в эти портреты свои представления о красоте, отчего портреты получались, чего грех таить, так называемыми "комлиментарными". Арбатским заказчицам такие портреты нравились и ко мне не раз выстраивались очереди, отчего возникали конфликты с соседями-художниками, сидящими рядом со мной, без заказов.
      И как же я был счастлив, когда изредка рисовал лица, не нуждавшиеся в приукрашивании. Увы, обычно молодые обладательницы таких ликов не имели денег. Это сейчас молодые охотницы на богатеев имеют от своих "спонсоров" и деньги и машины и квартиры. А в то время... Короче, тогда я рисовал их бесплатно, для того чтобы рука хоть изредка рисовала правду, без приукрашиваний.
      Водились деньги, к сожалению, либо у разбитных, измотанных жизнью, грубоватых "челночниц", оказавшихся в Москве проездом, либо у обладательниц определённого количества подбородков и отнюдь их не украшавших следов прожитых нелёгких лет, в течении которых, для выживания, надо было кривить душой, лгать, хитрить и притворяться. А это всё откладывалось в носогубных складках, прорезавшихся от притворных улыбок, в мешках под глазами - порождаемых излишними возлияниями, во время которых дамы пытались хоть как-то скрасить свою постперестроечную жизнь, или в скорбных морщинках, рождённых разочарованием в мужьях, детях и вообще в жизни.
      А бизнес-леди и жёны предпринимателей, не отягощённые особыми заботами, не заказывали портретов нам, уличным художникам. Это было не престижно, поскольку имелась определённая категория салонных художников, создававших портреты за очень приличные деньги...
      И вот прекрасная незнакомка, из тех, которые редко появлялись на Арбате, поскольку обычно проносились мимо в дорогих лимузинах, сидела всего в нескольких метрах от меня, одурманивая моё сознание не только своим лицом и изысканным одеянием, но и тончайшим ароматом дорогих духов.
      Заказ на сериал руководительница отделения рисованных фильмов не взяла, поскольку это, по её представлениям, было невыгодно по деньгам. Скорее всего, она просто не могла при мне намекнуть на собственный интерес. А без такого интереса, к чему ей нужны были лишние хлопоты? Ведь для создания такого сериала нужно было арендовать дополнительные помещения, заключать договора с большим количеством новых, договорных работников, отвечать за качество и сроки... А к чему вся эта головная боль без личного интереса?
      Когда прекрасная дама вышла из кабинета, я выждал некоторое время, затем взял сигареты с зажигалкой и вышел на очередной перекур.
      В коридоре я с трудом догнал прекрасную незнакомку и, сдерживая бешеные удары сердца, заявил, что могу ей помочь.
      Чего в этом было больше, природного авантюризма, желания заработать, стремления к риску, или банальной надежды на то, что "в процессе работы" у меня могут завязаться близкие отношения с прекрасной незнакомкой?
      Я в те мгновения об этом не думал.
      Я представлял все трудности, которые встретятся в процессе работы, поскольку уже работал с иностранными заказчиками. Но я бросился в этот проект, как в омут, с головой...
       И начались постоянные поездки в Питер, поскольку Тая, так звали прекрасную незнакомку, оказывается, была представительницей достаточно известной питерской киностудии...
      
      
       . . . . .
      
      
      ПЛАСТЕЛИНОВЫЕ ПРИШЕЛЬЦЫ И ДЕЛА СЕМЕНЫЕ.
      
      В отпуск летом 1998 года я собирался долго. Я копил деньги, соглашаясь на любые даже самые мелкие заказы, поскольку на основной работе мне уже полгода не выдавали зарплату. Не хотелось мне "ударить лицом в грязь" перед бывшей своей женой и любимой дочуркой, которой как раз во время отпуска должно было исполниться девять лет.
      Поссорился я с Ларисой более года назад, о чём немало жалел, поскольку лишь в разлуке понял, как близки и дороги мне Лариса и Юленька. И естественно я надеялся за время совместно проведённого отпуска помириться с женой и восстановить семью. Однако в немалой степени решение по поводу отпуска определили и угрозы главного инвестора снимаемого мною музыкального мультсериала. А именно: намёки криминального авторитета по поводу вложения включённого паяльника в определённую часть моего организма, а также прикладывания раскалённого утюга к моему животу, хоть и обладавшему излишней массой, но от этого не менее мне родному.
      О подобном раньше я только слышал, да ещё видел в фильме "Воры в законе", во время показа перестроечного шедевра по телевидению.
      И никогда в жизни я не мог подумать, что услышу подобные угрозы в свой адрес.
      Но, как вы понимаете, не хотелось мне паяльника в зад, да и утюга на свою довольно уже внушительную "трудовую мозоль" я тоже не жаждал...
      
      
      ...А начиналось всё так многообещающе, что иногда меня даже жуть брала. Ну, не могло мне, режиссёру российской анимации, переживающей кризис, так везти! Увы, я давно уже понял, что родился не под самой счастливой звездой. И всё же фортуна изредка баловала меня. Например, когда я устроился преподавателем в "Академию Рекламы", созданную известным режиссером-рекламистом, где и преподавал "Анимацию и спецэффекты в рекламе".
      В конце восьмидесятых, после переезда в Москву, я вынужден был ради выживания заниматься съёмкой рекламных и презентационных роликов. В них я вставлял и анимационные фрагменты, и комбинированные кинокадры, и простейшие компьютерные спецэффекты. В некоторых моих роликах снимались знаменитые актёры, а текстовки и музыку писали известные поэты и композиторы. Но о подлинно творческой работе мне оставалось лишь мечтать. Жаловаться, конечно, было грех: в Москве я зарабатывал в десяток раз больше чем в Баку, но время шло, а подлинно творческие замыслы так и оставались лишь замыслами. А главное, - они постепенно забывались, и жизнь превращалась в череду суетных и пустых серых дней.
      В Баку, перед тем как стать режиссёром, я не один год работал художником по комбинированным съёмкам. Профессию комбинатора я осваивал прежде всего для того, чтобы в дальнейшем использовать свои навыки при съёмке фантастических фильмов. Теперь эти навыки мне пригодились. Именно благодаря спецэффектам, я умудрялся делать, ролики яркими и дешевыми. Чем и привлекал к себе заказчиков.
       Однако мои московские коллеги и конкуренты, естественно, недолюбливали меня за это. Они обвиняли меня в сбивании цен, а мне нужно было просто выживать, ведь в семье работал я один: Лариса занималась домохозяйством и совсем ещё маленькой Наташей.
      Впрочем, жену и дочь я почти не видел. Днём я занимался съёмками, а по ночам монтировал ролики в Останкино, используя время, отпущенное на профилактику монтажной аппаратуры.
      До поры до времени Наташа доверяла мне, но когда я начал пропадать на "халтурах" даже в выходные дни, в семье начался разлад.
       И всё-таки, стиснув зубы и превозмогая усталость, я медленно копил деньги на квартиру...
      
      
      Особенно смело, чтобы не сказать дерзко, я снимал пластилиновые ролики. Съёмкой пластилиновой анимации я занимался ещё в Баку, перед отъездом в Москву, и в процессе производства этих роликах был не только "сам себе режиссёр", но сценарист, и художник-постановщик, и художник-декоратор, и скульптор, и аниматор, и осветитель, и оператор, и продюсер, и бухгалтер. То есть, по сути, в конце восьмидесятых я был "человеком-студией".
      Отсняв в разных кооперативах и фирмах около полусотни рекламных роликов, я стал широко известен в узких кругах и мог уже выбирать наиболее интересные и выгодные заказы. Однако когда поступали заказы на рисованные ролики, я приглашал себе в помощь и операторов, и аниматоров, а иногда даже и художников-постановщиков, поскольку рисованная анимация - дело коллективное. Конечно, весь этот объём работ можно было выполнить и в одиночку, но тогда процесс растянулся бы на месяцы, если не годы.
      И всё же, когда появилась возможность снимать не рекламные мультфильмы, я не задумываясь "завязал" с рекламой и стал режиссёром студии "Мульттелефильм", базировавшейся в Останкино. Здесь я зарабатывал на порядок меньше, но был безмерно счастлив от того что, наконец-то, мог реализовать давнишние задумки. Я верил, что качественно выполненная работа рано или поздно получит признание, а с ним появятся и деньги, на которые я, в конце концов, смогу купить квартиру.
      Однако Ларисе понять всё это было трудно. Ведь я, как и раньше при работе над рекламными роликами, постоянно "пропадал на работе", а денег приносил значительно меньше.
      
      
      Коллектив в Останкино к тому времени сформировался дружный и профессиональный. Казалось бы, живи, да радуйся! Ну, и что с того, что режиссёрской зарплаты не хватало даже на оплату съёмной квартиры?! А для чего существует Арбат, с дамами и господами, жаждущими запечатлеть свои лики, на листах бумаги уличных художников?! Да и рекламные ролики мне по старой памяти иногда подкидывали. А мой музыкальный клип "Корифана" для группы "Дюна" даже номинировался на престижную премию "Овация". Правда, премию эту вручили всё-таки сыну известного кинорежиссёра, но было приятно стать даже простым номинантом, ведь такое признание внушало веру в собственные силы...
      Увы, ничто не вечно под луной. После того, как я снял в Останкино с десяток мультфильмов, студию внезапно обанкротили и закрыли. Так сотни аниматоров в середине девяностых годов стали безработными. А "мультики", в которые они вложили столько труда и нервов, стали непонятно чьей собственностью, причём, деньги за их показ в эфире и тиражирование на видеокассетах и дисках получали какие-то неизвестные дяди и тёти, а вовсе не творцы, их создавшие.
      Москвичам было легче. После закрытия "Мульттелефильма" безработным режиссёрам и художникам помогли пристроиться имевшиеся в столице родственники и знакомые. Да и за квартиры свои москвичи платили в десятки раз меньше чем мы, "понаехавшие". Впрочем, как было написано на воротах Бухенвальда: "каждому - своё"... И пришлось мне вновь всё начинать с нуля.
      К тому времени рекламный бизнес был уже достаточно монополизирован и я, привыкший к самостоятельности, стал уличным художником. То есть "пошёл на панель", как выражались Арбатские художники, они же "Пасынки Арбата".
      
      
      Тогда же начались серьёзные трения с женой. Как я ни крутился, - денег не хватало. Заработки на Арбате были нестабильными, поскольку зависели от погоды, от везения, а ещё больше от умения "охмурять" потенциальных клиентов и "раскручивать их на бабки". А в подобном искусстве я был не силён.
      И Лариса вынуждена была пойти работать секретаршей в банк. Там её, молодую и красивую, конечно же, окружили вниманием молодые, энергичные и состоятельные господа. А дома её ждал усталый, недовольный судьбой безработный художник, всю жизнь мечтавший заниматься свободным творчеством, и едва сводивший концы с концами.
      Дочку Наташу пришлось отправить к бабушке, в Орехово-Зуево, где проживала мать Ларисы, и теперь я общался с женой ещё меньше, чем раньше. Поскольку она тоже начала задерживаться на работе.
      Правда, деньги на квартиру я всё-таки заработал, все взносы были внесены, и квартира стала собственностью Ларисы, поскольку именно она стояла в льготной очереди на эту квартиру, как молодой специалист и мать-одиночка. Именно для этого я и Лариса не регистрировали брак, чтобы она, формально числившаяся матерью-одиночкой, имела преимущественное право на выкуп квартиры.
      А потом мы расстались...
      
      
      Началось с того, что Лариса начала возвращаться с работы всё позже, и всё менее трезвая.
      - С подружкой пиво пили, - заявляла она и ложилась спать в детской спаленке, где раньше спала дочь.
      Холодная и чужая...
      А когда Лариса приходила трезвая, то садилась за компьютер и тупо долбила "стрелялки", как называла дочь игры типа DOOM.
      А потом ложилась спать. В детской спаленке.
      Возможно, родись я в Москве, или другом российском городе, то и относился бы к подобному поведению спокойно. В конце концов, - конец двадцатого века, равноправие, эмансипация и так далее. Но я родился и вырос в Баку, где ещё крепки были патриархальные устои, и женщины себя так не вели.
      И однажды я сорвался. Вся обида и боль от полного равнодушия и непонимания Ларисы выплеснулась во время того взрыва эмоций.
      И всё было кончено...
      
      
      ПРЕПОД.
      
      Учительствовал я и раньше. Например, в юности я преподавал астрономию в детской обсерватории Всероссийского пионерлагеря "Орлёнок".
      Да было и такое в моей богатой на перипетии биографии.
      В первый раз меня пригласили в "Орлёнок" как художника-фантаста, на празднование Дня Космонавтики. Сотрудники детской астрономической обсерватории увидели в Баку, куда они прибыли летом 1976 года на Всесоюзный Слёт Юных Астрономов, одну из выставок моих фантастических картин, посвящённую пятнадцатилетнему юбилею полёта Гагарина. Так получилось, что к этому юбилею два центральных кинотеатра Баку и Республиканский Дом Народного Творчества предложили мне устроить выставку моих работ. Видимо авантюрная жилка у меня присутствовала всегда, и я решил организовать одновременно три выставки. Благо количество моих работ на космическую тематику уже в те годы перевалило за тысячу.
      И разразился дикий скандал. Оказывается, по каким-то там советским законам нельзя было одновременно проводить три выставки одного художника. Но скандал скандалом, а эти выставки увидели не только десятки тысяч бакинцев, но и многочисленные гости Всесоюзного слёта юных астрономов.
      
      
      На празднование Дня Космонавтики во Всероссийский пионерлагерь "Орлёнок" в тот год были приглашены не только учёные и деятели искусств, но и космонавты, слава которых в те времена намного превосходила славу нынешних звёзд кино и шоу-бизнеса. И первую мою выставку в "Орлёнке" открывал знаменитый космонавт и большой почитатель фантастики Георгий Михайлович Гречко.
      В один из тех незабываемых апрельских вечеров я демонстрировал детям в помещении обсерватории слайды со своих работ, подробно рассказывая о том, что изображено в его рисунках и картинах.
      Когда моё выступление закончилось, и включился свет, раздались аплодисменты, и я с ужасом увидел в задних рядах известнейших учёных, о которых раньше лишь читал в книгах и журналах.
      - Да вы не только замечательный художник, но и талантливый популяризатор астрономии! - заявил мне Виталий Бронштейн, учёный секретарь ВАГО, Всесоюзного Астрономо-Геодезического Общества. Много лет спустя, я узнал, что он был родственником Троцкого, однако в семидесятых годах такая информация тщательно скрывалась от посторонних.
      - А вы говорите, вам молодых преподавателей не хватает, - поддержал Бронштейна Эдвард Владимирович Кононович, известный астроном, крупный специалист по Солнцу. - Вот вам готовый преподаватель! Если ему даже не хватит специальных знаний, его энтузиазм с лихвой перекроет этот недостаток, настолько он заразителен! А разве не это главное в деле привлечения к серьёзной науке ваших ребят?!
      В тот памятный вечер мне предложили переехать в "Орлёнок" и стать сотрудником детской обсерватории.
       Горящие глаза юных энтузиастов исследования и освоения вселенной, вечерние бдения у телескопов, и ночные купания в море с пионервожатыми стали одними из самых светлых воспоминаний в моей жизни...
      
      
      Через несколько лет после расставания с Ларисой я обучал анимации студентов учебного заведения, со звучным названием "Художественный лицей анимационной кинематографии". Правда, зарплаты, выдаваемой мне в лицее, вновь не хватало даже на оплату квартиры. Но опытом педагогического общения с молодёжью, обладающей художественной жилкой, я несомненно обогатился. Хотя основные заработки мне и тогда приносило рисование портретов на Арбате.
      Ребята в анимационном лицее учились очень специфические. Если в годы советской власти для поступления на курсы аниматоров нужно было пройти конкурсный отбор, то теперь в анимационный лицей принимали практически всех желающих.
      Лишь бы они хоть немного умели рисовать.
      И всё равно почти каждый год в лицее был недобор. В новые времена все хотели стать бизнесменами, экономистами, юристами, в крайнем случае, шоуменами. Короче, господами и дамами "при деньгах". А корпеть месяцами и годами над тысячами и сотнями тысяч рисунков желали очень и очень немногие...
      
      
      ... И вот теперь я преподавал детям богатых родителей.
      Очень, между прочим, богатых.
      После каждой лекции мне выдавали наличные. В конверте. И в таком количестве, какого я раньше и за неделю не зарабатывал.
      Именно тогда я начал досыта есть и даже снял квартиру на Верхней Масловке, недалеко от Дома Художников, на стене которого висели мемориальные доски с барельефами именитых мастеров кисти и резца. О подобной квартире, в самом центре Москвы, рядом со станцией метро "Динамо", я раньше и мечтать не мог. Ведь от Масловки было рукой подать и до Арбата, и до "Академии Рекламы".
       И всё же, когда я наблюдал за своими студентами, во мне появлялась зависть. Ведь за обучение этих студентов их предки платили такие деньги, каких я в жизни в руках не держал...
      
      

  • Комментарии: 1, последний от 10/05/2012.
  • © Copyright Тищенко Геннадий Иванович (tishchenko06@mail.ru)
  • Обновлено: 10/02/2012. 181k. Статистика.
  • Повесть: Проза
  •  Ваша оценка:

    Связаться с программистом сайта.