Соловьев Сергей Владимирович
Петля Амфисбены-2

Lib.ru/Фантастика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
  • Оставить комментарий
  • © Copyright Соловьев Сергей Владимирович (soloviev@irit.fr)
  • Обновлено: 10/08/2010. 286k. Статистика.
  • Роман: Фантастика
  •  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Полный вариант. Журнальный вариант этой части напечатан в "Полдень, 21 век" за январь-февраль 2010 (под названием "Эхо в темноте").


  •    С.В. Соловьев

    ПЕТЛЯ АМФИСБЕНЫ

    Книга 2. Эхо в темноте.

    Предисловие издателя ко 2-й книге.

      
       Прежде всего - кое-какие уточнения по отношению к сказанному в предисловии и послесловии первой книги. Уже после кончины Георгия Валентиновича мне удалось познакомиться с его родителями. Произошло это на кладбище в Хельсинки, во время одной из моих поездок в Финляндию. В то время у меня был контракт с Хельсинкским университетом, и я больше времени проводил в Финляндии, чем в России.
       Увидев старика и старушку, надолго задержавшихся у хорошо знакомого мне надгробия, я подошел и заговорил с ними. Это оказались родители Г. В. На вид им было около семидесяти, то есть относительно молодой возраст их подтверждал удивительную историю, рассказанную в его записках. Мы разговорились.
       Благодаря неожиданной встрече я наконец понял, почему на надгробии Г. В. значилось две фамилии - Семенов и Краснопольский.
       Вернувшись в Петербург, я предоставил им для ознакомления - имел ли я моральное право поступить иначе? - записки, оставленные их сыном. В ответ они рассказали о ранее не известных мне событиях, последовавших за исчезновением Гоши в декабре 1975 года.
       Нижеследующий текст основан на серии моих "интервью", как принято говорить теперь, с Валентином Федоровичем и Татьяной Владимировной Краснопольскими.
       Эти интервью я по возможности дополнил сведениями, полученными в результате встреч и переписки с некоторыми из остальных участников описываемых ниже событий - например, многим я обязан обоим Александрам, Юре Литвину, Софье Антоновне Онегиной.
       Но - к делу.

    Часть 1. 1975. Декабрь.

    Глава 1

      

    1

      
       Единственный сын Краснопольских пропал 15 декабря 1975 года. Поначалу, когда Гоша не вернулся вечером, родители - Валентин Федорович и Татьяна Владимировна, встревожились, но не очень. Он ведь был у них спокойным, интеллигентным, не склонным к эксцессам ребенком. Они старались не слишком ограничивать его свободу.
       Еще лет в 14, летом на даче, он иногда уходил в лес на весь день, и все всегда кончалось благополучно. Став студентом, он время от времени оставался у приятелей ночевать. Предупреждал не всегда. Родители расстраивались, сердились, но тоже не очень - ведь и в городе все тоже кончалось хорошо.
       Последнее время он часто задерживался допоздна, помогая знакомому профессору. Обычно - об этом Гоша говорил сам - если было уж очень поздно, профессор давал ему денег на такси. Это казалось немного странным, но ведь он помогал профессору по работе. Всем известно, что на профессорскую зарплату не приходится жаловаться.
       Возможно, Гоша не успел до развода мостов. Профессор жил на Петроградской стороне, по другую сторону реки.
      -- Может, позвоним Ивану Александровичу?
      -- Неудобно. Подождем до завтра. Что с Гошей может случиться?
      
       Валентин Федорович ушел в чуланчик, оборудованный под фотолабораторию, и просидел до двух часов ночи, печатая летние фотографии, до которых из-за более срочной работы не доходили руки.
       Татьяна Владимировна легла, погасила свет, но ей не спалось. За окном было ветрено, метельно. То дальше, то ближе раздавалось странное негромкое жужжание, будто какой-то чертик кружил по кварталу, иногда проносясь под окнами. В прошлом, такими же метельными ночами, она, порой, подходила к окну, и подолгу смотрела на освещеную бледными фонарями улицу, пытаясь увидеть источник жужжания, но ничего так и не углядела.
       Жужжание добавляло какую-то новую нотку к тревоге, но вставать она не стала, еще не хватало сейчас отвлекаться на всякие глупости.
      
       Т. В.! На работе ее теперь все чаще так называли. Муж тоже, иногда, в разговорах с посторонними... Гоша был поздним ребенком. Ему недавно исполнилось восемнадцать, ей далеко за сорок. Фигура, правда, получше, чем у иных тридцатилетних...Она бы предпочла, чтобы ее по-прежнему называли Таней, но готова была смириться, и сама все чаще называла мужа, и даже думала о нем как о В.Ф.
      
       Она стала думать о Гоше - как он рос, как менялся. В дошкольном детстве он был маленький, тощий, но с большой круглой головой. Почему-то часто падал и стукался лбом, словно голова перевешивала - на лбу даже образовалась шишка. Пойдя в первый класс, растолстел и до смешного напоминал Наполеона с картинки. В школе его дразнили, он боялся уличной шпаны, которая приставала, отнимая карманные деньги. Вечерами жаловался маме. Любил болеть, чтобы можно было не ходить в школу. Любил бабушек. Любил, чтобы его встречали по дороге из школы... Она встречала, когда было время, хотя В.Ф. это не нравилось - он считал, что это не по возрасту. Мальчик должен расти мужчиной!
      
       После шестого класса Гоша вытянулся, лицо перестало выглядеть детским. Стал меньше бояться шпаны, да и приставать к нему перестали. Именно тогда он полюбил одинокие прогулки . Как она поначалу волновалась! В.Ф., наоборот, считал, что это неплохо - ребенок должен узнавать мир. Для начала - природу, свой город. Учиться смотреть. Чувствовать себя независимым. Не страшно, что у него нет близких друзей. Людей можно оставить на потом, когда выработается характер и ты будешь меньше подвержен влияниям. Пусть у ребенка разовьется чувство свободы.
      
       Свобода! К девяти утра ей надо было на работу. Это у В.Ф., как у фотографа, более или менее свободное расписание. Она вспомнила, как ездила по воскресеньям с сумками на дачу. У В.Ф. была машина, старый "Москвич", прозванный "Росинантом", настолько часто, по его словам, нуждавшийся в ремонте, что он обычно использовался только для завоза и вывоза вещей в начале и в конце сезона. На даче распоряжались бабушки, В.Ф. туда вообще не очень стремился.
       При желании, весь переход от детства к юности, весь переходный возраст у мальчиков (разумеется, она по-прежнему думала о Гоше) можно видеть под этим углом зрения - борьбы за свободу. Как он боролся за свое право год от года ложиться спать позже.
       До какого-то момента они все вместе ходили в лес летом. Поначалу он старался не отрываться от взрослых, расспрашивал, куда идет та или иная дорожка, тропинка, хотел, при помощи отца, составить карту окрестностей. Потом, с годами, вытягиваясь вверх, становился одновременно нетерпеливее, агрессивнее. Лучше всех других знал местность, никакие карты ему больше не требовались. Забегал далеко вперед, звал нетерпеливо. "Мама, ну сколько можно ждать? В конце-то концов. Долго ты там еще?" Огрызался, если ему предлагали маршрут, который ему не нравился. Только что потом эти мальчишки делают со своей свободой...
      
       Снова это жужжание за окном, будто кто-то летает на электрическом помеле.
       У девочек все иначе...Иначе даже не то, что ты делаешь, а что ты при этом чувствуешь. После войны ее отец работал в оккупационной администрации в Германии. Ей только исполнилось восемнадцать, она провела с ним все лето сорок шестого. Отец был подполковник, у него в распоряжении имелся большой черный "Хорьх". Удивительно, если подумать, он иногда мог отпустить восемнадцатилетнюю девчонку одну, без прав, в завоеванной стране, на этом "Хорьхе", на весь вечер. Сам правда тоже, как правило, задерживался до полуночи и позже, однако возвращался домой всегда, насколько она могла судить, подтянутый и трезвый - просто оккупационная администрация, как и любая другая, при Сталине работала допоздна.
       Но разве главным в этом всем для нее была свобода?
       Что запомнилось, что осталось?
       Нажмешь кнопку - мягкий верх салона свернется, уедет назад. Послушная, мощная машина. Фары выхватывают серое полотно дороги - одного из знаменитых гитлеровских автобанов, на которые могут садиться самолеты, и по которым можно гонять быстрее ветра. Теплый, влажный ветер в лицо. Теплое, очень приятное ощущение отцовского доверия в груди...
      
       Тихо вошел В.Ф., не зажигая света, разделся, осторожно лег рядом, сразу повернулся спиной, тяжело вздохнул.
      
       Утром, когда она уходила на работу, о Гоше не было ни слуху, ни духу. В двенадцать она позвонила домой.
      -- Я звонил Ивану Александровичу, там никто не отвечает, - сказал В.Ф..
      

    2

      
       С обеденного перерыва она взяла полдня отгула и вернулась домой. Обзвонили тех знакомых Гоши, чьи телефоны были им известны. Никаких результатов. Два или три голоса, однако, звучали неуверенно.
       - Тебе не кажется, что они что-то скрывают?
       В.Ф. снова позвонил Ивану Александровичу. Там было занято. Вновь набрал номер через несколько минут - долгие гудки.
      -- Я думаю, надо съездить к профессору. У нас есть его адрес?
       Адрес нашелся в общесемейной записной книжке у телефона. Все-таки Гоша до сих пор оставался очень домашним ребенком, и записал туда адрес, когда об этом попросили родители.
       Еще раз набрали номер - долгие гудки.
      
       Они уже стояли на пороге, когда раздался звонок. Она поспешно вернулась к телефону и взяла трубку. Странный, чем-то искаженный голос, произнес:
      -- Татьяна Владимировна? Советую проверить, не попал ли Георгий к декабристам.
       Трубку тут же повесили.
       Она в растерянности повторила:
      -- Говорят, проверить, не попал ли он к каким-то декабристам.
      -- Едем! Берем такси, - в голосе В.Ф. послышался металл.Таким, как сейчас, собранным, решительным, она его когда-то очень любила.
      
       Такси поймали почти сразу. Таксист, будто чувствуя серьезность момента, рулил быстро, четко, собранно, не пытаясь завязать разговор. Несмотря на мокрый снег, доехали минут за пятнадцать. Водитель высадил их у серого, облицованного камнем шестиэтажного дома на Кировском проспекте, молча взял деньги и уехал.
      -- Где этот подъезд? Во дворе?
       Валентин Федорович подергал высокую дверь ближайшей парадной, хотя и так было очевидно, что дверью никто не пользуется.
      -- Пошли. Во двор, наверное, с переулка, - он решительно зашагал к углу здания.
      
       Двор был - ничего особенного, в центре детская площадка, несколько машин, укрытых брезентом. Медленно падающий снег, лед, прикрытый снегом. Арка в глубине двора, по-видимому, вела в следующий. Четыре подъезда. Хлопнула дверь лестничной клетки. Оттуда выскочил коротко стриженый молодой человек, немного похожий на Гагарина, пробежал мимо них на улицу.
       Чуть погодя из этого же подъезда вышел высокий старик с авоськой, мельком взглянул на них, повернулся и, не оглядываясь, двинулся, слегка приволакивая ноги, к арке, ведущей в следующий двор. Он как раз скрылся из виду, когда молодой человек рысью промчался в обратную сторону. В руке у него была небольшая кожаная сумка.
       Она удивилась, с какой силой муж сжимает ее локоть.
       Она была уверена, что квартира профессора находится в единственном подъезде, проявляющем признаки жизни.
       - Мне как-то не по себе, - сказала Т.В. На самом деле ей было просто страшно. Чем-то - небольшой ладной фигурой, деревенскими чертами лица, молодой человек мог ей в первый момент напомнить Гагарина, но что-то другое - быстрый, цепкий взгляд, короткая стрижка, странная сумка (что в ней - воровские инструменты?) заставило подумать о недавно выпущенном из тюрьмы уголовнике.
       Можно было оттягивать встречу с неизвестным, обойти двор слева направо, проверяя номера, тогда бы активный подъезд оказался последним, или идти кратчайшим путем навстречу опасности. Муж понял ее без слов и они пошли прямо к подъезду.
      
       На синей эмалированной табличке над входом были аккуратно указаны номера квартир - какая на каком этаже. Профессорская была на пятом. Зашли в дом. Наверху, как будто, разговаривали. Голоса звучали нечетко, искаженные лестничным эхом.
       Она хотела вызвать лифт, но В.Ф. потянул ее за рукав.
      -- Пешком.
       Голоса смолкли. Они были на третьем этаже, когда наверху открылась и захлопнулась дверь. Они подождали немного, прислушиваясь, и поднялись еще на два этажа. Профессорская дверь выходила на середину площадки. Они были уверены, что именно эта дверь только что открывалась. И в квартиру, по всей вероятности, вошел молодой человек, недавно пробегавший по двору.
      
       В. Ф. протянул руку к звонку. Помедлил. Нажал. Ему тоже было не по себе.
       Дребезжащий звонок за толстой дверью. Тихо. Он нажал снова.
       Неторопливые шаги.
       Молодой человек. Другой, не похожий на Гагарина, - высокий, белокурый.
       Запах горелой изоляции.
      -- Вы к кому?
      -- Мы бы хотели видеть Ивана Александровича. Он дома? - поинтересовался В.Ф.
      -- Проходите, - молодой человек посторонился и захлопнул дверь, как только они оказались в полутемной передней. - Его сейчас нет. Придется подождать.
      -- А вы, собственно, кто такой? - спросила Т.В.
       Молодой человек достал из кармана темно-красное комитетское удостоверение, помахал перед лицом Т.В.и В.Ф. - лениво, но не настолько медленно, чтобы они успели прочитать там при свете тусклой лампочки имя и фамилию, или хорошенько разглядеть фото.
      -- Документы у них проверь, - одна из боковых дверей, выходящих в коридор, приоткрылась, оттуда высунулся первый.
      -- Пожалуйста! - В.Ф. достал паспорт. У Т.В. оказался при себе институтский пропуск.
       Белокурый рассмотрел документы, вернул, показал рукой в глубину коридора.
       - Пройдите на кухню. Ждите пока там.
      
      -- Ну и что ты об этом думаешь? - спросила Т.В.
      -- Откуда я знаю. Ясно, что-то случилось, - они разговаривали шепотом. Горелой изоляцией на кухне пахло меньше, сильнее всего запах был в середине коридора.
      -- С Иваном Александровичем?
      -- С Иваном Александровичем, а может быть, и с Гошей.
      -- Они вошли в квартиру незадолго до нас, они тоже ничего не знают.
      -- Что-то знают, раз они здесь.
      
       Им пришлось просидеть на кухне с полчаса, прежде чем там появился белокурый.
      

    3

      
       Все это время они пытались без особого успеха выстроить линию поведения.
       С одной стороны, они не чувствовали за собой или за Гошей какой-либо вины - сейчас не сталинские времена. С другой, мало ли что, раз профессором интересуется КГБ... А Гоша студент, и любая ошибка может отразиться на его будущем. Да и друзья у него такие, что к ним не стоит привлекать лишнего внимания. Единственный (и с самого начала очевидный) вывод был: необходима осторожность... Договорились, что в основном разговаривать будет В.Ф. Т.В. взяла его за руку, что вообще-то делала нечасто.
      
       Войдя, белокурый уселся за кухонный стол напротив В.Ф. и Т.В.
       - Извините, мы не разглядели как следует ваше удостоверение, нельзя ли на него взглянуть снова? - В.Ф. не собирался говорить чего-то подобного, но он нервничал, и от этого вдруг повел себя храбрее обычного.
       Гэбешник пожал плечами, вновь достал темно-красную книжечку, развернул.
      
      -- Убедились? Теперь несколько вопросов будет у меня... Легкий вопрос - что вас привело в эту квартиру?
      -- Иван Александрович профессор университета, он преподавал математическую физику нашему сыну...- В.Ф. улыбнулся. Заискивающей улыбкой - чтобы уравновесить излишнюю храбрость? Ему стало стыдно. Т.В. чуть сжала ему руку.
      -- И вы дружили домами?
      -- Мы были с ним знакомы.
      -- На почве... ?
      -- Гоша иногда заходил к нему...
      -- Гоша - это наш сын - иногда брал у Ивана Александровича книги, - Т.В. почувствовала, что, невзирая ни на какие планы, ей лучше тоже принимать участие в разговоре.
      -- Он очень интересовался космологией.
      -- Все это очень хорошо, - перебил белокурый, - но я задал вам вопрос, что привело вас в эту квартиру, - он посмотрел на часы, - во вторник, 16 декабря 1975 года, в районе 15 часов? Вы договаривались с профессором о встрече?
      
       В.Ф. посмотрел в окно. На ветке дерева сидела ворона и, как будто, пыталась разглядеть, что происходит на кухне.
       Ах, если бы можно было воспользоваться волшебной палочкой... К сожалению, их использование тоже подчиняется определенному регламенту.
      -- Гоша говорил нам, что собирался в это время зайти к Ивану Александровичу,- он вновь повернул лицо к гэбешнику. Нельзя было отвлекаться надолго.
      -- Во время занятий?
      -- Профессор часто работал дома.
      -- У Гоши тоже было свободное расписание, - вмешалась Т.В. - Мы собирались после этого пойти с ним в Дом Мод, посмотреть костюм. Вы же знаете, как одеваются студенты. К тому же в магазинах вечный дефицит.
      -- Мать его уговорила... - В.Ф. опять улыбнулся.
       Гэбешник, правда, как раз смотрел в окно. Ворона снялась с ветки и улетела.
      
      -- Просто чудо, - сказал он, вновь переводя взгляд на В.Ф. - просто чудо, а не страна. А у вас самих, что, тоже свободное расписание?
      -- Я фотожурналист, - сказал В.Ф.
      -- К нам вечером должны зайти родственники, я надеялась, что Гоша будет с нами, - соврала Т.В.
      -- Что здесь произошло? - наконец все же задал свой главный вопрос В.Ф.
      
       Белокурый помолчал.
      -- А вы как думаете?! - он внезапно повысил голос почти до крика. У него были крепкие, крупные кисти. Кулаки выглядели оч-чень впечатляюще. - Сергей!
       Его напарник через какие-то секунды заглянул в кухню.
      -- Слушаю, Петр Алексеевич?
      -- Проводи даму, задай ей несколько вопросов.
      -- А вы подождите здесь.
      -- Таня? - В.Ф. начал подниматься тоже.
      -- Ничего, подожди меня, - Т.В. высвободила руку.
      
       В.Ф. поймал взгляд сидевшего неподвижно Петра Алексеевича. Взгляд был спокойный, холодный, и не выражал никаких особенных эмоций.
      -- Садитесь. У меня к вам еще несколько вопросов.
      

    4

      
       Главной целью этого небольшого представления было, видимо, выбить их из колеи, а затем продолжить допрос по отдельности.
       Сначала Т.В., а потом В.Ф. были показаны в передней куртка, шапка, шарф и перчатки, принадлежавшие Гоше. Оба признали в них вещи своего сына.
       В такой же последовательности их провели в кабинет Ивана Александровича и показали потертый портфель и вынутые из портфеля тетради. Перьевая авторучка (подарок на день рождения). Это тоже были вещи Гоши, чего они не отрицали.
       Сама эта процедура была кричащим доказательством того, что с Гошей действительно что-то случилось, увидев их, они не могли думать ни о чем другом, хотя где-то на задворках сознания мелькнуло, нет ли среди бумаг какой-нибудь антисоветчины.
       Может, сами гэбисты его и задержали, вместе с профессором?
       Оба тут же поняли абсурдность этой мысли - эти двое явно вошли в квартиру за несколько минут до них, где здесь прятать задержанных?
       Однако остальные возможности выглядели еще хуже.
      
       Т.В. вообразила, что где-то в квартире может лежать бездыханное тело Гоши - или два тела, ее сына и профессора.
       В.Ф. чувствовал себя несколько спокойнее.
       Вопросы, которые задавал ему белокурый, пока его напарник показывал вещи Татьяне, показались ему настолько незначащими, что он отбросил ту же самую мысль как бредовую.
       Это, одако, не отменяло исчезновения.
      
       После показа вещей гэбешники стали любезнее. Возможно, их удовлетворял уровень "сотрудничества со следствием" со стороны В.Ф. и Т.В. В их поведении стало замечаться даже что-то вроде сочувствия.
       Во всяком случае, они провели В.Ф. вместе с Т.В. по оставшимся комнатам, с просьбой сообщить, если на глаза попадутся какие-нибудь знакомые предметы. Знакомых предметов не было.
       В конце осмотра им показали небольшую кладовку, где сильнее всего пахло горелым. На стенах и на полу здесь были размещены какие-то приборы. Свисали обгоревшие и оплавившиеся провода. В деревянном паркете была выжжена глубокая борозда.
      -- Здесь тоже ничего знакомого?
      -- Нет, нет...
       Ни Гоши, ни Ивана Александровича в квартире точно не было тоже.
      
       Белокурый снова проводил их на кухню.
       На это раз у него в руках был лист бумаги и ручка.
      -- Ладно, боюсь, сейчас мы с вами больше ничего не узнаем. Давайте, для быстроты я запишу с ваших слов. Да не волнуйтесь вы, это же не настоящий протокол. Поверьте, я понимаю вашу тревогу. Сделаем все, что в наших силах. Мне нужен какой-нибудь документ для отчета. Итак...
       "Сегодня, 16 декабря 1975 года, в 15 часов, мы, В. Ф. и Т.В. Краснопольские, проживающие по адресу (можно еще разок ваш паспорт) пришли на квартиру профессора Ленинградского Университета И. А. Гордеева по адресу (адрес впишем позже), имея договоренность о встрече здесь с нашим сыном, Краснопольским Г.В., студентом вышеназванного университета."
       Он задумался. В.Ф. и Т.В. смотрели на него. Необычное многословие белокурого воспринималось, как любезность, хотя вся затея с каким-то ненастоящим протоколом выглядела бредовой. Сейчас он, очевидно, решал, надо ли как-то объяснять свое присутствие в профессорской квартире.
       "На квартире, однако, ни нашего сына, ни профессора Гордеева мы не застали. Я, оперуполномоченный органов государственной безопасности (впишу позже), производивший в это время на квартире профессора Гордеева следственные действия в связи с поступившими сигналами, предъявил В.Ф. и Т.В. Краснопольским обнаруженные мною на квартире вещи: куртку мужскую молодежную черную, шарф шерстяной коричневый, перчатки вязаные черные, шапку меховую зимнюю, в которых они опознали вещи своего сына.
       Кроме того, ими были опознаны как принадлежавшие Г.В. Краснопольскому портфель и учебные материалы (конспекты), обнаруженные мною в кабинете профессора Гордеева.
       Вышеуказанные факты, в том числе факт опознания вещей нашего сына, подтверждаем.
       Просим принять необходимые меры по разысканию нашего сына.
       В. Ф. Краснопольский
       Т. В. Краснопольская"
       Он перечитал написанное.
      -- Ну, пожалуй, сойдет. Распишитесь...
       Они расписались.
      

    5

      
      -- Это какой-то фарс, - сказал В.Ф., когда они оказались на улице. (На лестнице они из осторожности молчали.)
      -- Не говори так. Там ведь явно что-то случилось. И - где Гоша?
      -- Да я сам понимаю. Только - что? Как будто они оба просто исчезли. Эти двое, по-моему, были в полной растерянности.
      -- Может, там побывала до них какая-нибудь другая служба?
      -- Какая служба может быть у нас над КГБ?
      -- А почему - помнишь - по телефону нам намекали про каких-то декабристов?
      -- Может, просто другой отдел, у них самих нестыковка...
      
       В.Ф. задумался. В другое время он бы обязательно задержался, чтобы осмотреть двор, прошел бы в следующий - когда он работал для себя, не для газеты, ничего он так не любил, как эти петербургские дворы. Какие-то разбитые ящики, цепочки следов, наполовину занесенные снегом. Но сейчас на всю эту эстетику не было времени.
      
       Чтобы вернуться домой, они снова поймали такси. Сил ехать общественным транспортом никаких не было. В такси каждый думал о своем - не говорить же при посторонних.
      
       Когда они наконец оказались у себя дома, теперь, когда отсутствие сына стало не просто привычным временным отсутствием, а наполнилось неопределенно-зловещим смыслом, квартира - до этого, какое-никакое, а убежище, последняя линия обороны от враждебного мира, вдруг показалась какой-то перекосившейся на один бок, словно в Гошиной комнате треснула стена или обрушилась невидимая колонна.
      
       Дальше всего от Гошиной комнаты находилась кухня - они прошли в кухню. Т.В. поставила чайник. В.Ф. сел к столу, забарабанил пальцами. Волшебная палочка...
      -- Я тут подумал... Я думаю, нам надо позвонить Федору Игнатьевичу.
      

    6

      
       До Федора Игнатьевича, который им обоим казался в этой, более чем темной, ситуации, полной неясных угроз и опасностей, единственным источником надежды - как же, генерал КГБ, не какие-нибудь похожие на шпану младшие агенты, и притом давний, с военных лет, знакомый, - дозвонились после десяти.
       В.Ф. сказал об исчезновении Гоши и тут же передал трубку Т.В., чтобы она сообщила подробности. Федор Игнатьевич, однако, слушать ее рассказ не захотел, а предложил подъехать завтра, часов в семь вечера, к нему домой.
      

    Глава 2

      

    1

      
       Наступила оттепель, и электрического помела не было слышно. Легли, против обыкновения, одновременно, и сравнительно рано - почти сразу после того, как дозвонились до Федора Игнатьевича. Ночная рубашка, тепло рук, губ, чувство вины - можно ли думать о себе, когда неизвестно что с Гошей? Но напряжение было слишком велико, сближало, и требовало разрядки - тут уж ничего не поделаешь. Быстро заснули. Сны: Т.В. приснились следы на снегу, уходящие в темную подворотню.
       Ей очень хотелось пойти по этим следам, но что-то мешало. Удерживало. Она на минуту проснулась, с сознанием какой-то теплой, рассеянной неуверенности. "Словно зимняя оттепель," - подумала она. В. Ф. застонал - ему, наверное, не снилось ничего хорошего. Сон - ощущение тепла, следы на снегу, - ей запомнился.
       Как обычно, когда она уходила на работу, В.Ф. еще спал.
      

    2

      
       На самом деле В.Ф. проснулся гораздо раньше, чем думала Т.В. Делая вид, что спит, следил, как она собирается на работу. Когда она ушла - встал.
      
       Органы государственной безопасности - источник опастности для простого гражданина, даже когда они пытаются тебе помочь. У них всегда - свои приоритеты. Еще со вчерашнего дня, с разговора с Петром Алексеевичем, он думал, что необходимо будет осмотреть комнату сына. Хотя эта мысль - что придется копаться в вещах Гоши - была ему крайне неприятна.
       Обыск есть обыск, но лучше сделать его самому, пока за тебя не догадались его провести другие. В случае чего - уничтожить улики, то есть, то, что может показаться уликами с их государственной точки зрения. Что там может обнаружиться, он не знал, но успокаивал свою совесть соображением, что в комнате Гоши могут найтись какие-нибудь ключи к его исчезновению.
       Как все переменилось... Лет десять или пятнадцать назад он относился к "органам" с куда большим доверием, а теперь даже осмотр вещей собственного сына представлялся ему чем-то недостойным.
      
       При Т.В. он старался не курить, но сейчас пошел на кухню и закурил. В их семье это не считалось большим грехом, просто В.Ф. старался попусту не раздражать жену, когда она рядом, так что следов прятать было не надо. Он открыл форточку, достал из бокового ящика буфета начатую пачку сигарет, спички. Вытряхнул сигарету, зажег.
       Все знакомое, привычное - и в то же время новое и чужое. Исчезновение сына меняло все. Даст Бог, он конечно найдется, но эти часы, когда вся жизнь выглядит иначе, забыть будет трудно.
       Внимание было обострено, каждая мелочь обращала на себя внимание. Каждое пятно на клеенке стола, каждая трещина в линолеуме пола... Временная глубина - два "романовских" стула с кожанной обивкой, которые он купил на барахолке вскоре после войны. На спинке каждого - корона, вензель "Р" на потертой коже...
       Он взял с буфета треснутую чашку, куда обычно сбрасывал пепел. Для этого чашка там и стояла, хотя дымил он нечасто. Все об этом знали, и никто ее не трогал.
      
       Рядом с чашкой лежала потрепанная записная книжка, в которой он узнал старую записную книжку Гоши. Подарок на пятнадцатилетие. Он взял книжку, полистал. Точно. В основном - старые телефоны одноклассников. На букву "И" был телефон Ивана Александровича, то есть кое-что Гоша продолжал записывать.
      
       Недавние записи могут быть хоть каким-то ключом. Почему книжка оказалась на кухне? Гоша мог кому-то звонить. Телефон стоял в прихожей, но на кухне была вторая розетка. Он был один в квартире, он мог не хотеть, чтобы кто-то из нас, неожиданно войдя, с порога услышал разговор. Или чтобы кто-то подслушивал с лестницы.
      
       Уличный воздух вливался через форточку, холодил грудь. В.Ф. загасил окурок. Пора. Всех мыслей не передумаешь. Записную книжку он решил внимательно изучить позже, отнес в коридор, положил в карман пиджака, висевшего на вешалке. Начать поиски следует с того, что может принести наибольший вред, если на квартиру вдруг заявятся посторонние. В комнате Гоши наверняка окажется какой-нибудь самиздат - некоторые машинописные тексты он даже демонстрировал родителям.
       Что-то мешало ему зайти в комнату сына в трусах и в майке, в этом чувствовалось неуважение к моменту. Хуже, чем просто рыться в бумагах. Он оделся - брюки, рубашка. Ботинок, все же, надевать не стал, остался в тапках, иначе было бы слишком похоже на похороны.
      

    3

      
       В маленькой комнате, разумеется, царил ужасный беспорядок. Кровать заправлена кое-как, книги на полу. Правда, бумаги в основном на письменном столе и на подоконнике. В.Ф. решил начать осмотр со стола.
       Стол был небольшой, на три ящика, купленный Гоше к переходу в пятый класс. Лампа сдвинута на самый край, чтобы освободить побольше места, удивительно, как еще держалась. Серая россыпь машинописи, белые листы разного формата, исписанные почерком сына. Все - во много слоев. Книги под и над. Сверху - темно-синий справочник по психиатрии.
       Справочник В.Ф. видел впервые, и минут десять с любопытством листал его. Шизофрения... Потом одернул себя - время дорого. Положил на кровать.
      
       Бумаги стал раскладывать на три стопки. То, что казалось явно опасным, и что, наверно, придется уничтожить. То, с чем неясно, как поступить - жалко, или уровень опасности неочевиден - записи самого Гоши, перепечатки стихов. Наконец - самое невинное, вроде конспектов, решений упражнений к университетскому курсу. Перекладывая бумаги, по мере возможности, В.Ф. старался сохранять порядок.
      
       В первую стопку, как будто, попадало немного. Подумав, В.Ф. положил туда перепечатку "Одного дня Ивана Денисовича" Солженицина. Хотя он сам читал когда-то "Один день..." в опубликованной миллионным тиражом роман-газете, автор был выслан на Запад и считался опасным антисоветчиком.
       В среднюю стопку пошли в основном стихи. Бродский - его произведения Гоша показывал родителям, пытаясь вызвать у них чувство восторга, которое, по-видимому, испытывал сам. Т.В. вообще не понимала таких стихов, а В.Ф. кое-что нравилось, кое-что нет, но до восторга было далеко. Гумилев. Какие-то стихи без имени автора, толстая стопка форматом в половину страницы. Еще одна пачка папиросной бумаги - "Доктор Живаго" Пастернака.
       В.Ф. быстро понял, что первоначальная классификация была неправильной, и стал откладывать все листки, исписанные почерком Гоши, в одну стопку.
      
       Стихов, откровенно говоря, было жалко.
      
       Еще более не хотелось расставаться со всеми листками, исписанными рукою Гоши. Он не хотел верить, чтобы с Гошей могло случиться что-то по-настоящему ужасное. Не те сейчас времена. Скорее всего, до того, как эти двое явились на квартиру профессора, там уже побывала какая-нибудь другая служба. Его вместе с Гошей, вероятно, задержали. Он надеялся узнать что-нибудь по-существу уже сегодня вечером, от Федора Игнатьевича. В голову пришла одна мысль, как ему показалось, дельная.
      

    4

      
       Фотографией он увлекся рано, еще до войны. Впоследствие это увлечение определило всю его будущую жизнь. Возможно, спасло от немецкой пули.
       Призвать его должны были осенью 44-го. Заканчивал десятилетку он в эвакуации, в Ташкенте.
      
       Военное время легло на душу какими-то геологическими пластами. Рытье щелей в парке около Адмиралтейства. Кучи свежей земли. Первые зенитки, нацеленные в бледное небо. Мешки, в которые насыпали для экономии времени и сил эту же, только что накопанную землю, и из которых выкладывали низкую, в три мешка, стенку для прикрытия орудий.
       Первые бомбы. Мягкий, словно через подушку, толчок ударной волны. Выбитые стекла. Куча земли на подоконнике - цветочный горшок, надвое разбитый осколком.
       Через два квартала - разрушенный дом. Пласты этажей, косо съехавшие на улицу. Обвалянные в штукатурке, разможженные тела.
       Был бы он постарше - его взяли бы как шпиона, а так только обматерили и прогнали. В сорок первом он выглядел моложе своих пятнадцати. Кроме того, "Фотокор" был неплохой камерой, но на шпионскую, по причине внешней неуклюжести, похож мало.
      
       Эвакуация. Леса, серые прожилины рек. Вкрапления полей, деревень, озер. Медленно тащится поезд (обошлось без налета).
       41-42 учебный год - город Молотов на Каме. Удивительное для ленинградца обилие деревянных домишек, глинистые берега, малоэтажный город, растянувшийся на десятки километров вдоль мощной реки. Знаменитый, еще с царских времен, железнодорожный мост. Дымные гроздья уральских заводов. Название ничего не меняет - из-за лозунгов тянет чем-то давним, дореволюционным. "Фотокор" каждый день в работе, хотя очень трудно достать для аппарата пластинки.
       После смены в школе - смена на заводе. Патриотизм, конечно, но и заработок хоть какой, и карточки рабочие.
       В эвакуации ему везло - он оказался в одном городе с мамой и младшей сестрой. В 41-м ей было два года, так что ее эвакуировали вместе с мамой. Отца, железнодорожного врача, сразу мобилизовали. В войну он был то на дальнем востоке, то на западе. Потом отец домой так и не вернулся, создал новую семью.
       Летом 42-го они эвакуировались из Молотова дальше, в Ташкент. Отец тогда не появился сам, но организовал вызов по своим каналам. Возможно, в ту пору он еще думал о встрече с ними?
       В 69-м, после смерти матери, В.Ф. к нему ездил. На Черное море, в Сухуми. Отец умер в 72-м, и с тех пор В.Ф. чувствовал себя главным в семье. Нелегкая ответственность...
      
      
       Ташкентский пласт жизни - домики из сырцового кирпича, пыльные улицы, арыки, чинары. Далеко выступающие в стороны деревянные балки крыш - считалось, что это обеспечивает некоторую защиту при землятресениях, крыша не рухнет на голову. Во всяком случае, летом эти выступы давали желанную дополнительную тень. Бедность, очереди за продуктами, выдаваемыми по карточкам. Почти постоянное чувство голода.
       Спасением была фотография. Он устроился в фотокружок Дворца Пионеров.
       Фотоаппарат свой он сумел сохранить, несмотря на все перипетии эвакуации. Через кружок можно было доставать пластинки или широкую пленку, подходившую к "Фотокору". Проявлять и печатать снимки, пользуясь оборудованием в том же Дворце. Кроме того, членство в кружке давало защиту от подозрений, можно было снимать, не опасаясь, что тебя задержат слишком рьяные ловцы шпионов.
      
       Он снимал все - людей, животных, дома, далекие горы. Узбеков в узорчатых халатах, коршуна в небе, маленьких осликов с огромными мешками, верблюдов у колодца на краю пустыни, скорпиона с задранным жалом. Желтую луну в бархатном ночном небе. Жалел, что не может снимать в цвете.
       Работы участников кружка выставлялись во Дворце, у него взяли целых восемь снимков.
      
       Федора Игнатьевича он встретил на улице. Или, вернее, тот заметил его. Молодой капитан проезжал мимо на "виллисе" с шофером в то время как он, установив штатив, нацеливал свой аппарат на здоровенного желто-зеленого скорпиона, устроившегося возле глубокой трещины на белой стене.
       Капитан велел шоферу остановиться, вышел.
      -- И что, твой аппарат возьмет на таком расстоянии?
      -- На пределе, но возьмет. Видите, у меня кольца.
       Капитан подождал, пока он сделает снимок, и продолжил расспросы.
       Его интересовало, давно ли В.Ф. занимается фотографией, фотокружок во Дворце Пионеров, какие темы В.Ф. интересуют больше всего. Откуда он, сколько ему лет, как зовут. Потом он предложил В.Ф. съездить в горы. В.Ф. с замиранием сердца согласился.
       По дороге притормозили около дома, где Краснопольские снимали комнату. В.Ф. забежал, оставил записку, что вернется поздно из-за фотокружка.
      
       У Федора Игнатьевича оказалось в сумке через плечо несколько фотоаппаратов. Не чета громоздкому "Фотокору". Свернув с главной дороги, они заехали в сухую каменистую балку.
      -- Посмотрим, как ты справляешься с фототехникой.
      -- А что здесь фотографировать?
      -- Задание очень простое. Каждой из этих камер ты делаешь несколько снимков. Что снимать, я тебе покажу. Откуда снимать, выбираю тоже я. Остальное - выдержка, диафрагма, светофильтр, какие-нибудь хитрости, на твое усмотрение. Потом твои снимки будут проявлены в нашей лаборатории. Твоя задача - снимки должны хорошо читаться. Теперь - даю тебе десять минут на ознакомление с техникой. Инструкций по использованию никаких нет, не ищи.
      
       Как ни странно, с заданием В.Ф. успешно справился. Сердце колотилось от волнения, но глаза и руки работали. Требовалось снять - дальный склон против солнца, внутренность небольшой пещеры, собственный "виллис" с расстояния в добрую сотню метров (правда, в сумке нашелся телеобъектив, который подходил к одному из аппаратов).
       Федор Игнатьевич, похоже, был доволен действиями юного фотографа еще до проявки всяких снимков.
       В заключение экскурсии они проехали по узкой дороге чуть дальше и оказались на берегу горной речки, суетливо сбегающей по каменистому руслу.
       Водитель разложил костерок, сварили чай, Федор Игнатьевич достал из вещмешка пару банок американских консервов.
       После еды устроили стрельбу из пистолета по консервным банкам и сложенным из камешков небольшим пирамидкам. На военной подготовке В.Ф. приходилось до этого стрелять из винтовки, но из пистолета ТТ он стрелял впервые. Пистолет было трудно навести на цель, при каждом выстреле он подпрыгивал, так что результаты стрельбы были не так удачны, как фотографии.
      
       С тех пор он иногда работал для Федора Игнатьевича. Роль юного фотографа идеально подходила, чтобы снять каких-нибудь людей, которые могли интересовать контрразведку. Мало ли кто случайно попал в кадр... Тот, в свою очередь, иногда помогал В.Ф. Главная помощь, несомненно, состояла в том, что он помог ему в 44-м вернуться в Ленинград и устроиться в техникум при ЛИТМО, который давал отсрочку от армии. Из техникума В.Ф. перевелся в институт, что дало еще несколько лет отсрочки и лейтенантские погоны по окончании.
      
       Было ли это дружбой? Трудно сказать... Слишком велико было различие в положении. Федор Игнатьевич, несомненно, ему симпатизировал и часто покровительствовал. Однако в какой-то момент (и, наверное, на раннем этапе знакомства) он решил, что В.Ф. не подходит для той работы (и той жизни) которую вел он сам. Не дал ему самому выбрать этот путь, помешал другим совершить этот выбор за него. Когда все определилось окончательно?
      

    5

      
       ...Рано еще, не тот еще возраст, чтобы с головой тонуть в воспоминаниях, сказал себе В.Ф. Надо действовать.
       Легко сказать - действовать. Стоило вернуться к действительности - вернулся и пропитывавший ее насквозь, как горькая морская вода -- губку, кошмар. Что случилось с Гошей?
      
       В.Ф. сходил в кладовку, нашел старый портфель сына. Прикинул на глаз - все опасные бумаги должны поместиться, и портфель не будет выглядеть слишком пухлым. Начал укладывать - листок за листком...Как ни крути, а вся надежда сейчас была на Федора Игнатьевича. Движения его замедлились.
      
       Так когда же все определилось окончательно?
       В.Ф. казалось -- во время поездки во Внутреннюю Монголию в 1949 году. Это была, в некотором смысле, высшая точка их странной дружбы. Мао Цзе-Дун еще не провозгласил Китайской Народной Республики на пекинской площади Тяньаньмень, но ничто уже не могло остановить его армий.
       Федор Игнатьевич к тому времени уже сделался подполковником, но еще не потерял романтического шарма военных лет. По-прежнему - "виллис" с шофером, кобура с немецким "парабеллумом", томик Симонова в кармане. Симонова, правду сказать, теперь сменил Киплинг на английском. Как боец "невидимого фронта", русский офицер мог себе позволить изучать язык врага даже в эпоху борьбы с космополитизмом. Именно во время поездки В.Ф. впервые услышал выражение "большая игра" - "Great Game". Для него это было настоящим открытием - оказывается, Россия и Британия боролись уже тогда, когда был написан "Маугли".
       Разумеется, все они были в гражданской одежде и изображали геологов. За "виллисом" следовал "студебекер". Спали они обычно во вместительном кузове "студебекера", затянутом брезентом.
      
       Возможно, к тому времени Федор Игнатьевич уже твердо решил, что В.Ф. не подходит ни для какой оперативной работы. Но хороший фотограф ему был нужен - да оперативной работы почти и не требовалось, или, во всяком случае, она осуществлялась за кадром, незаметно для В.Ф.
       В "освобожденных районах" ей в основном занимались китайские товарищи. А то, что делалось помимо китайских товарищей, относилось скорее к области сбора сведений - в том числе, конечно, и о самих товарищах, наверху очень беспокоились, как бы не повторился югославский вариант.
      
       Позже, когда В.Ф. попала в руки хорошая карта тех мест, он отследил по ней их тогдашний маршрут. Он аккуратно обходил стороной те места, где оперативной работы было много. К северо-востоку лежали КВЖД и Манчжурия с эмигрантским Харбином. На чумные пески ложилась тень будущих корейских событий. На западе доживала последние дни независимая Восточно-Туркестанская Республика.
       Они поездом доехали до Улан-Удэ, сгрузили свой транспорт, за три дня пересекли Монгольскую Народную Республику, достигли ничем в этих местах не отмеченной границы (край знаментой пустыни Гоби - по их маршруту - жесткая, как доска, глинистая равнина) и оказались во "Внутренней Монголии", которая, в отличие от "Внешней", оформленной как МНР, была частью Китая.
      
       Местность оставалась пустынной.
      
       Заброшенные буддийские монастыри: загибающиеся кверху уголки крыш, резные деревянные столбы, еще уцелевшие (разве что - несколько пулевых оспин) фрески внутри. Потрясающие фрески - боги, демоны, танцовщицы. Усмешка Федора Игнатьевича, эрудита: ламаизм, тантра... Широкая, непонятно что выражающая, улыбка переводчика-бурята.
       Память В.Ф. сохранила в основном это - в цвете. Зачарование. Как напоминание, сохранилось также несколько черно-белых фотографий.
      
       Потрясены были все - шоферы, двое техников, занимавшихся по дороге геодезической съемкой, меньше других -- Федор Игнатьевич, сохранявший, по крайней мере внешне, холодный скептицизм просвещенного офицера. Только широкое плоское лицо переводчика не выражало никаких новых, поддающихся очевидному объяснению эмоций.
      
       ... Старичок-лама ехал на ослике, которого вел под узцы подросток-слуга. Он был закутан в бурое покрывало, вроде лошадиной попоны, из под-которого виднелась темно-красная сутана. Пыльные войлочные сапожки. В руках - длинные четки. На голове - странная шапка, с красным навершием, похожим на маленькую юрту, и длинными лентами. Глаза как изюминки...
       "Виллис" с Федором Игнатьевичем и переводчиком пылил впереди. В.Ф. сидел рядом с шофером в кабине "Студебекера".
       Машины остановились, остановился и ослик.
       Федор Игнатьевич с переводчиком вышли из "виллиса". В.Ф. тоже вылез из кабины, приблизился. К ним присоединились оба шофера и техники.
       В.Ф. впервые видел переводчика таким взволнованным. Пожилой бурят чуть ли не бегал кругом Федора Игнатьевича, а когда замедлял шаги, подпрыгивал на месте. Наконец тот наклонился к нему, и он что-то зашептал ему на ухо. Федор Игнатьевич кивнул. Тем временем старый лама слез со своего ослика. Бурят сложил ладони перед грудью и непрерывно кивая, мелкими шажками приблизился к старику, а затем опустился на колени, склонился и уперся лбом в песок, выставив вперед сложенные ладонь к ладони руки.
       В одной руке у ламы были четки, другой он сделал еле заметный жест над головой переводчика.
      -- Поприветствуйте его, - вполголоса сказал остальным Федор Игнатьевич. - Делайте, как я.
       Он тоже ладонь к ладони сложил руки перед грудью, повернулся к старому ламе и слегка наклонил голову. Остальные, как могли, повторили его движения, только В.Ф. поклонился несколько глубже. Лама и его ученик ответили тем же. Переводчик поднялся на ноги, но продолжал стоять, наклонив голову и глядя в землю перед ламой. Затем он заговорил, мягко и просительно, голосом, мало похожим на свой обычный, казавшийся В.Ф. сиплым и грубым.
      
       Лама быстро оглядел всех, будто измеряя взглядом, слегка кивнул, что-то сказал по-своему.
       Переводчик повернулся к остальным, сохраняя почтительный вид, с которым он обращался к ламе.
       - Они согласны переночевать рядом с нами. Это большая честь.
       - Хорошо, - Федор Игнатьевич улыбнулся.
       Лама произнес еще несколько слов.
       - Он говорит, у тех скал есть вода, - переводчик показал рукой в сторону багрово-красной скальной гряды вдалеке.
       - А бандитов там нет?
       Вопрос, казалось, причинил переводчику боль.
       - В этих краях никто не посмеет причинить вред ламе, тем более, ламе такого высокого посвящения.
       - А также его хорошо вооруженным русским товарищам, - задумчивым тоном дополнил Федор Игнатьевич, похлопывая себя по кобуре. - Хорошо, едем. Скоро стемнеет.
      
       Участники экспедиции расселись по машинам.
       Ехали медленно, судорожными толчками - трудно приспосабливаться грузовику к скорости ослика. У "виллиса" получалось немногим лучше. Когда шофер Вася сбрасывал скорость до нуля, пропуская странников вперед, В.Ф. фотографировал из окна кабины.
       В задней стенке кабины имелось окошко для сообщения с кузовом. Техники восприняли замечание Федора Игнатьевича о "хорошо вооруженных товарищах" как руководство к действию. В.Ф. было слышно, как они переговариваются, приводя в боевую готовность экспедиционное вооружение.
      
       - Вторую ленту набивать? - спросил младший из двух техников, застенчивый Алексей Сергеевич. Для В.Ф. -- "Алеша Попович".
       - Набивай, я гранаты достану, - это был Михаил Константинович. Для В.Ф. -- "Московский Комсомолец".
       Федор Игнатьевич обычно всех называл по имени-отчеству. В.Ф., конечно, не произносил этих кличек вслух, да и редко думал словами. Скорее, в сознании вместо имен мелькали картинки - улыбающийся комсомолец с плаката, Алеша с картины "Три богатыря". Кроме того, М.К. родился в Москве.
      
       Из расщелины скалы действительно бил источник. Несколько зеленых кустов, крошечная лужайка. В сумерках кусты и трава казались почти черными. Вверху - неровный край скалы и серебряная половинка луны.
       В "студебекере" имелся запас дров. Их старались экономить, но сейчас Федор Игнатьевич распорядился разложить костер. Ночи в пустыне холодные. Достали котелки и закопченый чайник, брикеты гречки, американскую тушенку из "стратегических запасов".
       "Мяса им не предлагайте, животных убивали, им такого по вере нельзя," - предупредил переводчик. "Гречка с говяжьим жиром, ее тоже лучше не надо. Они сделают тибетский чай, пейте, вкус необычный, чай с маслом, но ни в коем случае не отказывайтесь."
       Лама с учеником вежливо подсели к костру, хотя ослика привязали подальше, за кустами.
      

    6

      
       Как сказал ему на следующий день Федор Игнатьевич, "здорово же ты поддаешься внушению". Наверное, эта оценка и определила окончательно их дальнейшие отношения, вычеркнув навсегда В.Ф. из состава участников "большой игры".
       Лама с учеником ушли своим путем, "виллис" и "студебекер" снова бодро пылили по пустыне, ночь со своими пугающими чудесами осталась в невозвратном прошлом (ни тогда, ни сейчас В.Ф. не соглашался признать, что это был только гипноз).
       ... Ночь осталась в прошлом, но и через двадцать пять лет яркость воспоминаний ничуть не потускнела. Гипноз родствен сну, детали должны быстро забываться, им не полагается вспоминаться с неугасающей яркостью, не так ли?
      
       Две луны. Вежливо пили тибетский чай, когда В. Ф. заметил на небе две луны. Серпики были обращены в одну сторону, но находились на разной высоте. Он не знал, обратил ли еще кто-нибудь из них тогда на это внимание.
      
       Танцы демонов. Они, в отличие от демонов на монастырских фресках, были совсем крошечными, но взгляд его все время к ним возвращался. Они танцевали в пламени костра. Черные, синие, зеленые, оранжевые, с ожерельями из черепов. В костер завороженно смотрели все, кроме ламы и ученика, которые, склонив головы, перебирали четки. В.Ф. был уверен, что все участники экспедиции их видят - это читалось по напряженным, испуганным лицам людей. Страшно было подумать, что этот миниатюрный мир может в момент расшириться, и вобрать в себя их всех.
      
       Стрельба в пустоту. Федор Игнатьевич распорядился выставить охрану. Ввиду недостатка людей - интервалами по три часа. Первые три - он сам со своим шофером, потом - "Алеша Попович" с шофером студебекера, и наутро - В.Ф. с "Московским Комсомольцем". Стрельбу поднял "Алеша Попович". Выпустил длинную очередь из ручного пулемета Дегтярева в сторону пустыни.
      
       В.Ф. нередко так и вспоминал всякие эпизоды из своей жизни - как открытки с надписями. Но мог иногда напрячь память и добавить к изображению звукоряд.
       Пулеметный грохот все еще звенел в ушах, когда В.Ф. соскочил на песок из кузова студебекера. Федор Игнатьевич уже был там. Над догорающими головнями дрожали слабые язычки пламени. Было очень холодно, тепла они давали мало.
       - Что тебе привиделось?!
       "Алеша Попович" все еще стоял на одном колене, держа пулемет нацеленным на пустыню.
       - П-пляшут г-гады.
       Шофер лежал рядом, сжимая обеими руками пистолет.
       - А то сами не видите?
       Руки его тряслись. В голосе слышалось какое-то истерическое подвывание. В.Ф., наконец, посмотрел темноте прямо в лицо.
      
       Двойное дно. Он и сейчас не сомневался, что у этой темноты было лицо. Вместе с тем, он прекрасно сознавал (фотографическая память), что перед ним тогда был пустынный ночной пейзаж, слабо освещенный звездным светом. Луна (или луны) уже зашли. Это был пейзаж с двойным дном.
      
       Он много раз возвращался мыслью к своим впечатлениям, пытаясь что-то понять, разобраться. Но твое сознание, когда приходится думать о самом себе, настолько зыбкое, неверное зеркало... Пустынный пейзаж, освещенный холодным звездным светом - и вместе с тем ощущение яростного, вихревого движения. Можно было бы предположить, что твое собственное сознание проецирует вовне предыдущее видение - маленьких демонов, плящущих в пламени, но откуда тогда взялось это пробирающее до костей ощущение движения? Оскаленных зубов, вытаращенных глаз, направленных в твою сторону? Оглушительной, и вместе с тем неслышимой музыки?
      
       Жесткий командирский мат Федора Игнатьевича заставил видения отступить, затаиться, не осталось ничего, кроме пейзажа.
      -- Правда, привиделось... Ну дела... - виновато пробормотал "Алеша", опуская пулемет.
       Шофер тоже поднялся, засовывая пистолет за пояс и тряся головой.
      -- Миша, Валя, возьмите оружие. Начинается ваша смена. Посмотрите, что там шаман делает. Костю позовите. (Костей звали бурята-переводчика.)
       "Московский комсомолец" и В.Ф. направились к кустам.
      
       Отблеск огня. За кустами, по-видимому, тоже горел костер - на траву и на скалы падали слабые отсветы. Но когда они обогнули кусты, им показалось, что пылают четки в руках ламы. Перед ним и правда горел маленький костер, возможно, это был отблеск - но уж слишком яркий... Бурят Костя стоял перед ламой на четвереньках, уткнув голову в землю и закрыв затылок руками.
      -- Костя! Игнатьич зовет!
       Костя вскочил с земли. Блеск потускнел, только дымил костер. Пробормотал что-то своему ламе и поспешил к другому костру.
      
       Левитация. До окончания ночи больше ничего примечательного не произошло. Лама с учеником исчезли на рассвете, никто и не заметил, как. Правда, потом, через несколько дней, непонятно откуда, к воспоминаниям добавилась еще одна открытка - лама скользит по воздуху сантиметрах в тридцати над землей рядом с осликом, которого тянет на поводу ученик. В.Ф. был уверен, что не видел наяву ничего подобного.
      
       Когда совсем рассвело, после завтрака, Федор Игнатьевич поставил в стороне, около "виллиса", походный столик и два раскладных стула. Вызывал всех по одному и расспрашивал о событиях минувшей ночи. В.Ф. откровенно рассказал обо всех своих впечатлениях. Слушая, Федор Игнатьевич только качал головой. В конце - произнес обидную фразу про внушаемость. С оттенком разочарования, который запомнился В.Ф. не меньше, чем страшноватые ночные события.
      
       Сильнее всего была выволочка, которую Федор Игнатьевич устроил переводчику. С его лица впервые исчезла (и надолго) широкая улыбка. В.Ф. потом задумывался - за что. Ведь он сам разрешил пригласить ламу. Быть может, Федор Игнатьевич тоже видел что-то особенное, хотя и не стал об этом говорить никому?

    ...

       В чем была конкретная задача экспедиции, В.Ф. не знал до сих пор. Федор Игнатьевич с ним об этом не говорил. Когда на дороге стали встречаться населенные места, "виллис" все чаще исчезал, иногда на день, на два.
       Начались встречи с китайскими товарищами, но В.Ф. обычно приглашали только к концу, когда требовалось сделать снимки на память.
       Федор Игнатьевич мог в нем разочароваться как в потенциальном сотруднике разведки, но продолжал ему доверять, как фотографу, и симпатизировать, как человеку. Поручал время от времени техническую работу со снимками.
       Их отношения выдержали испытание временем, сохранились до сих пор. Несмотря на служебный рост Федора Игнатьевича, и на то, что В.Ф. оставался простым фотографом, мелкой сошкой. На более надежного покровителя в нынешней отчаянной ситуации рассчитывать было трудно. Благодаря Федору Игнатьевичу (и его заданиям) В.Ф. до сих числился на полставки старшим лаборантом в фотолаборатории ЛИТМО, хотя появлялся там отсилы раз в неделю.
       По нынешним временам (В.Ф. подумал об университетской компании сына) само по себе это могло считаться "стыдным секретом". Вдвойне стыдным из-за того, что Федор Игнатьевич недавно вышел на пенсию, и будущее тайного покровительства оказывалось под вопросом. Об этой стороне их отношений он избегал рассказывать даже Тане. Она знала, конечно, кто такой Федор Игнатьевич, и об их старой, с военных лет существующей дружбе. Сверх того о чем-то, вероятно, догадывалась, но молчала.
      
       В.Ф. закончил набивать портфель бумагами сына. Решено - мы отдадим их на сохранение Федору Игнатьевичу. Покровительство покровительством - а КГБ организация сложная. Обыск может случиться и без его ведома.
      
       Ему пришло в голову, что надо бы на всякий случай просмотреть и свои собственные архивы. Там ведь тоже легко найдется крамола.
      

    Глава 3.

      

    1

      
       Т.В. снова взяла полдня отгула и приехала домой. Ей не давали покоя слова неизвестного советчика о декабристах.
       Как бы она не спешила, а по дороге купила хлеба и молока - вечером будет не до этого.
       Когда она вошла, В.Ф. сидел у себя в чуланчике - при мысли о том, что он и сегодня не нашел ничего лучшего, чем заниматься фотографией, она почувствовала ужасный, ослепляющий гнев, но, к счастью, В.Ф. сразу к ней вышел, и заговорил о том, что разбирал бумаги сына, и что их лучше было бы отдать на сохранение Федору Игнатьевичу. Гнев ее утих, ссоры удалось избежать.
      
       Только вообразить себе этот стыд и ужас - ссориться сейчас, когда надо держаться друг за друга, и силы необходимы совсем для другого.
      
       Она сняла пальто, сапоги, отнесла покупки на кухню.
       В.Ф., идя за ней, продолжал многословно объяснять, почему он считает нужным отвезти бумаги, найденные у Гоши, в особенности "самиздат", на сохранение знакомому генералу КГБ.
      -- У нас ведь может быть обыск, это решается не на таком уж высоком уровне. ... Кстати, я нашел на кухне записную книжку Гоши. Помнишь, черную старую, которую ему подарили на день рождения в шестом классе. Если хочешь, можем продолжить обзванивать людей, время до вечера есть.
      -- Старая записная книжка? Там что, есть новые телефоны?
      -- Честно говоря, я еще не смотрел...
      
       Преодолевая вновь вспыхнувшее раздражение, Т.В. поставила чайник. В.Ф., шаркая шлепанцами, сходил, принес из коридора телефон и записную книжку. Треники, отвисшие на коленях.
      -- Хорошо, допустим, мы начнем всех обзванивать, а что мы будем им говорить? Спрашивать, не у вас ли Гоша?
      -- А ты что предлагаешь?
      -- Не знаю... Но второй попытки может и не быть.
      -- Все равно надо начинать с книжки.
      
       Зазвонил телефон. Она взяла трубку. На проводе был отец.
       -Таня? Это ты? Ты могла бы ко мне подъехать прямо сейчас? Вместе с Валентином, если он, конечно, дома, - голос Владимира Анатольевича звучал ровно, но (она очень хорошо умела это различать) в нем чувствовалась сдерживаемая ярость. - Разговор не телефонный.
      -- Ты что-нибудь знаешь о Гоше? - задала она встречный вопрос.
      -- Повторяю, разговор не телефонный.
      -- Знаешь ты о нем что-нибудь или нет?
      -- Я рассчитывал что-нибудь узнать от вас. Мне звонили.
      -- Гоша исчез. Мы его разыскиваем. Если ты ничего о нем не знаешь, то сегодня не получится никак. Может, что-нибудь будет известно вечером, я тебе позвоню.
      -- Я вас давно предупреждал, - Владимир Анатольевич бросил трубку.
      
       В.Ф. вопросительно смотрел на нее.
      -- Сигареты у нас есть?
       В.Ф протянул ей начатую пачку, поднес огня.
      -- Отец. Видимо, ему звонили из комитета, задавали какие-то вопросы. Представляешь его реакцию.
      -- Да уж.
       Эту реакцию оба представляли очень даже хорошо. Дед Гоши панически боялся всякой крамолы. С тех пор, как Гоша стал студентом и у него появились новые друзья, он охотно болтал о политике, "Голосе Америки", "Би-би-си", диссидентах, любой такой разговор в присутствии деда, и даже намек на эту тематику, неизбежно заканчивался скандалом. Нажегшись пару раз, Гоша упорно избегал любых родственных визитов к деду, так что им даже не пришло в голову позвонить Владимиру Анатольевичу, когда Гоша исчез.
       - Ладно.
       Они, наконец, сели за стол (Т.В. налила чаю) и принялись листать книжку. Безнадежный случай - ее брак с В.Ф. отец не одобрял с самого начала, но сейчас было лучше об этом не думать.
      

    2

      
       Недавние, не школьные телефоны, из тех, что не были им известны, можно было пересчитать по пальцам одной руки. Они отметили то, что могло иметь отношение к делу.
       На букву Т, под надписью "Топка": Литвин Юрий Владимирович.
       На букву Л. с пометкой "лаб.": Саша-1, Саша-2. На этой же странице: Л. Зелигман, и рядом: СП 14.12.
      -- По-моему, это имеет отношение к декабристам, - сказал В.Ф. - четырнадцатое двенадцатого - четырнадцатое декабря.
      -- А что такое СП?
      -- Может быть, Сенатская площадь.
       Раздумывая, оба выкурили по сигарете.
      -- С кого начнем?
       Т.В. в который раз взяла в руки книжку, открыла на букуву Л, на Т, снова на Л.
       - Мне кажется, с этих Саш. Разговаривать буду я, что говорить, решу по обстановке.
      
      -- Здравствуйте. Сашу можно попросить? Это Александр? С вами говорит мама Гоши Краснопольского. Я нашла ваш телефон в его записной книжке. Вы его знаете? Что случилось? Понимаете, Гоша два дня как пропал. Он только на втором курсе, живет с нами. Я слышала, что это может быть как-то связано с 14 декабря, с какими-то декабристами, только я плохо представляю, какая может быть связь, что это значит?
      
       Голос Саши ей нравился. На слух собеседнику было лет тридцать, он казался серьезнее, взрослее сверстников Гоши, но не из ее собственного поколения, поколения родителей. И от вопроса о декабристах он не стал уклоняться.
      -- Я знаю, что 14-го предпринималась попытка отметить стопятидесятилетие на Сенатской, неофициально. Были задержания, несколько человек. Но меня там не было. Говорят, задержанных свозили в отделение на Якубовича.
      -- С вами можно повидаться?
      -- В принципе, да, но лучше попробуйте сами что-нибудь выяснить. Обратитесь на Якубовича. Родителям должны сказать. Я расспрошу по знакомым, если что-то узнаю, то могу вам позвонить.
      -- Запишите телефон.
       Продиктовав телефон, она повесила трубку.
      
      -- Он говорит, что на Сенатской 14 были какие-то события. Советует позвонить в отделение милиции на Якубовича.
      -- Я думаю, надо поговорить сначала с Федором Игнатьевичем. Тем более, что четырнадцатого вечером Гоша был дома. Кроме того... Я точно вспомнил, он говорил, что пятнадцатого собирается к И. А.
      -- Другим звонить?
       В.Ф. закурил очередную сигарету, помешал ложечкой остывший чай.
      -- Второму Саше, наверное, не надо, они с первым, возможно, друзья, тогда это будет выглядеть как проявление недоверия. Может, он что-то выяснит. Попробуй Литвину.
      
      -- Здравствуйте. Извините, Юрия Владимировича можно? С вами говорит мама Гоши Краснопольского.
      -- Юры нет, он у бабушки.
      -- Понимаете, Гоша два дня как пропал, может, вам что-нибудь известно...
       Трубку повесили.
      
      -- По-моему, Литвин такой же студент, как Гоша, его назвали Юрой и сказали, что он у бабушки. Они сразу бросили трубку, когда я сказала, что Гоша исчез. Возможно, у них тоже что-то произошло.
      -- Позвони Зелигману.
      
      -- Зелигман слушает, - голос на том конце провода явно принадлежал совсем не молодому человеку. Медленный, тяжелый баритон, почти бас.
      -- Здравствуйте. С вами говорит мама Гоши Краснопольского. Я нашла ваш телефон в его записной книжке. Понимаете, Гоша два дня как пропал. Он только на втором курсе, живет с нами. Я слышала, что это может быть как-то связано с 14 декабря, и подумала, может быть, вы что-то знаете.
      -- Что-то знаю, но немного.
      -- К вам можно подъехать?
      -- Прямо сейчас?
      -- Если вам так удобнее.
      -- Не позже пяти и ненадолго.
       Она вопросительно посмотрела на В.Ф. Он кивнул.
      -- У вас есть адрес?
      -- Нет.
      -- Тогда пишите.
      

    3

      
       Зелигманы жили на Петроградской, как и И.А. Дом - такой же солидный, серый, начала XX века, с гранитными кариатидами. Просторная квартира окнами во двор на первом этаже. В коридоре чемоданы, картонные коробки.
      -- Вы Краснопольские? Здравствуйте. Проходите. На кухню, пожалуйста. Извините за беспорядок, мы тут готовимся к переезду...
       Хозяину на вид было лет пятьдесят. Высокий, чисто выбритый, в золотых очках, с полным холеным лицом, холеными, но сильными руками. Рыжеватые редеющие волосы, веснушки.
       Из-за дверей комнат, выходивших в коридор, доносились приглушенные голоса, но на кухне, кроме них троих, оказался только один человек - чернобородый и черноглазый парень, с маленькой черной шапочкой на курчавом затылке, читавший толстую книгу в черном переплете.
      -- Мой сын, Леня, - представил Зелигман-старший.- Присаживайтесь.
       Леня отложил книгу.
      -- Ну, собственно говоря, об исчезновении вашего сына мы ничего не знаем, но можем рассказать о 14 декабря. Возможно, есть какая-то связь.
      -- Леня, а вы однокурсник Гоши? - спросила Т.В.
      -- Нет, они вместе учились в физматшколе, - ответил вместо сына Зелигман-старший.
      -- Четырнадцатого мы вместе ездили на площадь, - сказал Леня.
      -- Видите ли, у меня есть машина, - пояснил отец. - Георгий позвонил утром Лене, и сказал, что на площади происходит что-то интересное.
      -- Он сказал, что если просто проехать мимо на машине, вряд ли нам что-нибудь будет грозить.
      -- И вы согласились?
      -- Почему бы и нет, риск действительно был минимальный.
      -- Мы подъехали со стороны площади Труда. Я впервые видел столько милиции.
      -- Ребята считали милицейские машины.
      -- Мы насчитали 21 машину. Еще были черные "волги" на набережной.
      -- Останавливаться, конечно, было нельзя. Я проехал на Дворцовую и на мост.
      -- Мы вернулись на Петроградскую сторону.
      -- А потом?
      -- Мы все вместе попили чаю и Гоша ушел.
      -- Мы слышали, что на Сенатской были задержания.
      -- Вполне возможно. Столько милиции зря скучать не будет.
      -- А вы думаете, он мог вернуться на Сенатскую?
      -- Таня, он ведь был вечером дома...
      -- Нельзя, конечно, исключить, если Георгий так этим интересовался, его где-нибудь могли зацепить.
      -- Но он был довольно осторожным.
      -- Вот, собственно, и все. - Зелигман-старший посмотрел на часы. - Извините, мне, в общем-то, пора ехать. Если хотите, могу подвести до метро.
      
       В кухню зашла кошка, умильно мяукая, стала тереться спинкой о ногу Зелигмана-старшего. Он осторожно отодвинул ее в сторону.
       - Шпионка.

    4

      
       К их удивлению, машиной, о которой говорил Зелигман-старший, оказался обыкновенный "запорожец". По их просьбе он высадил их около метро "Горьковская". Федор Игнатьевич жил недалеко, но идти к нему было рано. Они зашли в кафе.
      -- Семья Зелигманов готовится к отъезду, - сказал В.Ф.
      -- Ну и что ты об этом думаешь?
      -- А что я могу думать? Гоша съездил с ними на площадь. Что он делал потом, мы не знаем. Домой он пришел часов в семь, ушел утром. Очевидно, что он был у профессора. Что-то произошло именно там.
      -- Я думаю, нам надо будет зайти к Саше.
      -- Какому?
      -- Из записной книжки.
      -- Завтра.
      
       Кафе было им знакомо. После окончания ЛИТМО В.Ф.еще несколько лет работал своем институте - сначала лаборантом, потом инженером. Когда они с Т.В. познакомились, она училась в ЛЭТИ, тоже на Петроградской.
       Они взяли кофе, два по сто шампанского, два по пятьдесят коньяка, смешали коньяк с шампанским - чтобы получился "бурый медведь", как в студенческие годы.
      
       - Все это, конечно, может быть связано с событиями на площади. Машину могли заметить, проследить, а Гошу взять потом.
       - А Зелигманов не тронули?
       - Если Гошу так интересовали эти события, он мог к себе привлечь внимание как-то иначе. Мы же не знаем, его профессор тоже наверно сыграл в этом какую-нибудь роль.
      
       - Как ты думаешь, надо купить чего-нибудь Федору Игнатьевичу? Бутылку коньяка?
      -- Что ты говоришь! Уж во всяком случае, не теперь! Он потеряет к нам всякое уважение.
      
       Помолчали.
      
      -- Я вот что думаю, - сказал В. Ф. - Если за квартирой И.А. было наблюдение, они сами должны точно знать, когда туда заходил Гоша. И если уходил, или его увозили.
      -- Но те двое явно не знали, что там случилось.
      -- За квартирой могли наблюдать не только они. Я обязательно спрошу Федора Игнатьевича. Уверен, он может выяснить.

    5

      
       Что может быть ужасней для взрослого человека, чем ощущение собственного бессилия? В этом они были согласны и без слов. Хуже, правда, когда выясняется, что и в бессилии есть свои приоритеты...
      
       Федор Игнатьевич был человеком дела - так считали все, кто его знал. Он не стал откладывать разговора по-существу, говорить намеками, кухонным "эзоповым языком". Он, однако, предпочитал беседовать с В.Ф. наедине. Своего рода традиция, в тех случаях, когда разговор предстоял серьезный. В прошлом обычно - когда Федор Игнатьич давал В.Ф. техническое задание на обработку своих "особых снимков".
       Едва В.Ф. сжато обрисовал ситуацию, он увел его к себе в кабинет. Т.В. осталась в гостиной с женой генерала, Софьей Антоновной, на вид -- пятидесятилетней светской львицей в синем бархатном платье. У Т.В. такие платья всегда ассоциировались с чем-то театральным, однако она пожалела, что сама не подумала одеться более тщательно.
      
       В.Ф. не так редко бывал у Федора Игнатьевича, последнее время - реже, может быть, раз в год или два.
       Кабинет, мрачноватая комната, был хорошо ему знаком - письменный стол с зеленой лампой, редкости, вывезенные из поездок по Востоку.
      -- Ну, рассказывай. В подробностях, все что знаешь.
       Из гостиной донеслась музыка и низкий грудной голос Софьи Антоновны, что-то напевавшей под аккомпанемент пианино. "Надеюсь, она не заставит Таню петь вместе с ней," подумал В.Ф.
       Он сосредоточился, и рассказал - очень подробно, об исчезновении Гоши, о своем - и Т.В. - визите на квартиру профессора. Федор Игнатьевич почти не перебивал. При рассказе о допросе, который им устроили на квартире, а также о бумаге, которую их заставил подписать белокурый, он поморщился.
      -- Работа непрофессиональная. Как, говоришь, они представились?
       В.Ф. перечислил все, что вспомнил по содержанию предъявленного ему удостоверения. Федор Игнатьевич достал лист бумаги, записал.
      -- Это все?
       Про Зелигманов В.Ф. пока говорить не стал, но рассказал о своих соображениях относительно возможной связи исчезновения сына с событиями 14 декабря.
      -- Мне кажется, Гоша мог из любопытства побывать на площади, но он ведь благополучно вернулся вечером. Ночевал дома.
      -- Насчет площади, можно проверить. Кое-что там было, но так, по мелочи. Насчет профессора твоего ... я о нем раньше что-то слышал. Можно проверить тоже. Выглядит все конечно странно. Как ты знаешь, я вышел недавно на пенсию. Но все, что смогу, сделаю, не волнуйся. Выпить хочешь? Коньяку? Не за что-нибудь - рано нам еще пить за... Так, напряжение ослабить. Пользы от напряжения нерв нам сейчас никакой. Софа будет предлагать к чаю ликер, но это не то.
      
       Федор Игнатьевич поднялся, достал из шкафчика бутылку коньяка, фужеры. Лицо и руки его казались вырезанными из темного дерева. Загар? В.Ф. чувствовал, что генерал тоже нервничает, хотя и непонятно, почему.
       Сидеть В.Ф. показалось неудобным, он встал. Федор Игнатьевич плеснул себе и ему щедро, грамм по сто.
      -- К сожалению, не все действительное разумно.
       Федор Игнатьевич отхлебнул из фужера.
      -- Я знаю, твоей Татьяне тяжело, а Софа ее мучает. Но это сейчас непринципиально. Помнишь "московского комсомольца"?
      -- Как не помнить.
      -- Это он мне недавно говорил про твоего профессора. Он сейчас возглавляет одну лабораторию. Я с ним свяжусь. Может, это по его линии...
      
       Федор Игнатьевич держался сочувственно, по товарищески - В.Ф. столько лет знал его, что мог оценить это, в общем-то редкое, товарищеское тепло, поэтому от него требовалось болезненное волевое усилие, чтобы отделить конкретные обещания от сочувствия. Обещано было немного - наведение справок, по мере возможности. Выход на какую-то секретную лабораторию (чем там занимаются?) и "Московского Комсомольца". Поэтому волевое усилие требовалось и для того, чтобы задать вслух вопрос, который в этой атмосфере товарищеского доброжелательства звучал скорее раздраженно и агрессивно.
      -- Хорошо, Федор Игнатьич, я понимаю, что в такой ситуации трудно в чем-то быть уверенным. Но, ради Бога, дайте дружеский совет. Что нам делать? Подать заявление об исчезновении? Кому? Куда?
      -- Судя по тому, что ты мне рассказал, заявление вы уже написали. Другого, я думаю, подавать не нужно.
      -- Но это же были эти... вы сами сказали, что они работали непрофессионально.
      -- Ну, ход заявлению они все равно дадут. Ты же понимаешь, как у нас все устроено. Ясно, что это не наш отдел. Давить не чужой отдел я не могу - пользы от этого не будет, только вред. Людей, конечно, я знаю, позвоню кому надо, обещаю. Я думаю, с вами свяжутся - досточно быстро.
      -- Допустим, свяжутся - и что тогда?
      -- Будет расследование. Если что покажется странным - сразу звони мне. Продолжим разговор.
       В этих последних словах, сказанных уверенным голосом, как показалось В.Ф., уверенность была деланая, но фраза явно нацелена на то, чтобы подвести итог теме - по крайней мере, на сегодняшний вечер. Помня об обещании, данном Татьяне, В. Ф. все же сказал:
      -- Я вот еще о чем хотел попросить, Федор Игнатьевич... За квартирой ведь наверняка велось наблюдение. Можно узнать, когда Гоша туда пришел, проверить, может, он был с кем-то...
      -- Выясним. - Теперь точно следовало сменить тему.
      
       "Глядя на луч пурпурного заката..." неслось из-за обитой дерматином двери.
      
      -- Вам, наверное, не хотелось на пенсию.
      -- А кому, Валя, хочется? Увы, это все по-ли-тика. В данном случае, восточная. Как ты знаешь, в простоте у нас ничего не делается. Еще?
      
       Когда в конце, после чая, В.Ф. попросил Федора Игнатьевича взять на сохранение бумаги, тот поморщился, но взял.
      

    6

      
       Они вернулись домой не очень поздно, но измученные, измочаленные до полного упадка сил. Разговаривать не хотелось. Легли спать сразу, повернувшись спиной друг к другу.
       В самую глухую пору ночи Т.В. внезапно проснулась и разбудила В.Ф.
      -- Мне приснился сон. Не может же это быть просто издевательством. Я абсолютно уверена...
       Сидя на постели, она сжала руками голову. Слабый, зеленоватый свет фонарей вливался в окно.
      -- Во сне я была абсолютно уверена, что Гоша где-то здесь, рядом. Он где-то в городе, я была совсем недалеко от этого места. Какой-то дом, в доме темно. Я ходила вокруг. Босиком по снегу. У меня очень замерзли ноги. Мне почему-то кажется, что в этом деле замешана женщина.
      -- Ноги у тебя действительно ледяные. Потереть?
      -- Потри, может, я еще что вспомню.
      
      -- Дом старый. Мне кажется, на Петроградской. Или нет... Но недалеко, там был мост, может быть, он на другой стороне реки. Я и сейчас его отчетливо вижу. Мне кажется, я могла бы его найти.
      
      -- Ты хочешь попробовать?
       Вопрос, казалось, повис в воздухе. Ей хотелось... Но было пять часов утра, и от тех кварталов, которые она, вроде бы, видела во сне, их отделяло немалое расстояние. Можно было, конечно, вызвать такси - но даже ее собственный разум сопротивлялся идее поисков, основанных на сновидении. Рядом с собой она чувствовала молчаливое сопротивление В.Ф.
      -- Может быть...
      -- Ты думаешь, это на Васильевском?
      -- Нет, на Выборгской стороне.
      -- Хочешь нарисовать план?
      
       Она ухватилась за эту идею. Позже она думала, что это было ошибкой, а правильным решением было немедленно ехать. Она попросила В.Ф.поставить чаю, натянула шерстяные носки, чтобы не мерзли ноги, накинула поверх ночной рубашки теплый шерстяной платок, взяла лист бумаги, шариковую ручку, села за стол. Уверенность, обретенная во сне, постепенно рассеивалась, испарялась...
       Она наметила берег Петроградской стороны, телевизионную башню. Башня, как ей казалось, торчала где-то слева и сзади. Нарисовала противоположный берег реки, мост, канал. Добавила трамвайные пути. Сообразила, что на той стороне нет каналов. Тогда что это? Маленький приток, должно быть, Черная речка.
       Явно не складывалось с масштабом. Она попыталась исправить рисунок. С каждой ошибкой,с каждым исправлением, с каждой потерянной минутой знание уходило. Она взяла новый лист.
       На третьем листе она попыталась изобразить дом, но (она это еще помнила) в доме из ее сна не было ничего особенного. Так, хрущевская кирпичная пятиэтажка, каких много.
       Осознав, что ничего не получается, она швырнула ручку в угол, закрыла лицо руками и громко заплакала.
      

    Часть 2. 1976. Январь.

    Глава 4.

    1

      
       Прошел месяц, но основанная на повторяющихся снах надежда, что Гоша жив, ее больше не покидала. Правда, практический вопрос, как его найти, не слишком приблизился к разрешению.
       Иногда она пыталась трезво взглянуть на вещи, и тогда здравый смысл подталкивал ее к краю, за которым была пустота. К черту такой здравый смысл... По здравому смыслу получалось, что у них отняли все (или почти все) возможности действия.
       Им запретили обращаться в милицию, сказав, что расследованием занимаются более высокие инстанции.
       Да, правда, с ними пару раз встречался следователь - в боковом крыле, не в главном здании "Большого Дома" на Литейном. Задавал свои, следовательские вопросы, как ей казалось, имеющие по большей части не слишком большое отношение к делу. Выводы держал при себе.
       О ходе расследования им почти ничего не сообщали, так, одну только отрицательную информацию в час по чайной ложке: нет, похищения точно не было, нет, ни вашего сына, ни И.А. никто не арестовывал...
       Федор Игнатьевич передал через жену, которая позвонила Т.В., что пятнадцатого числа наблюдение за квартирой еще не установили, но Гоша по всем данным находился там -- нет никаких оснований не доверять заключениям криминологической экспертизы.
       Их заставили сообщить в деканат, что Гоша серьезно заболел и оформить от его имени академический отпуск. Обычно склонная цепляться к мелочам администрация легко согласилась, не задавая лишних вопросов.
      
       Вопреки всему, они старались действовать, как могли. Она видела свои сны.
       Практическими поисками занимался в основном В.Ф., не верящий ни в какую мистику. Познакомился с диссидентствуюшими приятелями Гоши, собрал множество сведений об их действиях (и действиях властей) 14 декабря, но эти сведения ни на йоту не приблизили его к Гоше.
       Да, аресты в декабре были, но какие-то несерьезные. Кого-то задержали на сутки или двое, кому-то, вроде Юры Литвина из Гошиной записной книжки, угрожало изгнание из университета. Ничего даже отдаленно намекающего на возможность бесследного исчезновения двух человек.
       Она считала, что В.Ф. напрасно тратит силы и время, но не хотела препятствовать его поискам, лишь бы они не мешали ей идти своим, чудесным образом открывшимся путем.
       Благодаря своей, рожденной снами, надежде, она иногда позволяла себе задуматься, спокойно оглядеться вокруг, и удивлялось, насколько многое внезапно переменилось в ее жизни и стало выглядеть иначе. Будто в однородных пространствах серого петербургского дня появились тайные ходы и пещеры.
       Когда надежда отступала в сторону, ей казалось, что она идет в темноте по узкому мосту без перил, перекинутому над пропастью. В эти ужасные минуты главным было - не дать себе сорваться.
      
       Нет, даже с практической точки зрения не все выглядело безнадежно.
       Она почти не ходила теперь на свою обычную работу. С тамошним начальством "поговорили". Она ходила в Лабораторию.
       Лаборатория была секретной.
       Ее возглявлял Михаил Константинович, бывший подчиненный Федора Игнатьевича. В.Ф. когда-то хорошо знал его.
       Для В.Ф. это был (с пренебрежением) "Московский Комсомолец", но в Лаборатории занимались ею, а не ее мужем. У В.Ф., в отличие от нее, не нашлось никаких необыкновенных способностей.
       Лаборатория находилась на Петроградской стороне недалеко от телевизионной башни, вокруг которой, как вокруг некоей оси, по-прежнему вращались ее удивительные сны.
      
       В.Ф. в раздражении говорил, что Михаила Константиновича сослали на руководство лабораторией, изучающей сомнительные паранормальные способности, после того, как он провалился в качестве секретного агента где-нибудь за рубежом.
       Возможно, это было правдой - Михаил Константинович часто разговаривал с нею, и в его рассказах об экзотических странах, где ему приходилось работать, явно чувствовалась сдержанная горечь утраты.
       Быть может, даже обида поражения.
       Эта горечь ему шла. Рослый (заметно выше В.Ф.), светловолосый, со слегка вьющимися волосами, всегда в светлых рубашках с неизменным галстуком-бабочкой, в темных, тщательно выглаженных брюках, в мягких замшевых туфлях, он казался Т.В. настоящим джентльменом.
      
       Михаил Константинович лично занимался ее случаем.
       Бесплодное раздражение В.Ф. было совершенно неуместным.
      
       Поднимаясь на эскалаторе, она перебирала детали своих снов. Снов о Гоше. К сожалению, они посещали ее далеко не каждую ночь, а в среднем раз в неделю. Последний был пятым по счету. Никакой отчетливой закономерности пока установить не удавалось.
       Надежда, почти уверенность, что Гоша жив, придавала ей сил - но в то же время никуда не исчезли и основания для боли и тревоги. Если он жив, то почему не даст о себе знать?
       Она перебралась в комнату Гоши недели три назад, но от этого сны не снились чаще и не делались отчетливее.
       Детали, как всегда, ускользали. Чтобы их удержать, они уже испробовали несколько методов. С самого начала она, едва проснувшись, бросалась к столу, и записывала все, что могла вспомнить. Вместе с Михаилом Константиновичем они разработали список вопросов, в надежде точнее определить, где находятся кварталы, по которым она бродила во сне, чувствуя близкое присутствие Гоши.
       Этот вопросник теперь всегда лежал на столе рядом с тетрадкой и ручкой. А недавно Михаил Константинович дал ей удивительно компактный немецкий магнитофон: возможно, детали сохранятся лучше, если она просто будет их наговаривать на пленку?
      
       Одна из проблем была в том, что ей снились разные кварталы. Трижды - тот, что был на Выборгской стороне (в этом не было никаких сомнений) и два раза - участок Петроградской недалеко от Большого проспекта.
       Но ничего настолько характерного, чтобы сразу определить правильный дом. Промзон на Выборгской много, сталинских домов тоже хватает. На Петроградской - плотная застройка конца девятнадцатого века.
       Выборгская сторона, как правило, снилась ей под утро, в "час между собакой и волком", а Петроградская, наоборот, в первую половину ночи, не позже полуночи. В пространствах сна, как и наяву, было темно... Тоже проблема.
       Под руководством Михаила Константиновича она пыталась научиться управлять своими действиями во сне. Он выдал ей толстую папку с машинописью (с грифом "для служебного пользования") в которой содержались инструкции на эту тему, она постоянно теперь читала ее вечерами, но пока у нее ничего не получалось.
       А иначе, казалось бы, чего проще - подойти да прочесть на углу улицы адрес.
      
       Она заставила В.Ф. расконсервировать семейный "Москвич", который обычно использовался только летом.
       Один раз они съездили на Выборгскую сторону, один - на Петроградскую.
       Но по мере приближения к месту, видешемуся в снах, словно темное облако окутывало ее сознание, мешая узнавать даже занесенные на бумагу детали. В.Ф. останавливал "Москвич", они зажигали лампочку, перечитывали вместе написанное. Она напрягала зрение, всматриваясь в тускло освещенные дома. Неудача.
       Последний раз она взяла с собой диктофон, но у "Москвича" на полдороге лопнула шина. Пока В.Ф. откатывал машину в сторону, пока менял колесо на обледенелой дороге, она промерзла до костей. Рассвело, и ее внутренний взор окончательно ослеп.
       Она расстроилась, рассердилась, они (в который раз уже) поругались. Вернулись домой и до вечера не разговаривали.
      
       Последняя ночь была пустой, но она собиралась обсудить сегодня с Михаилом Константиновичем новую стратегию.
      

    2

      
       В.Ф. сдал в газету фотографии и поспешил к метро. Ледяной ветер опалял лицо. Часам к восьми надо будет вернуться домой. Его не переставало заботить душевное состояние Тани, как бы тяжело и обидно ему иногда последнее время не было... Не только из-за нее, но, к сожалению, ее вклад был не последним. Он хотел, однако, заехать сначала к Александру Первому. Так он звал теперь про себя Сашу-1 из записной книжки сына.
       Увы, получалось, что общее несчастье их с Таней не сближало, а отдаляло. Каждый пытался искать Гошу по-своему, не веря в успех другого. В.Ф. не доверял вальяжному "Московскому Комсомольцу" (галстук-бабочка! бархатный пиджак! замшевые туфли!), ревновал к нему (кто бы чувствовал себя иначе?), не знал, что и думать о снах Тани - скорей всего, в их зеркалах отражалась ее тяжелое душевное состояние, и только.
       Беда в том, что он далеко не все мог ей объяснить. Он говорил ей, что не собирается ради мистического "журавля в небе" отказываться от обыкновенных методов поиска, основанных на здравом смысле. Отсюда - попытки лучше понять окружение Гоши, встречи с его знакомыми, в надежде выйти на правильный след. Короче - игра в частного детектива.
       По правде говоря, этими поисками он сознательно искушал своих тайных покровителей. Первоначальный страх прошел, и он надеялся спровоцировать их хоть на какие-то действия, мало надеясь, что теперь, по прошествии месяца, Гоша найдется сам. Как объяснить это Тане, не рассказывая про покровительство, о котором он молчал много лет? А к этому он готов не был, да и вообще, считал, что сейчас не время рассказывать о своих собственных проблемах.
      
       "Синица в руке" не подвела - Саша, вообще-то не отличавшийся особой обязательностью, был дома.
       Необязательностью отличалась вся эта, новая для В.Ф., интеллигентско-диссидентская молодежная среда. Они как будто лениво играли в какую-то им самим не до конца понятную игру с не совсем ясными правилами.
       Он пока не мог оценить уровень ее опасности.
       Ни на минуту не забывая о своей главной цели - поисках информации о Гоше, он продолжал оставаться наблюдателем. Какие бы пустые слова они ни говорили, в какие бы скучные игры ни играли, люди по-прежнему были ему интересны.
      
       О встрече он договаривался с Александром накануне, по телефону, но... Переходя Неву по длинному мосту Александра Невского, он снова начал отчаиваться, думая, что тот, наверное, подведет. А что тогда? Ждать на лестнице?
       Сталинский дом, пятый этаж ... Саша открыл дверь.
      
      -- Здрасьте.
       Круглое лицо, небольшие усы, карие, немного навыкате, глаза, - Саша напомнал В.Ф. одновременно портрет Петра Великого и фотографию Анджелы Дэвис. Правда, в отличие от великого царя, его характер был куда менее яростным, а в отличие от знаменитой негритянской революционерки, шевелюра, хотя и схожая по форме -- шапка курчавых волос над широким лбом -- менее пышной. За его спиной, в глубине тускло освещенного коридора, молодой человек в гусарском мундире разглядывал себя в зеркало.
      -- Проходите.
       Саша слегка посторонился, пропуская гостя.
       Молодой человек повернулся, сделал шаг навстречу В.Ф. Брякнула сабля в ножнах, прицепленная к поясу. Протянул руку.
      -- Миша.
       Прическа молодого человека была обыкновенной, усов он не носил, но лицом был похож на Сашу.
      -- Мой брат, - пояснил Александр.
      -- Валентин.
       Рукопожатие было сухим и крепким.
       - Чаю?
       - Можно.
       - Мне тут надо еще кой-чего дошить, вы извините, - брат Миша повернулся и ушел у комнату.
       - Я сейчас вас еще кое с кем познакомлю. Давайте на кухню.
      
       С момента исчезновения Гоши они уже виделись дважды, этот раз был третьим, и еще два раза Александр его подвел. Один раз В.Ф. напрасно прождал его полчаса на лестнице перед этой самой квартирой, а другой - искал, но не нашел, проплутав примерно столько же времени по узким коридорам в глубине математико-механического факультета на десятой линии Васильевского острова, хотя, казалось бы, накануне Саша снабдил его математически точным описанием маршрута...
       Но Александр, по-видимому, не испытывал от чужих обид никакой неловкости, это - мелочи, на которые серьезному человеку, занятому серьезным делом, не следует обращать внимания. К тому же он так искренне стремился помочь в поисках Гоши, что на него было трудно долго обижаться.
       В.Ф. хотелось расспросить Александра о романтическом культе "четырнадцатого декабря" и гусарском мундире его брата Миши, но он боялся уводить разговор в сторону. Вдруг Саша сам сообщит что-нибудь важное.
      
       За кухонным столом - робко, с уголка - сидело двое. Перед каждым - по чашке чаю. Обоих В.Ф. видел впервые. Рыжий растрепанный юноша с портфелем на коленях и тонкая, смуглая, похожая на цыганку девушка в длинной пестрой юбке. Начатая третья чашка - по-видимому, Сашина.
      -- Мне кажется, одну задачу нам сегодня удастся решить, - сказал Саша. - Ну, вы говорили мне об этом таинственном телефонном звонке, помните?
       В.Ф. напрягся.
      -- Вам что-то стало известно?
      -- Можно сказать и так. Знакомьтесь, Лена, Юра.
      -- Валентин Федорович.
       Рыжий мальчик поднялся и церемонно протянул руку В.Ф.
      -- Юрий.
       Девочка поднялась, сделала что-то вроде книксена и тоже протянула руку.
      -- Елена.
       Оба сели. В.Ф. и Саша тоже уселись на свободные табуретки. Саша налил В.Ф. чаю.
      -- Они вам все объяснят, - сказал Саша.
      
       Рыжик отпил чаю и откашлялся.
       - Так что же там произошло с этим звонком? - поторопил его Саша.
      -- Ну... это я звонил, - сказал рыжик. Он разглядывал свою чашку, не глядя на В.Ф., который в это мгновение догадался, что перед ним Литвин из записной книжки Гоши.
      
      -- Теперь, по-моему, надо бы объяснить, как это получилось. Ты мне уже рассказывал, расскажи снова, - сказал Саша.
      -- Как получилось... Понимаете... - Юра наконец поднял глаза на В.Ф. Ресницы у него тоже были рыжими. - Я был на площади четырнадцатого. Вел себя неосторожно. Останавливался, разглядывал, что происходит. Меня задержали.
      -- Правда, отпустили утром, - уточнил Саша.
      -- Я писал курсовую у Ивана Александровича. Я сразу пошел к нему. Понимаете, у меня портфеле были кое-какие бумаги, самиздат, у меня их в милиции забрали.
      -- Бумаги, которые тебе дал Иван Александрович.
      -- Ну да. Я хотел его предупредить.
      -- Возможно, за тобой была слежка.
      -- Не думаю, я ведь был просто в милиции, не в ГБ.
      -- В отделении на Якубовича.
      -- Ну да. Я пришел к И.А. Рассказал ему все. Он очень встревожился.
      -- И что он сделал?
      -- При мне - ничего. Сказал, чтобы я побыстрее шел домой. Говорил - лучше дома отсидеться. Никуда не ходить, не отвечать на звонки. Когда я уходил, я заметил Гошу - он был в это время у Ивана Александровича.
      -- В какое время это было?
      -- Пятнадцатого, часа в два дня.
      -- А звонок?
      -- Ну, я не сразу пошел домой. Я зашел к Вербе. Ну, к ней, - он кивнул в сторону Лены, которая поморщилась, услышав свою кличку. В.Ф., однако, подумал, что кличка ей подходила.
      
       - Он мне все рассказал. Мы решили, что надо позвонить И.А., проверить, все ли в порядке,- впервые вмешалась в разговор девушка.- Мы звонили несколько раз, до самого вечера. Там никто не брал трубку. Было очень поздно, я решила, что Юра должен остаться. Если его будут искать "органы", то скорее у него дома.
      -- Мы позвонили И.А. утром.
      -- Там опять никто не отвечал. Я решила пойти посмотреть, что творится у Ивана Александровича. Меня ведь никто там не знает, мне можно. Я сразу заметила слежку. Эдаких двух типов из ГБ. Один на Гагарина похож. Но за мной "хвоста" не было, за моим домом не следили, это я проверила.
      -- Она вернулась домой и предложила позвонить вам. На всякий случай, вдруг что случилось. У меня был телефон Гоши.
      -- У меня тоже. Я учусь с ним на одном курсе, - заметила Лена.
       - Вы что, меняли голос, когда звонили? - спросил В.Ф.
      -- Я держал около трубки пустую банку, - смущенно объяснил рыжий Юра. - Стеклянную.
      -- Но вы больше ничего не знаете? - спросил В.Ф.
      -- Не,- в один голос ответили оба, честно глядя ему в глаза.
       Допив чай, они смущенно попрощались и ушли.
      
       - Вы хорошо представляете себе диспозицию вокруг Ивана Александровича? - Саша, очевидно, не считал разговор законченным.
      -- Нет. Откуда?
      -- Это был очень одинокий человек... Держал дистанцию... Мало для кого делал исключение. Был автором нескольких изобретений, нескольких очень серьезных научных работ. Но ни с кем не работал в соавторстве, даже имя свое ставить не любил на коллективные опусы, не то что действительно с кем-то сотрудничать.
      -- Но Гошу-то он взял? И Юру этого?
      -- Разбирать почту? Это да. Курсовую писать - пожалуйста. Но принцип, по-моему, был соблюден - никого из равных к себе близко не подпускать. Никого, кто мог бы что-то понять в его работе. Я расспрашивал Юру. Он говорит, И.А., похоже, что-то скрывал, разговаривал с ним только в кабинете или на кухне, не разрешал заглядывать в другие комнаты. Так что Юра ничего не знает. И.А. общался либо с очень молодыми, либо с ... Терпеть не могу это слово, простые люди. Рабочих любил, в технических мастерских. Мог даже кирнуть с ними - выпить, то есть, при случае.
      -- А что у него были за работы? Что-нибудь секретное, оборонное?
      -- Нет, конечно ... Официальной секретности не было. Военных он сторонился, - Саша нахмурился. - Квадрупольный резонанс, низкие температуры - фундаментальная наука. Так что похищать его, - он ободряюще улыбнулся, - по-моему никому не имело никакого смысла.
      -- Кто-нибудь в мастерских может о нем что-нибудь знать?
      -- Возможно... Только скажет вряд ли...
      -- Но вы можете мне показать мастерские?
      -- Приходите на факультет, покажу.
       О кладовке в квартире И.А. В.Ф. решил пока не говорить. Ему хотелось напомнить Александру, что на факультете он уже однажды был - неудачно, но он сдержался.
      
       Помолчав, Саша добавил:
      -- Впрочем, держаться от людей в стороне у него были все основания. При Сталине он сидел, гэбисты им всегда интересовались.
      
       Разговор в таком духе тянулся еще долго. Главное, что понял В.Ф. - об Иване Александровиче Саша знает немного, немногим больше чем он сам.
       - Давайте договоримся, я вам буду очень благодарен, если вы мне покажете мастерские. Может, мне самому удастся о чем-то расспросить рабочих.
      -- О-кей. Позвоните завтра.
       В.Ф. понимал, что согласие Саши не дает никакой гарантии на успех.
       Перед уходом он все же задал вопрос про мундир и "четырнадцатое декабря".
       - По-моему, лучше четырнадцатое декабря, чем седьмое ноября, - пожал плечами Саша. - Правда, четырнадцатое - это ведь по старому стилю. Следовало бы отмечать годовщину двадцать седьмого.
      
       Когда В.Ф. ушел от Саши, его раздражение нашло выход, нацелившись на собственных родственников. Итогом разговора было разочарование - отпала так много, казалось, обещавшая гипотеза о связи между исчезновением Гоши и событиями 14 декабря. Шагая в обратном направлении по обледенелому мосту Александра Невского, он готов был выкрикивать проклятия и бить чем попало по перилам, в действительности не делая ни того ни другого, даже когда поблизости не было прохожих.
       Т.В., конечно, скажет, мол, с самого начала было ясно, что толку от приятелей Гоши не добьешься. Сейчас ему хотелось больше всего зайти к маме. Это было недалеко, однако у мамы в данное время жила сестра, расставшись с очередным мужем. Разумеется, вся на нервах - из-за собственной бездетности, ухода мужа, из-за того, что не удавалось никак защитить диссертацию... Все было понятно, простительно, вызывало сочувствие, но к обычной ее нервозности теперь добавилось другое. Гэбистские ласточки долетели и туда.
       Вообще-то после разговора с Федором Игнатьевичем, после его замечания о непрофессионализме бодрых сотрудников, занимавшихся обыском у профессора, В.Ф. надеялся, что, по крайней мере, досадным мелочам придет конец. Этого не произошло. Кто-то все время пытался проверить, не прячется ли Гоша у родственников, возможно, отыгрываясь теперь таким образом за плохую организацию слежки накануне исчезновения. Приходилось признать, что покровительство, которым, по-видимому, до сих пор пользовался сам В.Ф., носило уж очень узкоспециальный характер.
       После исчезновения Гоши В.Ф. заходил к матери один-единственный раз. С него хватило. Попытался ей объяснить, что происходит с поисками Гоши.
       Сестра, видимо, настолько перепугалась, думая, что "органы" помешают ей защитить диссертацию, которая писалась много лет и, по мнению В.Ф., была все еще бесконечно далеко от завершения, что сразу обрушилась на брата с политическими обвинениями. Обвинениями, касающимися воспитания Гоши.
       - Распустили своего сына, вот и получайте. Только почему другие должны страдать из-за вашей антисоветчины!?
       Мать отводила глаза и молчала.
       Хуже всего, что в словах сестры, если бы он мог согласиться с ее логикой, была доля правды. Он действительно старался предоставлять Гоше как можно больше свободы. Ему казалось, что, начиная с какого-то возраста, Гоша это понимает и ценит. В конце концов, главным было (или казалось) что сын любит его за это, хотя наверняка не назвает свои чувства даже про себя такими словами.
       К сожалению, теперь об этом невозможно спросить, ничего теперь не проверить.
       Ему хотелось исторгнуть сестру из своей жизни, как инородное тело.
       Он был уверен, что мама его понимает, но робеет перед агрессивно настроенной дочерью. В любом случае, идти туда сейчас не имело смысла. Ни новостей о Гоше, ни утешения не будет.
      

    3

      
       Все это было довольно неожиданно... Михаил Константинович сам предложил ей заночевать в лаборатории. У него в кабинете стоял диван. Под рукой - все необходимые научные приборы, а главное, у подъезда ждет наготове его собственная машина ("Пежо", а не какой-нибудь полуразвалившийся "Москвич"). Как только она проснется, можно будет в ту же минуту устремиться по следам ускользающего сна.
       Понятно, что ситуация выглядела двусмысленно - мы не дети! Но именно поэтому можно, казалось бы, подняться над глупыми подозрениями. Она надеялась, что В.Ф. окажется на это способен. В конце концов, они просто обязаны использовать каждый шанс для спасения Гоши!
       Михаил Константинович, что бы на его счет ни думал В.Ф., казался ей настоящим энтузиастом своего дела. Кроме того, он выглядел человеком непростым, а в чем-то даже и болезненно сложным, склонным, во всяком случае, наедине с ней, к эдакой интеллигентской самоиронии.
      
       Маша, секретарша Михаила Константиновича, ушла часов в шесть.
       Лаборатория занимала одно из многих двухэтажных зданий дореволюционной постройки. Часть принадлежала институту, часть - клинике, и лаборатория ничем не выделялась среди желто-серого кирпично-штукатурного однообразия.
       Часам к семи здание покинули испытуемые, принимавшие участие в экспериментах. Приходящие разошлись, пациентов стационара развели по палатам.
       К восьми большинство сотрудников тоже отправилось по домам.
       В начале девятого она позвонила домой В.Ф. и сказала, что в связи с началом нового цикла исследований ей придется остаться в лаборатории.
       Он говорил сухо, отрывистыми фразами, но не возражал - принял информацию к сведению.
       - Меня привезут утром, на лабораторной машине.
       - О-кей...
       От разговора с мужем остался неприятный осадок.
       Пока она звонила домой из кабинета завлаба, М.К. деликатно вышел: "Надо предупредить охрану..." От разговора с В.Ф. она расстроилась, но одновременно почувствовала облегчение - до утра по крайней мере ничего больше не понадобится объяснять и оправдывать.
       Как же это получилось?
      
       Большую часть дня с ней работали в основном подчиненные М.К. Снимали энцефалограмму, одновременно показывая карточки с картинками, потом она (в который уже раз) подвергалась психологическому тестированию - пятна Роршаха, цветовые ассоциации, заполнение длинного опросника.
       М.К. не появлялся.
       Она начала беспокоиться, опасаясь, что не удастся толком поговорить с ним. Почти смирившись с мыслью, что предстоит провести вечер с В.Ф., она уже стала прикидывать, в какой магазин зайти за продуктами, что приготовить на ужин... Одновременно она продолжала думать о новой стратегии, и как лучше сказать о ней М.К., чтобы не поставить и себя и его в ложное положение.
       Она ведь хотела предложить ему то же самое, что он предложил ей, только она не знала, как это сделать, а он - знал.
       Знал, как сделать так, чтобы в душе не осталось никакого осадка.
      
       Он появился в шестом часу и попросил ее пройти в кабинет. Опыты к этому времени закончились, она просто сидела в уголке, не зная, куда себя девать.
       М.К. был в белом халате поверх обычного элегантного костюма. Вошел, предложил следовать за ним, повернулся... Он шел быстро, на ходу снимая халат. Она спешила сзади.
       Секретарше он сказал:
      -- Привет, Маша. На сегодня все. Можешь идти.
      -- А нам с вами, Таня, необходимо будет обсудить дальнейшую стратегию. Так что пройдите, пожалуйста, в кабинет.
      
       В кабинете он небрежно бросил халат на спинку кресла. Предложил ей сесть на диван, придвинул журнальный столик. Открыл мини-бар, достал оттуда фужеры, толстобокую бутылку коньяка.
       Для нее наличие мини-бара не было новостью. Его дверца располагалась на том же уровне, что и дверца сейфа, и внешне ничем от нее не отличалась. Коньяк М.К. предлагал ей и раньше, правда, сейчас коньяк был французский.
       Плеснув себе и ей, М.К. взял свободной рукой стул, мягко поставил его на ковер спинкой к Т.В., уселся верхом. Поставил на столик бутылку, взял фужер. Все это - с виртуозной естественностью, как в балете.
      -- По-моему, Таня, нам с вами пора брать быка за рога. Я понимаю, что вы смотрите на это иначе, не это для вас главное, но у вас обнаружились удивительные способности, и они должны работать. Не скрою, для меня, может быть, важнее ваши способности, для вас - результат. Однако если способности не приносят результата, они угасают. Хуже - неиспользованные способности могут при этом погубить своего носителя! Так что наши интересы совпадают. А что, по вашему, стоит на пути к результатам?
       Он посмотрел на нее, давая время для ответа. Она молчала.
      -- Мешают, к сожалению, обыкновенные советские реалии. Скромная квартира неблизко от центра, машина вашего супруга, которая все время ломается. В конце концов, развод мостов...
      -- Мосты и правда разводятся не вовремя...-- она пожала плечами. (А также мешает ваша проклятая секретность, - но этого она вслух говорить не стала.)
      -- В любом случае, это все материальные препятствия, принадлежащие материальному миру, и их надо преодолевать материальными средствами.
       Она пригубила коньяк, выжидательно посмотрела на М.К. Он не стал тянуть время и завершил начатую мысль.
      -- Я думаю, лаборатория должна стать на время нашим центром операций. Вы согласны?
       Она кивнула.
      

    4

      
       Федю - Федора - Федора Игнатьевича с детских лет забавляло, что первые буквы его имени, отчества и фамилии дают буквосочетание Ф.И.О., которое то и дело напоминало о себе в многочисленных анкетах. Намек на то, что поле выбора имени не ограничено.
       Фамилия Онегин сама по себе не казалась ему забавной.
       То, что ее когда-то выбрал для своего героя Пушкин, ему скорее нравилось. Это как бы возлагало на него некую благородную ответственность.
       Впрочем, фамилию ему присвоили в детском доме.
      
       Он открыл стенной сейф, достал кожаную папку. На углу были вытеснены золотыми буквами те же инициалы, Ф.И.О.
       Онегин сел за стол, раскрыл папку. Внутри лежала пачка небрежно исписанных листков. Чтобы сосредоточиться, он еще раз просмотрел все записи. (Последний раз он их просматривал накануне.)
       Достал чистый лист, ручку. Вывел крупно: "Докладная записка". Чуть ниже, аккуратным, мелким почерком: "Анализ текущей политической ситуации в Афганистане и перспективы ее развития."
       Подумав, продолжил: " С 1973 года, после государственного переворота и прихода к власти сардара Мохаммеда Дауда, в Афганистане сложилась весьма неустойчивая политическая ситуация."
       "Главной причиной этого является крайняя социально-экономическая отсталость страны в своей массе, что не мешает бороться за власть многочисленным политическим силам."
       Слова без запинки ложились на бумагу, но оставляли ощущение неудовлетворенности.
      
       Он понимал, насколько трудно будет убедить кого бы то ни было из тех, кто принимает важные решения.
       Но - не все пути еще перекрыты.
       Принимающих важные решения в этой стране очень мало. Его особое мнение, которое он не хотел держать при себе, скорей всего ускорило его недавний уход на пенсию, однако это, персонально обидное, решение, несомненно, принималось на более низком уровне.
       Записку он собирался передать на самый верх, через голову нынешнего комитетского начальства. Каналы для этого имелись.
       Действовать в обход иерархии всегда -- серьезный риск, но он был готов принять на себя последствия. Любую возможность предотвратить ошибку (он не любил громких слов) необходимо было использовать.
      
       "В столице Афганистана Кабуле, в том числе, в столичном гарнизоне, значительное влияние имеют прогрессивные политические силы, группирующиеся вокруг НДПА - Народно-Демократической Партии Афганистана. Ряд постов принадлежит им в настоящее время и в правительстве М. Дауда.
       В целом по стране, однако, их поддерживает, по надежным оценкам, не более одного процента населения.
       Лишь незначительный процент населения Афганистана проживает в городах. В сельской местности, в особенности, в труднодоступных горных районах, занимающих большую часть территории страны, очень сильно влияние феодального уклада и исламской религии, что подтверждается недавним мятежом в Панширской долине, осуществлявшимся под исламскими лозунгами."
       Задумавшись, Онегин придвинул листок со справочной информацией. Июль 1975 г., руководители - Масуд, Раббани, Хекматьяр. Вставлять такие детали в текст записки или они будут только отвлекать внимание? Он вздохнул, примиряясь с мыслью, что придется еще раз (а может, и не раз) переписывать записку.
       "Восстание, охватившее незначительную, но труднодоступную территорию, потребовало для своего подавления крупных сил афганской армии.
       Только личный авторитет руководителя страны, сардара Мухаммеда Дауда, обеспечил своевременную мобилизацию сил для подавления выступлений, направляемых наиболее реакционными, консервативными силами."
      
       Он точно знал цель, которую перед собой ставил - любой ценой защитить старика. Вообще-то, не такой уж Дауд старик - всего шестьдесят шесть (а мне пятьдесят пять), думал Онегин. Хитрый, умный, широко образованный старик, искренне любящий свою страну. Если его свергнут, наступит катастрофа.
       Онегин тоже любил Афганистан. Если бы только люди, которые будут читать его записку, знали эту страну, этих людей, так же хорошо, как знал ее он.
       "В стране очень силен пуштунский национализм, причем значительная часть пуштунских племен проживает в соседнем Пакистане..."
      
       Если бы только в Москве могли видеть ситуацию его глазами.
      

    5

      
       Онегин работал над докладной запиской несколько часов. Из-за обитой дерматином двери кабинета время от времени доносились звуки пианино - то робкие, то бурные, однако составление записки представлялось ему слишком важным делом, чтобы заботиться о душевном комфорте Софьи.
       Он вычеркивал, правил, переписывал набело. Большинство исписанных листов в конце концов выбрасывал в проволочную корзину. Погружался в воспоминания. Погружался... Легко сказать, когда скорее это они его окутывали, как облака на перевале.
      
       Часто вспоминалась долина, в которой находился Кабул. Сухой шум тополей на ветру (летом Онегин нередко просыпался от этого шума с мыслью, что будет дождь). Дожди летом здесь бывали крайне редко.
       Глухие дувалы, в домах - никаких окон, обращенных на улицу.
      
       Сардар (нечто вроде князя или принца) Дауд - крепкий старик в темных очках, лысый, как колено (это во время последней поездки). Но он помнил его и более молодым, еще в качестве премьер-министра, в пятидесятые годы, с остатками волос на голове - а на фотографиях тридцатых годов это был просто красавец.
       Помнил в домашней обстановке.
       " Cigarettes amИricaines, allumettes russes... " Зажигать американские сигареты русскими спичками. Хороший лозунг для маленькой страны.
       Человек действия в обстановке, когда действовать независимо очень трудно.
       В этом смысле он и я - одной крови. По разным причинам, в его стране и в моей было не слишком много возможностей стать человеком действия... Я выбрал один из возможных путей. В моей жизни были отрезки, и довольно длинные, когда я мог действовать без особого присмотра, на свой страх и риск. Похоже, это время кончилось. О чем говорить, когда возможности действия сводятся к написанию докладной записки...
       Почти сводятся.
      
       Исписав и выбросив еще несколько страниц, Онегин заварил себе очень крепкий кофе. На спиртовке, в маленькой джезве.
       Писанина!
       Естественно, вся эта писанина не имела бы смысла, если бы не оставалось доступа к другим рычагам. Слова нужны лишь (и то в небольшой степени) как объяснение и оправдание. Как предлог для действия.
       Истинная плата за возможность действовать, как всегда, измеряется риском для жизни. Только и здесь существуют свои коэффициенты, сильно зависящие от твоего положения и обстановки.
      

    6

      
       Лицо Софы, Софьи Антоновны, и в пятьдесят лет сохранявшее нежную, как у молодой девушки, кожу, выглядело озабоченным. Верхняя губа чуть закушена, к углам рта протянулись еле заметные складки. Внимательный взгляд заметит, что слегка нахмурены брови. На лице, чаще всего красиво-неподвижном, как у греческой статуи, все это -- очень много говорящие знаки.
       Выпив кофе, выкурив несколько сигарет, исписав для очистки совести и выбросив еще несколько листков, Онегин наконец послушался жены и вышел к чаю.
       Теперь он пил третью чашку, тогда как она еще не допила первую, и разглядывал гипсовую копию мраморного бюста на подставке за ее спиной. Моделью для этого бюста ( работы известного скульптора на античный сюжет - "Флора"), лет пятнадцать назад во время одной из его длительных командировок послужила его жена.
       Зная ее характер, Онегин молчал и ждал, что она скажет.
       И все же, когда Софья заговорила, вопрос ее оказался неожиданным.
      
       - Послушай, Федя, я давно хотела тебя спросить. Удалось тебе чем-нибудь помочь Краснопольским?
       - Почти месяц прошел. А почему ты спрашиваешь?
       - Мне симпатична Таня. Она очень переживала. И потом, история такая странная...
       - Она звонила?
       - Нет, не звонила. Звонил этот, твой бывший сотрудник, который лабораторией заведует. В бархатном пиджаке. М.К., Михаил Константинович. Он мне не нравился никогда.
       - И что? Он про Краснопольских говорил что-нибудь?
       - Ты сам помог им связаться с лабораторией. Да, он упомянул, что Татьяна участвует в опытах. Говорил со мной очень развязно. Вот я и решила тебя спросить. Не совсем понятно, как эти опыты могут помочь кому-то разыскать сына. Тебе самому что-нибудь удалось выяснить?
      
       C самим собой Онегин всегда старался быть откровенным. В списке задач, которые он перед собой ставил, помощь Краснопольским была далеко не на первом месте. По логике его профессии, ничего бы не следовало для них делать в ущерб первоочередным вопросам.
       Месяц назад, на следующий день после встречи с ними, он навел кое-какие справки. Получалось, что сын их действительно пропал вместе со своим профессором. Маловероятным казалось вмешательство какой-нибудь "третьей силы". Американцы, что ли, их похитили?
       Лена, конечно, права, что не доверяет М.К. Взять хотя бы эту его историю во время его командировки в Канаду, после которой его перестали выпускать за границу. А нынешнее провокационное поведение? Тем не менее, в том, чтобы направить к М.К. Краснопольских, были свои резоны.
       М.К. с давних пор специализировался по разработке ученых - и наших и западных. В шестидесятые одно время даже курировал исчезнувшего профессора.
       "Талантливый, как Термен," - это была фраза М.К. Говоря о своем профессоре, М.К. сравнивал его с Львом Терменом, легендарным изобретателем, создателем бесконтактного музыкального инструмента терменвокса, и поныне работавшим в одной из секретных лабораторий КГБ.
       Мог ли профессор удрать, прихватив с собой мальчишку? Но - как? Во всяком случае, эта версия выглядела наиболее вероятной. Участие М.К. в расследовании - вполне логично. Глядишь, что-нибудь и накопает. И все же...
      
       - Что конкретно тебе говорил М.К.?
       - Ты знаешь этот его ернический стиль. Никогда не поймешь, серьезно он говорит или иронизирует.
       - Ну и что?
       - Он говорил, что у Тани большие способности к ясновидению и предлагал мне принять участие в опытах.
       - А ты?
       - За кого ты меня принимаешь? Но по-моему, он просто морочит ей голову. Подумай, Федя, ее ребенок действительно пропал. Неизвестно, чем все это может кончиться. Мне кажется, мы не должны пускать это на самотек.
      
       Она, конечно, была права - не должны. Но дело было не только (и не столько) в Краснопольских. В необходимости принимать во внимание подобные мелочи, как-то на них реагировать, когда на нитке висела судьба целой страны, и проявлялась для него мучительность ситуации.
       Он отдавал себе отчет, что с каждым днем его возможности стремительно сокращались. Ленинград, с точки зрения человека действия - глухая провинция. Его голос, его "мотивированное мнение", казалось, еще могли на что-то повлиять, если дойдут до адресата (он всерьез надеялся на это), однако положение сделалось настолько шатким, что все могло рухнуть от идиотского флангового скандальчика.
       Если не вмешиваться - что-нибудь обязательно произойдет. А чтобы предотвратить нежелательное развитие событий, необходимо отвлекать силы от главного. И - где гарантия, что все обойдется в этом случае?
       С объективной точки зрения, сама встреча с Краснопольскими, согласие хоть в чем-то помочь им были ошибкой.
       Однако уклониться от встречи, когда Краснопольские позвонили, казалось ему ниже своего достоинства.
      
       Он не смог бы объяснить в двух словах все оттенки своего отношения к Краснопольскому. Но все же, говоря с той откровенностью, которая допустима только перед самим собой, объяснить было можно. В нем жило еще что-то от молодого офицера, читателя Киплинга. Только с годами все крайне усложнилось.
       Киплинг писал когда-то о "Большой Игре". В действительности, игр было множество - и больших, и малых. Они цеплялись друг за друга, как зубчатые колеса. В них были свои правила, которые иногда нарушались. В некоторых случаях правила действовали только до тех пор, пока о них не говорилось вслух.
       Правила в той игре, которая была главной в его жизни, можно назвать жестокими, во многом - чуждыми обычной морали. Они действовали между участниками. Существовало также быдло, человеческое стадо, любые фигуры, от пешек до королей.
       И наконец - персонал, техническая обслуга, в общем-то, оставашаяся вне игры, делая саму игру возможной и современной, иногда даже не подозревая об ее истинных правилах. В.Ф. принадлежал к этой категории.
      
       Защищать "технарей" было делом чести, как при некоторых обстоятельствах принято спасать женщин и детей. А может быть, ему самому просто был нужен тайный моральный стержень, и скрытая симпатия к технарям хорошо подходила на эту роль? Впрочем, В.Ф. умевший творить чудеса на всех стадиях работы с фотографией, иногда действительно бывал ему крайне полезен. Эдакий тайный ресурс. Мелкий козырь.
      
      -- Ты права, я посмотрю, что можно сделать. Кстати, позвони при случае Татьяне. Пригласи ее к нам, поговори опять по-женски, узнай, что нового. Выясни ее точку зрения на проблему...
      
       Сам он решил в ближайшее время позвонить М.К., а может даже и увидеться с ним.
      

    Глава 5.

    1

      
       - Вы ведь даже и Новый Год, наверное, не праздновали?
       - Нет, не праздновала. Ни Новый, ни Старый.
       Глядя на улыбающегося М.К. она поймала себя на том, что твердит про себя Иисусову молитву - "Господи помилуй". О том, что эти простые слова называются Иисусовой молитвой, она знала от матери. К сожалению, мать, которая уже года два безнадежно теряла память, едва ли сейчас о чем-либо знала. Т.В. подумала, что надо все-таки навестить мать, невзирая на жуткий разлад с отцом - из-за Гоши. М.К., очевидно, не думая о ее терзаниях, подхватил тему о Старом Новом годе:
       - Который был только вчера... Знаете что? Еще не поздно произнести тост. У меня есть немного шампанского.
      
       Она думала, что в мини-баре у М.К. окажется начатая бутылка, он, разумеется, отмечал Старый Новый Год накануне с сотрудниками. Тот, однако, достал нераспечатанную бутылку половинного размера. Два высоких бокала.
      
      -- Из Франции, настоящее.
       Шампанское пузырилось в бокалах.
      -- А что, французы тоже пьют шампанское после коньяка?
      -- Нет, но мы же не во Франции. Кроме того, коньяк снимает стресс, а шампанское возбуждает. Я думаю, нам для успеха понадобится быстрый сон, а тогда это самое правильное сочетание. Давайте выпьем за успех.
       Т.В. с раздражением отметила покровительственную интонацию М.К.
      -- Я думаю, за успех пить рано. Давайте просто за удачу.
      
      -- Допьем?
      -- Хорошо.
       Она глядела на М.К. поверх кромки бокала. Что-то в нем было жалкое... Что?
       Пожалуй, взгляд. Все остальное соответствовало образу светского льва, которого он старался держаться.
       Она сидела на тонком одеяле. М.К. постелил простыню прямо на кожаное сиденье дивана, поверх набросил одеяло, принес откуда-то подушку. Очевидно, что спать будет неудобно, простыня скоро собьется. Она не приготовилась, не захватила с собой ничего, чтобы спать нормально.
       Двусмысленная ситуация оборачивалась обыкновенным неудобством.
       Спать в юбке, или остаться в теплых колготках? Снимать блузку или не стоит?
       По взгляду его было ясно: он понимает -- все же -- ничего, что могло бы помешать делу, она сейчас не позволит.
      

    2

      
       Она заснула неожиданно быстро. Почти сразу после того, как М.К. погасил свет и ушел в приемную.
       Опьянение казалось легким, едва заметным. Это напомнило ей одну из давних поездок в Крым с В.Ф. и маленьким Гошей. Они выпивали тогда немного каждый вечер. На нее будто повеяло запахом крымских роз и магнолий. Влажным, ночным, - ей захотелось уйти в эту крымскую ночь, захлопнув за собой дверь.
       Они выпивали каждый вечер - В.Ф. достал половину ящика шампанского с завода шампанских вин в Новом Свете. Гоша засыпал рано, спал крепко, наигравшись с волнами на пляже, находившись за день. У них был номер с балконом, откуда открывался вид на ялтинскую гавань.
       Эти несколько недель в Крыму десять, двенадцать лет назад были, возможно, самым счастливым временем в ее жизни, и вот внезапно нахлынувший сон на кожаном диване в кабинете у чужого человека позволил ей туда вернуться. Ощущение счастья было мучительно-сладким, как запах южной ночи. Ей не приходило в голову, что М.К. мог что-нибудь подмешать в шампанское.
      
       Этот сон, принявший ее в себя так внезапно, обладал неожиданной прочностью. Она сознавала, что спит, и в то же время (во всяком случае, так ей казалось) могла в нем свободно действовать по желанию. Такое с ней было впервые.
       Она огляделась.
       По-видимому она находилась в номере гостиницы, одна. Темно. Однако номер был ей знаком - тот самый, где она когда-то останавливалась с В.Ф. и Гошей. Балконная дверь была открыта.
       Она встала и подошла к двери. Теплый ветер шевелил занавеску. Длинный узкий балкон, дуга ялтинской набережной. Должно быть, не слишком поздно - внизу под пальмами много гуляющих.
       Она вернулась в номер, не зажигая света, быстро собралась наощупь. Надела юбку, туфли, нашла сумочку, проверила ключ от номера, кошелек.
       Вышла.
      
       Какой это год? Она шла по набережной вместе с гуляющими, не быстро и не медленно. Если судить по одежде, похоже на начало шестидесятых. Те годы, когда она действительно отдыхала в Крыму. Она подумала, что может в любой момент встретить В.Ф. и Гошу. А может, и саму себя?
       Под фонарем она остановилась, поднесла к лицу свои руки. Кожа на тыльной стороне ладоней была бледной и старой, зимней кожей женщины сорока с чем-то лет. Она пошла дальше.
       Она помнила, что главной ее задачей, во сне или наяву, оставались поиски Гоши в зимнем заснеженном Питере, но почему-то эта экскурсия в прошлое не казалась ей бегством. Она подумала о ключе. Может ли здесь, в Ялте шестидесятых, быть спрятан ключ к настоящему?
      
       В ларьке продавался бульон в граненых стаканах и пирожки с мясом. Она взяла стакан бульона, огляделась.
       Недалеко была открытая терраса ресторана.
       Многочисленные столики. Звон стекла, бутылки, тарелки, судки. Сливающиеся в однородный шум застольные разговоры.
       За крайним столиком сидело трое мужчин, двое из которых показались ей знакомыми. Она присмотрелась внимательнее. Да, точно. Одним из них, несомненно, был М. К. В другом можно было узнать помолодевшего профессора. Она всего-то видела его пару раз, но обостренный тревогой за Гошу взгляд не мог ошибиться.
       Третий мужчина был заметно старше - седой, сутулый. Он сидел к ней в профиль, но, как ни странно, и в нем угадывалось нечто знакомое.
       Мужчины, занятые разговором, не обращали на нее внимания.
      
       Она вернула стакан с недопитым бульоном ларечнику и постаралась подойти поближе. В этот момент ее взяли за руку. Она обернулась... и, вероятно, от резкого движения, проснулась.
       Она смотрела в лицо М.К. Он вернулся в кабинет из приемной и сидел на стуле рядом с диваном, держа ее за руку.
      

    3

      
       Она высвободила руку, натянула одеяло до подбородка, погасила вспыхнувший было гнев. У нее имелось несколько неотложных вопросов к М.К.
      
      -- Скажите, Михаил Константинович, вы знали раньше Ивана Александровича? Ну, Гошиного профессора? Только, пожалуйста, говорите правду.
       М.К. отвел глаза, сжал губы, взялся левой рукой за галстук-бабочку.
      -- Знал когда-то...
      -- Так просто или по работе?
      -- Это было давно...
      -- Ладно, уточню, чтобы облегчить вам задачу. Я только что видела вас в Крыму с Иваном Александровичем и еще одним человеком. В ресторане. По-моему, это было лет десять назад. Теперь рассказывайте.
      
       М.К. закрыл лицо руками, затряс головой.
      -- Татьяна, вы... вы... Вы сами не знаете, что вы такое. Вы - настоящее чудо.
       Он снова открыл лицо. Через приоткрытую дверь из приемной падал свет. Ей показалось, что на глазах М.К. блестят слезы. Он внезапно встал и тут же опустился на колени, взявшись руками за край одеяла.
      -- Татьяна, я люблю вас.
      
       - Татьяна, понимаете... Я понимаю, что это сейчас совершенно неуместно, но... Мне очень трудно молчать, и лучше сказать так, чем если бы это просто как-нибудь всплыло. Вы - такая прямая. Вы разрезаете всю эту лживую суету и путаницу, как нож.
      -- Какое все это имеет отношение к делу?
      -- Я расскажу вам все, я ничего от вас не скрою. Я не знаю, где Гоша, но, может быть, вместе мы сможем разобраться во всей этой путанице. Я ... я готов в лепешку разбиться, чтобы мы с вами нашли его.
      -- Вы догадываетесь, что с ним могло произойти?
      -- Профессор был изобретателем.
      -- И что?
      -- Его не могли похитить, за квартирой наблюдали, вы сами знаете. Но я проверял, ничего другого не было. Возможно, это его изобретения. Какой-то способ исчезнуть, уйти незаметно.
      -- Что это за третий человек, пожилой, был в Крыму вместе с вами?
      
      -- Я о нем мало что знаю. Сослуживец Ивана Александровича. Совсем скромный человек, всю жизнь работал лаборантом. С довоенных лет. Иван тогда был блестящий, смелый. А этот... Смешно, если вспомнить - держался при нем почти как слуга. Заботился, а вперед не лез. Мы его тогда проверяли, но не нашли ничего особенного. Он уже лет десять как на пенсии. Он последние годы почти не общался с Иваном Александровичем, мы его почти потеряли из виду. Но можно навести справки. Его звали Георгием, как вашего сына...
      
       Все это было очень странно и непонятно куда могло повернуться.
      
      -- Встаньте. И не надо меня трогать - я хочу попробовать заснуть снова.
      
       М.К. послушно встал, на цыпочках вышел в приемную и закрыл за собой дверь.
      

    4

      
       Шел третий час ночи, но В.Ф. еще не ложился. Он проявил и отпечатал несколько пленок, которые, в принципе, могли подождать - похороны, свадьбы, юбилеи. Обычно он договаривался на срок две недели - что ж, если работа будет сделана быстрее, заказчик не обидится. Кроме того, ему казалось, что деньги в любой момент - кто знает, на что - могут понадобиться.
       Он развесил готовые снимки на просушку в ванной, перебрался на кухню.
       Давно ставший привычкой ритуал: зажечь газ, поставить чайник, открыть форточку, закурить сигарету.
       Но отсутствие Тани, вдобавок к отстутствияю Гоши, создавало внутри какую-то особую, сосущую пустоту.
       Он прислушался и впервые уловил еле слышное жужжание, о котором неоднократно говорила Таня. Отдернул занавеску, посмотрел. Ледяные заснеженные улицы, никого, ничего... И тем не менее жужжание было - тихое, упорное. В соседнем дворе, или за ближайшим углом.
       Если Таня права в этом, может быть, она права и в другом.
       Если не доверять ей - то что останется?
      
       Он решил, что завтра же - нет, уже сегодня - позвонит Саше Первому. Сколько можно ждать - пусть тот не откладывая выполнит свое обещание, отведет его в мастерские.
       А сейчас надо выпить чаю и попытаться заснуть, иначе день будет загублен.
      

    5

      
       Второй сон Т.В. был, что называется, "в яблочко". Из серии про Выборгскую сторону. Правда, от радости, что цель совсем рядом, она слишком быстро проснулась. Вскочила, вышла в приемную, застегивая на ходу юбку. М.К. спал в кресле.
       Часы на столе показывали пять. Что она делала все остальное время - просто спала без сновидений?
       Она взяла М.К. за плечо и стала трясти.
      -- Что? Что случилось? В чем дело?
      -- Пора. Я видела сон. Уже пять часов.
      
       Импортная машина завелась сразу, немотря на холод. М.К. включил печку, обогрев стекол. Через несколько минут они уже выезжали на Кировский проспект.
      -- Куда ехать?
      -- Пока - на ту сторону, к Черной речке.
       Мотор работал тихо, но скорость была - как во сне. Мост, остров, еще один мост... Трамвайные пути, узкая речка подо льдом, - Черная.
      -- Теперь куда?
      -- Направо, вдоль речки.
      -- Не хочется по пустякам махать удостоверением, если ГАИ остановит. Там "кирпич", одностороннее движение.
      
       После того, как М.К. признался в любви, в ее отношении к нему многое серьезно изменилось. Не то, чтобы она сама приняла это объяснение слишком всерьез и близко к сердцу, ей сейчас было не до романов. Исчезла глупая надежда, что он способен сотворить чудо. Взамен, однако, появилось какое-то странное ощущение товарищества, сообщничества в поисках, где успех может прийти как награда за усилия и самоотдачу. Она чувствовала, что он ловит каждое ее слово.
      
      -- Объехать можно со стороны Белоостровской, или вернуться на Выборгскую набережную.
      -- Тогда вперед и направо. Свернешь - лучше едь помедленнее. (Она сознательно перешла на "ты", чтобы согреть это новое ощущение товарищества.)
      
       Дома вокруг были почти как в ее сне, но все-таки это было еще не то. Они доехали до площади, окаймленной сталинскими домами. Впереди был большой перекресток. Снова трамвайные рельсы.
      -- Давай за перекресток.
      -- Под железнодорожный мост?
      -- Да.
      
       По ту сторону железной дороги был еще один перекресток. Они пересекли еще один проспект с трамвайными путями. Справа - дышащая паром станция метро.
      -- Ты уверена, что мы правильно едем?
      -- Притормози.
       Он остановился у тротуара.
      -- Что это за станция?
      -- Новенькая, "Лесная". Две недели как открыли. Ты здесь бывала?
      -- Это здесь при строительстве метро прорыв был, дома оседали?
      -- Да, между ней и "Площадью Мужества".
      -- Нет, не бывала.
      
       Она вышла из машины, огляделалсь. Два высоких дома, как часовые у перекрестка. Вот эти два дома она видела во сне, только издали, над крышами пятиэтажек.
       Вернулась в тепло машины.
      -- Еще немного проедем. Вперед и направо. Теперь во двор. Останови.
      
       В своем сне она видела человека в окне пятиэтажной хрущевки. За спиной человека блестела голая лампочка. Единственное освещенное окно. Лица было не разглядеть. Темный силуэт напомнил ей о привычке В.Ф. глядеть из окна кухни на улицу.
       Сейчас, в половине шестого, светилось довольно много окон. Невозможно понять, есть ли среди них то самое.
      -- Я выйду из машины, посмотрю.
      
       Во сне она не чувствовала холода. Возможно, потому что в лаборатории хорошо работало отопление. Но сейчас уличный холод был страшен. Он немедленно заполз под юбку между сапогами и дубленкой, оледенил щеки. Если верить программе "Время", обещали понижение температуры до минус 25.
       В каком месте могло быть то окно? Борясь с холодом, она обошла двор по периметру. М.К. медленно ехал следом, чуть слышно шелестел мотор "Пежо".
       Вернулись к исходной точке. Она еще раз обвела взглядом окна ближайшего дома - освещенные и темные. Снова неудача?
       Ей показалось, что за ней следят. Из глубины одного из напоминающих проруби неосвещенных окон.
       Она вернулась в машину.
      -- Надо будет записать адрес. Кстати, мне бы хотелось знать как можно больше про того Георгия, знакомого Ивана Александровича, с которым вы были в Крыму. Где он сейчас, что с ним...
      -- Запрошу хоть завтра. Не думаю, что с этим будут проблемы.
      -- Он мог исчезнуть тоже. Кстати, что изобретал профессор?
      

    6

      
       В.Ф., несмотря на все старания, удалось заснуть только под утро. Возможно, поэтому сон, который ему приснился, оказался таким ярким и запомнился так хорошо. Собственно, это был не сон, а ожившее воспоминание...
       Он сидел за дощатым самодельным столом, на котором были разложены детали фотоаппарата. Слева - зеленый "Москвич"-"Росинант". В нескольких метрах перед ним - узкая лесная дорога, за ней начинается спуск к озеру, вода которого блестит между деревьями.
       Если прислушаться, снизу доносятся голоса Гоши и Татьяны. Пахнет теплой смолой. Издалека доносится звук велосипедного моторчика.
       Он поднимает глаза от стола.
       Из-за деревьев появляется мопед. На мопеде - пожилой небритый мужик в ватнике. Быстрый взгляд из-под насупленных бровей.
      
       Проснувшись, В.Ф. без труда вспомнил, когда все это происходило. В самом конце шестидесятых, когда он с Татьяной и с Гошей впервые отдыхал в лесу с палаткой. В тот раз они не стали снимать дачу, решив, что Гоша достаточно вырос, и отправились вместо этого в район Чудского озера. Тогда эти места были почти не тронуты дачниками и туристами.
       Он даже смутно помнил, когда мимо их лагеря проехал мопед. В тот день как раз заело шторку фотоаппарата.
       Через некоторое время мопед проехал обратно. Обычно по лесной дороге вообще никто не ездил.
      
       Единственное, чем сон отличался от воспоминания - взгляд небритого мужика занимал в нем особое место. Наяву В.Ф. никакого особого взгляда не помнил.
       Во сне мопед тоже проехал мимо лагеря дважды. В.Ф. знал, что он должен появиться снова, и с нетерпением ждал, когда за деревьями раздастся треск моторчика.
       Мопед появился, и он снова встретился с небритым мужиком взглядами.
      
       Во взгляде не было никакой угрозы, ничего агрессивного. Глаза скорее умоляли, как будто мужик не мог говорить, но пытался сказать своим взглядом нечто важное. Может быть, позвать В.Ф. за собой...
      

    Глава 6

    1

      
       На этот раз Саша 1-й, против обыкновения, с избытком выполнил обещанное. Он не просто привел В.Ф. в мастерские, но и познакомил его с одним из рабочих, готовым отвечать на вопросы.
       В.Ф. мог огорчаться и расстраиваться и за-за Тани, но все равно они, пока, слава Богу, продолжали вместе искать сына. Несмотря ни на что другое, это оставалось для них самым главным.
       От нее он узнал о таинственном Георгии, едва ли не единственном близком знакомом И.А. Что с того, что Татьяна увидела его во сне? М.К. подтвердил его существование и даже сообщил, что он работал именно в этих мастерских. Обещал ей навести более точные справки.
       Татьяна тут же передала В.Ф. полученную информацию, и он теперь с новыми силами занимался собственным расследованием.
      
       Рабочего, на вид лет пятидесяти, звали Юрием Ивановичем. Это был аккуратный человек в синем комбинезоне, с неожиданно большими, сильными руками. Въевшееся в кожу масло, траурные ногти, очки в роговой оправе.
       Чуть замедленные движения, серьезные, умные глаза. Юрий Иванович вызывал у В.Ф. куда больше доверия, чем его суетливый тезка Юра Литвин.
       В.Ф. удивило, что он относился к дико смотревшемуся среди замасленных станков Саше 1-му с подчеркнутым уважением. На Саше сегодня было все заграничное - джинсы, джинсовая куртка. Если верить прессе, пролетариат не должен испытывать к подобной внешности ничего, кроме презрения.
       Саша 1-й коротко объяснил ему ситуацию: у Валентина Федоровича пропал сын, по всей вероятности, вместе с И.А.
       - Что И.А. пропал, народ у нас месяц как говорит, - прокомментировал Юрий Иванович. - А про вашего сына - нет. Ни слова.
       - Официально ни с кем вообще ничего не происходило, - заметил Саша.
       - Ну, люди-то разные кругом ходили, да об И.А. расспрашивали.
       - Неофициально. Но Валентин Федорович к этим людям не имеет никакого отношения. Он просто ищет своего сына.
       - Гоша у нас студент, - пояснил В.Ф. - Нас заставили сообщить в деканат, что он серьезно заболел. Даже справку медицинскую выдали.
       - Декан уж наверно в курсе, - сказал Саша.
      -- Наверное. Нам об этом ничего не говорили. Заочно оформили академический отпуск.
      
       - А в милицию вы не жаловались? - Юрий Иванович потер переносицу грязным пальцем.
      -- Там Большой Дом сразу вмешался. Валенин Федорович со мной советовался, что делать. Им с женой велено было помалкивать, - поторопился ответить за В.Ф. Саша 1-й.
      -- Получается, Валентин Федорович, что вы к ним отношения не имеете, а они к вам имеют?
      -- Да вы сами знаете, как это бывает, - пожал плечами В.Ф.
      
       Юрий Иванович продолжал разглядывать его. Оценивающе, скептически. Достал из кармана комбинезона мятую пачку папирос.
      -- Будете?
      -- Буду.
       Они вышли на лестницу.
      -- Надеетесь что-нибудь узнать о своем сыне?
      -- Что угодно. Пусть хоть какая-то зацепка. Сами понимаете. Может - что-то о профессоре. Только бы понять, что могло произойти.
      
      -- Если бы Большой Дом имел к исчезновению какое-то отношение, они бы так не суетились, - Саша 1-й тоже вышел с ними на лестницу, но не курил. - Юрий Иванович! Вообще-то, Валентин Федорович хотел что-нибудь узнать о Георгии. В смысле, о том, который у вас работал. Его сына тоже Георгием зовут. Он ведь, по-моему, был ближе всех к И.А.?
      -- Гоша-то Семенов? Пожалуй что и был. Только он, после того, как на пенсию вышел, у нас не появлялся.
      -- Мне только что пришло в голову, - сказал В.Ф. - Может, он тоже исчез?
      -- Почему нет, вполне такое могло случиться, - согласился Юрий Иванович.
      

    2

      
       М.К. позвонил ей домой.
      -- Адрес Семенова нашли, никаких проблем. Живет на Кошевого.
      -- Это где?
      -- У черта на куличиках, около метро "Купчино". Приедешь в лабораторию? Я могу за тобой заехать.
       Она выспалась (дневной сон был без сновидений) и снова готова была действовать. Посмотрела на градусник за окном. Привела себя в порядок, оделась потеплее...
       М.К. заехал минут через сорок.
      
      -- Ну, адрес нашли, а что теперь? Наверное, надо задать ему какие-то вопросы? - ей было приятно снова оказаться рядом с М.К. в теплой машине.
      -- Не так все просто. А если он действительно связан с этим исчезновением? Кроме того, это не в нашей компетенции. Я имею в виду, следить и допрашивать. Дело об исчезновении ведет совершенно другой отдел. Да будет тебе известно, что к границам своей компетенции у нас все относятся чрезвычайно ревниво - мы же наследники чрезвычайки.
      -- Тогда вообще какой толк от адреса?
      -- Адрес пригодится, просто надо действовать осторожно. Там есть телефон, я звонил, но никто не берет трубку.
      -- А если бы взял?
      -- Разумеется, я бы не стал с ним разговаривать, просто хотел проверить, дома ли он.... Да ты не расстраивайся, слежку мы установим. Я попрошу ребят, только не стану объяснять, зачем. Скажу, что это связано с утечкой научной информации по линии нашего отдела.
      
       Когда они приехали в лабораторию, он сразу провел ее в свой кабинет.
      -- Сейчас я тебе кое-что покажу, - он открыл сейф и достал оттуда шлем, похожий на мотоциклетный. - Попробуешь сегодня спать в нем. Он реагирует на биополя, попытаемся запеленговать направление. Внутри встроенная антенна, работает на батарейках.
      -- Но ты все-таки позвони, пусть следят за квартирой.
      -- Хорошо, не волнуйся. Сейчас позвоню. С этого телефона неудобно, погоди.
      
       Она осталась одна. Повертела в руках тяжелый шлем. Покачала головой. В какой лес тебя завели, Таня... Слежка, грызня между отделами.
       Как у всякого интеллигентного человека третьей четверти двадцатого века еще недавно все это однозначно вызывало у нее брезгливость и нежелание связываться. Какие волки вокруг... Хотелось бы верить, что М.К. окажется человеком...
      

    3

      
       Саша 1-й, наконец, ушел по своим делам, оставив В.Ф. наедине с Юрием Ивановичем. Тот не спешил возвращаться к станку.
      -- Хотите - покажу вам альбом. Семенова вы когда-нибудь видели?
      -- Нет, конечно.
      
      -- У нас тут думают, что И.А. сбежал, - сказал он, возвращаясь с фотоальбомом в плюшевой обложке.- Он ведь изобретатель был. Изобрел чего-нибудь такое, и... Он тут все время у ребят разные детали по тихому заказывал. И сына вашего, я думаю, прихватил, чтоб ничего не разболтал. Альбом к сорокалетию мастерских. Он у нас тут в шкафу хранится.
      -- Куда сбежал?
      -- Ну, этого никто не знает. Но, я думаю, когда они на новом месте устроятся, ваш сын сам вам о себе знать даст. И.А. был человек порядочный, он сына вашего обижать не стал бы. Вот здесь, видите, И.А. с рабочими.
      -- И.А. я знаю. А где Семенов? Вы думаете, он тоже сбежал?
      -- Этого я не знаю, может, с ними ушел, может - здесь остался. Когда он на пенсию вышел, он телефонов нам не оставлял. Да вы сами его найти попробуйте. Сходите в адресный стол, запросите. Фамилия-имя-отчество - Семенов Георгий Валентинович. Год рождения... точно не скажу, но, наверное, девятьсот четвертый или пятый... Семенов фотографироваться не любил, так что вот, видите - групповая фотография. Это когда по случаю госпремии в 63-м нас всех собрали.
      
       Лицо на фотографии было узнаваемым, взгляд исподлобья, несмотря на мелкость изображения, несомненно, тоже был знаком В.Ф.
       Взгляд человека на мопеде...
       Еще одна деталь - человек на мопеде явно был высокого роста. Седло неотрегулировано, сидеть ему было неудобно. Семенов на фотографии тоже на полголовы выше остальных.
      

    4

       Генерал Онегин улыбался своему собеседнику, ну внутри чувствовал какую-то душевную изжогу.
       Положение выглядело унизительно. Зависеть от таких посредников для организации ключевой встречи в Москве... Цирк, да и только.
       В качестве одного из возможных подходов к Леониду Ильичу называли писателя Юлиана Семенова. Он с полным уважением относился к хобби своего младшего коллеги - сочинять шпионские романы, почему бы и нет? Были у них и другие общие пунктики - например, интерес к Афганистану, знание пуштунского языка.
       Но цепочка получалась слишком длинной, а кроме того, Семенов был человеком Андропова. Андропов не будет защищать сардара Дауда, с его точки зрения, представителя глухого средневековья, от прогрессивных офицеров, и значит, требовался другой путь.
      
       Другой вариант был - выйти на целительницу Джуну через М.К. Этот путь он отверг с брезгливостью. Доверяться М.К....
      
       В конце концов ему удалось выйти на еще одного советника Л.И. - толстого, не слишком опрятного, со слегка заплывшими, но очень внимательными глазками. Встретились с ним в ресторане Дома Ученых. Столик у окна, вид на замороженную Неву... Советник слыл одним из идеологов "разрядки напряженности", и к соображениям Онегина отнесся с полным сочувствием.
      -- Конечно же Леонид Ильич считает, что авантюры нам не нужны, а тем более, авантюры, которые могли бы привести к войне.
      -- Вы поможете организовать встречу?
      -- Постараюсь... Только не сейчас, не перед съездом. Сейчас у Леонида Ильича слишком много работы. После - в первых числах марта. Необходимо привлечь внимание Л.И к этой проблеме... Должен вас предупредить - привлечь его внимание - еще далеко не все. Главный вопрос - как это внимание удержать.
      
       Глядя в окно, жирный, обрюзгший советник с удовольствием выпивал и закусывал. Подсвеченные низким солнцем морозные узоры на стекле напоминали вышивку на воротнике маршальского мундира.
      

    5

      
      -- Посмотри-ка альбом. Я тебе из дому специально принес.
       Т.В. расположилась с ногами на диване. М.К. протянул ей пухлый фотоальбом.
      -- А что там такое?
      -- Мой крымский архив...
       Потертая бархатная обложка, картонные листы, к которым крепятся фотографии... На первой фотографии, большого формата, занимавшей весь первый лист, был сам М.К. в светлой рубашке с открытым воротом и в шортах.
       На второй, по-видимому, профессор - тоже улыбающийся, тоже в рубашке и шортах, рядом с круглолобым "Москвичом". В углу - карандашом - год, 1959.
      -- Это Иван Александрович?
      -- Да, конечно, рядом со своим "Росинантом".
      -- Почему "Росинантом"?
      -- Просто И.А. так свой "Москвич" называл. Собственно, мы все его так называли, с подачи Семенова. Чудная машина.
       Ее удивило прозвище. Точно как у "Москвича" В.Ф. Она задумалась, в каком году тот начал называть свой "Москвич" "Росинантом".
      
       Будучи женой фотографа, она невольно оценивала уровень профессионализма. Снимки были обыкновенные, любительские. Т.В. продолжила листать альбом, стараясь не пропустить ни одной фотографии. Она догадывалась, что именно хочет проверить М.К. Но ведь она даже не разглядела толком "третьего человека" в своем сне.
      
       За первыми, крупными фотографиями - целая россыпь мелких карточек. Она достала из сумочки футляр с очками, нацепила очки.
       Девушки в легких платьях, девушки в купальниках (некоторые, возможно, без - вот, например, эта, в море, ухватившаяся за край скалы), лысый мужчина возле клетки с белочками, старичок с бородкой на поляне с резными деревянными скульптурами, много снимков с М. К. и И. А., и все не то, не то...
       Наконец...
       М. К. сфотографировал неуловимого "третьего" во сне. Угадывался гостиничный номер. Утро, причем не слишком раннее. Диван. Солнечный луч на щербатом паркетном полу.
       Мужчина лежал на спине, натянув одеяло до подбородка. Даже во сне он умудрился прикрыть глаза левой рукой. Просто защищая их от света, или до такой степени заботясь о том, чтобы не оставить беззащитного лица на фотографии?
      
       Она всмотрелась повнимательнее. Впалый висок, негустые волосы с сединой, но еще очень далеко до лысины. На снимке были видны кустистые брови, глубокие складки у рта, презрительно сжатые губы. Кончик носа почти касался верхней губы. В косом утреннем свете виднелись даже отдельные волоски на неаккуратно выбритом подбородке.
       Длинные, красивые пальцы, но - траурные полоски под ногтями.
       Не видя глаз спящего, она знала, как они выглядят. Была уверена, что знает.
       Она снова задумалась.
      
       В этом не было ясновидения. Она вспомнила, где видела это лицо - не в профиль, а в фас. Месяц назад, когда они пришли к И.А. искать Гошу. Старик с авоськой, выходящий из парадной.
       Это вполне мог быть тот самый третий человек, за столиком ялтинского ресторана, которого она видела во сне вместе с И.А. и М.К.
      
       Она чувствовала, что М.К. исподтишка наблюдает за ней. Надо было принимать решение - признаться, что она узнала на фотографии старика, выходившего из парадной И.А., или сказать ему только, что нашла их давнего крымского спутника. Про старика у парадной они с В.Ф. пока вообще на всякий случай никому не говорили.
      -- Это - Семенов?
      -- Как ты догадалась...
      -- Сам знаешь... Это тот человек, которого я видела с вами ресторане.
      
       Она продолжала листать альбом.
      -- Там есть еще его фото?
      -- Есть, но худшего качества.
      -- Он что, настолько не любил фотографироваться?
      -- В общем-то, да. Я же говорил, он был странным типом.
      -- Вот это?
      -- Да, это тоже он.
      
       И. А. и Георгий у "Москвича". Лица Георгия не видно, но слегка сутулый силуэт снова напоминает ей о старике с авоськой в декабрьском дворе.
      
       Она приняла решение - у М.К. нет никакого способа узнать, что они видели Семенова около дома И.А. Завтра она посоветуется с В.Ф., а пока важную информацию лучше придержать. Информация - один из немногих козырей, которыми они могут располагать в этой игре.
      
       Она снова взяла в руки шлем.
      

    6

      
       Часов в восемь вечера, когда В.Ф. сидел один на кухне, ему неожиданно позвонил Саша 1-й.
      -- Тут складывается интересная диспозиция. Хотите - приезжайте.
      -- Куда?
      -- Дом Розенштейна знаете? У метро Петроградская.
      -- Это который?
      -- С двумя башнями, напротив Большого проспекта. Ну, через площадь?
      -- А дальше?
      -- Первая парадная справа, последний этаж.
      -- А квартира какая?
      -- Номера не помню... Там на двери всего один звонок, на этом этаже - единственная не коммуналка.
      -- Прямо сейчас?
      -- Ну да.
       В.Ф. написал записку на случай если Т.В. вернется, прихватил бутылку армянского коньяка, и поехал.
      
       Звонок на двери был не просто единственный - антикварный, с надписью "Прошу звонить". От гостя требовалось повернуть эдакий металлический бантик, соединенный с механизмом внутри. За дверью задребезжало.
      
       Как это бывает часто в старых петербургских домах, в двери зияла замочная скважина, рассчитанная на ключ почти былинных размеров. Соблазн воспользоваться ею для подглядывания или подслушивания был труднопреодолимым. Голоса, женский профиль в конце коридора... Приближающиеся шаги... В.Ф. поспешно выпрямился.
       На пороге стоял молодой человек не менее примечательной внешности, чем Саша 1-й, который, кстати, тоже оказался в коридоре. В отличие от Саши 1-го его волосы были светлыми, цвета спелой пшеницы, но не менее пышными. Серые насмешливые глаза, пышные усы, - он напоминал портрет Марка Твена.
       - Здравствуйте, - чувствуя неловкость, начал В.Ф. - Мне тут звонил Александр, предложил зайти...
       - Да, да, это отец Гоши Краснопольского, я тебе говорил о нем, - вмешался Саша 1-й из-за спины Марка Твена.
       - Заходите, - светловолосый посторонился.
       В коридоре он протянул В.Ф. руку: "Александр".
       В.Ф. понял, что это, должно быть, Саша 2-й.
      
       Когда В.Ф. достал из-под полушубка свой коньяк, он усмехнулся:
      -- Сейчас в стране сезон вермутов...
      -- Там еще оставалось шампанское, можно сделать "бурого медведя", - заметил Саша 1-й.
       В.Ф. проводили в комнату.
      
       Народу было много, но "диспозиция" мало напоминала обычное застолье. Стол с напитками и закусками у окна, люди в основном у стен (комната - большая, метров тридцать), на стульях и по диванам.
       Избыток мужчин. Джинсы, свитера, бороды.
       Никакой музыки, только шум разговоров.
       "Свобода слова," подумал В.Ф. Ему хотелось напиться.
      
       Время от времени кто-нибудь приближался к столу - наполнить бокал или взять бутерброд. В. Ф. подошел тоже. Поставил свой коньяк, взял бокал, налил себе вина, осмотрелся.
       Худая девушка в джинсовом комбинезоне сидела в позе лотоса, гордо выпрямив спину, прямо на паркете. Рядом с ней, как дары на языческом алтаре - наполовину пустая бутылка венгерского вермута, тарелка с бутербродами.
      
       К столу подошел Саша 2-й, смешал себе "медведя".
       - Я слышал, вы по профессии фотограф?
       - Да уж лет тридцать наверно...
       - Я недавно вернулся из экспедиции - Камчатка, Курилы - удивительно красивые места. Раздолье для фотографа. Жаль - сплошные погранзоны.
       - Я бывал на Дальнем Востоке, только давно. Действительно, красиво, - согласился В.Ф.
       С точки зрения его плана, разговор был пустой - так, вежливые фразы. Он подумал, не упомянуть ли спутниковые снимки, с которыми ему приходилось работать по заданию Онегина - хотя бы для того, чтобы посмотреть на выражение лица собеседника, но отказался от этой мысли - провокация показалась ему слишком грубой. Саша 2-й, по-видимому, решил, что долг вежливости успешно выполнен, и после того, как они обменялись еще несколькими замечаниями по поводу дальневосточной природы, вежливо отдрейфовал в сторону.
      
       Девушка на паркете казалась центром, осью, вокруг которой медленно кружились, перемещаясь по комнате, присутствующие. То и дело к ней кто-нибудь подсаживался, мешковато опускался на паркет, выпивал рюмку, съедал бутерброд. Иногда подсаживались двое.
       Оба Саши куда-то ушли, а без них с В.Ф. больше никто пока не завязывал разговора. Он попытался представить себе в подобной компании Гошу. Затем - себя самого на месте Гоши. Что могло бы его заинтересовать, привлечь его внимание? Девушка на паркете? Или разговоры?
      
       Он выпил еще вина. Почему-то "бурого медведя" смешивать не хотелось. Более крепких напитков, с их оглушающе-быстрым опьянением, не хотелось тоже. Пытаясь представить себя на месте Гоши, он стал внимательнее прислушиваться к разговорам. Шум как источник смысла...
      
       О трудностях перевода. "Я сейчас в основном перевожу с французского. - Трудный язык? - Да уж потруднее английского..." (В.Ф. никогда толком не освоил ни одного иностранного языка. Несколько английских книжек в бумажных обложках - детективы, которые ему время от времени подкидывал Федор Игнатьевич, зря пылились на полке.) "Bien-Йtre gИnИral en Russie, bien-Йtre gИnИral это, вообще-то, общественное благосостояние, а переводят "хорошо быть генералом в России...""... Негромкий смех.
      
       Гибель Николая Степановича. "Очевидно, дело было сфабриковано. - Ну да, какой-нибудь лейтенант нуждался в повышении. - В ЧК не было лейтенантов. - Ну, значит, какой-нибудь комиссар. Плюс политическая целесообразность, требовалось припугнуть науку и культуру - профессор Таганцев, поэт Гумилев...- По-моему, это все идеологоческая аллергия - как недавно 14-го декабря... Воображаю эти десятки ментовских машин на Сенатской...- Я сам их видел."
      
       Рождение Вселенной. "Космологическая константа... космологическая константа... - Да что вы в самом деле, мы просто проецируем собственные фантазии. - Ну да, небо - черный экран Вселенной..."
      
       В поисках туалета В.Ф. вышел в коридор. Удивительно, что такая большая квартира не была коммунальной. В коридор выходило несколько дверей, некоторые были открыты, некоторые нет. Звуки - из-за одной доносился магнитофонный голос Галича (благодаря Гоше В.Ф. был известен этот бард диссидентского движения), за другой мучали коротковолновое радио. В одной из комнат он заметил рыжего Юру Литвина, который в свою очередь заметил В.Ф. и отвернулся. В конце коридора, очевидно, находилась кухня. Оттуда раздавались голоса и звяканье стекла. Ближайшая к кухне дверь оказалась дверью туалета.
      
       Никодим. Из туалета хорошо был слышен разговор на кухне. "Кто у них Никодим-то в мастерских? - В старшем поколении или в младшем? - В младшем, наверное, Олег - ну, этот, с усиками, которого из армии непонятно за что комиссовали. - А в старшем? - Сейчас не знаю, а раньше, говорят, был Семенов. - Гоша, что ли? - Не может быть. Он же с И.А. дружил. - Верно, до определенного момента они дружили, а потом И.А. с ним дружить перестал. - И.А. со всеми дружить перестал, когда его изыскания вступили в завершающую фазу."
      
       Решающий аргумент. "- Кроме того, Семенов для него детали заказывал. Если бы он был Никодимом, то у Константина Григорьевича про изобретения И.А. все бы знали. - А они не знали? - Знали бы - остановили. Как они сейчас переполошились, ищут. После того, как он исчез."
      
       Исчезновение. "- Кстати, И.А. не со всеми дружить перестал. После того, как он с Семеновым поссорился, у него как раз появился секретарь. - Молодой? - Ну да, этот, как его, Гоша Краснопольский. - Который пропал вместе с И.А.? - Он самый. - Тише, Александр первый отца его сегодня привел. - А что? - Да зачем зря человека тревожить. - Кто знает, вдруг изобретение последнее И.А. оказалось удачным. - Никто ничего не знает, это все слухи пустые ...- Семенов тоже, возможно, вместе с ними пропал. - Просто все успешно разбежались..."
      
       В.Ф. достаточно хорошо владел диссидентским жаргоном, чтобы понимать, что "Никодим" обозначает стукача, а Константин Григорьевич КГБ. Все остальное было и так понятно. Вернувшись в гостиную, он налил себе еще вина. Место на паркете рядом с сидящей в позе лотоса девушкой было свободно, и он подсел к ней.
      

    Глава 7.

    1

      
      -- Можем заодно попробовать засечь недотыкомку, о которой ты говорила, - М.К. подошел, помог поправить ей шлем на голове. - На вот, выпей, это увеличивает чувствительность...
       Зеленоватая мутная жидкость с золотистыми искорками в высоком узком стакане, изящная соломинка... Соломинок такого диаметра в Советском Союзе не производят.
       Это все неправильно, неправильно, думала Т.В., Господи помилуй, но... Она плыла по течению и не находила в себе сил сопротивляться.
       Этой ночью они перебрались из лаборатории в квартиру М.К. - просторную однокомнатную на проспекте Мориса Тореза. Раньше таких просторных однокомнатных она не видела. Перебрались, якобы, для того, чтобы "просветить критический район поисков под другим углом".
      
       Она, конечно, чувствовала, к чему в действительности стремится М.К. Поэтому она сидела с ногами на диване и пила все, что он предлагал ей.
       Он честно разыгрывал спектакль. На столе у окна у него стояла какая-то электроника. Непонятно, что - какие-то экраны, верньеры, небольшая вертящаяся антенна. Приборы были включены, антенна вертелась, по экранам бегали зеленоватые кривые. С тех пор, как она надела на голову шлем, перед глазами иногда вспыхивали цветные искры.
       Настраивая аппаратуру, М.К. одновременно рассказывал ей о своих заграничных впечатлениях.
      
      -- Что ни говори, а западная власть, конечно, теплее нашей. Уютнее. Иногда мне кажется, что наш Петр Великий с удовольствием бы остался в Голландии, только царские обязательства ему не позволяли. В качестве простого бюргера.
       Она слегка отпила через соломинку. Алкоголь, мята, какие-то травы...
      -- А что тебя больше всего поразило там, на Западе? Я не говорю о глобальных различиях. Нет, что-нибудь самое обыкновенное, что там видишь каждый день?
      -- Трудный вопрос. Западные страны очень разные. В каждой есть что-то свое.
      -- Ну, наши республики тоже разные. В Прибалтике хороший кофе. В Грузии и Армении удивительные кладбища. Я и не представляла, что они так заботятся о своих покойниках.
      
       Напиток, который ей предложил М.К., быстро ударял в голову, однако его действие было каким-то легким, веселым. В голове слегка шумело, как будто там лопались пузырьки шампанского.
       Она вдруг призналась себе, зачем принимает ухаживания М.К., зачем пьет его странные напитки. В глубине души она надеется, что это позволит хоть ненадолго освободиться, забыть о своем долге - во что бы то ни стало искать Гошу. Тем более, что она будто бы ради поисков Гоши это все и делает.
      -- Но ведь это обман, ты обманываешь сама себя, не так ли, Таня? - сказала она себе. Ей стало стыдно, но она ничего не могла с собой поделать.
      
      -- Когда я первый раз оказался на Западе - в Штатах, еще при Хрущеве, до убийства Кеннеди, меня там поразила чистота. Удивительная чистота улиц. Сейчас уже не так.
      -- А в чем разница?
      -- Хиппи развелось много. Всюду негры, японцы, мусор. Порнография на прилавках, - он с улыбкой посмотрел на нее. - Но самое главное, это свобода. Никто никого не строит. Этого у них не отнимешь.
      
       Ее кожа горела. Возможно, от странного напитка. Она, однако, отпила еще.
      -- Мы живем в страшном мире, - продолжал М.К. - Детские игры кончаются, и выясняется, что все смертны. В конце концов, дело именно в этом. Именно поэтому людьми можно манипулировать, как угодно.
      -- И какие же из этого следуют выводы? Что надо пользоваться моментом?
      -- Да, - М.К. с улыбкой отпил из своего собственного стакана с зеленой жидкостью. Именно в этот миг она и услышала знакомое жужжание.
      
       Она повернула голову к окну. М.К., видимо, тоже заметил что-то необычное. Он отодвинул стакан и повернулся к своим экранам.
      -- Интересно.
       Ей был виден угол двора, и там что-то двигалось.
      
       Позже она говорила себе, что это был наверное тот самый случай, когда "у страха глаза велики". Когда страх и воображение взаимно усиливают друг друга. Не могло же такое произойти на самом деле.
       Нечто во дворе двигалось по направлению к дому и должно было скрыться из глаз, заслоненное краем подоконника. Однако подоконник и стена дома, а может, ее собственное зрение, приобрели какое-то новое качество, и она продолжала видеть это довольно-таки неопределенное, расплывчатое нечто, отчего ей стало очень страшно.
       Слово "недотыкомка", вызванное из небытия М.К., усиливало ее страх. Несвоевременная, как в кошмаре, ренгеновская острота зрения от этого также усиливалась.
       М.К. поднялся во весь рост и тоже направился к ней.
       В руках он держал второй шлем, от которого шел пучок проводов с присосками, как у осьминога.
       А жужжавшая долгими зимними ночами в пустоте улиц "недотыкомка" прошла сквозь прозрачную стену и материализовалась в комнате.
       Даже вблизи было трудно понять, что это такое. Пожалуй, больше всего это нечто, оставаясь трудноуловымым для привыкшего к большей определенности зрения, напоминало изображенный художником-кубистом мотоцикл.
      
       Да, мотоцикл. На ее лице, наверное, рисовался такой ужас, что М.К. оглянулся. Судя по его дальнейшему поведению, он тоже увидел мотоцикл, но не испугался,а наоборот, довольно улыбнулся.
      
       Подойдя к ней, она стал расстегивать на ней блузку. Она слабо сопротивлялась.
      -- Да не бойся ты, это же электроды, - сказал М.К. и прилепил ей присоску пониже ключицы. Прилепив их все, он сам тоже снял рубашку и майку, а затем надел шлем. Кубистический мотоцикл, играя тенями, подрагивал в углу.
      
       Он помог ей подняться и осторожно, придерживая за талию, повел к мотоциклу.
       - Садись.
       Она села.
      -- Теперь я, осторожно, чтобы электроды не отцепились.
       Он уселся впереди.
      -- Обними меня.
      -- Там же холодно...
      -- Едем!
      
       Несмотря на всю невозможность происходящего, в нем была пугающая, материальная наглядность. Мотоцикл сорвался с места и вместе с М.К. и Т.В., пройдя сквозь прозрачную стену, оказался во дворе. Объехав детскую площадку, они вылетели на обледенелую улицу. Гололед был, похоже, странному мотоциклу нипочем.
       Холода она не чувствовала. С фантастической быстротой они оказались вблизи метро "Лесная", возле того квартала, куда приезжали накануне на "Пежо" М.К. в поисках ускользающего героя ее сна.
       Те же дома...
      
       М.К. остановил мотоцикл перед одним из подъездов. Из подъезда вышел мужчина с небольшой собакой на поводке. Смерил их диким взглядом и поспешно отвернулся. Собака залаяла, но мужчина грубо рванул поводок и уволок лающую и упирающуюся собаку за угол.
       М.К. что-то переключил на руле, крутанул рукоятку, и мотоцикл снова сорвался с места, влетел в подъезд и стал быстро подниматься по лестнице, плавно поворачивая на каждой площадке, как на виражах гоночного трека.
       Замедлил ход, остановился на одном из этажей перед дверью. Она отчетливо разглядела белые цифры в овале: 55. Затем ее зрение вновь стало "рентгеновским" и она заглянула внутрь квартиры.
      -- Там никого нет, - сказала она.
       М.К. чертыхнулся.
      
       Он развернул мотоцикл и так же быстро, как недавно поднималась вверх, машина спустилась обратно во двор.
       Они снова промчались мимо мужчины с собакой, успевшего дойти до павильона метро, закрытого на ночь. Собака снова залаяла.
      -- Делать нечего, возвращаемся, - сказал М.К. - с ветерком!
       Улицы, по которым бешено мчался кубистический мотоцикл, в свою очередь тоже, казалось, превращались в нагромождение осколков.
      
       Следующее, что ей запомнилось: он вернулись в квартиру, М.К. уложил ее в постель, и, отлепляя от кожи присоски электродов, целовал ее в грудь и плечи, бормоча что-то о любви.
      -- Таня, Танечка, милая, ненаглядная, прости...
       Он продолжал бормотать, но при этом руки его не переставая мяли и гладили ее застывшее на морозе тело.
      
       Потом было утро, ужасная головная боль и ощущение предательства.
      

    2

      
      -- Смотри - "на пути перепуганной мчащейся наугад встает бездорожная грозная..."... По-моему, это просто гениально. Это про верблюдицу и пустыню, из древнеарабской поэзии... Когда ключевое слово не названо, получается гораздо сильнее.
       В.Ф. уже покинул интеллигентское сборище в квартире над площадью Льва Толстого. Пешком вместе с Ларой (молодой женщиной, вокруг которой все вращалось, пока она сидела на паркете) они дошли до ее дома - недалеко, минут пятнадцать ходу. Теперь, в третьем часу ночи, они сидели вдвоем на кухне и пили индийский чай. ("Со слоном", похвасталась Лара.)
      
       В общем-то, было понятно, куда все движется. В свои - без малого - пятьдесят лет В.Ф. без труда понимал слегка прикрытый смысл ситуации.
       В прошлом он иногда, хотя и не часто, изменял Татьяне, профессия фотографа, в чем-то "свободного художника", этому способствовала.
       Понимать он понимал - но сильных желаний у него пока никаких не было. Даже желания отомстить Татьяне. Все его сильные желания начиная с пятнадцатого декабря ограничивались одной целью - выяснить, что произошло с Гошей. Он старался поддерживать разговор, испытывая в глубине души просто усталое любопытство. Что будет то и будет... Лара, как в "Докторе Живаго" Пастернака.
      
       Вблизи, в голом свете кухонной лампочки, при постепенно слабеющем действии алкоголя, было ясно, что Ларе далеко за тридцать - "гусиные лапки" возле глаз, чуть заметные острые складки у рта. На расстоянии, благодаря своей фигуре подростка-акселерата, она казалась совсем девчонкой. В.Ф. думал об этом, пока они шли по ледяным улицам. И вела она себя не по возрасту - предложила пробежать полквартала, чтобы согреться, кричала что-то смешное, размахивая руками. Он тоже бежал - как же иначе, если женщина просит... Спотыкаясь, скользя, представляя, насколько глупо все это выглядит, если кто-нибудь смотрит, привлеченный криками, из глубины неосвещенных окон.
      
      -- Ты наукой какой-нибудь занимаешься?
       - Не очень уместный вопрос, когда женщина читает стихи...
      
       Молчание... Ему очень хотелось курить, но сигареты кончились. Лара, вероятно, ждала, что он тоже будет читать стихи, но он знал, что те стихи, которые нравятся ему, обычно не нравятся более молодому поколению, а те стихи, которые нравятся им, он не любил да и не знал на память. Зато древнеарабские стихи, которые читала Лара, его поразили. Ему очень нравилось, как она читает. Эдакая девушка-воин... Свежесть образов, яростная красота... Если забыть о морщинках...
      
      -- Хочешь, почитаю еще...
      -- Хочу.
      
       Она сидела на табуретке, как раньше на паркете, по турецки.
      
      -- О гроза, гроза ночная, ты душе - блаженство рая,
       Дашь ли вспыхнуть, умирая, догорающей свечой,
      
       Дашь ли быть самим собою, дарованьем и мольбою,
       Скромностью и похвальбою, жертвою и палачом?
      
       Не встававший на колени - стану ль ждать чужих молений?
       Не прощавший оскорблений - буду ль гордыми прощен?!
      
      -- Еще?
      -- Еще.
      -- Дай руку...
      
       Непрошеным гостем пришла седина, окрасила кудри до плеч,
    Уж лучше бы сразу в багряный цвет их перекрасил меч.
       Исчезни, сокройся, сгинь, белизна, белее которой нет, -
    Безрадостней ночи для глаз моих этот печальный цвет.
       Разлука с любимой - вот пища моя, тоскою мой дух томим,
    Ребенком я был, когда полюбил, а к зрелости стал седым.
      -- Еще?
      -- Еще.
       Она сжала его руку.
       В тот день, навсегда расставаясь со мной, горько вздохнула она
    О том, что душа нерушимо верна, а встреча - несуждена.
       Слились наши губы, - и слезы мои стремились к ее слезам,
    И, страх поборов, устами она припала к моим устам.
       Сок жизни вкусил я из уст ее, - в нем столько живящих сил,
    Что, если б на землю пролился он, мертвых бы воскресил!
       Глазами газели глядела она, а пальцы, как стебельки,
    Стирали струистой росы ручейки с ее побледневшей щеки.
       Но мне приговор выносить не спеши, - любимая, ты не права,
    Дороже мне твой приговор, поверь, чем вся людская молва.
       Ты страхом охвачена, - этот страх не в силах и я подавить:
    Но боль я скрываю в своей душе, а ты не умеешь скрыть.
       А если бы скрыла, -- сгорела бы вмиг одежда твоей красоты,
    В одежду отчаянья так же, как я, тотчас облеклась бы ты.
       Она спустила ноги на пол, встала, потянула его за руку. - Ну хватит, все, идем... И, еле слышно, - Черт тебя побери... Он понял, чего искал, чего ждал от этой встречи - возможности хоть ненадолго забыться, чувства освобождения от долга.
       Потом, когда они просто лежали рядом, она сказала: "Ты спрашивал о Гоше...". Он не помнил, но сердце его заколотилось быстрее, он сжал ее руку. "Об этом Гоше, старом лаборанте из лаборатории. Я была студенткой на мат-мехе."
      -- Я думал, ты филолог.
      -- Нет, я заканчивала мат-мех, потом занималась автоматическим переводом... Кандидат физматнаук... Этот Гоша, ему было лет шестьдесят, для нас, конечно, древний старик, он заходил часто на факультет. Ходил в студенческую столовую, бродил по коридорам. Девчонки шутили, может он маньяк.
      -- Ты с ним не общалась?
      -- Нет, но я его хорошо помню. По-моему, он был безвредный. У него были такие грустные глаза...
      -- Когда это было?
      -- Лет десять назад...
      
       Утром он поднялся рано - что бы там ни вытворяла Татьяна, он надеялся вернуться домой первым. Еще не хватало давать ей лишний повод для семейных конфликтов.
       Он хотел уйти незаметно, но Лара поднялась тоже. Сварила кофе, пожарила яичницу. Он глядел на ее помятое маленькое личико и не знал, о чем говорить. Кандидат наук, одна в однокомнатной квартире...
       Она достала откуда-то серый бумажный прямоугольник с напечатанными под копирку номерами телефонов.
      -- На вот, мои телефоны, может пригодится.
      
       На пороге, прощаясь, ему казалось, что она вот-вот заплачет. Он коротко обнял ее за плечи, поцеловал в сухие губы и поспешно ушел.
      

    3

      
      -- Здравствуйте, Федор Игнатьевич... Да нет, ничего, Федор Игнатьевич, ищем... Почему, есть кой-какой прогресс, Федор Игнатьевич, определенно...
       М.К. разговаривал по телефону, время от времени косясь на Т.В. через левое плечо. Спортивного вида заграничные трусы подчеркивали округлый, не слишком спортивного вида животик. Очевидно, игры в теннис по восресеньям для того, чтобы избавиться от животика, недостаточно. Часы на столе около телефона показывали начало девятого.
      -- Ну что вы, Федор Игнатьевич, как вы могли подумать. Никогда!
       Несмотря на головную боль, которая мешала сосредоточиться, она понимала, что разговор идет о поиках Гоши, а может быть и о ней, и что М.К., по всей вероятности, бессовестно врет - по крайней мере, обо всем, что касается их личных отношений.
      -- Я вот о чем хотел посоветоваться, Федор Игнатьевич. Возможно, есть третий человек. В смысле, возможно, который пропал вместе с первыми двумя. Вряд ли кто-то еще - я хочу сказать, из тех, кто занимается этим делом, о этом подумал... Да, это наша догадка... В результате бесед с Татьяной Владимировной... Адрес известен, но там как будто никого... Я вот о чем, Федор Игнатьевич, может обратиться за помощью к наружникам, у нас же были всегда в их отделе контакты. Неофициально...
      -- Встретиться? Да, конечно, Федор Игнатьевич. В любой момент... - он посмотрел на нее, потом покачал головой и поднял глаза к потолку. - В двенадцать тридцать? Где? Как всегда? Конечно успею...
      

    4

      
       Тоска и досада... Т.В. и В.Ф. смотрели друг на друга и молчали. Он сидел около кухонного стола с сигаретой. Она... Захлопнув входную дверь, она сразу прошла на кухню. Запах сигаретного дыма чувствовался даже в коридоре, поэтому она решила, что он там.
       Всю дорогу, пока М.К. вез ее в теплом "Пежо" - да нет, раньше, с того момента, как проснулась, - она думала что и как сказать В.Ф. Думала, пока М.К. разговаривал со своим генералом по телефону, пока она принимала душ в его отделанной красивым кафелем ванной, пока тщательно приводила себя в порядок.
      
       Она представляла себе В.Ф., ночью, как он мается один в пустой квартире и какие мысли приходят ему в голову.
       Со справделивыми подозрениями В.Ф. ничего поделать невозможно, но можно по крайней мере не давать его мыслям внешнего, материального подверждения.
       В прошлом, уже после рождения Гоши, у нее иногда бывали небольшие романы (точно так же, как они бывали и у В.Ф. - в этом она была уверена), но именно поэтому она никогда не принимала подарков.
       Ни от любовников, которых за два десятка лет было совсем немного, ни от платонических поклонников, которых было значительно больше.
       К сожалению, то, что произошло этой ночью, было гораздо хуже - в этом предательстве наличествовал новый оттенок.
       Ей было жаль В.Ф. Ей хотелось ему сказать что-нибудь такое, чтобы он понял - в самой глубине, в сердцевине, ничего не изменилось, и она по-прежнему его любит.
       А он сможет ее убедить, что она ни в чем не предала Гошу.
      
       В.Ф. испытывал примерно то же самое. Он тоже пытался, пока было время, ликвидировать все материальные следы своего ночного отсутствия и сопутствовавшего ему предательства. К сожалению, утром он обнаружил, что умудрился где-то порвать полушубок. Куря, он обдумывал, что сказать Т.В. - и никак не мог забыть, несмотря на горький запах табачного дыма, легкий запах духов... что ими пахло - шея, волосы Лары?
      
       Проходя по коридору, где горел свет, Т.В. заметила рваный локоть полушубка В.Ф. Около неровного разрыва - следы ржавчины, краски. Это было неожиданно. Она удивилась.
       В.Ф. с сигаретой на кухне выглядел несчастным - но не так, как она ожидала, скорее, несчастным и виноватым.
       Они посмотрели друг на друга. Подготовленные слова не могли сорваться с губ - губы парализовало. Они не в силах были пошевелить языком - парализовало язык. Слова застряли в горле ... в груди... Наверное, для такого нервного паралича существует другое название, но дело не в этом. Каждое мгновение молчания было красноречивее слов, и оба они ясно понимали это.
      

    5

      
       М.К. и Ф.И. сидели за столиком в кафе и вежливо беседовали.
      
       Разумеется, сам М.К. никогда не думал о себе как об "М.К.", хотя знал об этом прозвище. Любя порассуждать наедине с собой, иногда вслух, иногда мысленно, особенно планируя какие-нибудь действия - он чаще всего называл себя "мы". Не без иронии, но и не без удовольствия - "нас" много, "мы" разные и "мы" на многое способны...
       Разговоров с Федором Игнатьевичем он, однако, боялся. Втайне восхищаясь собой (умение обо всем судить справедливо - признак сильного интеллекта), отдавал должное и своему собеседнику.
       ... Генерал по-крестьянски проницателен, может догадаться (увы, есть, о чем) по малейшим намекам, впасть в гнев - открытый (что не так страшно), или тайный (что гораздо опаснее), умеет бывать безжалостным... Конечно, вынужденный выход на пенсию (в "запас", поправил себя М.К. - окончательного выхода на пенсию в "органах" не бывает) пообломал ему зубы, но кто знает, какие еще рычаги остаются у него под контролем...
      
       "Вежливый предатель," думал о своем собеседнике Федор Игнатьевич. Себя он не называл мысленно никак. Человек действия - всегда должен быть чуть впереди рассуждений и наименований.
       Какие основания были у него думать об М.К. как о предателе? Такие же, как и у контрольных и проверяющих инстанций - недостаточные, чтобы полностью отстранить его от работы и подвергнуть суровому наказанию, достаточные, чтобы держать подальше от наиболее ответственных участков, например, не выпускать за границу.
       Что произошло в Канаде? Насколько знал Ф.И. (в это время М.К. уже давно не был его подчиненным), замечен был его не связанный напрямую с интересами дела и порученной работой интерес к некоторым наркотическим и психотропным субстанциям. Объяснения - удовлетворительные - М.К. вроде бы дал - "post factum". Передал своему куратору все контакты - насколько удалось проверить. С тех пор, конечно, его личное дело не могло больше считаться чистым...
       Но сейчас невежливый разговор оказался бы малопродуктивным.
      
       Какой смысл быть невежливым, если они уже поняли, что согласны в главном - в интересах обоих, чтобы дело с исчезновением Краснопольского успешно разрешилось. Счастливый конец не обязателен, но лучше, если ответ будет ясным и недвусмысленным, а последствия останутся под контролем.
      
      -- Так ты действительно думаешь, что из этих ее видений можно что-то извлечь?
      -- Честно говоря, не знаю. Но это не просто истерические видения. Знаете, типа, мать, охваченная горем... Во-первых, мы проводили предварительно психологические тесты - Татьяна Владимировна очень уравновешенный человек. Во-вторых, она видела некоторые факты, которым я сам был свидетелем в прошлом, и о которых ей никто не мог сообщить.
      -- Например?
      -- В начале шестидесятых я был непосредственно прикреплен к профессору. Я вам говорил об этом. Мы с ним даже ездили в Крым. С нами был еще один человек, Семенов Георгий Валентинович, старший лаборант из института механики. Он был тогда вроде приближенного Ивана Александровича. Помогал ему в работе. Да, кстати, этот Семенов был значительно нас старше. Своеобразный тип. Личное дело, правда, в полном порядке. Воевал шофером, в плену не был.
      -- И что же такое Т.В. увидела?
      -- Она довольно точно описала нас троих. Знаете, в Ялте, около гостиницы "Ореанда", ресторан с открытой террасой. И нас троих за столиком.
      -- Может, она тоже была тогда в Ялте? Поглядела на тебя и вспомнила вашу компанию. Сколько лет прошло - лет десять?
      -- Да нет, я проверял, первый раз она была в Ялте с мужем значительно позже. Главное не в этом. Она привлекла мое внимание к Семенову. Он был одно время очень близок к И.А. Сейчас уже на пенсии, но.. Возможно, он связан с этим делом. Я нашел его адрес, это было нетрудно. Однако телефон там не отвечает. Возможно, он тоже пропал.
      -- Ты проверял?
      -- Вы же знаете, Федор Игнатьевич. Проверкой должен заниматься тот отдел, который занимается исчезновением. Я с ними связывался, они проверяют.
      
       М.К. облизнул сухие губы.
      -- Другие ее видения связаны с определенными кварталами - настолько точно, что я надеюсь локализовать дом и даже квартиру.
      -- Надеешься совершить революцию в науке?
      -- Ну, как вам сказать, Федор Игнатьевич, - М.К. снова облизнулся.
      -- Не забывай только, что она - жена Краснопольского. Ладно, давай теперь думать конкретно, что и как тут можно предпринять. Кто сейчас занимается делом об исчезновении?
      -- Подчиненные Малыша, ну, нашего "Алеши Поповича".
      
       Онегин чуть усмехнулся, думая об иронии положения. М.К., похоже, искренне верит в открытие на экстрасенсорном фронте, но тогда он должен бояться, что Татьяна увидит еще какие-нибудь факты из его прошлого. Например, что-нибудь из того, что произошло в Канаде. Придется в ближайшее время не выпускать его из виду. Придумает еще с перепугу что-нибудь - например, отравит Т.В.
       Нет, конечно, просто не выпускать М.К. из виду недостаточно. Онегин решил повидаться с другим из своих бывших подчиненных - "Алешей Поповичем". В отличие от М.К. он, как будто, сохранял полную лояльность.
       Что ж... Основное дело (он имел в виду свой афганский меморандум) все равно застопорилось. Ключевое свидание не может состояться, по крайней мере, до завершения партсъезда. То есть, впереди еще полтора месяца...
       Как он ненавидел всякую мистику, особенно если от нее попахивало психотропными субстанциями...
      

    6

      
       - Ты еще на что-то надеешься?
       - А ты?
       - Я - да.
       Никакой внутренней уверенности он не чувствовал, но говорить старался как можно более уверенно.
       Без мучительных, бесконечных, жилы вытягивающих объяснений пока удалось обойтись. Ты знаешь, что я знаю, но... Так что слово "надежда" по-прежнему означало надежду, что Гоша найдется, как и во всех их разговорах начиная с 16 декабря.
       Стыд и боль было решено молча - ни единого слова правды так и не было произнесено вслух - отложить на неопределенное будущее.
      
       Обмениваясь обрывками фраз, они просидели на кухне наверное часа три - выкурили за это время пачку сигарет, выпили чаю и кофе - пока, наконец, не перешли к делу: обмену сведениями, которые каждому удалось собрать на извилистых путях поисков Гоши.
       Единственным лицом, которое хоть как-то проступало сквозь путаницу никуда не ведущих линий (как мог бы сказать В.Ф.) или сквозь пелену морозного тумана (как могла бы сказать Т.В.) оказывалось лицо второго Гоши - этого Георгия Семенова, незначительного, и в то же время таинственного лаборанта из института механики.
       Им он, правда, не казался незначительным. Возможно, потому, что он был единственным, о ком им было известно хоть что-то конкретное, и кто несомненно мог иметь некоторое отношение к исчезновению их сына.
      
       К вечеру внутренне они почти примирились друг с другом. Ни о чем больше не хотелось думать. Т.В., впервые за долгие недели, приготовила приличный ужин. В.Ф. настолько успокоился, что напечатал перед сном несколько требовавших деликатной работы, и давно дожидавшихся своей очереди пленок.
       Но спать они легли раздельно. Т.В. открыла форточку - она всегда предпочитала, чтобы ночью в комнате был свежий воздух. Правила в семье постепенно менялись, В.Ф. теперь иногда курил в комнате Гоши. А теперь он и спать будет там.
       Уже засыпая, она обратила внимание, что не слышит никакого жужжания за окном.
      
      

    Часть 3. 1976. Февраль-Март.

    Глава 8

    1

       Я забыл был-был, что любил бил-бил
       Что хотел тел-тел я найти
       Кабачок чок-чок загубил бил-бил
       И затмил мил-мил все пути...
      
       Проявляя фотографии, В.Ф. теперь часто слушал магнитофон, тот самый, который Т.В. в начале января принесла из лаборатории М. К. Вначале она и близко не подпускала его к компактной игрушке, но потом почти перестала ею пользоваться. Магнитофон был кассетный. Вскоре В.Ф. обнаружил, что у его новых знакомых из окружения Гоши можно легко позаимствовать кассеты.
       Кассеты давали охотнее, чем самиздат, возможно, потому, что их происхождение было установить сложнее. В портовом, открытом для туристов Питере, поблизости от Финляндии, магнитофонных записей обращалось без счета. Джаз, рок, "Jesus Christ Superstar", запрещенные и полузапрещенные барды - Галич, Клячкин... Известный всему народу Высоцкий, которого он с осторожным восторгом открыл для себя несколько лет назад, теперь ему нравился меньше.
       Сам себе удивляясь и стыдясь своего - не по возрасту искреннего - энтузиазма, В.Ф. погружался в почти незнакомые ему доселе слои культуры.
       Ему не хотелось думать, жив Гоша или нет. Пока тайна исчезновения оставалась тайной, могла существовать надежда.
      
       В оправдание своего легкомыслия (а иначе, чем легкомыслие, он это оценивать не мог), он говорил себе, что пытается жить жизнью Гоши - чтобы лучше понять его, чтобы почувствовать, что же все-таки могло произойти.
      
       Он вообще теперь жил по другому. Пил - иногда - заграничные напитки, виски, вермут, пусть даже купленные в советских магазинах (раньше он не обращал на них внимания), ел - иногда - заграничные консервы, казавшиеся с непривычки удивительно вкусными (консервы привозили иностранцы, мелькавшие среди Гошиного окружения), фотографировал - иногда - для знакомого художника голых натурщиц. Иногда ночевал у новых друзей, не дома. Богемная жизнь... Денег было немного, но он перестал их считать. Зачем, пока в карманах еще что-то остается?
       Самое ужасное, конечно, что время летело, а результаты "вживания в образ" были ничтожны.
       Он со стыдом чувствовал, что ему больше и больше нравится сам процесс.
      

    2

      
       Т.В. теперь снова ходила на свою обычную работу и редко появлялась в лаборатории у М. К. Институтская работа казалась ей еще более бессмысленной, чем раньше. Как нарочно придуманной для того, чтобы отнимать по восемь часов ежедневно и лишить в это время возможности действовать осмысленно. В отместку за долгое отсутствие на нее навесили писание квартального отчета. В этот день, однако, она взяла бюллетень, чтобы - в кои-то веки - посидеть с матерью.
       Отец дождался ее прихода, встретил на пороге, уже в ботинках и шапке, сухо поздоровался, надел пальто и ушел. Куда - сказано не было, но, судя по старому портфелю, старым ботинкам с матерчатым верхом и потертому старому "пирожку" на голове, в клуб филателистов.
       Он жил на хорошую военную пенсию, у него была большая коллекция марок, однако, идя в клуб, он всегда старался выглядеть скромно, опасаясь, что его примут за богатого. А дальше, известное дело, всякое может произойти - наводка, грабители...
      
       Она выбросила на время из головы мысли об отце. Простить, забыть его реакцию на исчезновение Гоши было трудно, тем более, что он не делал каких-то попыток исправить положение, по всей видимости, считая себя абсолютно правым.
      
       Другое дело - мама, мама, которая ничего не помнит, не понимает, точнее, помнит и понимает только сердцем, с тех пор, как несколько лет назад безнадежно начала терять память. Она, несомненно, будет расспрашивать о Гоше, воображая, что он еще ребенок, и не запоминая ответов. Для нее времени не существует. И что ей следует отвечать?
       Т. В. сняла пальто, сапоги, нашла подходящие тапки. На кухне гремели кастрюли. Умения и навыки, которые забываются позже других... Мама, наверное, не слышала, что кто-то пришел. Со слухом у нее тоже было не ахти. Т. В. прошла на кухню.
      
      -- Таня... - мама повернулась, вытерла руки о передник. - Таня, ты куда запропастилась? Сколько уже времени не заходишь. Гоша два раза заходил, пока тебя не было. Зря ты его одного отпускаешь. С Нового Года уже месяц прошел, а? Что с тобой?
      
       В первое мгновение Т.В. и правда поверила, что Гоша мог заходить к ее родителям. Ну да, зашел, а они никому не сказали... Она глядела на растерянное лицо мамы. Нет, конечно все объясняется гораздо проще. И с Нового Года прошло гораздо больше месяца... С Нового Года, который они на этот раз, впервые за многие годы, не отмечали вместе.
       Мама подошла и они обнялись.
       Мама снова отступила на шаг. Т. В. постаралась улыбнуться. Мама пододвинула ей стул.
      -- Ну садись, садись, сейчас обедать будем, видишь, я готовлю...
      -- Извини, мама, что я так долго у вас не была, столько работы навалилось,- Татьяна села. - А когда Гоша заходил? Представляешь, он мне ничего не сказал.
      -- Не помню... Недели две назад... Тортик принес... После школы...
       Вот все и становится на свои места, подумала Т. В. Заходил-то он несколько лет назад, когда еще учился в школе, и школа эта находилась недалеко от дома, где жили дедушка с бабушкой. Было время, когда он очень любил заглядывать к ним, прежде чем возвращаться домой. Предпочитал даже готовить у них уроки. Тоже - поиски самостоятельности и свободы. А теперь это воспоминание внезапно всплыло, как будто произошло недавно.
       Мать снова отвернулась и хлопотала у плиты. Т. В. казалось, что она все-таки что-то чувствует - чует, что что-то тут не так, несмотря на потерю, или, может быть, полную запутанность ближней памяти.
      
       Поставив на газ кастрюльку с супом, мать снова подошла к столу.
      -- А все-таки нехорошо, что ты совсем не заходишь. И Валя твой ("В. Ф.", мысленно перевела Т. В.), Валя твой нас совсем забыл.
      -- У него тоже сейчас очень много работы.
      -- А когда мы с тобой в Ташкенте были, в эвакуации, когда он на соседней улице жил. Заходил ведь к нам, помогал по хозяйству. Дрова носил из подвала.
       Это что-то новое, подумала Т.В. Какие-то новые пласты жизни обнажаются на старости лет. Именно этого она почему-то совсем не помнила. Она вообще не помнила, чтобы ей доводилось встречать своего будущего мужа в Ташкенте. Дрова? Ну да, печка там была, но в хаосе жизни ей больше запомнилась другая квартира с дровяным отоплением, здесь, в Питере.
       Когда они с В. Ф. поженились, и родился Гоша, они после этого еще несколько лет жили с родителями - то с ее собственными, то со свекровью. Ни там ни здесь не обходилось без конфликтов. Свою квартиру они получили только в середине шестидесятых.
       Квартира, где жила свекровь, была с печным отоплением.
       Именно там, в дровяном подвале, забавляясь с пластилиновым факелом, Гоша ужасным образом обжег правую руку...
      
       Татьяна как сейчас помнила всю эту историю.
       В субботу она отвезла Гошу к бабушке. Предполагалось, что он останется у нее на воскресенье. Свекровь как раз собиралась в подвал за дровами, Гоша, конечно, хотел пойти с ней, он не мог упустить такую возможность.
       Тогда он как раз обнаружил, что пластилин может гореть и, поощряемый В.Ф., вовсю экспериментировал с новым открытием. Карманных фонариков тогда не было, с лампочками в подвале всегда были проблемы.
       Свекровь запаслась свечкой, а Гоша сделал себе факел, намазав пластилин на конец длинной лучины, оставшейся от предыдущего дровяного запаса.
       В подвале горящий пластилин стек на руку, прилип к коже. По словам свекрови, если бы не толстые стены, вопли Гоши было бы слышно на улице, но когда они поднялись обратно, он уже не кричал, только всхлипывал.
       Потом она вызывала такси, ехала с Гошей в травмапункт. Рану очистили (он снова плакал), засыпали стрептоцидом и забинтовали. Рана заживала медленно...
       В общем-то, все обошлось, но на руке остался причудливый шрам, напоминающий небольшую страну вроде Болгарии на географической карте.
      
       Склоняясь над тарелкой, не поднимая глаз, мать снова заговорила, что Т.В. слишком редко к ней заходит...
      

    3

      
       К последним числам февраля все у него было готово. Все-таки он, Федор Онегин, даже будучи выдворенным на пенсию, оставался человеком действия.
       Встреча с Леонидом Ильичем должна была состояться сразу после окончания съезда партии, первого или второго марта, в подмосковном Завидово. Верные люди все подготовили. План - продуман до мелочей. В ночь на двадцать девятое "Красной Стрелой" он едет в Москву...
       Но здесь, в Питере, у него на контроле тоже оставались кое-какие дела. Их важность, разумеется, была несопоставима с тем, чего требовалось достичь в Завидово, однако для тех, кто понимает, что такое ответственность, нет мелочей. Прежде всего, дело Краснопольских.
       В котором, кстати, появились кое-какие конкретные элементы.
      
       Связавшись с "Алешей Поповичем", он узнал данные криминологического обследования квартиры профессора. Повсюду - множество отпечатков пальцев самого Гордеева и Гоши.
       Идентификация их трудностей не представляла, отпечатки Гордеева имелись в архиве, отпечатки Гоши можно было установить, сравнивая с отпечатками на его авторучке и тетрадях - не требовалось даже лишний раз тревожить родителей.
       На кухне и в кабинете - несколько отпечатков Литвина, "декабриста", писавшего курсовик под руководством исчезнувшего профессора.
       В кладовке, где стояли непонятного назначения приборы, и где явно что-то произошло, в этой "секретной комнате", как ее окрестили, были только отпечатки профессора и его молодого секретаря.
       Сотрудники, непосредственно занимавшиеся исчезновением Ивана Александровича и Гоши, выследили наконец "третьего человека" - доселе неуловимого лаборанта Семенова.
       Новые данные принесла также продолжающаяся разработка Литвина.
       С Семеновым, как будто, все оказалось просто. Как говорится, седина в голову - бес в ребро. Полюбил старик сорокалетнюю буфетчицу из кафе на Большом проспекте Петроградской стороны. Переселился в квартиру своей любовницы у метро "Лесная". Спрашивается, правда, что в нем нашла эта второй молодости дама...
       Что касается недавних показаний Литвина... На взгляд серьезного офицера разведки - чушь собачья. Пример того, что выдумывают трусы, основываясь на слухах и позаимствованных фантазиях. Иногда Онегину казалось, что на всей так называемой научной фантастике не мешало бы поставить гриф "для служебного пользования", чтобы защитить от нее слабые души. М. К., с его подмоченной репутацией (любитель наркотиков и мистических учений), разумеется, предпочитал относиться к бредовым показаниям Литвина иначе.
       Машина времени!
       Якобы, Иван Александрович над ней работал! Слов нет. Смех, да и только...
       Но при тщательном обыске в стене его квартиры найден был тайник, а в тайнике бумаги с формулами, чертежами и маловразумительными комментариями... Бумагами теперь занимались эксперты, и просто так отмахнуться от показаний перепуганного Литвина было, к сожалению, никак нельзя...
      
       Онегин нашел время, чтобы посетить таинственную квартиру в сопровождении "Алеши Поповича" и одного из экспертов-криминалистов.
       Квартира была просторная, не хуже, чем у самого Онегина, но выглядела очень запущенной.
       - Гордеев больше года как отказался от приходящей уборщицы, - заметил "Алеша Попович".
       - Кроме отпечатков еще что-нибудь нашли? - поинтересовался Онегин.
       - Следы крови, судя по всему, самого Гордеева. Его группа крови. Но немного - возможно, палец порезал. Платок, салфетки... Волосы - в этой пылище их тысячи, сами понимаете, сколько за год накопилось. В кладовке еще какие-то приборы были - что-то громоздкое - след на полу остался. Контуры на стене - тоже что-то висело, потом исчезло. Что интересно - провода никто не обрезал - такое впечатление, начиная с некоторого места они вроде как испарились.
       - А когда это могло произойти? Пятнадцатого декабря?
       - Криминалистическими методами это установить трудно. Незадолго до исчезновения, иначе пыль успела бы собраться.
       - Вся надежда на показания. Литвин был в квартире пятнадцатого, - вмешался "Алеша Попович".
       Кладовка, с несколькими уцелевшими приборами, произвела на Онегина довольно жалкое впечатление. Как, кстати, и любительский тайник в стене, где были найдены документы. При любом профессионально проведенном обыске тайник мгновенно простукивался.
       У входа сиротливо торчал большой рубильник.
       - Чьи отпечатки на рубильнике? - спросил Онегин.
       - Все тех же - Гордеева и Гоши, - с готовностью ответил эксперт.
       - Центр управления полетами, - Онегин иронически улыбнулся, хотя, желай он более прямо выразить свои чувства, он мог бы презрительно сплюнуть.
       Дешевые аксессуары неудачного научно-фантастического фильма... Вся эта дешевая фантастика и мистика Онегина несказанно раздражала.
      
       Короче, что можно успеть сделать сейчас, до отъезда в Москву - усилить нажим на Литвина? Провести допрос Семенова? Организовать очную ставку между Краснопольскими и Семеновым? Как бы то ни было, стоило позаботиться, чтобы она обязательно была организована, быть может, несколько позже... Хотя бы для того, чтобы успокоить Краснопольских.
       Ф. И. стоял, прижавшись лбом к оконному стеклу, глядел сквозь голые ветви сада на башню планетария за окном. Над черным куполом - лунный серп и звезда в фиолетовых сумерках.
       Он с трудом представлял себе, что будет делать, когда станет настоящим стариком-пенсионером, когда у него не останется совсем (или почти) возможностей для воздействия на ход событий.
       В конце концов, в СССР, где от денег зависит немного, все всегда делается по принципу - ты помог мне, я помогу тебе. Если ты помогаешь первым - это делается в расчете на будущую помощь. Инвестиции в человеческий капитал. Капитал постепенно растрачивается, когда тебе больше нечем платить в ответ. Людям свойственно забывать...
       Хорошо, что "Алеша Попович", многим ему обязанный, прислушивается к каждому его слову. А ведь вполне могло быть иначе. Скурвился же М.К., давно уже играющий в свою собственную игру.
       Его мысли вернулись к поездке в Москву. Там он остановится у шурина, повидает других родственников. Надо будет встретиться с сыном, который учится в МГИМО...
      

    4

      
      -- Итак, гражданин Семенов... Скажите пожалуйста, где вы находились 16 декабря 1975 года в районе 15 часов дня?
      -- На Большом проспекте Петроградской Стороны. В кафе у Лены - у Поповой Елены Михаловны. Я вам уже говорил. В смысле, в том кафе, где она работает.
      -- Это кто-нибудь может подтвердить?
      -- Лена может. Ну и, наверно, кто-нибудь из завсегдатаев.
      
      -- Вы говорили, что были знакомы с Гордеевым Иваном Александровичем. А квартира его вам знакома?
      -- В принципе знакома, но я давно там не был. С Иваном Александровичем что-нибудь случилось?
      -- Это тайна следствия. Насколько давно вы там были?
      -- Видите ли, году в 74 мы с ним довольно сильно поссорились. После этого я у него практически не бывал.
      -- Практически?
      -- Заходил раз или два отдать кое-какие книги.
      
      -- А что явилось причиной вашей ссоры?
      -- Да как вам сказать... Ему показалось, что я работаю на вашу организацию.
      -- Гордеев занимался антисоветской деятельностью?
      -- Об этом мне ничего не известно. Можно понять его подозрительность - при Сталине он много лет провел в заключении. Однако в дальнейшем он был реабилитирован.
      
      -- Вы знаете что-нибудь о секретной комнате в квартире Гордеева?
      -- Ни о какой секретной комнате мне ничего не известно. Что там было? Три жилых комнаты, кухня, ванная, туалет... Еще кладовка. А ни о каких секретных комнатах я ничего не знаю.
      -- А кладовка могла использоваться как секретная комната?
      -- Что вы этим хотите сказать? Я, помнится, заглядывал в кладовку, ничего особенного там не было. Может, конечно, потом Гордеев ее и засекретил...
      -- Это правда, что через вас Гордеев в механических мастерских детали для своих экспериментов заказывал?
      -- Для каких экспериментов? И в каком смысле - заказывал? Существует порядок, бумаги. Все можно проверить.
      -- Это же какое-то дикое упорство, Семенов. Вы упираетесь, как... Вам отлично известно, что я имею в виду. В мастерских ваших все налево работают без всякого оформления.
      -- По мелочи, для быстроты, конечно случалось.
      -- И что вы об этих деталях можете сказать?
      -- А что я могу сказать? Трубочка там или втулка - чертежей полных или схем Иван Александрович мне не доверял. А экспериментатор он, говорят, был хороший, от Бога. Но не доверял никому - по вышеуказанным причинам. Так в протоколе и можете отметить, гражданин следователь.
      
      -- Кстати, Семенов, в последнее время вы большей частью не живете по адресу прописки. Где вы проводите свое время?
      -- У Лены. Мы, возможно, скоро поженимся.
      -- В кафе на Большом проспекте П.С. и на ее квартире, по адресу улица Грибалевой, 35?
      -- Да.
      
       - Сами понимаете, Семенов, все, что вы говорили, мы проверим... У нас для этого есть средства.
      -- А сейчас я могу идти?
      -- Пока - можете. Распишитесь вот здесь. Вот ручка.
      
       "Алеша Попович" - а это был он, подвинул Семенову письменный прибор с установленной в нем толстой перьевой ручкой. После того, как Семенов расписался и вышел, он осторожно взял ручку платком и положил в заранее подготовленную продолговатую коробочку. Ту же самую роль - носителя отпечатков - должен был сыграть и гладкий стакан, из которого "Алеша" любезно предоставил возможность Семенову выпить воды несколько раньше.
       Он не был обязан лично вести допрос Семенова, но положение дел, совокупный вектор ситуации, если можно так выразиться (выражение в духе современного научного марксизма), настоятельно этого требовало. Не последнее, но и далеко не первое место среди многообразных обстоятельств, которые он принимал во внимание, играл интерес, проявленный генералом.
       В чем он был солидарен с Онегиным - так это в презрении, в иные минуты доходившем до ненависти, ко всей и всяческой мистике. В этом смысле он был верным учеником. Мистика - хорошее прикрытие для предательства.
       Но, эмоции в сторону, его собственные служебные - или, скорее, лично-служебные интересы также требовали более чем пристального внимания.
      
       "Алеша" снял очки, прикрыл глаза. Уверенными движениями принялся массировать лицо - брови к вискам, глазные яблоки (сквозь веки), обвисающие шеки. Не так уж часто он оставался один, но в данный момент мог не думать, как выглядит со стороны. Наедине с собой не обязательно быть логичным и последовательным. Он очень устал.
       Хотелось бы так держать в руках ситуацию, как он держал сейчас в руках свое лицо. Война отделов, оргвыводы, критическая точка карьеры.
       М.К. успел дослужиться до полковника, прежде чем попал в опалу. Потерял Канаду, однако приземлился заведующим спецлабораторией. "Алеша" был подполковником и всего лишь замом в своем отделе. В этом чине и на этой должности - очевидная перспектива скорой отправки на пенсию.
       (Чертов М.К. - прозрачный стакан водки, третья звездочка на дне...)
       Мучительный вопрос - кто выиграет при том или ином обороте дела. Исчезновение! Похищение? Бегство?
       И вдобавок ко всему - фантастические показания Литвина.
      

    5

      
      -- Привет, Таня. Месяца три с тобой наверно в кафе не выползали. Да и на работе ты почти не появлялась. Что с тобой творится?
      -- Сама не знаю, Светка, с чего начать. Много всякого.
      -- Начинай с самого главного, как всегда.
      -- Давай только кофе возьмем.
      -- Хорошо. Я возьму, а ты место держи.
      
       Татьяна закурила. Легко сказать - начни с главного. Голенастая, угловатая Светка на голову возвышалась над очередью. Оглянулась, улыбнулась Татьяне. Человек трезвых взглядов с широкими горизонтами. Верная подруга. Все умеющая, все знающая... Короткая стрижка. Жесткие черные волосы. Скуластое, смуглое, грубое, странно асимметричное лицо, но с хорошей улыбкой. По слухам, родственники за границей, не то в Штатах, не то в Израиле. Рассказать ей о чем-то - и кажется, будто появляется шанс подействовать на ход событий через эту таинственную заграницу.
      
       К тому времени, когда Светка вернулась с кофе - как положено, крепким, двойным - Татьяна жгла вторую сигарету.
      -- Не представляю, как дальше жить с В. Ф., - сказала она. Из того, что ее мучало, это вовсе не было самым главным, но с чего-то надо же начинать.
      -- Ты что, любовника завела? Он кто?
      -- Дело гораздо сложнее, Светка, - она взглянула подруге в лицо.
       Светка улыбалась, однако осторожно, выжидающе. Где-то на дне каре-зеленых глаз еще чувствовалась обычная для Светки легкая насмешка, но Татьяна знала, что насмешка исчезнет, стоит ей объяснить серьезность ситуации. Из товарищей по работе о проблемах, обрушившихся на Краснопольских, до сих пор не знал никто. Возможно, что-то знало начальство, но с ним Светка не имела ничего общего. За умение на время забыть о себе, выслушать, вникнуть, дать умный совет, Татьяна ее и ценила.
       - Видишь ли, у нас в декабре пропал Гоша.
      
       Светка больше не улыбалась.
      -- Любовника я действительно завела, а у В. Ф. появилась любовница. Да, и все это запутано в один клубок. Кроме того, делом занимается КГБ, а любовник мой тоже оттуда.
      -- Рассказывай.
      -- По порядку?
      -- Как сможешь, я разберусь.
      -- Хорошо, попробую. - Татьяна закурила третью сигарету.
      
       Выдержки из разговора.
       ...
      -- Понимаешь, так неприятно человеком манипулировать, хотя понимаешь, что ради дела.
      -- А ты уверена, что это ты им манипулируешь, а не он тобой?
      -- Он очень слабый. Я не понимаю, как такой человек мог вообще в этой организации удержаться. Впрочем, он у них в проштрафившихся ходит. Он мне сам говорил, и жена генерала тоже. Может, потому, что он считался спецом по науке и технике? Он мне признавался, что если бы его свои не опередили, не увезли в Союз, он бы точно остался в Канаде.
       ...
      
      -- Да, я тоже думаю, что Гоша жив. Только что с ним могло случиться?
      -- Я это и пытаюсь выяснить.
       ...
      
      -- Ты думаешь, то, что они нашли этого Семенова, что-нибудь даст?
      -- Думаю, да. До сих пор мои предчувствия меня не обманывали.
       ...
      
      -- Держись, Таня, держись. Ну и каша у вас заварилась. Если что надо, можешь на меня рассчитывать...
      

    6

      
       В. Ф. позвонили вечером. Татьяны, как всегда в последнее время, дома не было.
       - Слушаю.
      -- Валя? Это Алексей, - В. Ф. сразу узнал голос "Алеши Поповича". - Есть мнение, что вам надо устроить очную ставку с Семеновым.
      -- Что-нибудь прояснилось?
      -- Как тебе сказать...
      -- Что, тайна следствия?
       Разговаривая со старшим чином из ГБ, пусть и старым знакомым, В. Ф. сам удивлялся небрежности своего тона. Влияние диссидентской среды и свежего западного ветра? Во всяком случае, он теперь лучше чувствовал невидимые координаты, в которых происходил разговор. Понимал, что такой тон больше нравится его собеседнику, чем просительный или испуганный.
      -- Да нет, причем тут тайна, - подумав, ответил "Попович". - Он, похоже, в самом деле что-то знает, но увертливый. Жилистый старикан. Надо его прощупать насчет распорядка дня пятнадцатого-шестнадцатого.
      -- А очная ставка зачем?
      -- Ну, во-первых, может вы его встречали раньше.
      -- Татьяна его во сне видела.
      -- О снах Татьяны - отдельный разговор. Глядишь, она его на чем-то расколет. Самое интересное - нет у нас хороших его фотографий. То, что можно сделать в студии, это не то. Можно, конечно, чтобы вы на него сначала через дырочку посмотрели, но зачем?
      -- Когда? Я Татьяну предупрежу.
      -- Да... через несколько дней. Я тебе позвоню накануне.
      -- Татьяна на работу ходит.
      -- Не смеши людей. Можем, если хочешь, повестку прислать, или начальство ее устно предупредить.
      -- Как угодно, только уж постарайтесь ей отношения на работе не испортить.
      -- Не волнуйся ...
      

    Глава 9

    1

      
       Онегин, как и планировал, ехал в Москву "Красной Стрелой" - билеты ему нетрудно было взять в воинской кассе. В спальном вагоне. Он обдумал заранее, насколько это разумно с точки зрения конспирации. Решил, что разумно.
       Главное, это естественность. Что может быть естественнее, чем отставной генерал, который пользуется возможностью ехать в СВ. Было бы странно, если бы он выбрал более демократичный вариант.
       А если за ним следят, то от слежки на перегоне Ленинград-Москва спрятаться трудно. Вызывать машину, чтобы ехать на вокзал, он не стал, вместо этого они с Леной вышли прогуляться до метро Горьковская.
       Если наблюдать издали, единственная необычная деталь - он с "дипломатом" в руке. Издали не заметно, что под кожей черного "дипломата" - металлический корпус, а от ручки к запястью идет тонкая, но прочная цепочка.
      
       Людей на улице было немного, крупными хлопьями падал мягкий снег, наводя на банальные мысли о нечистоте людских дел, и о том, что о ней не хочется думать в такой вечер.
      
       На Кировском проспекте он поймал случайное такси. Ни по дороге, ни на вокзале, никакой слежки он не заметил. Впрочем, если опасность его ждала, то скорей всего там, куда он собрался, в окрестностях центра власти.
       Вагон был хороший, производства ГДР. В двухместном купе он оказался один. Тем лучше.
       Он открыл кодовый замок "дипломата", достал дорожный несессер (зеркальце, электробритва, крем, зубная щетка, тюбик "поморина") и любимый свой роман - "Кима" Киплинга на английском языке (засыпал он после выхода на пенсию не сразу и редко спал больше шести часов).
       Под ними были две запасных рубашки, смена белья. Дальше - бумаги в кожаной папке.
      
       Прошел проводник, собирая билеты. Онегин заказал чаю с лимоном.
       Задумался, как быть с драгоценным "дипломатом", если понадобится сходить в туалет. Брать с собой? Туалет рядом, один на два купе. Решил, что на пять минут "дипломат" можно оставить, закрыв на замок и пристегнув цепочку к металлической опоре столика.
      
       Проводник принес чаю. Онегин поблагодарил, запер дверь. Протер запотевшее окно. Пил не торопясь, глядя в темноту, в которой иногда проплывали желтоватые огни малолюдных деревень.
       В этих краях, конечно, понятнее Лермонтов, чем Киплинг - "далекие огни печальных деревень".
      
       Допил чай, лег на нижнюю полку и взялся за "Кима".
       Никогда не надоедающая книга о поисках реки, которая смывает все иллюзии.
       О мальчике и старике - тибетском ламе, ищущих вдвоем эту реку. Он до сих пор иногда чувствовал себя таким мальчиком, только старика никакого рядом с ним не было.
       Реку он, правда, однажды искал. Хотя бы ручеек, чтобы напиться. Несколько дней, оставшись в полном одиночестве, перед тем, как попасть в детский дом. В степи под палящим солнцем.
       Теперь, на закате жизни (ну, может быть, не жизни - карьеры) он знал, конечно, о буддийском учении, что все - иллюзия. Зря, что ли, полжизни работал на Востоке. Однако в то, что настоящее - "здесь и теперь", является иллюзией, он не верил. Это давало силы бороться. Прошлое, особенно отдаленное, может быть. Иногда то, что он вспоминал о своем детстве, казалось ему именно такой иллюзией, порождением более позднего бреда. И разумеется, иллюзией могло оказаться все, что мы думаем о будущем.
      
       Родителей, подобно киплинговскому Киму, он почти не помнил. Правда, в отличие от него, помнил деда с бабкой, в доме у которых рос, пока их не пришли раскулачивать. Но они никуда не ходили и ничего не искали. Читали библию, веря, что она содержит ответ на все вопросы. Родители каждый год уезжали на заработки, вероятно, надеясь закрепиться в городе.
       Дом у деда с бабкой был добротный, с оцинкованной крышей. Возможно, поэтому их и раскулачили.
       Он тогда убежал, спрятался в овраге за деревней, ночью пробрался подальше от реки, в степь. Шел, сам не ведая, куда, стараясь только держаться в стороне от жилья и вообще от людей.
       Иногда вдалеке слышались выстрелы, порой где-то что-то горело - по ночам над горизонтом поднималось тихое зарево.
      
       На второй или третий день у него, наверное, начались галлюцинации.
       Откуда у него мог взяться в руках обрез? А труп молодого бойца в красноармейском шлеме - то было видение или реальность?
       В широко раскрытых глазах юноши застыло ситцевое небо, черное входное отверстие пули зияет над левой бровью, суетятся вокруг мелкие степные мухи.
       Ему хотелось верить, что это была галлюцинация, хотя он и сейчас мог в любой момент вызвать эту картину из памяти. Для него она была реальнее любой яви.
      
       В то же время, ему хотелось верить, что самолет, а самое главное, летчик - галлюцинацией не были.
       Сначала он слышал только рокот мотора. Возможно, это просто кровь гудела в ушах теряющего сознание от зноя, жажды и голода ребенка.
       Потом из-за невысокого холма, покрытого выгоревшей травой, выскочила и сама машина - одноместный биплан. На фоне белесого от зноя неба четко прорисовывались стойки и проволочные растяжки, скреплявшие между собой крылья, и торчащая вниз растопырка колес под фюзеляжем.
       Самолет описал круг над головой растерянно стоящего Феди и приземлился, подкатившись к нему совсем близко.
      
       Открылась дверца, на землю соскочил пилот в кожаном комбинезоне. Шлем, очки, усы... Он подошел к Феде, который опустился на колени.
      
       Пилот положил руку Федору на плечо.
       - Экий ты... Доходяга.
       Рука была тяжелая. Голова у Федора закружилась, перед глазами поплыли красные круги. Он почувствовал, что заваливается на бок.
       Следующее видение: то же лицо, только без мотоциклетных очков. Бульканье, вкус воды на губах.
       - В случае чего, говори всем, что ты от Игната. В детский дом тебя надо.
      
       Он действительно оказался потом в детском доме. В Харькове. Как это получилось, он не помнил. Говорили, что его без сознания подобрали возвращавшиеся в город красноармейцы. Когда он пришел в себя, он упорно твердил, что он от какого-то Игната, поэтому отчество ему записали - Игнатьевич. Фамилию "Онегин" ему тоже дали в детском доме.
      
       Чтобы отвлечься, Ф. И. заставил себя погрузиться в чтение "Кима", дожидаясь, пока захочется спать. В романе Гималаи назывались просто холмами, "hills". Это снова навело его на воспоминания - он бывал в Гималаях.
      
       Долина Кулу, дорога на Наггар. Конец периода дождей, выглядывающие из облаков горные вершины. Бешеные реки, промоины в глинистой дороге. Дом Рерихов в Наггаре. Задание: установить наблюдение и контроль.
       Дружественные власти свободной Индии, желающие помочь великому северному соседу - и в то же время благоговеющие перед покойным Рерихом и его семейством.
       Непростая задача - но какое счастливое время. Грязь - только от сезона дождей и никакой крови...
       Хинаяна, махаяна... Он лично предпочитал Хинаяну - учение "узкого пути" в буддизме. Весь мир может быть иллюзией, но - никакой мистики.
       В конце концов Онегин заснул с раскрытой книгой в руке.
      

    2

      
       Каждую ночь В. Ф. думал о предстоящей очной ставке. С Т.В. теперь уже много недель они спали отдельно, даже когда оба ночевали дома. Просыпался, лежал без сна и думал... Что за тип этот Семенов?
       В какой-то момент он сообразил, что Семенова звали так же, как Гошу - Георгий Валентинович.
       Возможно ли, чтобы они знали друг друга? Быть тезкой - чем не повод для более близкого знакомства?
       Со своим профессором Гоша познакомился, как будто, только став студентом. Мог ли он знать Семенова раньше? Кто знает - какие-то кружки в университете Гоша посещал, еще будучи школьником...
       Не зная толком, как проходят очные ставки, В.Ф. мысленно готовил список вопросов.
      
       Не раз он задумывался, только ли Семенова хочет спровоцировать на откровенность "Алеша Попович". Может, он и их с Т. В. в чем-то подозревает? Зачем вообще устраиваются очные ставки? Обычно, если предполагается, что два человека где-то встречались и намеренно дают различные показания об одном и том же.
       Но, хоть убей, он не представлял, где мог видеться, а тем более, быть знакомым с человеком по возрасту и по своему положению похожим на этого Семенова.
       Тем не менее на всякий случай они с Т. В. сговорились: если окажется, что они где-то наяву видели Семенова, то, по крайней мере, в первый момент, до того, как им удастся переговорить между собой без свидетелей, они об этом следователям говорить ничего не будут.
       Договорились даже о тайном языке знаков, хотя это и казалось очень наивным.
      
       В то утро он был один. Т. В. так и не пришла вечером, и даже не удосужилась набрать номер телефона. Лежал в постели, курил. На часах -- начало девятого. В этот момент в дверь позвонили.
       В. Ф. набросил халат, пошел открывать.
      

    3

      
       На площадке стоял Юра Литвин. В. Ф., не показывая удивления, проводил его на кухню.
      -- Как хорошо, что вы дома... Понимаете, я не мог не прийти, я чувствовал, что просто обязан вам все рассказать...
      -- О чем?
      -- О том, что я заявил следователю. Я написал заявление, хотя сам-то я в это не верю. Они на меня давили, ужасно. Я думал, что они успокоятся, если им написать поподробнее. Мне почти ничего не было известно, так, кусочки. Надо было что-то придумать, чтобы получился связный рассказ, убедительно. На самом деле я не верю, что она может существовать.
      -- Она?
      -- Ну, машина эта - я написал в заявлении, что Иван Александрович изобрел машину времени.
      
       - Чай будете? Да вы садитесь, Юра, садитесь...
      -- Спасибо.
      -- И что же - вы написали, что он ей воспользовался? Вместе с Гошей?
      -- Да. Я надеялся, что они успокоятся, а они только и знают, что душу мотать. Очную ставку мне хотят устроить с этим Семеновым. Это у нас бывший лаборант.
      -- Вы его когда-нибудь видели?
      -- Нет.
      -- Нам тоже ее хотят устроить.
      
      -- А почему вы написали вообще про машину времени? Почему вообще эта идея вам пришла в голову?
      -- Ну я давайте вам расскажу... попытаюсь вам рассказать, что я действительно знаю.
      -- Только по порядку.
      -- Я попробую. Только это очень трудно. Вначале был этот разговор. Разговор с Иваном Александровичем.
      -- Когда? Да вы чай пейте.
      -- Когда он согласился руководить курсовой. Он дал мне адрес, я стал ходить к нему домой. Он по возможности старался реже появляться на работе.
      -- Но это был не первый ваш визит?
      -- Нет, не первый...
      
      -- Он был сильно выпивши, совсем пьяный.
      -- А до этого он тоже выпивал, вам приходилось видеть?
      -- Немного. Но и в этот раз я не сразу понял, насколько он пьяный. На ногах он держался твердо. Только когда прошли в комнату. Он усадил меня в кресло и сел сам. На столе стояли стаканы. Налил себе, предложил мне выпить.
      -- Вы выпили?
      -- Немного...
      -- Гоши там не было?
      -- Нет, в тот день нет, я уверен.
      
      -- И. А. начал говорить о путешествиях во времени. О том, почему все думают, что это невозможно.
      -- И почему же?
      -- Потому что все люди считают, что они сами могут себя вести как угодно. Что человек - самый умный. Что законы природы не могут быть умнее человека. Отсюда все парадоксы и противоречия.
      -- А они могут?
      -- Конечно. Откуда в квантовой механике одна частица знает, как ведут себя другие? Но главное, это И. А. говорил, главное - это скромность. Стал анализировать - говорит, возьми, например, "тише едешь - дальше будешь". Почему все понимают "тише" в смысле скорости? Можно ведь - скромнее, без шума, не нарушая причинно-следственных связей. А потом и говорит - видишь, я сам проводил расчеты, и показывает на толстую тетрадку. Главное, говорит, надо уважать некоторые принципы запрета.
      -- В терадку вы заглядывали?
      -- Нет, мы еще выпили, и он ее куда-то убрал.
      
      -- А что было потом?
      -- Он остался в гостиной, а я пошел искать туалет. По ошибке я заглянул в кладовку. В ГБ они все время называют ее секретной комнатой.
      -- И что там было?
      -- Много приборов, в основном, почему-то, по стенам. Но кое-что на полу тоже. Большой трансформатор, соленоид, провода.
      -- А позже вы в нее тоже заглядывали?
      -- Нет, обычно она была заперта. Наверное, действительно была секретной. Я недолго ее рассматривал, потом нашел туалет и вернулся.
      -- И вы снова говорили о машине времени?
      -- Почти нет - я решил пошутить, сказал, что была бы у нас машина времени - так из нашего времени можно бежать куда угодно. И. А. очень рассердился.
      -- Почему?
      -- Как же, говорит, куда угодно! Но потом успокоился, говорит - если уж бежать, так только в будущее.
      
      -- А потом вы о путешествиях во времени еще говорили?
      -- Я пробовал, но он больше не хотел возвращаться к этой теме.
      -- А в последний день перед исчезновением все было так, как ты раньше рассказывал?
      -- Да. Мне кажется, что после разговора со мной, в смысле, что меня задержали на площади, он был очень испуган. Он меня выпроводил, а Гоша остался с ним.
      
      -- Все это очень интересно, но зачем ты мне это рассказываешь? Мне и так было бы трудно поверить в существование машины времени.
      -- Но следователи-то верят! Я хотел вас предупредить.
      -- Ну, за это спасибо...
      
      -- Кстати, Семенов-то какое отношение ко всему этому может иметь?
      -- Не знаю. Он мог, наверное, делать для И. А. какие-то детали. Все рабочие делали. Рабочие в мастерских к нему очень хорошо относились. Уважали его. Я Семенова никогда не видел. Но я думаю, что в ГБ в идею машины времени поверили. Ну, может не поверили, но очень ей заинтересовались.
      -- Сочувствую. Ладно, Юра, пейте чай...
      
       В. Ф. закурил.
      

    4

      
       В окно светило яркое, почти весеннее солнце. Т. В. сидела у стола, плотно запахнув халат, и пила кофе. М. К. все еще спал, несмотря на яркий утренний свет - солнечные лучи уже подбирались к самой его щеке, золотя волоски на коже. Пушистый какой, подумала она. Щеку хотелось погладить. Нет уж, одернула себя Т. В.
       М. К. зевнул, веки его задрожали. Просыпался он обычно нехотя, если позволяло время. Она отпила кофе. Всегда интересно наблюдать за спящим человеком, неважно, близким или не очень.
       Она знала, что, когда М. К. проснется, скорее всего, ее ждет продолжение не слишком приятного разговора.
       Вчера М. К. предложил ей развестись с В. Ф. и выйти за него замуж.
      
       Разумеется, он то и дело повторял, что ее любит, но были у него и другие, на первый взгляд, более рациональные аргументы. Именно они вызывали у Т. В. недоверие и тревогу. С утра, на трезвую голову, Т. В. вообще казалось, что ей приходится иметь дело с очень тщательно организованным и продуманным бредом.
       А может, это и не бред, а глубоко укоренившаяся склонность ко лжи и двойной игре. Но тогда - чего хочет М. К. такой ложью добиться?
       Ей очень хотелось выкурить сигарету, но М. К. был против того, чтобы она курила в спальне. В то же время ей не хотелось прерывать наблюдение за М. К.
       Итак, в чем же состояли его главные аргументы?
       Что в них не так?
       Чего он хочет на самом деле?
      
       Если ты будешь со мной.
       Если ты будешь со мной, нам будет гораздо легче работать вместе. Ты сможешь и дальше развивать свои удивительные способности.
      
       Положение В. Ф.
       Мало того, что его положение бесперспективно в профессиональном смысле. Он до такой степени спутался с диссидентами, что теперь только будет тянуть тебя вниз. Ты хоть понимаешь, благодаря чему он может (мог) жить, как живет? Числиться фотокорреспондентом в своей многотиражке (появляться там раз в неделю), числиться на полставки в фотолаборатории ЛИТМО? Ну еще внештатником в "Смене"? А подрабатывать на свадьбах и похоронах, чтобы его при этом не обвинили в коммерческой деятельности? Очевидно - только благодаря нашему покровительству. А точнее, благодаря покровительству генерала Онегина, которого "ушли" на пенсию и который быстро теряет влияние.
       Я не говорю, хорошо это или плохо, просто в такой стране мы живем...
       О В.Ф. М.К. говорил с раздражением, если не сказать - со злобой.
      
       Мне не повезло (а теперь повезет).
       Мне не повезло, на задании в Канаде я попал в неприятную ситуацию. В служебном смысле в моем личном деле - пятно. Но если ты разведешься и выйдешь за меня замуж, в ближней перспективе это ничего не испортит, а в более дальней мы имеем шанс стать выездными... Разоткровенничавшись, М. К. не скрывал от нее своего желания остаться на Западе. Намекал, что, если действовать осторожно, то возможно, им удастся перебежать на Запад вместе.
      
       М. К. повернулся на бок, к ней лицом и спиной к солнцу. Глаза его все еще были закрыты, но губы улыбались.
      
       Наибольшие подозрения у нее вызывал последний аргумент.
       В то, что они станут выездными, если она выйдет за него замуж, было трудно поверить. Она никогда не слышала о том, чтобы мужа и жену одновременно выпускали за границу, если имелось хоть малейшее опасение, что они могут там остаться, за исключением тех случаев, когда власти хотели, чтобы они там остались. Например, семья Солженицына.
       Другое дело, очевидно, М. К. хочет извлечь все, что возможно, из ее способностей. Кто знает, может, хочет продать ее каким-нибудь зарубежным партнерам. Сдать на руки ЦРУ вместе с ее даром...
      
       Ну ничего, если М. К. будет настаивать, можно тянуть время. Решение можно отложить, посмотреть, что он еще придумает. Благо, на ближайшие дни, есть хороший предлог - очная ставка с Семеновым. А там, в конце концов, будет видно. Держись, Татьяна!
      
       М. К., наконец, открыл глаза. Высвободил из-под одеяла руку, обнажил плечо. Потянулся, зевнул, прикрыв пухлые губы ладонью. Сел, спустив ноги на пол и придерживая одеяло рукой. Она предполагала, что должно за этим последовать - он решительно откинет одеяло и проследует в ванную. Несмотря на возраст и намечающийся животик, у него было красивое спортивное тело - не то, что у сутулого и узкогрудого В. Ф.
      
      -- Ну что, приняла решение, Татьяна? - М. К. откинул в сторону одеяло, в два шага оказался рядом с ней и обнял за плечи.
      

    5

      
       Тоска, тоска в надтреснутом звонке... Софья Антоновна Онегина отчаянно любила своего мужа, хотя до смерти устала быть женой разведчика.
       Это состояние усталости не было для нее новым, наоборот. Когда ее Федя был рядом, она забывала о нем, или, скорее, старалась о нем не думать, однако оно неизменно возвращалось, когда он "отправлялся на дело".
       В прошлом, в тех случаях, когда ему приходилось работать под прикрытием посольства, они обычно выезжали за границу вместе.
       Он, конечно, периодически исчезал - такая уж у него была работа, хотя редко - надолго, иногда не давая ей никакого объяснения, иногда - давая какое-нибудь с ее точки зрения абсолютно надуманное, оба при этом были согласны, что - так надо. Про себя она именно тогда начала называть эти исчезновения - "идти на дело".
      
       Разумеется, всегда она за него беспокоилась.
       Но те долгие отсутствия, когда его посылали за границу одного, были гораздо хуже. Уж лучше беспокоиться, зная, что, если все будет в порядке, он вернется, усталый, но улыбающийся, через несколько дней.
       Конечно, неудачи иногда тоже случались, и тогда Федя возвращался чугунно-мрачный.
       Теперь они жили в своей собственной стране - что такое поездка в Москву - но она все-таки тревожилась. Как обычно, Федя ей ничего откровенно не объяснял, говорил, что навестит семью брата, повидается с сыном, учащимся в МГИМО, но она, конечно, понимала, что он едет по делу и беспокоится за результат.
       Трудно было не заметить долгие недели, потраченные им на подготовку поездки, когда он с утра до вечера запирался в кабинете.
      
       Она, конечно же, заметила и особый "дипломат", который он взял с собой в дорогу. "Дипломат", который Федя всегда использовал для перевозки особо важных документов.
      
       Проводив Федю, она вернулась домой. Заперла наружную дверь на два замка, набросила цепочку, подумав, заперла вторую, внутреннюю дверь, ведшую из небольшого "тамбура" в коридор.
       Спать ей не хотелось. Сейчас, без него, она снова остро чувствовала многолетнюю усталось. Федя обещал позвонить только завтра вечером, от брата.
      
       Зазвонил телефон. Она сняла трубку.
       - Говорите.
       Молчание.
      
       Последнее время, как правило, когда Феди не было дома, такие звонки случались довольно часто, и это ее тоже беспокоило.
       Она, разумеется, говорила об этом Феде, но он просто пожимал плечами. Равнодушно, или с раздражением, за которым чувствовалось бессилие? В эти дни он слишком был занят подготовкой к поездке, чтобы думать о чем-нибудь другом. Про себя она думала, что за звонками может стоять подловатый М. К.
      
       Снова позвонили, на этот раз в дверь. Она подошла к двери, которая вела в тамбур, долго прислушивалась. Больше не звонили и с лестницы не доносилось никаких звуков.
      
       Когда-то, в сорок восьмом году, когда они с Федей только поженились, и она еще порой мечтала о том, чтобы стать актрисой, в редкую минуту откровенности он рассказал ей, как погибла жена режиссера Мейерхольда.
       Как с ней расправилась "социально близкая" шпана по наводке людей Берии, а может, и его самого.
       Судьба Зиночки Райх ее не прельщала.
      
       Она вернулась в спальню, выдвинула ящик комода, достала из-под белья никелированный дамский браунинг. Сняла с предохранителя, дослала патрон, положила пистолет под подушку.
      
       Немного успокоясь, из небольшого застекленного шкафа достала пухлый альбом в пунцовой бархатной обложке. Старые индийские фотографии. Гималаи! Какое это было счастливое время...
      

    6

      
       Верба ждала Юру на углу Первой линии и Среднего.
       - Ну что, как вчера? Как прошла встреча? Предупредил?
       - Предупредил... Только не знаю, много ли это даст. К разговору с ГБ всегда трудно подготовиться. Слушай, давай посидим в каком-нибудь кафе.
       - В каком, например?
       - Да где угодно, хоть у метро.
       - Васькин остров мне надоел, поехали лучше на Невский.
       - Ладно, давай на Невский, - согласился Юра устало.
       На мгновение ему показалось, что пахнет весной, но это, конечно, было иллюзией, ошибкой восприятия. С залива дул резкий ветер, глаза слезились, на улице было холодно и промозгло.
       Правда, Верба смотрела весело, что было лучше всякой весны - последнее время она редко одобряла его поступки. С тех пор, как его стали таскать в КГБ, они вообще чаще ссорились, а виделись реже.
       Он улыбнулся.

    Глава 10.

    1

       Центр управления полетами... полетами... полетами...
       Поставлен в известность... известность... известность...
       Гора, казалось, заслоняла половину неба. Небо разламывалось от невыносимого сверкания ледяных граней. Гималаи... Да нет, это его собственная голова раскалывалась от боли. Вслед за ощущением головной боли пришло ощущение холода.
       Ценой отчаянного напряжения воли ему удалось вернуть себе ощущение тела, локализовать боль. "Только не спать, только не спать," повторял тихо внутренний голос в глубине еле теплящегося сознания. Ему казалось, что он лежит в горах на леднике, весь разбитый.
       Гора все еще сверкала перед глазами. Глаза, однако, были закрыты, без помощи рук век ему было не разлепить.
       Болью пульсировал затылок. Что-то не то с правой скулой и верхними зубами. Язык нащупал костяные обломки.
       Руки ломило от холода. На запястье левой руки, похоже, была открытая рана. Очень холодно было ступням ног. Ни перчаток, ни ботинок. "Но чувствительность сохранилась,"- отметило сознание.
       Сознание постепенно брало под контроль разбитое тело. Ему по-прежнему казалось, что он лежит на леднике на горном склоне (пошевелишься, и...), однако он начал задавать себе вопрос, как он мог там оказаться.
      
       Запахи - воздух пах холодной мочой, какой-то гнилью. Ничего общего с чистым горным воздухом. Очень холодно было внизу живота - возможно, это он сам обмочился после падения.
       Звуки... Что за бред, какие горы? Где-то недалеко слышались человеческие голоса, приглушенно, с более далекого расстояния, доносились звуки уличного движения.
       Он же приехал в Москву!
       С ним были документы!
       Он сумел оторвать от земли правую руку, но тотчас боль в затылке стала невыносимой, накатила тошнота.
      
       Переждав, он сумел дотянуть руку, пальцами разлепил веки. Серая кирпичная стенка, расколотая трещиной, низкое серое небо. Чуть повернул голову. Тошнота. Похоже на сотрясение мозга. Оцинкованные мусорные баки. Пальцы были в засохшей крови.
      
       Память тоже постепенно возвращалась. Он приехал "Красной Стрелой", собирался остановиться у шурина. Взял такси, но не хотел называть адрес. Велел остановиться, когда до дома шурина оставалось три квартала. Пошел дворами. Слежки вроде бы не было, но...
      
       Если память его не обманывает, за баками, невидимая из лежачего положения, должна быть подворотня.
      
       Место, где его ждали. Нападение не было похоже на случайное нападение шпаны, каких-нибудь мелких уголовников. Никаких преамбул, разговорчиков, подходов. Слишком все слажено, слишком профессионально.
       Наверное, за ним все-таки наблюдали, только издали. Тогда и коммуникация у них была налажена - с использованием современной техники. И не только коммуникация.
       Он попытался как можно точнее вспомнить последние несколько секунд, последнее, что видел перед тем, как его ударили по голове и он потерял сознание.
      
       Один стоял у баков. Он был в ватнике и походил на алкоголика или барахольщика, роющегося в мусоре. Но лицо, когда он обернулся, было молодое, глаза внимательные. При виде этого лица Онегин насторожился, хотя тип сразу же уставился себе под ноги.
       Глядя себе под ноги, он пошел наперерез Онегину. В руке у него была короткая палка, вроде ножки от стула. Шел он небыстро, однако слишком прямо и твердо.
      
       В этот момент он заметил вторую фигуру - на первый взгляд, высокого подростка с рулоном старых обоев. Подросток вышел из подворотни. Онегину в нем тоже что-то не понравилось. То, как он держал рулон?
      
       Третьего он почувствовал спиной - сработал старый боевой инстинкт. Он успел полуобернуться, начал отклоняться в сторону, готовясь отскочить, подсечь нападающего. Тоже какая-то серая фигура.
       Первый тоже теперь мчался навстречу, подняв ножку стула, похожую на дубинку.
       Последнее, что отметило сознание - рулон в руках высокого подростка теперь был нацелен прямо на него.
      
       Он, однако, остался жив. Совершенно очевидно, что действовали профессионалы, значит, вероятно, убивать не входило в их планы. Вопрос, что было их задачей - сорвать его собственный план? Кто о нем и знал, и кому это было нужно? "Дипломат" с бумагами они забрали.
      
       Он отодрал прилипший к асфальту левый рукав, осторожно, борясь с тошнотой, сел. Действительно, ни ботинок, ни перчаток, ни шапки. Лежал он не так уж долго, иначе бы все отморозил.
       Проверил карманы. Документы и бумажник исчезли.
       Нашел в кармане пальто случайно уцелевшие две копейки.
       Изо рта почему-то омерзительно пахло перегаром.
      

    2

      
       - Софья Антоновна просила меня срочно зайти, я у нее.
      -- Хорошо, - голос В.Ф. на том конце провода был ровный, без эмоций. Т. В. повесила трубку, оглянулась. Она действительно говорила от Онегиных. Софья Антоновна сидела в глубоком кресле, закрыв лицо руками.
      -- Да, ну вот, - она опустила руки. - Федя звонил из Москвы, на него напали, страшно избили, отобрали документы, деньги. Это не случайно, хотя я не знаю, связано ли это как-то с исчезновением Гоши и его профессора. Короче, Таня, вам надо быть очень, очень осторожными. Вам устраивают очную ставку с этим Семеновым?
      -- Да, завтра.
      -- Я думаю, опасность скорее угрожает ему, чем вам, но будьте осторожны.
      -- Может быть, надо его предупредить?
      -- Что вы говорите, Таня! Как вы его предупредите? Что вы ему скажете - вы его совершенно не знаете.
      -- Но может быть я сумею поговорить с ним до всякой очной ставки. Я вообще не знаю, что она может принести.
      -- Он вообще-то знает, что планируется очная ставка с вами? Может, он не хочет с вами разговаривать? А вдруг он попытается скрыться? Что бы вы ни делали - вы этим можете только навредить.
      -- Вы считаете, что Алексей Сергеевич действительно пытается нам помочь?
      -- Не знаю. Кому я абсолютно не доверяю - так это М.К.
      -- Вы думаете, он мог это устроить?
      -- Что устроить? Нападение на Федю? Откуда я знаю! От него всего можно ожидать. У Феди с собой были важные документы.
      -- А мог он быть замешан в исчезновении?
      
       Софья Антоновна взяла с журнального столика серебряный портсигар, достала сигарету. Пальцы ее заметно дрожали.
       - Будешь? - Она протянула портсигар Т.В. Та тоже взяла сигарету. Массивная зажигалка на столике была подстать портсигару.
       Софья Антоновна закурила, дала прикурить Татьяне.
       - Это все Федино, - пояснила она.
       - Ты последнее время с М.К. общаешься в сто раз больше моего, - продолжала С.А. - Ты-то сама как думаешь?
       Татьяна задумалась. Понимая важность обсуждаемой темы, она попыталась привести к общему знаменателю все, что успела прочувствовать и продумать.
       - В исчезновении он вряд ли замешан. Уж очень ему хочется узнать, что там произошло. А в остальном... Все может быть. Интриги он любит. Он с таким раздражением говорил о Федоре Игнатьевиче. Говорил, что его влияние уходит. Но разве он мог знать, что Федор Игнатьевич поедет в Москву? И как он мог это огранизовать?
       - Нападение могла осуществить иностранная разведка.
       - А бумаги ... Они могли представлять для нее интерес?
      
       - Ну... Этого я не знаю. Я, собственно, позвала тебя не за этим. Не думаю, что нам стоит обсуждать дела Феди. Ты сегодня ночуешь дома?
       Татьяна замялась.
       - У меня к тебе будет серьезная просьба - пожалуйста, не встречайся до очной ставки с М.К. Лучше бы ты с ним вообще не встречалась - ты еще не знаешь, на что он способен. И я бы хотела, чтобы сразу после этой вашей ставки ты снова встретилась со мной, рассказала о том, что узнаешь. После этого я поеду в Москву, чтобы увидеться с Федей. Сегодня можешь ночевать у меня, или поезжай к мужу. Только не встречайся с М. К.!
       - Я, пожалуй, лучше поеду домой.
       - Поезжай. Только тогда пусть муж за тобой заедет. На своей машине, или поймает такси по дороге. Если надо, я дам денег. Позвони ему.
      
       Татьяна подняла телефонную трубку.
      

    3

       - Расскажи мне еще немного об этих своих снах. Из-за чего весь сыр-бор, что вы так упорно с М. К. исследовали? В конце-концов, чего вы достигли?
       - Погоди, не спеши. Пожалуйста, не надо все валить в одну кучу. В том числе, и меня с М.К.
       Т. В. чувствовала необходимость хоть как-то прояснить свои отношения с В. Ф. накануне завтрашней встречи с Семеновым. Именно поэтому она согласилась ночевать дома, хотя могла остаться у Софьи Антоновны...
       Прояснить, она говорила себе, ради создания правильного душевного настроя. Без этого встреча не будет иметь никакого смысла, вернее, смысл может ускользнуть. В.Ф. - единственный, с кем ее внутренний камертон может быть в резонансе. Как ни крути, все-таки они оба - родители Гоши.
       Разговор, впрочем, разворачивался, как большинство их разговоров в последнее время - не лучше и не хуже обычного.
      
       - Я думаю, что без моих снов они вообще вряд ли бы обратили на Семенова внимание. И ты, кстати, тоже.
       Про М.К. я пока говорить не хочу, это завтра нам будет только мешать. Потерпишь?
       - Но конкретную информацию о Семенове я собрал безо всяких снов. Причем достоверную. А что достоверного узнала ты, кроме адреса, который, кстати, и так можно было получить в адресном столе?
       - Насколько близким другом И.А. был Семенов, узнала я! А то, что он ездил с ним в Крым? А то, что они ездили втроем, вместе с М.К.? Заметь, если бы не мои сны, М.К. и говорить бы об этом не стал. Если М.К. тебе не нравится, еще не следует, что его надо исключить, как источник информации. Твоя достоверная информация - всего лишь разговоры людей, знавших Семенова по работе. Никто из них не был настолько с ним близок, чтобы ездить хотя бы на рыбалку, не то что в Крым.
      
       - Хорошо... О чем мы с ним завтра будем разговаривать?
       - А ты думаешь, инициатива будет за нами?
       - Нет, но все равно надо продумать вопросы и вообще линию поведения. Ты уверена, что во дворе около дома И.А. видели именно Семенова?
       - Абсолютно.
       - Будем мы это завтра упоминать при посторонних?
       - Самого Семенова я бы об этом, конечно, расспросила. Но при посторонних... Может, удастся с ним встретиться потом?
       - Я бы держал информацию на самый крайний случай. Например, если он будет запираться. Если мы скажем в ГБ, что мы видели Семенова около дома И.А., они его у нас отберут, и мы потеряем все шансы с ним поговорить.
      
       - Раз нам известен телефон Семенова, почему бы нам не позвонить ему сейчас?
       - По той самой причине, о которой мне говорила Софья Антоновна! Он не знает, что ему предстоит очная ставка с нами. Если мы с ним свяжемся сейчас, он может попытаться скрыться, и новых шансов поговорить с ним нам может не представиться!
      
       - Поставь чаю!
       - А к чаю у нас дома что-нибудь найдется?
      -- Не знаю. Кажется, оставалось печенье. То, что ты последний раз покупала.
      
       Т.В. решила пока не касаться в разговоре информации, полученной от М.К. о том, что вся работа В.Ф. как фотографа, и уж наверное - все его "вольные хлеба", оказались по угрозой, поскольку зависели от хорошего отношения КГБ и покровительства генерала Онегина. Успеется, а пока посмотрим, что принесет очная ставка...
      

    4

      
       К концу вторых суток Онегин почти перестал опасаться за свою жизнь. В четырехместной палате у него было двое соседей - летчик-подполковник, которому повредило позвоночник во время катапультирования, и старый адмирал, давным-давно вышедший на пенсию. Адмирал, по его словам, пытался принимать участие в ремонте собственной дачи, в результате чего, упав со стремянки, сломал ключицу и получил легкое сотрясение мозга.
       Дело было не в травмах - они жизни не угрожали. Удар по затылку был сильный, но, как ни странно, в черепе не оказалось даже трещины.. Тупой предмет рассек кожу, кровью залило воротник. Сотрясение имелось, но не очень серьезное. "Крепкая у вас голова," заметил хирург на отделении
       Онегин, со своей стороны, был уверен, что наносивший удар умел рассчитывать свои силы и отлично знал, чего хочет.
       Ему выбили несколько зубов и сломали нос.
       Самой серьезной из травм было раздробление скуловой кости - по-видимому, удар дубинкой. Осколки кости проникли в гайморову пазуху. Несомненно, предстояла операция.
       Дело было не в травмах, а в смысле случившегося.
      
       Поначалу он не был уверен - может, ему все-таки полагалось умереть.
       Собравшись с силами, он выбрался со двора. Можно себе представить, как он выглядел - в носках, без перчаток, разбитое, залитое кровью лицо, в чистом виде - избитый до полусмерти алкаш. Кстати, уровень алкоголя в крови действительно был велик. Вряд ли, пока он лежал без сознания, ему залили спиртного в рот из бутылки. Может, сделали укол в вену. На запястьях были какие-то следы инъекций.
       Он нашел телефонную будку, позвонил шурину.
       Шурин приехал на такси, забрал его.
       От шурина он обязан был позвонить в отдел, известить о происшествии. Результат - за ним прислали "скорую", положили в спецбольницу.
      
       Все это еще не позволяло сделать однозначных выводов. Какова была цель нападения, кому оно было нужно? Какой-нибудь иностранной разведке? Он-то знал очень хорошо, что порой из политических соображений на ЦРУ, на англичан, на немцев, на израильтян готовы валить все, что угодно. Но не менее хорошо он знал, что их агенты реально существуют, и способны, если необходимо, действовать решительно, тем более, в таком относительно открытом городе, как Москва.
       У американцев и англичан есть интересы в Афганистане. У них даже могут быть источники информации в его собственном окружении - нельзя исключать того же М.К. Правда, никто в этом окружении об этой поездке, а тем более, о ее цели, не знал. О цели поездки не знала даже родная жена.
       Так что куда более вероятным представлялось, что нападение организовали "свои". Несколько человек из ближайшего окружения Леонида Ильича были в курсе его планов, иначе не удалось бы организовать встречу. С этой стороны кто-то вполне мог быть источником утечки информации.
       Нападавшие завладели его докладом, документами. Заказчики нападения теперь вольны распоряжаться этими материалами как угодно. В каком-то смысле это хуже для его плана, чем если бы он просто погиб. Теперь его аргументы, а также аргументы всех тех, кто мог бы думать, как он, можно дискредитировать заранее, и куда более основательно.
       В срыве встречи с Леонидом Ильичом теперь, конечно, обвинят его самого. Встреча готовилась тайно, поди оправдайся. Нападение явно спланировано так, чтобы его самого можно было выставить невесть кем, шпаной, каким-то акоголиком.
       К тому времени, когда можно будет организовать новую встречу (если это вообще будет теперь возможно), уже сформируется соответствующее "мнение"...
       Печальный вывод: операция его противниками проведена блестяще, его план погиб, но жизни, по всей вероятности, больше ничего не угрожает.
       То, что его положили в палату вместе с летчиком и старым адмиралом, косвенно подтверждает это.
      
       Моей жизни ничто не угрожает, зато угрожает сардару Дауду и Афганистану. Теперь старик никогда не узнает, как я пытался спасти его страну, думал Онегин.
      

    5

      
       То, что перед ними тот самый старик, которого они видели во дворе дома И.А., сделалось им ясно с самого начала, с того момента, как он вошел в кабинет. Но они ничего не сказали с подчеркнуто равнодушным видом перекладывавшему на широком письменном столе бумаги "Алеше Поповичу".
       Т. В. смотрела на руку Семенова, стараясь не выдать своего замешательства. Краем глаза она чувствовала на себе внимательный взгляд "Алеши", сидевшего сбоку. Семенов воспользовался тем, что "Алеша" глядит на нее и еле заметно пожал плечами.
       Шрам на руке. По форме - точно такой же, как был у Гоши. Такое знакомое - пожатье плеч. Что означают эти невероятные совпадения?
       В.Ф. встретился с Семеновым взглядом, но тоже постарался никак не показать своего удивления. Глаза из его сна, глаза человека на мопеде.
       Главное что Т.В. и В.Ф. поняли, что почувствовали независимо друг от друга - ни в коем случае нельзя допустить, чтобы "Алеша Попович" догадался о том, что происходит между ними и Семеновым.
      
      -- Я хочу напомнить вам парочку адресов, - сказал "Алеша Попович". - Вот, скажем, дом 35 по улице Грибалевой, квартира 55. Татьяна Владимировна, Валентин Федорович, этот адрес вам ничего не говорит?
      -- Говорит, почему же, - пожал плечами Семенов.
      -- Погодите, Семенов, я не к вам обращаюсь. Татьяна Владимировна? Валентин Федорович?
      -- Я помню номер 55, - Т.В. говорила медленно, взешивая каждое слово. - А где это, улица Грибалевой?
       Семенов не настолько хорошо владел своим лицом, чтобы нельзя было заметить его удивления. "Алеша Попович" в это время, однако, глядел на Т.В. Когда-нибудь следователи будут оборудовать свои кабинеты камерами наблюдения, подумал В.Ф.
      -- Недалеко от метро "Лесная", - сказал "Алеша Попович".
      -- Я видела этот номер во сне, - сказала Т.В. - Я поднимаюсь по лестнице и стою перед дверью. Вполне возможно, что номер дома был 35 по Грибалевой.
      -- Это квартира Елены Михайловны, моей будущей жены, - сказал Семенов.
       "Алеша Попович" повернулся к нему, но лицо Семенова успело принять равнодушное, даже сонное выражение.
      
       "Алеша Попович" вновь повернулся к Т.В.
      -- Однако гражданина Семенова вы там не видели?
      -- Нет.
       Семенов встретился глазами с В.Ф. и еле заметно покачал головой.
      -- Хорошо, вот еще один адрес...
      
       К этому времени Т.В. почти перестала слушать. Она ощущала, что мысли "Алеши Поповича" не составляют для нее секрета. Была ли это телепатия, или только иллюзия, мнимость, флэшбэк рискованных экспериментов, которыми она занималась с М.К.? Ее не сильно это заботило. В данный момент, например, представлялось ей, он думал, что черт его дернул заняться делом, в котором замешаны его знакомые.
       Но куда более важные проблемы требовали немедленного решения.
       Если это он - она посмотрела на Семенова - если Семенов это ее Гоша, каким-то неведомым образом чудовищно постаревший ("машина времени" - подсказал тихий голос), то почему на него не показывает в этот самый момент стрелка внутреннего компаса, того "шестого чувства", которое вело ее в ее снах? Почему ощущение узнавания основано на каких-то внешних, поверхностных признаках ("шрам на руке")?
      -- Если кто-то не хочет быть замеченным, он тем самым создает себе защиту, лишь бы желание было достаточно сильным, - сказал все тот же тихий голос.
       "Алеша Попович" протянул через стол фотографию.
      -- Да, я видела этот дом, - сказала Т.В., чтобы только отвязаться от "Алеши".
      -- Это кафе, где работает Лена, - сказал Семенов.
      
       Вообще-то в том, что касалось чтения мыслей "Алеши", Татьяна была не совсем права. Мысли его были значительно более сложными, и никак не сводились к элементарному раздражению. Перед ним тоже стояли важные проблемы, требовавшие от него если и не немедленного решения, то немедленного принятия решений.
       Новые данные: отпечатки пальцев на авторучке и на стакане, полученные им во время допроса Семенова, совпали с отпечатками Гоши, найденными в профессорской квартире. Однако криминалистике не известно случаев, чтобы отпечатки двух различных людей совпадали. Выводы?
       Прося провести анализ отпечатков, "Алеша" из осторожности никому не говорил, где и каким образом они получены. Почему бы и нет - небольшие услуги между коллегами всегда возможны.
       Никому вообще не было известно, что он брал отпечатки Семенова. С точки зрения материалов дела Семенов оставался всего лишь незначительным свидетелем, не имеющим прямого отношения к исчезновению. Теперь только от "Алеши" зависело, дать или нет ход своему открытию.
       Кому эта информация будет выгодна?
       М.К. с его отделом? Сама по себе озадачивающая, дойдя до М.К., она даст толчок в поддержку любых необычных теорий, вплоть до бредовой теории машины времени. М.К. окажется на коне...
       "Будет он точно генералом," - переиначились в мозгу слова дурацкой песенки. Ненавистное ухмыляющееся лицо, стакан, звездочка на дне...
       А если эту информацию придержать? Покамест это еще вполне возможно...
       Конечно, успех расследования лучше, чем неудача, но никто не ждет от него по настоящему этого успеха. Дело считается глухим. Если кто и виноват, так это те, кто обязан был следить за квартирой. Расследование поручили их отделу только после того, как стало ясно, что произошло действительно нечто серьезное - в данном случае, исчезновение.
       А покушение на генерала -- что оно означает? Какое отношение оно может иметь к делу об исчезновении? Кто за ним стоит? Не означает ли оно, что сам "Алеша" теперь находится в "группе риска"?
       Вполне возможно, что есть серьезные силы внутри самой Организации, которые не хотят, чтобы расследование закончилось успешно. И что необходимо в этом случае предпринять, а чего предпринимать не следует?
       Трудно выбирать между тихим служебным самоубийством и вполне реальным риском для жизни. Правда, служебное самоубийство на вкус несколько слаще, если оно позволяет выбить почву из под ног соперника.
       Да, информацию необходимо держать в секрете, пришел он к окончательному решению, по крайней мере, до того момента, как удастся без свидетелей поговорить с генералом. Тайна - высший козырь.
      
       - На сегодня, пожалуй, хватит, - "Алеша" выключил японский кассетный магнитофон. - Протокола пока составлять не будем, продолжим разговор, если понадобится. Давайте сюда ваши пропуска, я подпишу.
      
       Прозрачность, непрозрачность... Всем пристутсвующим очень хотелось, чтобы сознание остальных было для него прозрачным - знать чувства, знать мотивы, знать правду. Но даже Татьяна теперь сомневалась в том, что это возможно, и кажется, даже догадывалась, почему. Это как в гипнозе - невозможно заставить человека сделать то, чего он в самой сердцевине своей души по настоящему не хочет.
       Зато - и в этом она была уверена, Семенов дал им с В.Ф. свое молчаливое согласие на встречу, встречу без посторонних, на которой наконец все выяснится.
      

    6

      
       Юра Литвин и Верба ссорились. Поводом для ссоры, как обычно, послужила какая-то мелочь, некстати сказанное слово. Сам этот повод был настолько незначительным, что быстро забылся, и разговор теперь кружил, то возвращаясь, то отходя в сторону, около основной темы -- показаний, которые Юра давал в КГБ.
       Донос это, а не показания! - таково было твердое убеждение Вербы. - А хуже доноса на свете нет ничего!
       Уже несколько раз она говорила ему, что расстается с ним навсегда, однако до сих пор они не расстались. Расходились на несколько дней, созванивались, встречались, и под конец почти каждой встречи вновь насмерть ругались.
       Кратковременное перемирие наступило после того, как он повидался с Краснопольскими. Верба этот поступок одобрила - и в тот раз обошлось без ссоры.
       Сегодня занятия закончились рано, погода была хорошая, солнечная, они на метро проехали две остановки, до станции "Маяковская", а затем пошли пешком. Вербе хотелось посмотреть на "Литераторские мостки" на Волковом кладбище.
       Расстояния они недооценили, но за ссорой, которая началась вскоре после того, как они вышли из метро и выпили кофе, время пролетело незаметно.
      
       Размеров Волкова кладбища, одного из самых больших кладбищ в городе, они тоже недооценили.
       Плана кладбища у них не было, да и непонятно, где его найти, этот план. Так что "Литераторские мостки" остались где-то за кадром.
       В данный момент они шли по узкой улице. С одной стороны был бетонный забор кладбища, с другой - бетонный забор карбюраторного завода. Грязный снег, подтаявшие сугробы.
      -- Я думаю, с ними надо прекратить всякое общение. Ты же видишь, из этого не может выйти ничего хорошего. Еще немного - и они просто предложат тебе стать осведомителем. Что ты тогда будешь делать?
      -- Откажусь.
      -- Лучше отказаться сейчас, хуже не будет.
      -- Ну послушай, я же на четвертом курсе. Есть шанс, что все обойдется. Зачем торопить события? В конце концов Краснопольский действительно исчез, также как Иван Александрович. Это уголовное дело, а не политическое.
      -- Ты не веришь сам в эту историю с машиной времени. Но зачем тогда ты сам им об этом рассказывал? Мы возвращаемся к исходной точке - вполне возможно, что они сами приложили руку к исчезновению, а теперь пытаются спрятать концы в воду. А ты им в этом помогаешь!
      
       Это ужасное, горькое чувство неминуемого расставания. Грязный снег, заборы, горячая вера, что память навсегда сохранит их - как же можно их забыть, если мы шли здесь, неспособные помириться, и разговаривали, быть может, в последний раз... Юра был уверен, что если он будет твердо отказываться от всякого сотрудничества, как рекомендовала самиздатовская диссидентская литература, то его выгонят из университета. Если его выгонят из университета, его заберут в армию. За два года Верба его забудет. Слишком интенсивной жизнью она живет, слишком многообразны ее интересы. Ну, может быть, навестит его раз или два в первые месяцы. Никакой верности они друг другу не обещали - смешно, в наше-то время.
       С другой стороны, если продолжать сотрудничество со следователями КГБ, то Верба его тоже бросит и, возможно, гораздо быстрее. Прямо сейчас, сегодня. Об этом думать было еще более невыносимо.
      
      -- Я попробую, - сказал он. - Попробую отказаться от сотрудничества.
      -- Ты лучше вообще к ним не ходи. Неочевидно, что они станут тебя разыскивать. Может, ты им вообще не очень нужен.
      -- Сегодня у Краснопольских должна была быть очная ставка с Семеновым. Ну, с этим старым лаборантом. Хорошо бы с ними встретиться, узнать, чем она кончилась.
      -- Конечно, позвони им. Я думаю, они согласятся встретиться. Юра, Юра, ну я же понимаю, что тебе страшно. Пожалуйста, не бойся! - Верба взяла его за руку. Ссора на время прекратилась, расставанию дана была отсрочка.
      -- Постараюсь, - Юра был счастлив и старался не думать о будущем, когда - так или иначе - все же придется действовать.
      
       Когда они вышли к "Литераторским мосткам", уже стемнело. Ворота кладбища, разумеется, были закрыты.
      
       Послесловие издателя ко второй книге.
      
       Можно только догадываться о том, что происходило внутри такой закрытой от внешнего мира организации, как КГБ. Догадки могут основываться на более или менее предвзятых идеях в сочетании с более или менее разрозненными фактами, но в подавляющем большинстве случаев остаются всего лишь догадками. В этом послесловии я постараюсь дополнить эту историю рассказом (или простым упомнанием) о нескольких известных мне фактах, тех, о которых не имело смысла говорить ранее, поскольку "контекст" для них, как говорят в наши дни, еще не был известен читателю.
       Юра Литвин вскоре расстался с Вербой (точнее, она рассталась с ним). Он успешно закончил университет и поступил в аспирантуру. Защитился в срок, но при кафедре оставлен не был, и устроился на работу в ЛИТМО. Женился, двое детей. В самом конце девяностых он защитил докторскую и теперь профессор все в том же институте, который именуется теперь Санкт-Петербургским госуниверситетом информационных технологий, точной механики и оптики.
       Оба Саши до начала горбачевской перестройки, насколько мне известно, подумывали о том, чтобы перебраться на Запад. В ту пору на это было непросто решиться и трудно исполнить - попытаться доказать, что ты еврей, жениться на иностранке? Кроме того, уезжащим казалось, что они уезжают навсегда. Потом, когда "железный занавес" неожиданно исчез, отъезд стал казаться неактуальным - навсегда исчезнувшие друзья приезжади в гости с "того света", те, кто оставался - сами могли ездить в гости в разные экзотические страны. Саши, конечно, ездили в гости тоже, но в итоге остались в России, и до сих пор продолжают работать более или менее по специальности, хотя один из них перебрался в Москву. Они и сейчас могут подолгу говорить о "легендарных семидесятых", если попадется заинтересованный собеседник.
       "Алешу Поповича", как он и предполагал, вскоре отправили на пенсию. Сорок пять лет для подполковника - нормальный возраст. О своем открытии - совпадении отпечатков пальцев исчезнувшего семнадцатилетнего Гоши Краснопольского и семидесятилетнего Георгия Семенова - вопреки служебному долгу, он, по-видимому, не стал сообщать ни начальству, ни товарищам по работе, и Семенова на допросы никто более не вызывал.
       Напротив, М.К. заведовал лабораторией еще очень долго и вышел на пенсию только в 96-м. В конце восьмидесятых и начале девяностых его ненадолго посетила эфемерная телевизионная слава. Он рассказывал с экрана об исследованиях таинственных экстрасенсорных способностей, проводившихся в многочисленных секретных лабораториях по всему СССР, выступал в качестве эксперта, когда речь заходила о знаменитых экстрасенсах прошлого и настоящего.
       С каждым годом роль денег в окружающей жизни стремительно возрастала, их нехватка чувствовалась все более остро.
       Еще в конце 1991 года, вскоре после путча, по инициативе М.К. был создан медецинский кооператив "Экстрасенс". Известный институт, в состав которого входила лаборатория М.К., к этому времени остро нуждался в деньгах, и охотно сдал кооперативу одно институских помещений.
       Менялись названия, менялись формы собственности, но и в семьдесят лет М.К. обладал неплохой деловой хваткой. Выйдя на пенсию, он остался директором частного медицинского центра, носившего теперь менее обязывающее наименование "Волна". Кроме того, он был совладельцем российско-немецкого СП "Спектр", занимавшегося поставками в Россию и страны СНГ разнообразного "волнового" медицинского оборудования. В предвидении будущего роста цен на недвижимость купил более десятка квартир в Питере и несколько квартир в Москве.
       Его контакты с Т.В. никогда полностью не прерывались, хотя Т.В. решительно пресекала всякие попытки вернуться к прежней близости. В трудные для многих девяностые он взял ее на работу в "Спектр" (помимо прочего, это СП занималось поставками ультразвуковых установок для эхографии). Т.В. даже съездила несколько раз в командировки в Германию. Берлин, Дрезден, Лейпциг - бывшая ГДР.
       Погиб М.К. нелепо - случайно находился в одной из своих квартир, когда в нее проникли какие-то мелкие бандиты.
       Т.В. побывала у него на похоронах, но В.Ф., разумеется, не пошел...
       Советский Союз иногда сравнивают с Атлантидой, только в отличие от легендарного острова, который перестал существовать в пространстве, СССР был своебразным островом во времени.
       Настолько велик разрыв с тем, что было до, и с тем, что наступило после, настолько велика разница жизненного уклада, различие всех смыслов и ориентиров, что даже уцелевшие ее жители испытывают немалые трудности, пытаясь воссоздать в своей слабеющей памяти достоверную картину тех лет.
       Так вот точно какой-нибудь уроженец дореволюционной России, среди кумача и лозунгов, меся слякоть на демонстрации в честь двадцатой годовщины революционной бури, оставившей его доживать свой век в советской Атлантиде, пытался воссоздать в памяти милые сердцу подробности своей юности, и с удивлением бормотал, повторяя известные ему из радиопередачи слова Станиславского - "Не верю!", а в следующий момент хмурился, охваченный внезапным сомнением - быть может, это сказал Лев Толстой?
       Семьдесят лет - срок человеческой жизни. Сколько их было - уроженцев Атлантиды, канувших в Лету вместе со своим островом...
       Генерал Онегин так и не пережил советской эпохи. Московское нападение нанесло непоправимый ущерб его здоровью. Для "починки" лицевых костей ему пришлось перенести несколько операций, травмы осложнились остеомиелитом. Более месяца ему пришлось провести в больницах. Хуже того - травматический стресс, по-видимому, запустил другие разрушительные процессы в его организме.
       Через пару лет после выхода из больницы он впервые пожаловался Софье Антоновне на боли в желудке. Трудно сказать, каков был природный порог болевой чувствительности у генерала, однако при медицинском обследовании у него обнаружилась неоперабельная злокачественная опухоль, успевшая дать метастазы в печень и даже в плевру.
       Софья Антоновна - таков был их давний договор - честно проинформировала Онегина обо всем, что ей сказали врачи. Спустя несколько месяцев он скончался дома, выписанный из больницы умирать.
       Достаточно хорошо зная, как функционирует организация, в которой он служил, Софья Антоновна не удивилась, когда на следующий день после смерти Онегина к ней приехали представители КГБ. Его кабинет был опечатан. Правда, ей помогли с организацией похорон и со всеми формальностями. После похорон несколько сотрудников разобрали и увезли архив генерала. За ней самой, впрочем, оставили просторную квартиру.
       К тому времени сын Онегиных успешно закончил МГИМО и вскоре уехал работать по дипломатической линии - сначала в Сирию, а потом, с повышением, в эмираты.
       В последний период жизни генерала, после выписки, ухаживать за больным мужем Софье Антоновне помогала Т.В. Ей не приходилось никогда раньше сидеть с умирающими. Ее изумило, насколько переменился Онегин.
       До недавнего времени он казался ей человеком, замкнутым в прочную скорлупу, строгим и суровым. Посторонние могли появляться у него дома только по предварительной договоренности, ненадолго. Это относилось и к ней самой, несмотря на то, что она успела подружиться с Софьей Антоновной.
       По возвращении из больницы...
       Дело было не в изменившейся внешности - бритой голове, которая стала похожа на череп, обтянутый кожей, теле, почти лишившемся мышц и жира, вздутом животе, а в том, что теперь иногда просвечивало из-под растрекавшейся скорлупы.
       Не то, чтобы он стал теплее относиться к людям, или пытался намеренно сократить отделявшую его от других людей дистанцию - просто эта дистанция, по-видимому, совсем перестала его заботить.
       В общей сложности она провела рядом с генералом не так уж много времени - только когда Софье Антоновне было без нее никак не обойтись, и когда он, по крайней мере внешне, чувствовал себя относительно неплохо. Обычно в эти часы он спал или читал своего любимого Киплинга. Утром и вечером по графику приходила медсестра - колоть морфий.
       Однажды Онегин отложил книгу и спросил:
      -- Вам известно, что у Семенова такие же отпечатки пальцев, как были у вашего сына?
      -- Мы не проверяли, но... Для нас в этом нет ничего удивительного. Мы теперь с ним иногда видимся.
      -- Как у него дела?
      -- Жена, сын.
      -- В его возрасте? А жена та самая - буфетчица?
      -- Да. Она хорошая женщина. И сын замечательный. Мальчику пошел третий год.
      -- Что ж, с Богом... Передайте ему мои поздравления. - Онегин помолчал, чуть заметно покачал головой и снова взялся за книгу.
       Теперь, видимо, надо наконец сказать о главном - как сложились отношения Т.В., В.Ф. и их неожиданно нашедшегося сына. Сына, который оказался теперь на четверть века старше своих родителей.
       Самое неожиданное для издателя, что сказать об этом почти нечего. Требуется ли более убедительное доказательство того, что молчание важнее слов?
       Первая встреча наедине (в соответствие с молчаливым договором) состоялась через несколько дней после очной ставки. Было воскресенье, когда Семенов пришел домой к Т.В. и В.Ф. - все, конечно, понимали, что лучше обойтись без предварительных телефонных звонков.
       Обретение сына, который оказался старше своих родителей - какое нерадостное чудо! После очной ставки они почти не сомневались, что Георгий Семенов (Георгий Валентинович Семенов) это действительно их сын, только как могло случиться, что он постарел за три месяца на пятьдесят с лишним лет? А что стало с профессором, который был намного старше? Это не укладывалось в голове и заставляло думать о каких-то чудовищных экспериментах, тайно организованных КГБ. Но ведь у Семенова была биография, далеко уходящая в прошлое. На крайний случай имелась, конечно, еще неправдоподобная история с машиной времени, упомянутая Литвиным.
       Семенов вошел в квартиру, знакомую ему с детства, и последние сомнения пропали. Он был здесь своим, это была его квартира.
      -- Встретились наконец,- сказал он, глядя на Т.В. и В.Ф. выцветшими глазами.
       Попросил разрешения побыть одному в комнате, в которой когда-то жил, но оставался там недолго.
       Чай сели пить на кухне. Семенов в эту встречу с готовностью (но, по словам Т.В., довольно равнодушно) отвечал на вопросы - подтвердил фантастическую версию с машиной времени, объяснил,что случилось с профессором. В общих чертах, избегая подробностей, рассказал о своей долгой жизни. Тот факт, что о тетрадях с его воспоминаниями они узнали только от меня, по-моему, намного красноречивее слов.
       В общей сложности он пробыл у них несколько часов, обещал познакомить с женой Леной, звал в гости.
       В дальнейшем, до самой смерти Семенова, они встречались семьями, регулярно, но не очень часто. Правда, Т.В. и В.Ф. приняли самое деятельное участие в воспитании внука, с согласия Лены, с которой они сблизились гораздо больше, чем с собственным сыном. Внук в какой-то степени заменил им сына.
       Т.В. признавалась мне, что никогда, общаясь с сыном в эти годы, не чувствовала настоящей близости и родства, разве что иногда во снах, напоминавших ее сны в первые месяцы после исчезновения. Такое ощущение, что их разделял какой-то пыльный коридор. Она не сомневалась, что вновь нашла (постаревшим) своего Гошу, но про себя обычно называла его Семеновым.
       Нет, был еще один исключительный момент - момент прощания на платформе перед отъездом Гоши в Финляндию. Ему было восемьдесят шесть лет, начались нелады со здоровьем. Гоша и Лена ехали к старшей дочери Лены, вышедшей замуж за финна. Предполагалось, что в Финляндии у Гоши будет возможность пройти в госпитале серьезное медицинское обследование и, возможно, курс лечения.
       Они обнялись. Глаза Гоши блестели. Т.В. показалось, что на мгновение из-под морщинистой маски проглянуло лицо ее сына, каким он был до исчезновения в декабре 75-го года.
       В заключение несколько слов о жизни самих Т.В. и В.Ф.
       Несмотря на утрату покровительства КГБ, В.Ф. удержался на работе - и в ЛИТМО, и в качестве внештатного фотокорреспондента. Из осторожности он, правда, вновь практически перестал общаться с диссидентами и выполнять частные заказы.
       В дальнейшем, после распада СССР, он, напротив, вернулся к работе по частным заказам. Можно сказать, что эта работа кормит его до сих пор, обеспечивая ему самому и Т.В. более или менее достойную старость.
      

    КОНЕЦ


  • Оставить комментарий
  • © Copyright Соловьев Сергей Владимирович (soloviev@irit.fr)
  • Обновлено: 10/08/2010. 286k. Статистика.
  • Роман: Фантастика
  •  Ваша оценка:

    Связаться с программистом сайта.