Соловьев Сергей Владимирович
Петля Амфисбены - 1

Lib.ru/Фантастика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
  • Оставить комментарий
  • © Copyright Соловьев Сергей Владимирович (soloviev@irit.fr)
  • Обновлено: 09/07/2010. 377k. Статистика.
  • Роман: Фантастика
  •  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Полная версия романа "Петля Амфисбены" (часть первая). Журнальный вариант второй части был опубликован в ж. "Полдень 21 век", январь-февраль.


  •    С.В. Соловьев
      

    ПЕТЛЯ АМФИСБЕНЫ

       От издателя: нижеследующие записки были переданы нам их автором, в ту пору уже глубоким стариком, вскоре после путча 1991 г., с просьбой по возможности привести их в порядок и издать, если на то представится случай. Они представляли собой пачку тетрадей, от тонких, школьных, до толстых, в коленкоровом перплете. На некоторых из них значились даты заполнения, кое-какие даты можно было найти в тексте, но в целом хронология записок была (и остается) довольно хаотической. Авторских указаний относительно порядка расположения тетрадей не сохранилось, за исключением таких пометок как "предыстория" или "последняя тетрадь". Основные усилия издателя были направлены на то, чтобы в наиболее ясном виде представить смысловую связь, объединяющую в единое целое фрагменты текста. Насколько можно судить, такова была бы и воля автора, ибо зачастую даже в рамках одной тетради соседствуют записи, относящиеся к совершенно разнородным временным слоям.
      

    С.С.

    Предыстория

    (В школьной тетради за 2 копейки, без даты)

      
       Мне врезалось в память кольцо на руке у старика.
      
       Все мое детство пронизывало ощущение тайны. Она была тут, рядом, за закрытой дверью, за углом дома, за поворотом дороги - она притягивала меня и опьяняла, как влага дерево. Кольцо, которое я увидал на старческой узловатой руке - змея с бирюзовыми глазами, кусающая себя за хвост, - улеглось на приготовленное для него место в памяти, как драгоценность в предназначенную для нее бархатную шкатулку. Это благодаря ему я не мог забыть старика с его бормотанием: "Времени нет, мальчик, ты знаешь такой секрет, времени нет...", которое, скорее всего, так и осталось бы для меня пустым звуком, если бы не бирюзовый взгляд амфисбены, этого символа времени, замкнутого в кольцо.
      
       Шрам на руке...
      
       Когда мне было лет семь, я обнаружил, что пластилин может гореть. Если им обмазать конец палки, получались замечательно коптящие факелы. То был последний год, когда мы жили в доме с дровяным отоплением. Дрова хранились в кладовках в темном подвале, и когда моя бабушка в очередной раз отправилась за дровами, я пошел за ней и зажег мой факел. Пластилин расплавился и стек мне на руку. Это было задолго до встречи со стариком. На руке у старика отчетливо был виден такой же шрам, как и у меня.
      
       Постепенно вся моя скудная юность начинает возвращаться ко мне, выходя из мглы; по-видимому, это означает, что моя миссия увенчалась успехом, что мне удалось-таки, вопреки собственной неуклюжести, убедить самого себя: круг замкнулся, голубой взгляд амфисбены, благополучно ухватившей собственный хвост, может рассеянно блуждать вокруг.
      
       Если детство мое пропитывало ощущение тайны, то юность обескровливали разочарования. Подобно тому, как тайна, казалось, пряталась за каждой закрытой дверью, разочарования приходили по мере того, как двери открывались. Мелкие, конечно, разочарования, но их было много и они перевешивали...
      
       Как-то, уже студентом, я долго приглядывался к одной двери в университетском дворе, за которой, по-видимому, работал скульптор. В тусклом окошке угадывались орудия его ремесла, иногда во дворе появлялся и он сам: коренастый неприветливый бородач в рваном свитере или измазанном глиной халате. Мне до смерти хотелось познакомиться, и однажды, собравшись с духом, я еле слышно постучал, а затем, не дожидаясь ответа, толкнул обитую дерматином дверь. В мастерской стояли сотни, если не тысячи, Лениных - считая самых маленьких. Знакомиться мне расхотелось, и, извинившись перед безлюдной комнатой, я бежал.
       Этот случай - только символ великого множества других. Сколько вечеров у меня отняли скучные сборища, с позволения сказать, вечеринки, где мы не знали, чем себя занять. Не играть же по простому в "бутылочку".
      
       Мои школьные товарищи - каждый по своему -- переболели первой любовью. Одного она потрепала ветряной оспой, другого раздула свинкой, третьего навсегда искалечила...
       Я же в это время бродил по кладбищам, пытаясь уберечь, пронести, не расплескав, уходящее ощущение тайны. Они были невероятно интересны, эти ленинградские старые кладбища. То есть, собственно, петербургские. На Смоленском я нашел разграбленный склеп николаевского канцлера Нессельроде, а сколько было погребено тут статских советников, генералов, генеральских вдов, сколько разбитых и даже целых ангелов украшало запущенные могилы, какое разнообразие надгробий!
       Позднее я открыл для себя обширное Волково Поле с его "литераторскими мостками". Так много имен на надгробиях не было мне известно! Одно событие позволило мне вырваться из заколдованного круга подросткового моего одиночества. ТОГДА это было для меня обычное, мало что значашее выражение: "заколдованный круг". Ох уж эти круги... и круги кругов...
      
       ТОПКА.
       Кривая, крашеная облупившейся розовой краской дверь резко отворилась и наотмашь ударила грязную стену. На бетонную площадку выскочил длинный, бледный, будто никогда не видевший солнца парень в черном пальто. Затормозил, скрежетнув каблуком по битому стеклу, полуобернулся, полуприсел, как бегун перед стартом:
       - Ну что, будешь отнимать у бедного человека книгу, да? Будешь? Книга - источник знаний!
       - Зачем мне у тебя ее отнимать? - Второй юноша, рыжий и ехидный, едко улыбаясь, стоял уже в проеме двери. - Просвещайся, темная душа! Вернешь послезавтра, с конспектом по физике в придачу.
       - Конспект не мой!
       - Так ведь и книга не моя. И помни, что одними конспектами при твоем коэффициенте интеллектуальности не обойтись - понадобятся мудрые советы...
      
       Это теперь, с грустью вглядываясь в образы, возвращенные мне памятью, я могу сказать, что ребята здорово переигрывали. Кого они играли? Самих себя. Зеркала отражались в зеркалах, воображаемое пыталось стать реальным, и тут же новые иллюзии зарождались от поддельной действительности. Юный искатель тайны, однако, не чувствовал фальши. Его игра захватила.
      
       Оба молодых человека оказались студентами-физиками. Зачитывались книгами Стругацких, щеголяли заимствованными оттуда словечками. По выходным они становились "сталкерами", ездили в "зону" (на полигон неподалеку от финской границы), собирали там разные разности, если вляпывались во что-нибудь, то называли это "ведьмин студень", и втайне, не признаваясь даже себе самим, мечтали о "золотом шаре", который может дать "счастье для всех, даром".
       В тот день, когда я стал свидетелем сценки у розовой двери, я осмелился вступить в беседу с двумя приятелями. В полуподвале за спиною рыжего (удивляюсь, почему при любви к Стругацким остальные не прозвали его как-нибудь вроде "Юрковского" - про себя я тотчас прозвал его именно так), скрывалось нечто достаточно интересное для меня: газовая котельная, или "топка", как ее называли. Благодаря новым знакомым, передо мной открылся доступ туда - и еще в иные миры...
       Там я впервые познакомился со стихами Бродского - слепая машинопись на папиросной бумаге... Первая любовь не забывается - с тех пор некоторые особо хорошо запомнившиеся строчки повсюду сопровождали меня на запутанных тропинках времени.
      
       ТАИНСТВЕННАЯ ЛАБОРАТОРИЯ
       - Р-рубидий, скажи "р-рубидий"! - попугайчик возмущенно зачирикал и клетку сдвинули за осциллограф.
       - Гуляев, только честно, он у тебя хоть слово когда-нибудь произнес?
       - Народу тут слишком много, птица стесняется.
       - А наедине с тобой он разговаривает?
       - Конечно, он диктует ему курсовые, но Гуляев разве признается!
       - Только после прихода розовых слонов.
       - Вряд ли, волнистых попугайчиков надо обучать с детства.
       - Ему сколько лет?
       - В лаборатории третий месяц.
       - Сто!
       - Еще молодой, попугаи живут до трехсот.
       - Только не волнистые...
       - Да налейте же наконец кто-нибудь!
       Пустые бутылки (сегодня в ближайшем гастрономе было "виски") убирали в угол, под металлическую платформу, на которой стоял аппарат неведомого назначения и загадочно перемигивался сам с собой лампочками.
       - Воткните кто-нибудь паяльник, мне не дотянуться!
       Позже, оказавшись случайно около клетки, я услышал тихое, только для себя, бормотание попугая: "С-санечка хор-роший, с-скажи, скажи, С-санечка хор-роший..."
      
       Лаборатория БЫЛА таинственной: никто не ведал, когда и где делалось дело. Головы не знали, что творят руки, ноги и другие органы.
       Большую часть работы каждый старался выполнять за пределами лаборатории, но в результате выигрывала именно она - она расширялась. Она была разбросана по городу - или городам. Порою мне кажется, что в ней работали не только люди - к примеру, в ней водились мыши, так они утаскивали в норки какие-то детали и там, возможно, сооружали что-то свое, шурша и попискивая. Или наоборот, подчиняясь распоряжению судьбы, перекусывали ответственный провод, не давая совершиться открытию века. И, подобно людям, они не думали, ЧТО они сооружают или разрушают
      
       То и дело ловлю себя на том, что пытаюсь излагать события в каком-то смешном хронологическом порядке. Но что такое петля времени, если не мешок, в котором все смешалось и не должно быть слишком много складу и ладу?
      
       Мои родители меня любили, со школой мне повезло.
       Они любили меня сначала в виде любознательного мальчика, потом в виде странноватого (мягко говоря) подростка, не подпускавшего их к себе. Они не решались мне сказать и слова, когда я в пятнадцать лет с утра и до позднего вечера пропадал из дому. Они помогли мне устроиться в одну из модных физматшкол: не из самых, но неплохую. Отец был (есть) фотограф, мама работала (работает) в школе учительницей русского и литературы. Тот, кто пишет эти заметки - старше их почти вдвое. Расстояние между нами -около половины города. Интересно, могли бы они любить меня такого, каким меня сделало время?
      
       Мой блуждающий взор снова перемещается на радужные чешуйки собственного хвоста.
      
       Женщины. Не замечал я их тогда, не замечал!
       В моем представлении их, собственно говоря, и не было - одни абстракции. Хотя, конечно, пол определению поддавался - могу даже припомнить одно мягкое, как лесной мох, лоно (ничто не в силах смутить кристального взора амфисбены). Но дама, коей принадлежало сие замечательное место, не была членом нашего кружка - эдакое вторжение мшистой реальности, глухого леса, начинавшегося сразу же, едва отойдешь от костра абстракций. Она даже умела плакать.
       Она заглянула в лабораторию с одним из "наших", немного, впрочем, старшего возраста. Он уже где-то работал после окончания университета, но был "свой" - границы поколения это допускали. Его спутница, безусловно, моложе моей мамы, но так же безусловно - чужая. Они долго о чем-то шептались, затем женщина встала и ушла - я думал, совсем. В тот вечер все пили (отмечался чей-то день рождения), собираясь домой около полуночи я обнаружил ее плачущей в темном коридоре.
       Что еще?
       Я вызвался ее проводить. На тускло освещенной кухне я читал ей отрывки и написанной мною пьесы для театра абсурда (о Боже, я занимался еще и этим). Она жила (по ее словам) с партийкой-мамой; но как раз этой ночью мамы не было. В третьем часу она приготовила постель... Утром она подарила мне книжку - "Маленький лорд Фаунтлерой". Аккуратно записанный на листочке из школьной тетради телефон и адрес я вскоре потерял; книжку, правда, прочел - чтобы только сейчас вспомнить об этой истории, которую по молодости мне очень хотелось забыть.
      
       СУМАСШЕДШИЙ ПРОФЕССОР.
       - Ха-ха-ха! Хи-хи-хи! Ха-ха-ха!
       Он не может устоять на месте, подскакивает, постукивает носком ботинка, будто примериваясь, не пнуть ли рядом расположенные предметы, потирает сухие ручки, пощипывает подбородок, на котором ничего не растет, как на утесе Степана Разина, хотя щеки покрывает плохо выбритая щетина, ворует авторучки, рассовывает по карманам недоеденные бутерброды, то и дело ищет очки, теряет чужие рукописи, не успевает отвечать на письма, - он пригласил меня стать его домашним секретарем за 70 рэ в месяц.
      
       Изредка, и только когда ему кажется, что рядом никого нет, он почти спокоен, хотя мне это его спокойствие чаще вспоминается и кажется болезненнее, чем обычное хихикающее возбуждение безвредного маньяка. Теперь-то мне ясно, в чем было дело: у него зрел ПЛАН.
       Он действительно профессор. Физики. Он работает на кафедре, за которой числится лаборатория, где мы так весело проводили время.
       Однажды вечером он заявился в лабораторию. Из всех, имевшихся в наличии, его никто не знал. Я - с другого факультета, остальные и того дальше - знакомые подбирались чаще через "Топку". Буйнобородый аспирант, который провел нас через проходную, отправился в "Гастроном" пополнить скудеющие запасы спиртного. "Юрковского", который знал всех, в тот раз не было.
       Забавному старику налили коньяка из остатков, он выпил рюмочку, похихикал, рассказал анекдот и, подтянув штаны, удалился. Видимых последствий этот визит не имел.
       Позже я случайно встретил Ивана Александровича в платной поликлинике, в очереди к дантисту. Он меня узнал. Тогда-то мы и разговорились (я всегда свободнее себя чувствовал с малознакомыми людьми), и он предложил мне работу.
      
       Уже осталось рассказать немного, чтобы закончить вводную часть моей истории. Удивительно, каким неплотным кажется это начальное время - неужели и вся моя жизнь могла бы оказаться столь же призрачной, не встреться я с амфисбеной?
      
       В чем состояли мои секретарские обязанности? Профессорские апартаменты, несомненно, вносили свой вклад во всемирную лабораторию, в тот адский котел, где варится философский камень. В основном я помогал И.А. (как за глаза называли Ивана Александровича) в его повседневных научных занятиях - разбирал входящую корреспонденцию, напоминал вовремя отвечать на письма, рассылал оттиски, отвозил рукописи статей машинисткам, помогал вычитывать формулы...
       В мои семнадцать лет я симпатизировал диссидентам - нормальное интеллигентское отношение. Как можно было сочувствовать государству, готовому глупо давить любые проявления свободной мысли? Сказывались два года физико-математической школы, знакомства в "Топке"... И.А. с симпатией относился к моей симпатии.
       Вскоре уже я знал, что, помимо науки, он интересуется перепечаткой самиздатских рукописей. Естественно, большинство давалось мне для прочтения - на месте, в профессорской квартире, или в крайнем случае домой на ночь.
      
       В обширной квартире Ивана Александровича была одна комната, которая для меня в ту пору никогда не открывалась. Иногда профессор уединялся там - я догадывался, что в мое отсутствие он делает это чаще, чем при мне. Я думал, что там размножаются наиболее важные тексты. Но однажды узкая дверь комнаты без окон роковым образом распахнулась передо мной.
      
       Рыжий "Юрковский", студент, встреча с которым у двери "Топки" проложила мне путь в лабораторию - писал курсовую работу у И.А. Разумеется, "Юрковский" увлекался не только наукой. Я помню продавленный диван, жаром пышущую топку, оранжево-мутный отблеск на гранях стаканов, машинописные листки на столе - и медленно вращающиеся бобины старого магнитофона (колеса судьбы), и хрип динамика, накладывающийся на и без того хриплый баритон Александра Галича:
      
       Сможешь выйти на площадь
       В тот назначенный час?
      
       "Юрковский" и вышел - 14 декабря 1975 года, на стопятидесятую годовщину декабристского восстания - когда, по слухам, должны были состояться диссидентские выступления.
       Ему еще хватило глупости взять с собой портфель, в котором среди конспектов завалялись какие-то самиздатские материалы.
       Его задержали, отвезли в отделение милиции на улицу имени знаменитого декабриста Якубовича, обыскали, обнаружили бумаги... Ночью на пятнадцатое декабря отпустили, пригрозив, что скоро его постигнут неотвратимая кара и гнев народа.
       Все это я услышал случайно, разбирая профессорскую утреннюю почту. Как раз пришла большая пачка заграничной корреспонденции в расклеенных, как водится, конвертах: письма, оттиски статей, приглашения на конференции - профессору было, что терять!
       Звонок в дверь, удивленный голос И.А. (воспитанный "Юрковский" обыкновенно заранее договаривался о встрече), высокий, почти женский голос гостя.
       Несмотря на настойчивые попытки профессора увести нежданного гостя вглубь квартиры, "Юрковский" оставался в коридоре и говорил, говорил... Кстати, именно от разговорчивого "Юрковского" я знал, что И.А. довелось много лет оттрубить по сталинским лагерям, и что при Хрущеве он был реабилитирован... Наконец голоса удалились в направлении кухни, зашумела вода: И.А. смертельно боялся микрофонов.
       Когда "Юрковский" ушел, И.А. сразу проследовал в секретную комнату. Как бы ни было сильно мое любопытство, я бы не решился без приглашения вторгнуться в "святая святых". Скоро в секретной комнате раздалось что-то вроде громкого хлопка, и через минуту профессор пришел за мной сам.
       На серых щеках его горели алые пятна.
      
       Ныне я знаю точно, что за план был у Ивана Александровича и что именно находилось в секретной комнате, хотя долгие годы я мог только догадываться об этом, пусть и с большой степенью вероятности.
       На возвратной ветке моей жизни, в пятидесятые годы, я вновь оказался рядом с И.А. В минуту откровенности он рассказал мне о том, как однажды в лагере ему пришла в голову идея машины времени.
       Знание конечного результата делало меня терпеливым слушателем.
       В хрущевские годы, после реабилитации, безумный страх, разъедавший изнутри этого человека, почти отпустил его, но мысль о маленькой дверце, через которую можно ускользнуть, в тот час, когда за тобой придут, не давала покоя.
       Десятки, если не сотни раз мы возвращались к теме, пока проект не начал приобретать конкретные очертания.
       Добавлю, что в этот период мне удалось стать для И.А. старшим другом, и долгие годы мы были с ним на "ты".
      
       - Говорят, это противоречит принципу причинности - не верь, ничего подобного! - говорил И.А. - Достаточно предположить, что у природы есть средства развести в стороны противоречивые причинные цепи. Ты же слышал про принципы запрета в квантовой механике!
       Я не дал ему углубиться в детали.
       - Хорошо, допустим, твоя машина возможна. Ну и что ты станешь с ней делать?
       - Смешно сказать, - И.А. нетвердой рукой долил себе портвейна. - Когда меня выпустили, на поселении, я очень боялся, что меня снова посадят, и готов был бежать - куда глаза глядят. Не за границу, разумеется, - добавил он поспешно, -а, если хочешь знать, в будущее! Найди я тогда место, сарайчик какой-нибудь, где бы никто не мешал, и я бы начал прямо там свою машину строить.
       - Попробуй построить ее теперь, - мы пили в свежеполученной отдельной квартире И.А.
       - Да нет... теперь это было бы предательством...
       - Предательством ЧЕГО?
       - Нашего времени, разумеется. Исторического шанса! Молодого поколения... Я говорю студентам на лекции: сейчас время свершений! Это - лозунг, многие не верят. Я тоже не очень верю - что такое время свершений?- пустые слова. Но есть река времен, поток истории, и это не пустые слова. Правители уходят, но дела обыкновенных людей остаются. Я - обыкновенный ученый, и я должен делать то, что я способен делать, здесь и теперь. Сейчас история снова дает нам шанс - первый мы упустили из-за Сталина. Без нас будущего, может, вообще не будет. Я - решительно против эгоизма.
       И.А. откинулся в кожаном кресле.
       - И вообще, я понял, что путешествия во времени не сделают жизнь лучше. Прыгнуть назад? Для чего? Убить будущего тирана? Если обстановка благоприятствует установлению тирании, на очереди всегда много кандидатов. Поверь, заранее невозможно догадаться, кто выиграет! Это когда тиран получил власть, он пытается убедить всех, что он был единственным достойным претендентом! Стоит почитать внимательно историю. Наши усилия не пропадут даром, только если мы действуем в своем времени. А бегство в будущее - разве это не бегство? Жить в счастливом мире, пожиная плоды трудов тех, кто остался позади? Представь, что так поступят все!
       - Ну, в прошлое, скажем, можно отправиться с просветительской целью... Слышал ты разговоры о том, что, возможно, Леонардо да Винчи был путешественником из другого времени?
       - Согласен, это может иметь смысл. Хотя, если посмотреть, много ли открытий удалось внедрить твоему Леонардо? У истории свои законы. Они все ждали подходящей эпохи.
      
       Сестра И.А. внесла кофе. Где-то в глубине квартиры еще жила, угасая, престарелая мама. Дважды в неделю появлялась приходящая домработница - нормальная жизнь профессорской семьи... Я знал, что ко времени моего недолгого секретарства мама И.А. умрет, сестра, страдая от астмы, большую часть года будет проводить в санаториях. Знал, что и через пятнадцать лет профессор не будет женат, что позволит ему сохранить в целости просторную квартиру.
       Мне было грустно слушать И.А., представляя, как все сложится в будущем... Впрочем, знал я далеко не все.
       И впредь, пока не было риска встретить самого себя, я часто навещал И.А. Неоднократно я заглядывал в будущую "секретную комнату" - большую кладовку без окон. Сначала в ней не было ничего, кроме пыльного хлама, затем появился стол с инструментами и приборами...
      
       - Гоша? Мне необходима ваша помощь.
       - Надо настроить один прибор, я не смог сам, давайте вдвоем.
       - А что за прибор?
       - Увидите! Прибор включен, это срочно.
       Дверь "секретной комнаты" была открыта. Под потолком горела голая стосвечовая лампочка.
       Как только мы оказались внутри, волосы у нас на головах стали дыбом: настолько воздух здесь был наэлектризован.
       У одной стены находился наскоро собранный пульт управления со свисающими проводами.
       Что-то вроде огромного соленоида стояло вертикально на полу. Был еще стол с измерительными приборами, но основная часть электрической схемы лепилась по стенам. Не берусь судить, было ли все вместе произведением технического гения или только внешним выражением профессорского безумия. И то и другое, судя по результатам.
       - К сожалению, аппаратура немного не готова. Видите, я не могу одновременно работать за пультом и наблюдать за приборами. Давайте так: я привожу аппаратуру в готовность, затем отхожу к столу. Вы жмете на эту красную кнопку, а я буду следить за стрелками.
       И.А. старался говорить уверенным профессорским тоном, хотя, как я знаю ныне, его единственной целью было бегство. Он не мог скрыть своего волнения. Вероятно, он боялся, что я откажусь (к слову сказать, кисть руки И.А. была замотана окровавленной тряпкой), но мне и в голову не могло прийти такое нарушение научной этики. Я, как первокурсник, был предан ей беззаветно.
       - А нельзя придвинуть стол?
       - Нет. Не подходите к середине комнаты - там напряженность поля максимальна. Не обращайте внимания на визуальные эффекты, так и должно быть. Идемте к пульту, становитесь рядом со мной.
       По мере того, как он нажимал на кнопки, переключал тумблеры, крутил верньеры, в тесной комнате - или прямо внутри моей головы - нарастало бормашинное жужжание. Воздух больше не был прозрачным - около стола с приборами формировалось НЕЧТО - как бы продетая через соленоид серая труба с ясно намеченными поперечными кольцами.
       - Давайте!
       Профессор отскочил от пульта и боком, вдоль стены, чтобы не задеть занимавшую уже четверть комнаты трубу, перебрался к столу. Я нажал на красную кнопку.
       Из отверстия в ящике, укрепленном на стене, вырвался яркий зеленый луч и рассек вдоль брюхо вызванной профессором фантастической змеи. Труба резко изогнулась в мою сторону, края разреза разошлись, как губы, и я увидел серо-розовую внутреннюю поверхность уходящего в неизвестность тоннеля. Какая-то сила потянула меня внутрь.
       Вероятно, И.А. ожидал не этого. Он, должно быть, рассчитывал, что дыра окажется рядом с ним. Я помню его схваченное судорогой (чего - отчаяния, ярости, ужаса?) лицо. Колено трубы было между нами. Меня подняло, перевернуло и головой вперед втянул в тоннель. Я уверен, что И.А. рассчитывал отправиться в будущее - но меня ждала другая половина тоннеля.
      

    Общая тетрадь 96 л.

    (1971-73)

    1

      
       - Ну, молодцы, ты погляди, ну молодцы, как живые! - Красно-желтые отблески огня выхватывали из темноты лица людей, столпившихся у огромной печи.
       Что меня тогда поразило...- нет, позже лица научились молчать (кроме, может быть, лиц глухонемых) - то, что эти лица прямо кричали, выплескивая наружу хищный интерес, страх, самодовольство, опасливое удовольствие...
       Увешанный оружием курчавый коротыш в черной диванной коже уступил место у круглого смотрового окошка сутулому мужчине в пальто, каракулевой шапке и сапогах - тот выглядел более интеллигентно, возможно, благодаря очкам, поблескивавшим при вспышках. В очереди за ним стояло несколько женщин.
       Выйдя на середину комнаты, коротыш выпятил колесом грудь, расправил галифе, будто собираясь закукарекать, но, передумав, просто подошел к столу, уставленному кое-какой снедью (свечи мерцали между блюд и бутылок, как фонари на краю города) и плеснул себе водки.
       - Вот вам, товарищи писатели, реализм в действии. Это, знаете, не за столом книжки писать, - бормотал он довольно громко, ни к кому конкретно не обращаясь. Затем, полуобернувшись к красноармейцу в буденовке, стоявшему на часах у двери, сказал театральным баритоном, вновь выпятив грудь:
       - А ну, Вовка, подбрось-ка дровишек!
       Тот прислонил длинную винтовку к стене и вышел. Мужчина в пальто тем временем отсмотрел свое и перешел к столу.
       - Каково, товарищ Малахов, будет ваше мнение,- поинтересовался, на этот раз издевательски-почтительно, коротыш, - привезти еще, как вы считаете?
       - Почему бы и нет, товарищ Коган. По мне, пусть лучше горят, чем гниют. Антисанитарии меньше. Сейчас, правда, холодно, до весны могли бы и полежать, однако ж рано или поздно от них надо будет избавляться. Я лично предпочитаю ничего не откладывать на потом, - Малахов красно сверкнул очками.
       - И тепла больше,- улыбнулся Коган.- Удивительно, умирают от голода, а жир все равно есть.
       - Михалыч, вези! - гаркнул он, разом переходя в фельдфебельский регистр.
      
       Я плохо понимал, где я нахожусь. Путешествие во времени оставило мою одежду в ужасном беспорядке, но мысли в еще большем. На лбу горела ссадина. Выпав из брюха межвременной змеи, я оказался зажат в темном углу за массивным, обитым жестью прозекторским столом. На другом прозекторском столе, в центре сводчатой подвальной комнаты, был сервирован ужин.
       Первым, к счастью, меня заметил Михалыч.
       Он вошел через боковую дверь, противоположную той, куда скрылся красноармеец Вовка. Он коротко посмотрел в мою сторону, прошептал что-то и сплюнул.
       - Скольких везти-то?
       - Ну, - Коган поднял согнутую в локте руку, как мускулистый Христос на фреске Микельанджело, - Штук семь, я думаю.
       - На лоток не лягут. Трех можно.
       - Давай пять.
       Михалыч снова искоса посмотрел в мою сторону.
       - Пошли, - он сделал мне приглашающий жест рукой. На этот раз меня заметили все, кроме кудрявой маленькой дамочки, смотревшей в печь. До того, как железная дверь закрылась за нами, никто, однако, не промолвил ни слова.
      
       За дверью был короткий коридор, под потолком горела тусклая (может быть, двадцатисвечовая) электрическая лампочка.
       Михалыч тотчас ухватил меня левой рукой повыше локтя (его пальцы показались мне стальными) и перекрестил свободной правой. Я не исчезал, и он спросил сиплым шопотом: "Ты х-то?"
       - Я... студент. (Не исключено, что идиотский ответ спас мне жизнь.)
       - А-а... студент,- стальной блеск в глазах Михалыча несколько приугас. Он сдвинул брови и глубоко задумался, продолжая крепко держать мою руку.
       - Ну ладно, - решил он наконец. - Студент, это можно. Студент, это ничего. - Он снова напряженно задумался.- Если Коган будет интересоваться, ты племянник мой. Сестры Анны сын. Отец у тебя Иван. Родился ты в Питере. Пошли!
      
       Путешествие во времени дает что-то вроде частичной эмоциональной анестезии. Впервые в жизни оказавшись в мертвецкой, я не был очень шокирован. Здесь горело целых три электрических лампочки. На столах лежали трупы - и женские и мужские, некоторые очень обезображенные, но большинство не очень, иные нагие, другие прикрытые тряпьем или обрывками простыней. Позже Михалыч говорил мне, что товарищ Коган приезжал посмотреть на новый прогрессивный способ уничтожения трупов в недавно организованный государственный крематорий.
      
       Уверясь, что я не принадлежу к легионам нечистой силы, Михалыч заметно подобрел и дал мне драный тулуп, дабы прикрыть вызывающие подозрение одежды. Поверх моих чешских полуботинок мы приспособили калоши.
       Обратив внимание на мои наручные часы, Михалыч предложил дать их ему на сохранение: "Заметят - все равно отберут, хлопот потом не оберешься." Часы он сунул куда-то запазуху.
       Мы погрузили три одеревеневших тела на одноколесную тачку, того типа, что употребляют на стройках, и я покатил ее к печке под наблюдением Михалыча, предупредительно открывавшего двери, и следившего, чтобы тела не свалились на пол.
       Вовка стоял на своем посту, печка ревела. Михалыч распахнул, подцепив ломиком, верхнюю дверцу печи, и мы быстро затолкали туда новых покойников в дополнение к обвитым лентами пламени угольно-черным останкам предыдущей порции.
      
       - Еще везти? - заглядывая в лицо Когану спросил Михалыч.
       - Да хватит... - покачиваясь, как моряк в бурю, Коган мрачно смотрел на дно пустого стакана. - Выпей-ка... лучше... с нами.
       - Не могу, только из запоя-с, - извилисто улыбнулся Михалыч.
       - Ну поешь тогда что ли... А это что у тебя за новый помощник? Как звать? - осторожно повернулся ко мне Коган.
       - Георгий.
       - Вчерась приняли на работу! Да вы не беспокойтесь, это сеструхи моей сын.
       - Племяш то есть?
       - Племяш, - тотчас согласно кивнул Михалыч. - Сеструха, она в деревню уехала, так я взял его, чего ж мальцу одному-то мерзнуть.
       Глаза Когана выпукло блестели.
       - И образование имеете?
       - Реальное училище, - я предполагал, что с точки зрения Когана реалисты должны быть лучше гимназистов.
       - Хор-рошая у тебя сестра, - сказал Коган Михалычу.
       - Тригонометрию изучали?
       Я кивнул.
       - Чему равен угол в квадрате?
       - Девяносто градусов.
       - А химию?
       - Тоже.
       - Что легче сделать: нитроглицерин, динамит, пироксилин?
       - Надо учебник посмотреть...
       - Он у тебя... не анархист... случайно? А? - Коган снова обернулся к Михалычу.
       - Он у нас больше по естественным наукам. В политике слабоват, - виноватым тоном пояснил Михалыч.
       - А чего он... в углу стоял?
       - Он стеснительный...
       Коган опять смотрел на меня.
      -- И лоб ободран.
      -- Так притолоки у нас низкие...
       - Симпатические чернила... приготовлять сумеете?
       - Можно попробовать...
       - Лет сколько?
       - Семнадцать...
       - Ладно. Заглянете... к завтрашнему утру... в девять. - Выудив из нагрудного кармана химический карандаш и клочок бумаги, Коган минуты за три нацарапал записку. - Вот.
       - Ну, Михалыч, приберись тут, а нам пора... Едем!
       Спутники Когана принялись укладывать еду и напитки со стола в большую корзину.
      

    2

      
       - Вы к Когану, надеюсь, идти не собираетесь?
       После вечера за бутылкой самогона ( не с Коганом и его компанией, а с Михалычем, который немедля после их отъезда извлек заначенную емкость) моя голова гудела, но я все же узнал Малахова - по долгополому пальто и пенсне, как накануне в крематории. На сей раз в стеклах отражалось белесое небо.
       - Да нет... в любом случае, я проспал.
       - Спешу вас обрадовать, товарищ Коган отбыл экстренным поездом в город Ташкент, так что вам нет резона торопиться, если только вы не собираетесь проследовать за ним в догонку. Собственно, вчера у него была, как это говорят... отвальная? Так не собираетесь?
       - Пока не собираюсь.
       - Тогда идемте со мной, моя очередь ближе.
      
       Малахова я встретил во дворе КУБУЧ'а. Зубодробительная сия аббревиатура обозначала "Комитет Усовершеноствования Быта Ученых" и размещался он там же, где нынешний Дом Ученых - в бывшем великокняжеском особняке на Дворцовой Набережной. У Михалыча были карточки, которые там отоваривались.
      
       Я уже знал, что попал в начало 22-го года. Об истории того времени я имел самое смутное представление (главы о НЭПЕ и о "военном коммунизме" в учебнике). Но я не мог отрицать реальность происходящего: лязг одинокого трамвая на Невском (называвшемся "проспект 25 октября"), извозчики, мостовая из деревянных торцов под раскисшим снегом, не везде еще утраченные вывесками яти и еры, грубые, кричащие плакаты...
      
       - Так вы учитесь?
       - Учился.
       - В университете?
       - На математическом.
       - Всегда завидовал математикам!
       - А вы чем занимаетесь?
       - Я-то? Я - профессиональный редактор. Ну а так... переводами, журналистикой тож... Я и сейчас редакторствую - советской власти редакторы нужны... Правда, больше корректоры. Вы и языки знаете?
       - Английский.
       - Эт-то хорошо. Язык техники! Не знаю уж, большое ли за ним будущее. По-моему, скоро все будут говорить на искусственно сконструированных языках. Может быть, эсперанто... В языках, на которых говорит ныне человечество, много дикости. Но английский сейчас нужен. Франзузский - это язык дипломатов и аристократов, язык восемнадцатого века, немецкий - язык войны... хотя, конечно, и философии тоже... Английский - главный язык технического прогресса. И заметьте, у нас немногие его знают. Так что ваше знание может очень даже вам пригодиться. Но все равно, как в любом природном языке, в нем масса нелепостей. Знаете, как это: "Голый кондуктор бегал под вагоном." Ну, про оголенный провод.
       Очередь неторопливо продвигалась. Мужик с заиндевелой бородой, в ватных штанах, ватнике и валенках, насыпал железной меркой пшено в кульки и матерчатые мешочки, приготовленные ожидающими. Другой раздатчик, в сапогах, с бледным, похожим на череп лицом, выдавал вяленых лещей - по одному в руки. Под ногами метались, бешено чирикая, тощие воробьи.
       Для получения пшена у меня был выбор между не совсем чистым носовым платком и случайно оказавшимся в кармане полиэтиленовым пакетом. Малахов отвлекся, требуя у раздатчика лещей рыбу нормального размера и не кривобокую.
       - Это у тебя что за пузырь? - хмуро вопросил меня тем временем раздатчик пшена. - Химия, - так же хмуро ответил я, перенимая мрачный тон, и получил свою порцию.
       По поводу лещей я спорить не стал, и взял неполновесного, от которого отбился Малахов.
       Малахов, однако, не собирался со мной расставаться.
       - Кстати, вам есть на чем готовить? Не в печке же у Михалыча? Да и вообще, вяленные лещи требуют особого искусства. А что, пойдемте ко мне? Я тут недалеко. Такую уху завернем - сам господь Саваоф на небе язык проглотит. У меня целых две комнаты - было три, недавно уплотнили. На Мойке - через два дома от Пушкина.
      
      -- У меня по квартире соседка есть - просто чудо природы! "Долой стыд" - главный лозунг. Пропаганду в квартире вести пыталась - потом ее соседи урезонили. И представляете, не потому, что очень против факта что-то имели - она им на это, что мол революционно и гигиенично, а потому что из-за нее все перессорились - мужики со своими бабами и друг с другом, не раз уже до крови дело доходило....
      
      
       - Ольга Николаевна! Оленька! Какое совпадение! А я вот как раз Георгию, кстати, знакомьтесь, Георгий, Ольга, - я ему как раз по дороге о вас рассказывал, о том, какая вы замечательная.
       - Вы всем про меня рассказываете.
       Ольга Николаевна оказалась рослой, с медленными движениями девицей - она неторопливо подала мне загорелую руку и слегка улыбнулась. Ее волосы были очень белыми - возможно, выгорели на солнце. Наслушавшись Малахова, я не в силах был удерживать глаза на уровне ее лица. На ней были шлепанцы и довольно короткий, небрежно завязанный халат.
       - А мы, Оленька, знаете, двух лещей отхватили, сейчас готовить будем. Составите нам компанию? Не по части готовки, по части еды, конечно.
       - А если ваша жена придет?
       - Ну, мы ей оставим. У нас два леща, будем считать, что половина леща Георгия - это ваша доля, ей жаловаться не на что. Она будет не раньше шести.
       - Ладно, составлю.
      
       - Ольга - интересная женщина. Работает машинисткой в одном секретариате, берет работу на дом, я ей иногда подкидываю материалы для перепечатки. Но она не глупа, у нее есть идеи, она, поверите ли, умеет их защищать, если захочет.
       - А она действительно состоит в этом обществе?
       - Каком обществе? А, этом... Ну, как вам сказать... может быть. Вам ведь лет восемнадцать, да?
       - Семнадцать с половиной.
       - А ей больше двадцати, и она неглупа - во всяком случае, на трамвае с лентой через плечо она не ездила и в милицию не попадала. Дайте-ка мне вашего пшена.
      
       - Буйабесс по-питерски! - провозгласил Малахов. Я втайне опасался, что Ольга Николаевна не придет вообще, но она явилась в том же самом халате, в котором разговаривала с нами в коммунальном коридоре. Ноги у нее тоже были загорелые.
       Малахов сервировал еду на небольшом круглом столе недалеко от окна, чтобы падал свет. Ольга Николаевна, как дома, не дожидаясь приглашения, уселась на стул, открыв для обозрения красивые колени. Малахов принес из соседней комнаты бутылку.
       Ее содержимое перламутрово поблескивало.
       - Только я не пью, - сказала Ольга Николаевна.
       - Я знаю, это остальным. Я сделаю вам морковного чаю.
       - Лучше просто дайте кипятку. Я принесла своего, летом насушила. - Ольга Николаевна достала из кармана халата мешочек.
       - Это что у вас там?
       - Мята, малина, смородиновый лист. Хотите, отсыплю?
       - Потом. Давайте приступим! Не знаю, как остальные, а у меня слюнки текут.
      
       - Ну, поднимем бокалы! Георгий, за встречу!
      
       - От первой, как говорится, до второй...
      
       Чернила залили окно, затекли в комнату. Малахов зажег керосиновую лампу. В складках халата Ольги Николаевны завелись тени. Тут явилась жена Малахова. Ольга Николаевна тотчас, извинившись, ушла, я тоже вскоре начал прощаться. Малахов меня не удерживал, только проводил со свечой до выхода во двор.
       - Будьте осторожны, в городе вечерами небезопасно. Хотите - заглядывайте завтра в редакцию, нам нужен корректор. - С этими словами он сунул мне в руку бумажку с адресом.
      
       К счастью, до Михалыча было не слишком далеко. Центр города в двадцатые годы мало отличался от того, который я знал. (Только крематорий вскоре перевели на окраину.)
       Даже почти полное отсутствие освещения не очень мне мешало. Главной удачей надо считать то, что я избежал встречи с бандитами, которых в ту пору действительно было много. Миновали меня и патрули, которые могли оказаться едва ли лучше для человека без документов.
      
       - Обвесили тебя, что ли? - сказал Михалыч, разглядывая мешочек с пшеном.
       Я стоял перед ним в растерянности: только сейчас я сообразил, что отдал за пшено и леща два талона с ЕГО декабрьской карточки - но где лещ и где половина пшена?
       Между тем, Михалыч, похоже, готовился к моему приходу. На железной плите закипал чайник. В ярком свете керосиновой лампы маслянисто поблескивала селедка на тарелке, украшенная кружочками лука.
       - Я встретил Малахова... он вчера тут был... он позвал меня к себе... предложил работать в редакции... Вы не беспокойтесь, я отработаю...
       - Для этого еще надо оформиться, чтобы карточку дали, - впрочем, беззлобно, усмехнулся Михалыч.
      
       Михалыч потянул за край мешочка. Наконец ему удалось оторвать кусочек полиэтилена. Он поднес обрывок к отверстию лампы. Полиэтилен стал плавиться и капать вниз.
      
       - Часы твои поглядеть можно? Чудные какие-то...
      
       - Так откуда же ты взялся? - спросил Михалыч, резко повернувшись ко мне. - Войти незаметно ты вчера не мог. Ожить - тоже; я всех в мертвецкой знаю. С Коганом ты не приезжал, он бы тебя знал. Материал у тебя чудной, - он подул на полиэтилен,-часы тоже вот... Где такие делают? Может, в Англии? А по-русски написано: "Юность". Чудеса. Так откуда?
      
       - Из будущего...
      
       - Говоришь, из будущего? Ну, садись. - Михалыч тоже сел. - И что же там у вас в будущем творится?
       - Да ничего особенного... - я чувствовал себя студентом, не выучившим вопроса. - Ну, мы спутник запустили в 57-м, ну, американцы на Луне побывали...
       - А у американцев, что же, революция была? - перебил меня Михалыч.
       - Нет, не было. В сорок пятом они атомную бомбу взорвали.
       - А что такое спутник?
       - Аппарат такой, вокруг Земли летает. Его запускают ракетой, и он летает вокруг. Маленькая Луна.
       - Ракетой, говоришь?
       - Ракетой.
       - А тебя что, тоже ракетой запустили?
       - Нет, конечно. Был эксперимент... В прошлое я по ошибке попал.
       - Про Циолковского ты слышал?
       - Слышал.
       - А про Федорова Николая?
       - Нет. Это кто?
       - Странно. Циолковского мало кто знает. Но он же Федорова Николая ученик! Но Федорова, ты говоришь, не знают у вас в будущем. Ладно, скажи, а война новая с германцем у вас была?
       - Была. С 41 по 45-й.
       - По предсказанному, точь в точь... Наши победили?
       - Победили, только народу погибло много.
       - Ты ешь, ешь, - воскликнул Михалыч, подвигая ко мне тарелку. Ты не волнуйся, еда у меня есть, тут место хлебное. Народу, говоришь, погибло много? А кто еще-то воевал?
       - Да все. Мировая война. Началась война в 39 - сначала немцы Польшу захватили, а потом почти всю Европу. Итальянцы им помогали. Муссолини! Фашисты. У немцев тоже фашизм был. Потом напали на нас. В общем, получилось, что мы с англичанами и американцами против немцев и итальянцев. И японцев.
       - Я с японцем воевал, - Михалыч засучил рукав и показал глубокий шрам.
       - Японцы сначала американцев и англичан били, нас не трогали, а потом, когда немцев победили, мы их все вместе добивали. На них атомную бомбу сбросили.
       - Что еще за бомба такая?
       - Ну, атомная. Атомы некоторых металлов могут расщепляться, и происходит взрыв. Целый город может уничтожить.
       Михалыча, к счастью, не очень интересовали научно-популярные подробности.
       - Ты сам-то с какого года к нам сюда?
       - 75-го.
       - А почему коммунизма нет?
       - А его, может, и вообще не будет. Строить некому. Да и не верит уже никто. При Сталине сами всех энтузиастов перебили.
       - При Сталине перебили? - Михалыч задумался. Выбрался из-за стола, достал из ящика буфета широкий альбом в тисненой красной обложке.
       - При этом? - Он не сразу нашел среди бородатых вождей безбородое усатое лицо. - Альбом мне Коган подарил, - пояснил он.
       - При нем. В 37-м.
       -А как же это случилось?
       - Ну, после смерти Ленина разгорелась борьба за власть, Сталин всех победил...
       - А когда... Когда Ленин умер? - этот вопрос Михалыч прошелестел мне на ухо.
       - В январе 24-го.
      
       Наша игра в вопросы и ответы затянулась надолго, но в результате я, видимо, завоевал доверие Михалыча, что, правда, не принесло мне в будущем особой пользы, ибо вскоре наше знакомство прервалось.
      
       Концовку вечера я помню плохо. У меня начинался насморк, трещала голова. Михалыч что-то говорил про поэта Хлебникова, который предсказал войну с германцами в 41-м, к столетию со дня гибели Лермонтова.
       Потом стал рассказывать мне о Николае Федорове, чьим верным последователем он оказался. Особенно его воодушевляла мысль о будущем научном воскрешении мертвых как высшей цели человечества. Через учение Федорова он и познакомился с Циолковским, который, по его словам, разрабатывал конструкцию космических станций для того, чтобы обеспечить воскресшенным место для расселения. К Циолковскому он ходил пешком в Калугу.
       Даже работу в крематории он обернул во славу своей веры: стремился спасти от сожжения хотя бы малую часть каждого покойника, чтобы использовать ее в деле будущего научного воскресения. Все дно буфета занимали коробки с прядями волос и высохшими кусочками кожи, возле каждого из которых мелким почерком было написано имя покойного или хотя бы дата и время сожжения тела.
      
       Как адепт учения, возлагавшего надежды главным образом на будущее, Михалыч очень интересовался предсказаниями и мучал меня до изнеможения. Наконец, видя, что я не в силах продолжать, он снял со своей кровати шинель и постелил мне на полу. Заснул я как убитый - а проснулся со страшной головной болью - у меня начиналась испанка.
      

    3

      
       Весна! Я переболел испанкой, а затем еще сыпным тифом. Хорошо, что я пропутешествовал в не очень отдаленное прошлое - боюсь, иначе я бы просто благополучно умер, встретившись с такими болезнями, о которых забыла наша имунная система. В незанавешенные окна бьет мартовское солнце.
       Днями стучит капель, но к вечеру холодает, окна розовеют, лиловеют, и начинают позвякивать сосульки. Зажигают керосиновую лампу, и около нее собираются выздоравливающие. Курят махорку, разговаривают.
      
       Часто - о недавно кончившейся Гражданской. Мне трудно отделить рассказ о реальных событиях от пены уходящего в землю бреда.
      
       Это - Боткинские бараки.
      
       На голове моей, как трава, отрастают волосы, скошенные тифом.
      
       Я сочиняю стихи,только мне нечем их записывать. "Точно окунь весною, глотая куски синевы..." В стиле раннего Бродского - как он мне нравился в 17 лет!
      
       Ко мне приходят гости: Михалыч (проститься: он решил уйти из Питера, чтобы жить в коммуне, созданной последователями Федорова где-то в Сибири, и повиниться: пришлось загнать мои часы), Ольга Николаевна (по доброте: узнала, что я попал в больницу и забегает теперь по дороге с работы - иногда приносит поесть; широкое мягкое лицо, сильные мягкие руки), Малахов (этот - последним, когда уже дело совсем идет на поправку: звать работать домашним секретарем, числясь по должности в редакции корректором).
      
       - Значит, вы говорите, что НЭП - это надолго?
       - До конца двадцатых.
       - Семь, восемь лет, так?
       - Получается...
       Малахов уже в курсе. Как он узнал? Сопоставил то, это, потолковал с Михалычем, пока тот еще был здесь, - по хорошему, за бутылкой. Прихватил мой полиэтиленовый мешок из-под пшена - не то для коллекции, не то в виде вещдока, но с какой именно из этих двух целей, мне так и не удалось установить.
      
       Когда он слышит, что ко мне заходила Ольга Николаевна, он мрачнеет.
      
       Вообще-то он прямо лучится дружескими чувствами. Торопит меня выходить из больницы - "нельзя так, вы больно засиделись". Помахивает в воздухе пачкой непривычно-белых банкнот - червонцы. "Выписывайтесь, выписывайтесь, не киснете, пойдемте пиво пить." " Не забудьте взять выписное свидетельство, и побольше справок. Раз было две болезни - пусть дают две справки. Говорите, что память потеряли, при тифе это бывает. Если надо, я сотрудников приведу, Ольгу Николаевну, засвидетельствуем вашу личность. Вообще, осознайте, что вы заболели очень кстати, у вас будут отличные документы. Без вашей болезни у вас, как пришельца из будущего, были бы гр-рандиозные проблемы."
      
       Все было проделано (подделано) по плану. К началу апреля меня выписали. Мы действительно пошли пить пиво в нэпманскую пивную на Старо-Невском. Это было мое первое действие в качестве относительно свободного человека.
       За годы моей жизни я тысячи раз слышал знаменитую фразу, мол "жить в обществе и быть свободным от общества нельзя" (надеюсь, мне не придется выслушивать ее еще и после смерти, что, учитывая циклический характер моей биографии, представляет серьезную опасность) - и я давно понял, что можно быть свободным ВНУТРИ даже очень не свободного общества. Зачем же от? Так и рыбы останутся без воды... Да... Может быть, с избавления от больничной неволи походы по забегаловкам стали для меня символом освобождения, и более-менее так и есть до сих пор.
       С другой стороны (ох уж эта диалектика!), поход в пивную был первым моим действием в качестве члена коллектива - я ведь пошел в компании Малахова и по его товарищескому настоянию...
       Малахов платил, тем самым моя зависимость от него становилась все крепче.
       А зависел я от Малахова по всем статьям и вполне объективно.
       Жить мне было негде. Деньги были у Малахова. На улицах по случаю теплой погоды было много нищих и калек (для меня, родившегося в Питере в 58-м - непривычно много) самого разного возраста и в самых невероятных отрепьях, и каждый напоминал мне своим видом о том, кем я могу стать и как могу сгинуть на пути к тому времени, которое еще недавно, не задумываясь, считал своим.
      
       Я был благодарен Михалычу, с заботливой предусмотрительностью изъявшему все подозрительные части моего одеяния, и заменившему их на поношенные, кое-где заплатанные, но вполне приличные, тщательно выстиранные вещи, ничем не напоминавшие о будущем.
      
       От перенесенных болезней или просто от вызванной ими слабости мое обоняние очень обострилось. Меня одолевали запахи: соли, кисловатого пива, соленой рыбы, немытого тела; конского навоза, дыма и пыли с улицы. На апрельских улицах пахло пылью.
      
       Удивляюсь, до какой степени малое место в моей жизни от рождения и до восемнадцати лет (я рожден весной) занимали чувства. Самые обыкновенные, конкретные, то же обоняние. Теперь они брали свое, но зато для мыслей места оставалось мало. Однако Малахов твердо руководил мною.
      
       - Первое дело - прописка. Зайдем ко мне, вы поспите, пообедаем - кстати, и пивом пахнуть от вас перестанет, и - к участковому надзирателю. Время, сами знаете, хоть и проще, чем раньше, но все равно сложное, так что без бумажки нельзя. С пропиской оформим вас в редакцию курьером - это, пожалуй, завтра. Да, спать пока придется у меня - но жилье вам найдем, мне обещано твердо.
      
       (К слову: в сии первоначальные годы еще можно было прописываться у знакомых, не имея своего угла! Правда, идя к участковому, Малахов нес что-то продолговатое под пиджаком.)
      
       Во время семейного обеда у Малаховых я впервые рассмотрел его жену - а может и впервые увидел. Я не чувствую себя вполне уверенным, та ли это самая была женщина, что в декабре. Логика говорит, что нет...
       Черноглазая, маленькая, она так старалась казаться незаметной, что неотвратимо притягивала внимание. Пальцы у нее были как у школьницы, в чернильных пятнах, с заусеницами. Она много курила.
       - Ой, Маша, ну дымить-то столько зачем! - восклицал Малахов. - Потолок весь закоптишь, белить придется. И в лавку за папиросами кому бежать?
       Маша, однако, отворачивалась и продолжала палить папиросы. Стоило ей выйти, Малахов зашептал:
       - Вы с ней поделикатнее, прошу. Я сам не знаю еще, в чем дело - но что-то было, точно. Ужасное что-нибудь. Она была учительницей в земской школе. Где-то в Сибири или на Волге. Я ее на вокзале подобрал: стоит, ничего не понимает, девки кругом на нее косятся, у меня сердце кровью обливается. Видно, что голодная. Я ее за рукав взял, домой привел, накормил, ванну натопил - молчала, представьте, но слушалась! Хорошая женщина, а что было - не знаю. Недавно расписался. Но не говорит.
      
       Малахов дал мне отдохнуть немного и ( как я уже говорил) повел к участковому. Благоразумный Малахов пошел внутрь сам, а меня оставил дожидаться в приемной. Вскоре он вышел со справкой о прописке. Так я еще одним корешком врос в прошедшее время.
      
       Даже Малахову, с его пробивными способностями и высокими знакомствами, требовалось время, чтобы найти мне комнату. Иногда Малахов брал меня в редакцию, но чаще оставлял работать дома, опасаясь оставлять пришельца из будущего наедине с любопытными сотрудниками. Днями я правил (обычно безграмотные) тексты рабкоров, сидя в комнате с продавленным кожаным диваном, которую он использовал как кабинет. В ней был массивный департаментский стол (на боку красовалась медная дореволюционная бирка с инвентарным номером), на столе - керосиновая лампа с подставкой в виде бронзовой женщины, рядом - мягкие кресла и по стенам (какое счастье!) заполненные книгами полки. Я, конечно, любил читать - чем еще было заниматься подростку, рожденному во второй половине двадцатого века в, как утверждают, самой читающей стране мира. Да еще если (от природы ли, по воспитанию), но другие люди оставались для него закрытой книгой и при всем желании он едва ли мог читать в них даже по слогам.
       В малаховской библиотеке было множество интересных книг. Вопреки теории прогресса, более интересных, чем те, что я читал в детстве. Большинство из них было мне совершенно незнакомо, и не потому, что они устарели в последуюшие сорок лет. Они исчезли : почти - или совсем?
       ( Почти - или совсем? Мне стало самому настолько интересно, что, прервав работу над этой страницей воспоминаний, я предпринял небольшую экспедицию по библиотекам. В Публичку, в Университетскую. Пожалуй, две трети авторов я смог отыскать в каталогах. Если же говорить не об авторах, а о книгах, то процентов десять. Разумеется, есть еще спецхраны... О поисках старых газет, по коим мне бы хотелось проверить свою память, я напишу где-нибудь в другом месте.)
       Среди Малаховских книг была и огромная Библия в коже -с подчеркнутыми карандашом строчками и антирелигиозными комментариями на полях. Вслух дома Малахов над религией не шутил, оставляя комментарии для трескучего редакционного пользования.
      
       Когда Малахов приходил домой, если было еще не очень поздно, я иногда ненадолго выходил погулять, но чаще читал, сидя в углу кабинета. Малахов прогулок не одобрял. ( Вы еще не готовы. Поживете еще в нашем времени, привыкните, переселю вас в отдельную комнату, и гуляйте на здоровье.) А мне не хватало одиночества.
      
       Малаховская квартира оказалась первой коммунальной квартирой, где мне довелось существовать. Если величиной коммуналки считать число скопившихся в едином квартирном пространстве семей, то эта была не слишком большой. Может быть, десять семейных ячеек. Малахов был самым высокопоставленным ее обитателем, так что мне не пришлось с ходу хлебнуть коммунального горя... Вникнуть в тонкости местной политики я тоже не успел. Лишь много позже я осознал всю сложность стоявшей перед ним задачи и изящество найденного им решения. Главным его мотивом, видимо, было обезопасить бесценного пришельца из будущего от нежелательного внимания соседей. В ту пору я думал иначе...
       Многое он вынужден был оставлять на волю случая, но все же он мог с достаточным основанием предположить, что мне достанет ума, чтобы не вести с кем попало рискованных политических разговоров и не рассказывать о себе каждому встречному. Важно было, чтобы никто не мог загнать меня в угол въедливыми расспросами. Повседневное наблюдение и учет странностей тоже представляли большую опасность. Отдельную квартиру обеспечить он тогда не мог - даже и для себя. Он (а не я) чувствовал, что надо спешить...Движения всех действующих лиц несколько ускорил один эпизод.
       Эпизод состоял в том, что я зашел попить чаю к Ольге Николаевне.
      
       Ее комната находилась в тупике сразу за второй кухней (в квартире их имелось две), - для чаепития очень удобно. Во вторую кухню вход был с черной лестницы, и начиная с некоторого часа гости могли заходить, никого особенно не беспокоя. Иногда соседи устраивали довольно абстрактные скандалы, обвиняя Ольгу в том, что она пускает бандитов, однако никто не делал даже попытки вызвать милицию - не из страха перед бандитами, а потому, что на самом деле она пускала Малахова. Разумеется, тогда я об этом не думал. Я даже не знал, что она живет в этой части квартиры, хотя несколько раз пользовался "демократическим" входом. Я застал ее у керосинки.
       - Здравствуйте, Георгий. Что же это вы, из больницы уже давно как вышли, а не заглядываете. Вроде мы с вами теперь соседи, - она лаского улыбнулась. - А я вот чай пить собиралась. Составите компанию?
      
       Я помню букетик ландышей на столе, свет, падавший из похожего на бойницу окна. Отовсюду свисали пучки высушенных трав - помню запах (этих трав, а не ландышей) , приятный, похожий на запах сена, но более тонко смешанный. Чай, разумеется, тоже был травяной. Это милое воспоминание - как картинка на столе в полумраке: светлое пятно, рамка, пыльные обои, и так же неожиданно, как могло бы быть в проточенном тайными ходами папском дворце времен Борджиа или Медичи, в картинке моей открывается дверь и заглядывает Малахов.
      
       - А, вы здесь, Гоша.
       Потом как-то Ольга сказала мне, что была очень растеряна, но по ней это не было заметно, как, впрочем, никакого волнения не почувствовал я и в Малахове.
       - Пройдите, пожалуйста, сейчас в кабинет, у меня для вас срочная работа. Кстати, мы нашли для вас комнату, так что завтра можете справлять новоселье.
       Я извинился, быстро допил (сам по себе не слишком интересовавший меня) травяной чай и пошел править очередной глупый репортаж.
      
       Оставшаяся часть этой тетрадки будет посвящена еще одному эпизоду, который произвел на меня в то время большое впечатление, но, по-видимому, связанные с ним события не имели никаких последствий в будущем, разве лишь через меня самого. Это будущее (теперь снова прошлое) вообще кажется мне чем-то вроде "черной дыры", столь модной у современных астрономов. Все мировые линии только входят в нее, и ничего не выходит наружу - остается выяснить, как же я-то сумел пролететь мимо?
      
       Репортажей для правки у Малахова всегда было в избытке - сомневаюсь, что действительно работа была такой срочности. Малахов загрузил меня и исчез - якобы, требовалось его пристуствие в типографии.
      
       Я работал приблизительно до полуночи, после чего в керосиновой лампе кончился керосин - ее держала над письменным столом Малахова уже упомянутая бронзовая дева, изображающая Истину. Лампа была небольшой, и в ней помещалось не так уж много. Я не собирался бросать работу - но, как я понимал, предстояло разбудить жену Малахлова, поскольку я не знал, где хранились бидоны с керосином. Я ошибался - она стояла прямо за дверью, отделявшей комнату от кабинета.
      
       ... Я постучал и, не дождавшись ответа, нажал на бронзовую ручку. Дверь была не заперта. В комнате было темно, если не считать слабого красноватого отсвета, падавшего от печки. Уличные фонари в то время почти нигде не горели, но и мерцания углей хватало, чтобы увидеть перед собою женский силуэт.
       - Не двигайтесь, Георгий, у меня пистолет. Только не подумайте обо мне плохо - я не подглядывала за вами. Пожалуйста, пройдите в кабинет и присядьте на диван.
       Страха я не испытывал. Мне еще не пришла в голову мысль, столь часто отравлявшая мне середину жизни, что ничего не гарантировано, и мой путь в будущее вполне может прерваться. Причин сопротивляться у меня не было: основным чувством было, пожалуй, любопытство.
       Жена Малахова бесшумно подошла и села рядом со мною.
       - Не бойтесь. Я хочу с вами поговорить. Я знаю, что вы - человек из будущего. Наши безумства вам, должно быть, чужды. Именно поэтому я выбрала вас.
       Если вы можете воротиться в свое время - запомните, сохраните то, что я буду говорить. А если не можете - лучше забудьте, но я все равно должна сказать вам. Вы не такой, как другие...
       Знаете, я закончила гимназию. Могу говорить на четырех языках. Я работала учительницей. В одном из хлебных районов. Вас когда-нибудь насиловали? Вряд ли. Знаете, это очень скучно. Долго, больно, особенно если их много, - страшно, сначала, что убьют, потом, что, может, сифилисом заразили. Последствия тоже. Ребенка от этих скотов я не хотела. У меня теперь не может быть детей.
       - Кто это был?
       - Не знаю. Они не сказали. Думаете, имеет значение, за или против революции они были?
       - Вряд ли.
       - Вообще-то имеет. От этого зависит, где они могут быть сейчас. Если за, то они по эту сторону границы. Но, собственно, что я хотела сказать...Я хотела...Если не прощать, то уже не скучно.
       - Вы не прощаете?
       Что мне оставалось, если я не хотел соскользнуть с протянутой через темноту струны разговора? Откликаться, как эхо (для этого даже есть название в психиатрии - эхолалия).
       - Нет. Я не прощаю. Этот пистолет принадлежит мне, а не Малахову. Я раздобыла его после... события. Там были бои, так что с оружием было несложно. Одного из них я нашла еще там. Этим ничего не исправишь... но все же чувствуешь себя иначе. У меня есть след - один из них забыл жестяной портсигар, на котором был процарапан один питерский адрес. Я поехала в Питер.
       - Чтобы отомстить?
       - Ну, не только. Оставаться все равно было нельзя.
       - Вы действовали одна?
       - А вы не работали следователем в своем будущем?
       - Нет. Я просто пытаюсь понять.
       - Вы думаете, я должна была позвать кого-нибудь на помощь?
       - Не знаю... Может быть, других женщин...
       Она положила на стол что-то - вероятно, пистолет. Со смешком:
       - Знаете, Георгий, ваше направление мысли мне должно нравиться. Женский партизанский отряд имени жертв насилия. Но я не теоретик. Вы - теоретик, не спорьте, я слышала, как вы разговариваете с Малаховым. Но я думаю о себе - и только. О восстановлении поруганной чести - очень индивидуалистично, не правда ли? Совсем не в духе времени... Вы знаете, я ведь не люблю Малахова. Однако он не насильник, поэтому я все же могу с ним жить. Жить без любви, поверьте, это в духе времени. А вы тоже совсем не насильник, и думаете о других, хотя ничего о них не знаете, и пытаетесь понять - поэтому я могу с вами говорить.
       - Вы ничего не говорили Малахову?
       - Ничего. Зачем? Он захочет вмешаться... По отношению к нему я веду себя честно. Я не больна, я проверялась.
       - Что было по адресу, процарапанному на портсигаре?
       - Огромная коммунальная квартира на Лиговке. Плохо пахнущая.
       - В каком смысле?
       - И в прямом, и в переносном. Если хотите, пахнущая воровством. Вполне возможно, что рано или поздно там из них кто-нибудь появится.
       - А что вы будете делать, если это произойдет?
       - Я не знаю. Не знаю. Что бы мне посоветовали вы?
       - Довериться своей чести. (Это не был от сердца идущий совет, а та же эхолалия, отражение ее собственных мыслей, только отсроченное на три или четыре реплики.)
       - Снова хороший ответ. Спасибо. Теперь скажите, что бы вы на моем месте делали?
       - Я думаю, у меня не хватило бы сил... поступать по вашему. Хотя... иногда мне очень хотелось. То есть, конечно, я не имею права сравнивать, но все-таки наверное есть нечто общее - я хочу сказать, что когда я ходил в школу, вокруг жило много шпаны, и иногда они меня останавливали. От них было очень трудно отвязаться - это было очень унизительно.
       - Вы знаете, Георгий, сначала, когда позади было только это, я никуда не могла от этого деться. Всего, что было до - не стало. И всего, что было вокруг- тоже, почти. Как в тумане. Но мне повезло. Я хорошо запоминаю лица. Когда я начала действовать, стало легче. А кругом - то красные, то белые, то еще какие-то, серо-буро-малиновые - научиться стрелять было нетрудно. Кровь смывает почти все...
       Теперь мне мешают ОНИ - те, которых уже нет, и те, которые еще ходят. А унижения... а позора больше нет. Но я теперь человекоубийца.
       Что вы мне на это скажете, гость из будущего?
      
       Я помню ее жаркое дыхание у себя на щеке. Я должен был бы прийти в ужас, но... Главным образом я был озабочен тем, чтобы не сказать какую-нибудь глупость, не разочаровать несчастную жертву насилия, обернувшуюся жестокой мстительницей, и оказаться достойным оказанного мне доверия. Верил ли я ей? Не знаю. Со мной поделились страшной тайной - как бы я посмел усомниться! Я помню прикосновения холодных пальцев, близость ее тела, отделенного только тканью ночной рубашки. Она говорила тихо, почти - шептала мне на ухо. Возможно, совет мой был неплох, но увы, продиктован самыми ничтожными соображениями. Я предложил, пока еще не достигли полного размаха гонения на Церковь, сходить в какой-нибудь храм и поставить там свечку.
      
       Она поцеловала меня в лоб, забрала пистолет и поднялась, чтобы уходить. Я испугался, что она может исчезнуть, и спросил, увижу ли ее еще. Вместо ответа она пожелала мне спокойной ночи.
       - Спокойной ночи, Георгий.
       Я уснул, не раздеваясь, на диване.
      
       Наутро все выглядело как обычно. (Малахов появился только на рассвете, в мокром пальто). Маша как ни в чем ни бывало делала уборку, готовила разносолы для любящего покушать (и умеющего "доставать") Малахова, скромно, как служанка, подавала на стол. Я и помыслить не мог хоть слово сказать о ее ночных признаниях.
      
       До моего переселения в якобы уже найденную Малаховым комнату прошло еще около двух недель - вполне возможно, что он поспешил сообщить о предстоящей мне смене места жительства просто для того, чтобы предупредить развитие казавшегося ему нежелательным романа с Ольгой, а в тот момент у него еще ничего не было готово. Но я не знаю, пришла ли ему в голову идея отселить меня раньше, или в тот момент, когда он застал нас за чаепитием, что, как он хорошо знал, служило у Ольги проявлением симпатии. В последнем случае быстрота осуществления его замысла была просто исключительной.
       До своего переселения я больше ни разу не смог остаться с Ольгой наедине. Маша тоже не напоминала о ночном разговоре.
      

    4

      
       Передо мной - листок бумаги. Выцветшие фиолетовые чернила:
      
       Дрожали ветви влажного костра.
       Куст, весь в цветах, пылал у края неба,
       Но не сгорал.
       Туч черный подвал
       Зиял у горизонта. Был неведом
       Мне тайный смысл и Божия игра.
      
       Я знаю, кто написал это. Бумажка, впрочем, сохранилась чудом.
      
       Одним из замыслов Малахова в это время было издавать детскую газету. По его словам, идея пользовалась поддержкой Cмольного ("и Москва нас тоже одобряет"). Вероятных авторов тоже было много. Они заходили часто, блестя голодными глазами, привлекаемые слухами о щедрой оплате и о раскрывающихся горизонтах...
      
       Феликс был калекой. Совсем обыкновенным, после полиомиелита, не из героев или жертв Гражданской. Не очень беспомощным - с палкой или держась за стены он мог передвигаться. Как мне было ясно даже тогда - поэтом, обреченным на отсутствие публикаций, но находящимся в сравнительной безопасности в силу того, что был по общему впечатлению скорее сумасшедшим, чем врагом революции.
      
       Алое колесо судьбы
       Над головами медленно вращалось.
       И сердце падало
       И тихо поднималось.
       Себя в смотрящем
       Узнаешь ли ты?
       Или:
       Я из дому вышел рано, чтобы
       Пересечь весь город на заре.
       Розовели как сукровица сугробы
       И чернели фонари.
       И город
       Не казался мне таким уж страшным.
       Дворник даже одинокий где-то скреб
       Старый лед.
       Ради этого покинув пашню.
      
       Да не подумает читатель (если таковой найдется), что я считаю поэтом себя. Я предпочел бы не считать себя даже писателем. Графоманом? Да нет, скорее болтуном. Мне доставляет удовольствие болтать о себе (так, вопреки сумасшедшей фантастичности собственной биографии я чувствую себя более реальным), однако, зная, что не представляю собой ничего особенного, я испытываю неловкость, я стыжусь своего удовольствия, и пользуюсь любым случаем рассказать что-нибудь о других, обращая тем самым свой порок на службу мне самому не совсем ясному "высшему смыслу".
       Не могу сказать, чтобы после всего, мною виденного, я считал литературное дарование заслуживающим особого восхищения или хотя бы уважения. Однако мой новый сосед стал на время моим другом.
      
       Чтобы объяснить ситуацию, скажу, что Малахов осуществил своего рода чудо. Он нашел мне комнату в двухкомнатной коммуналке. С узкой кроватью, тумбочкой, стулом и шкафом. Кроме того, соседом моим оказался человек, по общему мнению являющийся безобидным сумасшедшим. Это охраняло нас от опасности дальнейшего "уплотнения" и резко снижало значение любой возможной утечки информации о моем необычном происхождении.
      
       Как и многие, добивавшиеся успеха в ранее послереволюционное время, Малахов был скорее мастером рискованных импровизаций, нежели автором тщательно продуманных планов. В его расчетах нередко зияли прорехи. За примерами не надо ходить далеко - достаточно сказать, что он не сумел предупредить развития моих отношений с Ольгой Николаевной. Возможно, она даже не задумывался (от избытка самоуверенности), что его попытка отдалить нас (это тоже, конечно, было одной из его целей) может иметь совершенно противоположный результат.
       О.Н. зашла дней через пять. Жаркий майский день почти незаметно клонился к вечеру - бело-желтое солнце еще висело высоко, прохлада (несколько гнилостного весеннего оттенка) жалась к подвалам и пряталась в глубоких дворах (как известно в Питере май нередко бывает намного жарче июня). В тех квартирах, где у жильцов были проблемы с дровами, могло быть просто холодно. Наша была одной из них, и для тепла мы с Феликсом держали окна открытыми, что, конечно, помогало исправить положение. К счастью, мое переселение из отапливаемых комнат Малахова совпало с наступлением жары. Но мне хочется рассказать о посещении Ольги, а о погоде и о других вещах (вроде нашего с Феликсом быта) я вполне могу говорить параллельно - они от этого только выиграют.
       Снаружи на двери отсутствовали какие бы то ни было типичные для коммунальных квартир пояснения (сколько раз кому звонить), и в результате мы вышли на звонок вместе с Феликсом (он - торопливее, но медленнее, я - ленивее, но быстрее).
       Сжимая в руке букетик ландышей, за дверью стояла Ольга. Феликс, покачиваясь на искалеченных полиомиелитом ногах, широким жестом пригласил ее в квартиру.
      
       Он в этот вечер был примадонной. Толстые его губы шевелились в гуще бороды, извергая кастальские строки. Ольга была потрясена, но влюбиться в Феликса ей как-то не пришло в голову. Впрочем я опять (в который уже раз) забегаю вперед. Лучше давайте представим себе нас троих в комнате Феликса (я еще не обзавелся достаточным количеством мебели для организации приема), у слегка покоробленного сыростью, и возможно поэтому уцелевшего в огне революции круглого стола. Стулья, на которых мы сидим, напоминают стулья из еще не написанного в то время романа о Великом Комбинаторе, после того как их осмотрели искатели бриллиантов. На столе - супрематистский натюрморт - селедка на треснутом блюде, водка, хлеб и несколько картофелин. Еще есть нож и стаканы. В композиции есть нечто от спирали (линия открытого окна, продолженная стульями, стоящими на разном расстоянии от стола, и затем элементами натюрморта), но возможно, я просто вспоминаю, как кружилась моя голова.
      
       Я - Феникс, но я помню смутно
       Как был рожден я в первый раз
       Смотрел из бури яркий глаз
       И начиналось утро...
      
       Фрагмент следовал за фрагментом. Читал Феликс хорошо, и даже те строки, которые на бумаге смотрелись бы странно, благодаря умелой игре пауз действовали почти гипнотически. Однако присущие Ольге простодушие и естественность оказались хорошей защитой от гипноза.
       - А почему здесь нарушается размер? - на этот ее вопрос Феликс ответил целой речью о роли пауз.
       - Ужасно интересно. Вы, оказывается, не только поэт, но и философ. - после двух или трех излишне почтительных вопросов и замечаний с ее стороны в голосе у Феликса засквозила горечь.
       К тому же, как оказалось, у Ольги не так много времени. Довольно скоро она весело простилась с нами и ушла, пообещав заглянуть еще, хотя и не сказала, когда. Я подумал о Малахове - Феликс же явно испытывал ощущения примадонны после того как зал покинула ровно половина зрителей. Но (продолжая метафору) не могу не восхищаться его профессионализмом. После ухода Ольги он честно обратил свое внимание на меня.
      
       - Малахов говорит, что вы сумасшедший. Это правда?
       - В чем же состоит мое сумасшествие?
       - Он говорит, будто вы считаете себя человеком из будущего.
      -- Мне кажется, ныне это довольно распространенное убеждение.
      
      
       В этот момент я вспомнил с издевательской ясностью надгробный камень, виденный мною во время одной из моих подростковых прогулок в начале 70-х, если не ошибаюсь, на Волковом Кладбище. На черной полированной поверхности были высечены годы жизни (справа - 1920-какой-то), имя, и, через тире - Человек Будущего. Как можно заключить из моего замечания, я пытался уклониться от обсуждения темы, ибо и так уже слишком многие были посвящены в мою тайну.
      
       - Согласен,- гнул свою линию Феликс,- но почему он говорит о вас такое? И притом, не передергивайте, по его словам, вы считаете себя человеком из будущего, а не человеком будущего. Одних кругом пруд пруди, а других я до сей поры не встречал. Видит Бог, хотел бы я порасспросить того, кто из, а с первыми мне делать нечего.
       - Я никем себя не считаю.
       - Я вот думаю, что Малахов просто придумал, будто вы сумасшедший, чтобы я вам не верил. На всякий случай, если вы действительно оттуда, и по неосторожности проговоритесь.
       - По-моему, вы слишком уважаете логику, Феликс. Не думаю, что с ее помощью можно узнать что-нибудь о будущем.
       - Я уважаю ее не больше, чем она того cтоит. Хотите проверить, что можно узнать о будущем? Пожалуйста. Если вы не сумасшедсший, и действительно из будущего, то почему вы так боитесь проговориться? И почему этого боится Малахов?
       - Продолжайте, Феликс. Мне очень интересно.
       - Не хотите проговариваться. Это только подтверждает мои опасения. Логический вывод - будущее совершенно не соответствует ожиданиям тех, кто силён и грозен сейчас. Настолько, что если об этом станет известно, опасность угрожает не только мелюзге, вроде нас с вами, но и людям с большими связями, таким как товарищ Малахов.
       - Вы очень умны, Феликс. По-моему, опасность угрожает скорее вам, чем мне. Мне кажется, вы сами предусмотрительно запаслись репутацией сумасшедшего. Вы не пробовали классифицироваться по Ганнушкину? - В этом странном разговоре я вдруг почувствовал себя на родной почве. Словесные игры были в большой моде в мои университетские годы, равно как и умение щегольнуть каким-нибудь психиатрическим термином, по возможности, применив его к себе. Ганнушкин, насколько я помнил, работал в 20-е годы, я ничем не рисковал, называя его имя.
       - Пробовал, - Феликс усмехнулся в бороду. - Ладно, авось вдвоем за психов лучше сойдем. Только уж если совсем страсти какие-нибудь впереди будут, предупреди по соседски, а?
       - Ладно.
       - Да, кстати, тебя намедни тут еще одна дамочка спрашивала. Маленькая, черненькая, с папиросой.
       - А ты что?
       - Сказал, что ты на работе. Она сказала, что зайдет на той неделе.
      
       Которая из них зайдет первой? Когда я вспоминаю об этих днях, ко мне возвращается (почти что) тогдашнее волнение. Первой заходит Ольга, и не одна - с нею худенькая рыжеватая подруга по имени Полина. Острые груди Полины выразительно оттопыривают ситцевое платье. У Полины необычная профессия - она вентрилокистка в цирке (иначе говоря, чревовещательница). Впереди выходной, и девушки предлагают поездку за город.
       Я бы предпочел сосновые леса и озера к северу от города - Карельский перешеек, дачные места моего детства - но их отрезает пока финская граница, и мы решаем, что поедем на юг. Феликс кисло поругивается, ему ведь придется остаться дома.
       - Чего расстраиваться, авось не в последний раз видимся , - обещает Полина.
      
       - Обычно вы, Георгий, держитесь не очень-то естественно,- говорит Ольга, не открывая глаз. Резко пахнет молодой листвой, чуть заметно - озерной водой, сухими прошлогодними травами. Озабоченно гудят первые (к счастью, некусачие) насекомые.
       Я охвачен почти невыносимым благоговением. Я оказался в обществе двух обнаженных молодых женщин. Они старше, и, разумеется, это они задают тон, довольно двусмысленный, глядя издалека, однако мне неведомо, где проходит граница. Мне остается только следовать заданной ими линии, любая другая (как мне кажется) поставит меня в смешное положение и по всей вероятности навсегда лишит шанса снова оказаться в их обществе. Но удержаться в отпущенных пределах - ни стыда, ни бесстыдства, ни мира, ни войны, невозможно беэ эмоциональной поддержки, которой служит чувство огромного благоговения. И я стараюсь, иногда лишь улучая мгновение (хотя никто на меня не смотрит) для того, чтобы, обмирая, провести глазами по линиям нежных тел.
       - А что в этом плохого? И потом - естественно для кого? - говорит, также как и Ольга, не открывая глаз, вентрилокистка Полина. У нее узкие бедра и по-детски круглящийся живот с рыжим пухом внизу. У меня чешется язык спросить, не покажет ли она свое искусство, но предлагать это кажется мне неудобным.
       - Сейчас он, по-моему, для интеллигентного молодого человека держится вполне естественно, - добавляет она.
       - Дайте пульс, - говорит Ольга и протягивает наугад руку. Я даю ей свою.
       - Считайте про себя до 60, я буду считать удары.
       - Готово.
       - 83.
       - Ну и как, по-твоему, естественно это или нет?
       - А какой пульс у нее?
       - Теперь я померяю твой, - Полина нащупывает запястье Ольги.
       - 62.
       - Я всегда говорила, что я флегматик.
       - Надо усложнить опыт.
       В кустах, окружающих лужайку, в той части, что ближе к воде, раздается тяжкий треск и что-то громко плюхается в воду. Затем с шумом выбирается на берег. Ольга не меняя позы крепко сжимает мне запястье. Лужайку в некотором от нас отдаленье ругаясь с пыхтеньем пересекает бородатый мужик в мокрых сапогах и одежде, с которой капает вода. Время от времени он искоса смотрит на нас. Но девушки не шевелятся, а жест Ольги ясно дает понять, что не следует шевелиться и мне.
       Мужик скрывается в кустах. Шум удаляется.
       - Не меньше 135, - говорит Ольга.
       Когда ранним вечером мы возвращаемся в город (надорвавшийся на работе паровоз, кое-как отремонтированные вагоны), я полон ощущения глуповатого счастья.
      
       На столе у меня лежит записка от жены Малахова: " Пожалуйста, ждите меня у Владимирской к концу Службы". Феликса, который принимал Машу и мог бы мне подсказать, к чему следует готовиться, как нарочно нету.
      
       5
      
       Люди, кое-что повидавшие на своем веку, говорят, что бесстрашию мысли часто соответствует физическая трусость и наоборот. Боюсь, все не так просто, и это только первая степень опыта. Чуть лучшим приближением к истине было бы сказать, что тебя (уж если ты осмеливаешься думать) гибель - которую многие мыслят как полное и окончательное разрушение - пугает меньше, нежели обыкновенное насилие. Дуэль не на жизнь а на смерть - лишь хорошее средство предупредить мордобой и иные отталкивающие виды телесного общения. Я не тратил бы времени на это отступление (само по себе банальное), если бы оно не имело прямого отношения к моей истории.
      
       Я успел подойти ко Владимирской и ждал Машу. Одежда моя еще пахла паровозным дымом. Розоватые облака плыли на синеющий ушибом восток.
       Вдоль церковной ограды густо расположились нищие. Избегая их соседства, я прохаживался по противоположной стороне площади, старясь поймать Машу взглядом в тот момент как она выйдет из церкви. Мне это не удалось - я заметил ее, только когда она уже была совсем близко, хотя судя по черному платку на голове и направлению - не обращая внимания на извозчиков, она наискось пересекала площадь, - она действительно побывала на службе.
      
       Поймав мой взгляд, она развязала платок и набросила на плечи. На ней была застегнутая до шеи белая блузка, длинная черная юбка, ботинки; в руке она сжимала маленькую черную сумочку.
      
       - Здравствуйте. Пойдемте, - резким движением она взяла меня за локоть. - Здесь есть короткий путь, - мы свернули в пахнущую гнилью коричневую подворотню.
       - Я нашла еще одного, я почти уверена, - продолжала Маша, когда мы вышли в просвет двора, - однако я надеюсь на вашу помощь. Не беспокойтесь, в тот момент, когда у меня не останется сомнений, вы должны будете оставить меня наедине с моей совестью. Но до этого мне бы хотелось, чтобы вы меня сопровождали. Я видела его издали, когда он выходил из дому. Даже на таком расстоянии мне было ясно, что это низкий зверь, но из тех ли он, что меня насиловали, я не уверена, - а вдруг нет? Если я пойду одна, он вполне может попытаться что-нибудь сделать, и тогда мне придется стрелять, просто чтобы защитить себя, даже если это не тот. Да и обыкновенные хулиганы могут пристать.
       - Боюсь что от меня не так много защиты...
       Мы прошли через очередную подворотню в полусвет следущего "колодца".
       - Дело не в защите, - казалось, темнота подворотен мешала ей говорить, вызывая частые паузы.- Просто к парам пристают гораздо реже, чем к одиноким. Мы же с вами не нэпманы какие-нибудь.
       - У нас есть какой-нибудь план?
       - Я знаю пивную, где он бывает. Я наблюдала издали. Вдвоем мы можем туда зайти. Ненадолго, только чтобы посмотреть на него вблизи, если он там.
      
       Мы вышли на улицу, которая ныне называется улицей Рубинштейна.
       Пивная, как и большинство подобных заведений, располагалась в полуподвале, и была вонючей и дымной, однако в ней имелось электрическое освещение - голая мутная лампочка свечей на двадцать. "Клиента", как я мысленно окрестил интересующего нас гражданина, пока не было.
       - Надо взять по кружке, чтобы не выделяться, - сказала Маша.
       Налили нам быстро и неуважительно (примерно треть каждой кружки занимала желтоватая пена), но недалеко от входа нашлись удобные для наблюдения за входящими местА за грубо сколоченным столом.
       - Рассказывайте мне что-нибудь. Просто так сидеть подозрительно.
       - О чем бы вам хотелось?
       - О чем угодно. Хоть о вашей новой квартире. Или о вашем соседе - он калека, но такой вежливый... Он хороший человек?
       Я прочитал ей в полголоса несколько стихов Феликса, которые помнил.
       - Интересные стихи... Пейте пиво. Лучше положите свою руку на мою, не сидите, как посторонний.
       По тому, как внезапно напряглась ее рука, я почувствовал, что в дверях появился "клиент".
       - Не он, - прочитал я по губам. Как бы дополнительно убеждая себя, она отрицательно покачала головой. Затем посмотрела на меня. Убрала руку. Улыбнулась виновато. - Можем идти. Спасибо за помощь. Допивайте...
       Благоговение, которое днем, в обществе Ольги и ее подруги, сковывало меня невидимыми цепями, алхимически преобразилось в обычно не свойственную мне уверенность. Я наклонился к ее уху.
       - Не покажете мне нашего подозреваемого?
       - Можете взглянуть, когда будем выходить. Он с барышней, у стойки.
       Выходя, я оглянулся. Мрачный быкоподобный детина как облако нависал над девицей с грубо накрашенными губами и подбитым глазом.
       Предлагая прогуляться по Фонтанке (не раньше, чем мы оказались на воздухе), я чувствовал, что отказа не будет.
      
       Маша взяла меня под руку. Мы прошли через тройной проходной двор (границы секций обозначались величественными порталами, профилем и гулкостью напоминающими оргАны) и оказались на набережной.
       - Боже мой, какая красота. Никакая революция с ней ничего не сделала. Если только не смотреть на человеческую грязь, которая толчется понизу... Хорошо, что начинаются белые ночи, и можно гулять долго-долго...
       - В какую сторону пойдем? Я вас потом провожу.
       - Тогда пойдемте пока подальше от дома. Туда, видите, где синий купол. Я в той стороне еще не бывала.
       Та же новая для меня уверенность, что побудила меня предложить Маше прогулку, удержала вопрос, который я еще недавно бы задал, но она сама заговорила о Малахове.
       - Вы думаете, не будет ли Малахов беспокоиться? Едва ли, я нередко выхожу вечерами, он привык. Кроме того, у него есть любовница - Ольга, вы должны помнить, наша соседка по квартире. Я не огорчаюсь. Я вам говорила, я ему благодарна, но у нас с самого начала сложились совершенно другие отношения.
       Чувство глубокого благоговения, которое я испытывал незадолго до этого в компании Ольги и ее подруги (и которое я могу вызвать в памяти даже сейчас) никуда не делось. Ее нагота оставась каким-то образом отделенной для меня от идеи телесной близости (возможно, потому что я не знал, каким образом я мог бы перейти разделявшую нас границу). В силу этого и идея о том, что кто-то другой - в данном случае, Малахов, может иметь доступ к ее большому, естественному в каждом движении телу, оставалась для меня чистейшей абстракцией. Слова Маши не вызвали во мне никакой ревности. И я не в силах разобраться, был ли я в состоянии влюбиться в Машу, или только испытывал сильное любопытство к ее необычной судьбе, усиленное благодарностью за доверие и откровенность.
      
       На набережной Фонтанки было довольно много гуляющих. Подвыпившие, но благодушно настроенные рабочие с женами или подружками в косынках, небольшие компании, иной раз с гитарой или с гармонью. Внизу на реке колыхались плоты, плавали лодки; наверху вдоль гранитной набережной иногда проезжали извозчики; а по небу желтым и розовым разливался закат. (Иногда питерское небо достигает изумительной тонкости оттенков, но в тот вечер они были скорее грубыми, напоминая пышную раскраску большого заварочного чайника.)
       - Какой Питер все-таки красивый город. Зимой, конечно, здесь ужасно, но летом... Жаль, что я не здесь родилась. А вы?
       - Я здесь... Я почти и не выезжал. Жил с родителями, так что и город знаю не очень хорошо. Ездили летом на дачу, раз в Крыму был. Пару раз с отцом путешествовали на его машине.
       (В рамке памяти: покрытое гравием шоссе, тоннель из старых лип в каждой деревне, уходящий в закат. Шлейф пыли сзади...)
       - А что, в будущем у каждого - по автС?
       Я улыбнулся абсурдности этой мысли.
       - Ну что вы. У нас был старый "москвич", отец купил его недорого и все время ремонтировал.
       - Купил?! - Маша явно удивилась.
       - Да. Это все пустые разговоры, что деньги отменят.
       Маша задумалась.
       - Я, по-моему, уже спрашивала ... в других обстоятельствах. Тогда вы не ответили. Скажите, вы можете вернуться в свое время?
       - Честное слово, я не знаю. Я родился в 58 году, это не так уж далеко. Мне кажется, что я доживу... Может быть, даже встречу себя самого, только не стану признаваться, кто я.
       - А я не знаю, хочу я жить так долго или нет. Одно время вообще не хотела.
       - Знаете, Маша, центр, где мы сейчас гуляем, изменится совсем мало. Торцы деревянные пропадут - бабушка мне рассказывала, что в 24 году было наводнение и они все всплыли. Потом большую часть улиц заасфальтируют.
       За городом все изменится гораздо больше. С финнами будет война в 40 году, Карельский перешеек станет нашим. Мои родители несколько раз снимали там дачу. Там где сейчас дачные места - Шувалово, Озерки - понастроят "коробок" - это дома многоквартирные...
       Маша достала свободной рукой папиросу, попросила прикурить у какого-то рабочего с костлявым, обтянутым землистой кожей лицом и гитлеровскими усиками.
       - Мне так приятно вас слушать. Вы рассказываете совершенно фантастические вещи, вроде Герберта Уэллса, но в вашем будущем нет никакого блеска. В него веришь. От этого становится легче жить. Почти примиряешься с тем, что на самом деле.
       Знаете, мне долгое время казалось, что у меня нет тела. То есть, оно есть, но оно какое-то мертвое, будто сделано из глины. А сейчас вроде ничего. Черемуха цветет, слышите запах? Первый раз обратила внимание. Давайте найдем, где это.
      
       - Нет, не надо ломать, жалко. К сожалению, уже темнеет, наверное, надо поворачивать...
       - Наверное... - Маша крепко сжимала мой локоть. Я испытывал легкость и увенность, но ничего от нее не хотел. Уж во всяком случае не хотел, как могли бы сказать в то время, "овладеть" ею. Фрейдисты сказали бы, что я сублимировал свои низкие желания - что ж, очень приятное состояние. Но думал я в тот момент о своих родственниках, так как меня осенила идея, что мои бабушка с дедушкой должны быть еще очень молодыми и я мог бы попытаться их найти. Добавлю - мог бы попытаться, но не решился. Не в этом ли - главная моя черта?
      
       ...Мы снова вышли на набережную Фонтанки, где еще было довольно светло. На начинающем темнеть небе виднелись серп и звезда.
       - Полюбуйтесь, чистое мусульманство, - сказала Маша. - Все основные символы берутся прямо из природы.
       К тому моменту, когда мы вернулись к зданию с оргАнными подворотнями, разговор переключился на математические символы и их происхождение. Шли мы не торопясь, и сумерки заметно сгустились, а за арками в глубине двора было уже совсем темно. Гуляющие тоже сильно поредели.
      
       В этот момент в черной глубине двора раздался омерзительный скандальный женский крик. Вековая, отчаянная, бессильная ненависть, замешанная на алкогольных парах - слова почти неразличимы (даже матерные). Ответом было звериное мужское рычание, затем - тупой звук удара. Крик перешел в визг.
       - Это его голос, - сказала Маша. Она вырвала из-под моего локтя свою руку и быстро пошла в темноту. Вся моя уверенность меня оставила - но я не чувствовал и страха. Я просто не успел ничего почувствовать, хотя как-то механически последовал за нею.
       - Маша...- не знаю, слышала ли она меня. Снова свирепое рычание. Еще один тупой удар, от которого у кричащей женщины перехватило голос.
       В этот момент впереди быстро один за другим раздались три выстрела. Оранжевые вспышки показались мне очень длинными. Стало тихо.
       - Бляха-муха, - сказал кто-то испуганно высоко над нами.
       Что-то тяжело упало. Женщина завизжала снова.
      
       Теперь ее животный визг, казалось, наполнял всю Вселенную. Мои глаза несколько привыкли к темноте. Я различал силуэт Маши с полуопущенной рукой. Другой силуэт служил источником визга и третий (хотя, возможно, это уже воображение) грузной кучей лежал у ее ног.
       Несмотря на визг, отчетливо были слышны голоса сверху.
       - Милицию надо позвать! - сказал возмущенно женский голос.
       - Ты что, тоже пулю захотела? Не высовывайся.
       - Свет у кого-нибудь есть?
       - Шпана проклятая.
       Я оказался рядом с Машей. Она схватила меня за руку и потащила в глубину проходного двора под внутреннюю арку.
      
       Когда мы вышли на улицу недалеко от пивной, она уже убрала пистолет. Из полуоткрытой двери падал желтый луч, но улица казалась пустынной. Мы пересекли ее и снова нырнули в пахнущий погребом проходной двор. До самого дома на Мойке - через два дома от Пушкина - мы так и не сказали друг другу ни слова, хотя несколько раз мне казалось, что Маша хочет заговорить, и я чувствовал, что должен был бы заговорить с ней сам, если она этого сделать не в силах.
      

    6

      
       Дома по-прежнему не было никаких признаков пристуствия Феликса. Я решил было выпить чаю (травяного, от Ольги), но чай не пился. Я ушел к себе в комнату и лег, не раздеваясь, на кровать. До возвращения домой я оставался почти таким же бесчувственным, как и во время события (не считая чувства вины, что я не заговорил с Машей). Но теперь ко мне вернулась способность думать, и моя тревога лезла вверх, как ртуть в градуснике.
       Несмотря на поздний час в сети было электричество. Я лежал на спине и смотрел на тусклую лампочку без абажура. На потолке виднелись разводы, что делало его похожим на замерзшее озеро. Изголовье железной кровати упиралось в стену около окна. По диагонали от меня стоял пустой шкаф, широкой спиной отгораживавший кровать от двери. Еще из мебели имелись тумбочка и стул.
       Возможно, это описание следовало бы повторить столько же раз, сколько мой взгляд возвращался к каждому из предметов, каждый раз немного увеличивая напряжение, это лучше передало бы мое тогдашнее состояние.
       Впрочем, я несколько раз засыпал, но сон не оставлял ощущения протяженности во времени, скорее, черной вспышки или мгновенно забывающейся при пробуждении агонии в объятиях удава (память о змеиных кольцах оставалась). Между вспышками я пытался здраво обдумать происшедшее, но не был способен к этому.
       О, у меня были аргументы! Они возвращались ко мне с настойчивостью, но не убеждали. Мне хотелось одновременно заплакать, заорать, что-нибудь разбить, и вместе с тем я с какой-то тусклой, как моя двадцатисвечевая лампочка, ясностью осознавал полную бессмысленность всех этих действий, не способных ничего исправить по существу.
       Я, собственно говоря, не принимал в деле никакого участия. Очевидно, что грязный тип, который избивал свою подругу, вполне мог бы даже и убить ее. Выстрел Маши предупредил убийство женщины. Если будет расследование, оно скорее всего пойдет по линии обычной уголовщины, на что едва ли кто-то заинтересован тратить столько же энергии, сколько тратится сейчас на политику. Криминалистика еще далека от того уровня, которого она достигнет ко второй половине двадцатого века. Способны ли криминалисты двадцатых годов идентифицировать пистолет по пуле? Даже если да, его тайно привезла с собой Маша, значит, он не зарегистрирован в милиции...
       Да, но ... вот Маша вырывает свою руку из моей, вот она быстро идет в глубину двора...Как остновить ее? А что она будет делать дальше? Маша - не совсем нормальна. Расскажет Малахову, сама сообщит в милицию, все скроет? А что должен делать я? Мне абсолютно нет дела ни до какого отдаленного будущего, мне бы уцелеть сейчас...
      
       Рассвет принес мне некоторое облегчение. Убавил силу страха и прибавил весомости аргументам здравого смысла. На время восстановил равновесие между ними. Я убедил себя, что случившегося не изменишь, и покамест самое разумное - ждать, что будет дальше.
      
       Днем я встречался с Малаховым, который передал мне для редактирования новые творения рабкоров. Он выглядел измученным, но не стал говорить о том, что было тому причиной и что, как я предполагал, должно его беспокоить.
       Вместо этого он напомнил мне о намеченном на завтра совещании молодых сотрудников и даже заканчивая разговор, не глядя на меня еще раз настойчиво повторил: "Приходите."
       По сложившемуся уже обыкновению, я не стал задерживаться в редакции. Рукописи в то время часто действительно были написаны от руки, на плохой бумаге довольно разнообразных форматов (например, неровно нарезанной оберточной). Я свернул их в трубку (листки меньших размеров -- внутрь) и пошел домой.
       День был какой-то болезненно жаркий (солнце еле пробивалось сквозь дымку). От подворотен пахло помойкой. Несколько раз меня обгоняли автомобили (в те годы они как правило принадлежали чекистам или партийному начальству).
       Вернувшись в квартиру, я не обнаружил никаких следов присутствия Феликса, и расположился на кухне. Работа над рукописями шла туго (мрачные мысли снова начали сгущаться по углам), поэтому когда в дверь позвонили, я обрадовался. Звонок у нас был механический, вертушка с надписью "прошу звонить", и чувствовалось, что его повернула женская рука.
      
       На площадке в солнечном луче стояла вентрилокистка Полина. На ней было легкое платье в цветочек и парусиновые тапочки.
      
       - Ой, - сказала она. - Мило как - я вас застала. А у меня сегодня в цирке день свободный, пошла гулять, давай, думаю, загляну. У меня память на места - абсолютная, я сразу вас нашла. К вам зайти удобно?
       При второй встрече желание услышать, как она пользуется своим искусством, было уже гораздо менее навязчивым (в дальнейшем оно совсем сошло на нет). Зато мне почему-то очень захотелось вновь увидеть ее круглящийся живот.
      
       Когда она говорила, у нее на щеках появлялись ямочки.
       - Я тапочки сниму, да?
       - У нас не метено, не надо.
       - А вы одни? С вами ведь калека такой был, Феликс, да? Напоите чаем?
       - Напою. Феликса пока нет, я его со вчерашнего дня не видел.
      
       Мы прошли на кухню. Я зажег керосинку и поставил жестяной чайник.
       - Только чай у меня от Ольги, травяной.
       - Она тоже к вам собиралась заглянуть. У нее до вас дело какое-то важное. Я к ней в обед заходила. Только она не сказала, когда. Она не хочет, чтобы об этом знал Малахов...
       - Жаль, что Феликса нет. Я же ему зайти обещала, думала, как раз обещание выполню.
       - А я думал, что вы ко мне зашли.
       - Ну конечно, и к вам и к нему. Он же калека, ему было бы приятно.
      
       - Пол у вас какой грязный. Можно, я помою?
       - Ну что вы, не надо.
       - Не, я обязательно помою. Допью чай и помою.
       - Неудобно. Я сам потом помою.
       - Да не волнуйтесь вы, я опытная. В восемнадцатом году наш цирк на Украине застрял, тогда у нас хозяин был, все думал подождать, посмотреть, чем дело в Питере и в Москве кончится. А на Украйне тут такое началось! Я-то светленькая, с-под Ярославля, мне проще, а клоун у нас чернявый был, так его петлюровцы спьяну зарубили. Хозяин, правда, через Крым удрал. Я у белых поломойкой в штабе три месяца работала. Мне офицер во Францию бежать предлагал, замуж выйти.
       - А вы отказались?
       - А что бы я там делала? Французов у меня в родне нет, да и врал он наверное. Продал бы в бордель в Румынию. Или в Турцию. Когда они отступать начали, я осталась. У большевиков тоже штаб был, я и у них полы мыла. Дурочку немножко ломала. Ну а потом сюда добралась.
       - Не приставали?
       - Не без этого. Но сифилиса у меня нет, Бог миловал.
      
       Не знаю, зачем я воспроизвожу по памяти эти разговоры. Может быть, чтобы вызвать из памяти все остальное, что не передашь словом. Во всяком случае, это не стенограмма. Слова вспыхивают и прогорают, как сухая трава вокруг вросшего в землю валуна.
      
       У Полины удивительной, боттичелиевской красоты ноги с динными пальцами. Она завязала косынкой волосы, высоко подоткнула платье, нашла тряпку, ведро и принялась мыть пол на кухне, болтая о том, как это хорошо, когда в доме есть водопровод. Наблюдая за ней, я таял, как воск, во мне плавилось то, что не успело расплавиться накануне. Тут пришел Феликс.
      
       Феликс был навеселе. Волосы и борода его были встрепаны, лицо красно. Он распространял запах перегара, и вид имел человека в стадии самодостаточного веселья.
       Он встал на пороге, покачиваясь на плохо держащих массивное туловище ногах и уставился на Полину, которая грациозно разогнулась, вполоборота посмотрела на него, улыбнулась и молвила: "Здравствуйте, Феликс. А я вот ждала, ждала и решила пол помыть,"- после чего повернулась к нему задом и продолжала мытье, мне (с моей стороны) оставляя любоваться розовыми пальцами, ключицами и (иногда) округлостями в вырезе платья.
       - Ну и дела. Прямо Елена троянская, - удивленно протянул Феликс.
       - Я не Елена, я Полина. Сейчас домою, уж немного осталось.
       - Ты нас извини, мы тут с Гошей вдвоем живем, полы редко моем... Ну ты и мастерица.
       - Дело нехитрое.
       - Я наслежу, - Феликс с сомнением посмотрел на свои ботинки с подвязанными веревкой подошвами.
       - Пол все одно чище будет.
       - Давайте лучше выпьем, - он извлек из глубокого кармана почти пустую бутылку. - Самогон. Как слеза, я пробовал.
      
       На пальто у Феликса не было пуговиц. На брюках их тоже не хватало. В просвете виднелись голубоватые подштанники и низ рубахи. Из-за того, что он стоял ровно позади Полины, которая все еще возила тряпкой по полу, эта подробность хорошо мне запомнилась.
      
       - Сейчас Ольга придет. Я ее видел, она бублики покупала. - Феликс по стеночке пробрался к столу и опустился на заскрипевшую под ним табуретку.
       Полина протерла за ним, отжала в ведро грязную тряпку и ополоснула руки в раковине.
       - Хорошо у вас! Водопровод. И гальюн наверное есть, да?
       - Есть, как же. - Феликс почесал живот под рубахой.
       - Я в Коломне живу, так у нас колонка во дворе и гальюн там же.
       Полина собрала со стола стаканы из-под чая и ополоснула их. Нашла третий. Феликс распределил остатки самогона.
       - Ольга все равно не пьет, я прав?
       - Прав...
       - Так что давайте допьем, чтоб ей не обидно было.
       Мы выпили и Феликс убрал бутылку. В дверь позвонили.
       - Это, наверное, Ольга. Вы откроете? Где у вас еще стаканы? Феликс?
       Я вышел.
      
       Вчетвером с Ольгой мы выпили чаю с бубликами.
       - Нам надо поговорить наедине. Пойдемте к вам, Гоша.
      
       - Вы видели вчера Машу?
       - Да, вечером. Когда я вернулся после нашей поездки, я нашел от нее записку.
       - Вы ее ничем не обидели?
       - Нет - а почему вы спрашиваете?
       - Что-нибудь случилось - не из-за вас, а вообще? Она очень странная, вчера вечером и сегодня. Говорить не хочет ни с кем.
       - Она и вообще-то не очень разговорчивая.
       - Малахов говорит, что она была такая, когда он ее встретил. Он считает, она не совсем нормальна. Но вы скажите прямо - что-то произошло?
       - Была очень неприятная сцена. Хулиган избивал женщину. Оба пьяные. Я не решился вмешаться. Мы ушли.
       - И это все?
       Я пожал плечами.
       - А что вы хотите? Как она должна после этого ко мне относиться?
       Мы несколько секунд в упор смотрели друг на друга. Не думаю, чтобы Ольга могла прочитать в моих глазах правду, но что я не все сказал - наверное. Она вздохнула и первая отвела взгляд.
       - Я знаю, вам хочется видеть Машу, но заходить к нам пока не стоит.
      
       На кухне не было ни Феликса ни Полины. Мы выпили еще чаю, Ольга ополоснула посуду.
       - Мне пора.
       Я проводил ее к выходу.
       - Дайте знать, если что...
       - Хорошо. - она протянула на прощание загорелую руку.
      
       Я забрал с кухни рукописи и пошел работать в комнату. Через некоторое время раздался шум воды в туалете. Я подумал, что это Феликс, но в комнату постучали - не успел я подняться, как дверь приоткрылась. На пороге стояла Полина.
       - Вы за мной закроете?
       - А где Феликс?
       - Заснул. Он же выпимши.
       Я поднялся. У выходной двери мы задержались.
       - Вы еще зайдете?
       - Зайду, наверное. - Она смотрела на меня как-то слишком понимающе. Губы ее соблазнительно приоткрылись...
       - Можно вас поцеловать?
       - Нет, нет, - она решительно замотала головой. - Не выдумывайте. Нечего! Терпеть не могу поцелуев.
       - Тогда руку, - я взял ее узкую кисть, покрытую веснушками, и поднес к губам. Руку она отнимать не стала, но хихикнула.
       - До свидания.
      

    7

      
       После того, как Полина сказала мне "до свидания", она никуда не ушла. Я плохо помню, каким образом мы оказались у меня на кровати. Кажется, это произошло очень быстро. Мне ничего не стоит вызвать из памяти разного рода крупные планы и оценить общую длительность нашего совместного пребывания - до начала сумерек, несколько часов. Связно рассказать не получится. Да и зачем пытаться? Казалось, нас окутывает какое-то прозрачное, но вязкое облако, в котором время почти что остановилось.
       В коридоре зашумела вода в туалете. Затем послышались тяжелые, трудные шаги Феликса. Полина в этот момент просто лежала рядом. Ее рука вцепилась в мою. Я видел, как напряглась ее грудь и сжался до размеров горошины сосок. Шаги прошли мимо, открылась и закрылась дверь.
       Полина вскоре расслабилась, но сказочная замедленность времени больше не вернулась. Немного погодя она села на кровати и сказала, что ей пора. Оделась она с какой-то птичьей быстротой.
       - Одевайся тоже, выпустишь меня.
      
       Тапочки она надела только на лестнице. Протянула руку, не то для пожатия, не то для поцелуя. Я взял ее кисть в свою. Она вдруг отклонилась назад, заставляя меня тоже откинуться, уравновешивая ее тяжесть, как дети, намеревающиеся кружиться. Закинула голову, закрыла глаза, распустила губы в улыбке. Рывком вернулась в нормальное положение. Отняла руку.
       - Ну, до свидания.
       Побежала вниз, перепрыгивая через ступеньки, по выщербленной лестнице.
      
       Я вернулся и снова лег в кровать. Лежал и прокручивал, как кино, то, что еще недавно происходило со мной на этом самом месте. Какие-то остатки замедляющего время облака наверное еще не совсем покинули комнату. Мне удалось вызвать слабое подобие недавнего блаженного состояния и я не заметил, как заснул. Сказать "сном праведника" будет слишком, но все же без спазмов и агоний минувшей ночи.
       Почему состояние было блаженным? Казалось, Полина все еще со мной. В ее пристутствии не было места страху.
       В комнате было совсем темно, за окном стояли сумерки. В дверь квартиры снова звонили.
       Спал я одетым. Надеясь, что это вернулась Полина, я выскочил в коридор.
      
       - Кто там? - я старался говорить негромко, чтобы не разбудить Феликса.
       - Маша.
       Я отворил.
       - Что случилось?
       - Тс-с. Пойдемте к вам в комнату. Не забудьте закрыть дверь.
      
       На этот раз электричество было отключено, через окно сочился сумеречный свет белой ночи.
       - Произошло еще одно убийство. Из того же оружия. Чувствуете? Он еще теплый. - Маша приоткрыла сумочку, взяла мою руку в свою и заставила прикоснуться к пистолету. - Чувствуете запах пороха? Я знаю, кто убийца! Не перебивайте.
       Я совсем не уверена, что раньше говорила вам правду. Во мне две жизни или даже больше. В затылке просто туман какой-то.
       Кого это изнасиловали - меня или ее, и мщу я за кого - за себя или за нее, или это она мстит за меня, или за всех изнасилованных, или она все придумала, а просто у нее губы в крови и ей хочется убивать, - я не знаю.
       Она снова взяла мою руку и прижала к пистолету.
       Пояснила, глядя в окно (наморщенный лоб, недоуменный профиль):
       - Она - это комиссарша. Я заглянула в себя - я умею скакать на лошади, - она довольно похоже заржала вполголоса.- Может статься, я просто любила ее, эту женщину. Могильная яма, черви... Страшно. Я и шашкой наверное рубить умею...
       Она рубанула сумерки ладонью.
      -- Она живет во мне. Я бы не стала стрелять. Этим ничего не исправишь. Я была учительницей, учила крестьянских детей, я знаю... Они грубые, тупые, когда вырастают - дерутся стенка на стенку, деревня против деревни, и гармонист играет, это традиция. Домой придут выпивши - баб своих колотят. Или е-т. - Она с удовольствием выговорила матерное слово.
      -- Как голод кончился, многие потянулись в город, а привычки старые ...
       Запутала я тебя, гость из будущего, а?
       Ну ты помалкивай, не рассказывай никому, а то станешь, как мы, а мне будет - жа-алко.
      
       Ее лихорадочная речь прервалась, когда в коридоре послышались шаги Феликса. На этот раз они остановились перед моей дверью.
       Молчание.
       - Георгий! Полина не у тебя?
       - Нет! Она ушла, как ты заснул.
       Дверь потрескивала, будто Феликс осторожно наваливался на нее со стороны коридора. Маша сунула руку в сумочку.
       - Ты не один!
       - Не один, но это не Полина!
       Дерево треснуло сильнее.
       Я вскочил и подошел к двери.
       - Я сейчас открою, только ради бога, веди себя вежливо!
       На всякий случай я щелкнул выключателем. К моему удивлению, зажегся свет.
      
       Феликс, который действительно всей своей тяжестью давил на дверь, едва не упал, когда я повернул ключ. Он ввалился в комнату, с неожиданной прытью, ухватясь за верх мешающего обозрению шкафа, откачнулся в сторону и заглянул за него, вероятно, рассчитывая увидеть Полину.
       Маша неподвижно сидела на кровати. Правую руку она по-прежнему держала в сумочке. Как и на вчерашней прогулке, на ней были белая блузка и длинная черная юбка. Когда, чуть позже, я подсел к ней, я заметил, что теперь блузку покрывают мелкие буроватые брызги. Один рукав был разорван.
       - Здравствуйте, Феликс. Георгий рассказывал мне, что вы поэт. Он даже читал мне наизусть ваши стихи. Мне кажется, сейчас самое время услышать некоторые из них. Не правда ли? - она указала свободной рукой на единственный стул.
       Маша улыбалась, но в глазах был ледяной холод... С губ Феликса готова была сорваться грубость, но он посмотрел на Машу, посмотрел на меня, отцепился от шкафа и, молча проковыляв к стулу, сел, оказавшись прямо под лампочкой.
       Тогда я тоже сел (рядом с Машей).
       - Что же вы медлите?
       Феликс бросил на меня очень трезвый и очень испуганный взгляд. Я кивнул.
      
       Я - Ф-феникс, но й-йя п-помню с-смутно
       К-как б-был р-рожден й-йя в-ва п-первый р-раз
       С-смотрел из-з б-бури й-йяркий г-глаз
       И н-начиналось у-утро...
      
      
       - Очень интересная манера чтения. Очень современная. Георгий читал иначе. Прочтете что-нибудь еще? Самое последнее?
       Феликс сглотнул.
       - Х-хорошо. Из-з п-поэмы.
      
       Ж-жел-т-товатая п-пена п-пивная
       У ж-желтов-ватых д-дом-мов
       На к-кам-нях з-зап-плеванных т-тает.
       Ос-снова п-проступ-пает из сс-нов...
      
       - Дальше не помню, - в глазах его был ужас.
       - С-спасибо, - холодно передразнила Маша. - А теперь, пожалуйста, спокойной ночи, нам надо с Георгием закончить разговор.
       Феликс встал и, переваливаясь, но быстро, выкатился из комнаты, осторожно прикрыв за собой дверь.
       - Если бы не вы, я могла бы его кокнуть, - задумчиво проговорила Маша, вынимая из сумочки пистолет. - Ставлю на предохранитель, - она передвинула рычажок. - А это еще что такое? - она уставилась на разорванный рукав, покрытый бурой сыпью.
      
       - У вас есть таз? Можете принести мне воды? И мыла?
       - Вы думаете, отстирается? И в мокрой блузке вы как пойдете?
       - Извините, - Маша быстро расстегнула и сняла блузку. У нее были бледные костлявые плечи. Под отливающей лунным блеском комбинацией еле угадывались маленькие груди. Она подняла блузку поближе к свету и принялась ее рассматривать.
       - Ночью все равно ничего не видно.
       - Вы правы, придется идти так.
       С брезгливым видом она надела блузку обратно.
       - А где платок, с которым вы были вчера?
       - Платок?
       - Вчера вы его набросили на плечи.
       От моего вопроса Маша растерялась.
       - Не знаю...
       - Он был с вами?
       - Я ... я не помню.
       - Если вы его потеряли... У милиции могут найтись служебные собаки.
       - Собаки?
       Недавно решительное, лицо Маши теперь выражало ужас.
       - Им дают нюхать вещи, чтобы они шли по следу, - я больше всего боялся Маши и того, что она еще может натворить. У меня мелькнула в этот момент мысль, что если достаточно напугать ее, убийства прекратятся - а те, что уже совершились, возможно, все-таки останутся нераскрытыми.
       Но нарисованная мною схема показалась достаточно опасной и мне самому. Не так уж трудно было представить хриплое дыхание натягивающей до предела поводок овчарки на лестнице. Стук ее когтей по ступеням, резкий милицейский стук в дверь.
       - У меня есть пиджак, я дам вам. Где все случилось?
       - За рынком, около площади Нахимсона.
       - Вряд ли уже начался розыск. Мы можем попробовать взять лодку на Фонтанке и доплыть до Мойки. Это сбивает со следа.
       - Хорошо, - Маша надела мой пиджак и взяла в руки сумочку.
      
       Нам удалось найти лодочника и сговориться с ним за остатки моей получки.
       Голубовато-серая вода (почти неотличимая по цвету от неба) плескалась под килем. Лодочник попался молчаливый, его молчание сливалось с нашим. Лицо Маши было спокойно и задумчиво, на нем не осталось и следа недавней тревоги. Слегка откинувшись, она свесила одну руку за борт, в то время как другой крепко прижимала к себе сумочку.
       Мы оба находились на корме, но держались так далеко друг от друга, как только возможно. Каждый раз, как лодка проходила под мостом, наступала почти полная темнота, и столь же регулярно меня посещала пустая надежда, что, может быть, Маша воспользуется случаем и утопит свою утяжеленную пистолетом сумочку.
       Ничего подобного, однако, не произошло. Лодочник высадил нас на гранитные ступени спуска недалеко от дома, где жил Малахов. Я проводил Машу до подворотни.
       - Дальше не надо. Я сама.
       Я пожал плечами и вернулся к ограждению набережной. Лодка все еще не отошла от спуска.
       - Поехали обратно, паря. Дело житейское. Даром довезу, - с добродушным смешком прервал свое долгое молчание лодочник.
       Я принял его предложение с благодарностью.
      

    Тетрадь 12 л.

    (1973)

    1

      
       Мне приходит в голову, что моя мама чем-то напоминает мне Машу. Чем же? Ничего похожего на жалкое и страшное сумасшествие, которое я попытался описать чуть выше.
       Дело и не во внешности, хотя некоторое сходство налицо. И не в угловатом, нервном рисунке движений, иногда вдруг сменявшемся ненадолго отрешенностью, задумчивостью.
       Возможно, тем, что ни за той и ни за другой я не вижу никакого выстраивающегося в линейную биографию прошлого?
       А моя собственная биография, эта петля амфисбены? Моя собственная, хоть и имеет необычную форму, но в ней нет никакой двусмысленности, говорю я себе.
       В том, что мне известно о прошлом Маши, бред перемешан с вымыслом. Революция, а тем более гражданская война - это ситуационный шок, как изнасилование, он разрушает память, после него трудно вспоминать, как все было, и не только жертве. Я не знаю в точности, что пришлось пережить Маше, но результатом стала болезнь.
       Что общего с этим имеет прошлое моей мамы? То, что я его плохо знаю? Она и родилась-то через много лет после революции. И вообще, где это видано, чтобы родители излагали восемнадцатилетнему сыну свои биографии? После восемнадцати я ведь с ними не разговаривал...
      
       Я знаю свой возраст. Я знаю, сколько мне было, когда я осмелился подойти к самому себе в школьном дворе. Ключевые числа:
       4 мая 1958...
       15 декабря 1969...
       15 декабря 1975...
       Плюс еще одна дата в феврале 1922, необходимая для точности расчета (я озаботился, чтобы уточнить дату своего прибытия еще в те - давние - годы).
       Сейчас на дворе только 73-й. Ждать до 75-го, прежде чем я осмелюсь под каким-нибудь предлогом наведаться к родителям? Еще одной встречи с самом собой сценарием не предусмотрено. А я когда-то очень внимательно смотрел вокруг, надеясь заметить в толпе странного старика...
      
       Но соблазн велик. Бездействовать невмоготу, и я достаю из глубины письменного стола бинокль. Если нельзя встретиться, то хотя бы посмотреть издалека...На время это решение меня успокаивает. Разумеется, я не собираюсь тотчас приводить его в исполнение и кладу бинокль на подоконник. Не в стол. Если символ на виду, действие может подождать. (За окном - снежная пустыня. Сугробы с торчащими из них прутьями.)
      
       Пойду-ка я к И.А. С ним можно интеллигентно выпить в домашней обстановке.
       Поначалу я поставил пределом для встреч с ним год своего выхода на пенсию. Потом... год встречи с самим собою. Теперь... но надо же в конце концов быть рациональным, пока тот я не поступил в университет, риск встречи не больше и не меньше, чем при любой прогулке по городу, просто надо избегать мест, где я часто появлялся, будучи подростком.
       Кроме того, на меня, видимо, повлияли разговоры с И.А.: " у природы есть средства развести в стороны противоречивые причинные цепи ".
       Я снимаю телефонную трубку.
      
       С И.А. приятно делить одиночество. Я в Купчино, он около Петроградской - около часа на предвкушение встречи. Самое малоприятное - отрезок от моего дома до метро. Сегодня это черные проплешины льда, свежие снеговые наносы. Посвистывает поземка. Надо быть осторожным, чтобы не сломать какую-нибудь там шейку бедра.
       Но вот уже теплый поезд метро везет меня на другой конец города. В этот час народу немного, в вагоне я дремлю, меня убаюкивает тепло, привычный рев и качание подземки. Я вижу:
       Поросшие тощей осокой дюны. Это берег моря - волны, над которыми колышется серый туман. Туман расходится, будто разорвали завесу, и становится виден скалистый остров, похожий на черный трон, куда волны забрасывают свою бледную пену. Трон этот пуст, но это страшнее, чем если бы на нем сидел кто-то.
       Я просыпаюсь. Поезд подходит к "парку Победы" - сон мой продолжался не больше нескольких минут. Смысл увиденного мне непонятен, но указывает (мне кажется) на какую-то тайну, возможно, ту же самую, присутствие которой я так ясно чувствовал в детстве, однако если это так, то для семидесятилетнего автора этих заметок знаки поменялись на противоположные, и то, что манило его детское alter ego, старика отталкивает и ужасает.
       Мне не хочется думать о тайнах. Чтобы отвлечься, я достаю из сумки детектив из серии "Подвиг" - чтиво, которое хорошо помогает от неприятных размышлений. Не так-то просто найти книгу, которая не напоминала бы о реальности. Даже в произведениях густопсового "социалистического реализма", к которым я прибегаю только от большой нужды, порою попадаются страницы, возвращающие к действительности, а я предпочитаю поменьше возвращаться к ней, за исключением тех часов, когда я работаю над своим манускриптом, - но это работа, в то время как поездка в метро и встреча с И.А. должны быть удовольствием и отдыхом.
      
       К сожалению, не я один нуждаюсь в отвлекающем чтиве. Поиск занимательной литературы превратился в настоящую охоту.
       Здесь есть свои егеря, свои загонщики, свои заповедные места... Есть одинокие охотники, вроде меня.
       Все же Петроградская Сторона - не моя улица Олеко Дундича. И тут свистит метель, но по дороге можно заглянуть в театральную кассу или книжный магазин ... хотя в данном случае мне не попадается никакой заслуживающей внимания добычи под затрепанной обложкой.
      
       И.А. cовсем не в таком благодушном настроении, как мне казалось, когда мы говорили по телефону.
       Он подпрыгивает, подергивается, потирает руки, как марионетка на ниточках - характерный признак нервозности, вне зависимости от знака - доволен он, или чем-то расстроен.
       - Слушай, Георгий, я не стану тебя спрашивать, что ты делал до семнадцатого года... мы оба понимаем, это было бы не сильно вежливо. Но - предупреждаю с порога - не уверен, что всецело удержусь в границах...
       - То есть, крайней невежливости не будет, будет обыкновенная?
       - Если хочешь... Ты Когана знал?
       - Какого?
       - Ну, старого Когана, чекиста, Марка Гиршевича.
       На это сложноозвученное имя в моей памяти что-то отозвалось.
       - А когда я мог с ним встречаться? Во всяком случае, не в последние несколько лет.
       Мы проходим в кабинет. На заваленном оттисками письменном столе горит большая уютная лампа. Садимся в кресла.
       - В 68 он уехал в Израиль.
       - В начале шестидесятых? Тоже не припомню.
       - Он отсидел как троцкист, хотя троцкистом он не был. Его даже реабилитировали в 56-м - ему удалось собрать разные доказательства. В то время к доказательствам прислушивались. Невероятное везенье - сохранились документы. В двадцатые был довольно известной личностью. В протоколах съездов мелькает. Но вначале-то он в органах работал.
       - Что это тебя на такую старину потянуло?
       - А очень просто - Коган в Израиле мемуары издал. И тебя там поминает.
       - Интересно. И с какой же стати?
       - Говорит, что ты был загадочной личностью. Что у тебя была кличка - или прозвище. Гость из будущего.
       - Интересно, среди кого.
       Я понял, конечно, что речь идет о том именно Когане, которого я знал, и, еще ничего не обдумав, занял оборонительную позицию.
       - Когана мне действительно приходилось встречать несколько раз. Но едва ли я смогу сказать о нем что-нибудь хорошее. В том числе и насчет того, сколько стоит его слово. Хотя чего ради он стал бы выдумывать про кличку? Но я сам ни разу не слышал.
       Вполне возможно (думал я), что И. А. в мемуарах Когана заинтересовало что-то другое, не просто кличка, пусть даже намекающая на то, что со мной приключилась, и о чем И.А. не может пока даже догадываться. Если Коган упоминает меня, то не ради прозвища. Утверждает ли он, что я работал на Органы, был, что называется, сексотом? Клички ведь давались агентам. Если я кем и был, то "секретным объектом", а не агентом. Об этом Коган знал едва ли. Но мне надо быть готовым к неприятным вопросам со стороны И.А. Ему нет смысла докапываться до истины, а значит всякое подозрение может оказаться смертельным для нашей дружбы. Хотя я и старше, но я ведь не сидел. Не мне обижаться на его подозрительность...
       Хотя, конечно, крыша у него едет.
      
       Когда у него появится юный ассистент, мне надо будет отойти в сторону. Но мне бы очень хотелось иметь возможность вернуться сразу после неудачного эксперимента.
      
       - По твоим рассказам выходило, что ты был совершенно незаметной личностью.
       - У меня не было амбиций.
       - А все же ты угодил в мемуары Когана.
       - Я не сразу сообразил, что лучше быть незаметным. Скажи пожалуйста, под каким годом я у него фигурирую?
       Я чувствую, что у меня появился шанс перехватить инициативу.
       - Года он не называет... Ну, наверное, двадцатые...
       - И сколько мне тогда лет, по твоему, было? В двадцать втором мне исполнилось восемнадцать. Но у меня никогда не было желания пробиваться вперед. Не было ощущения, что передо мной открылся новый мир. А тогда оно было очень у многих...
       Знаешь, на Волковом кладбище есть надгробный камень. Похоронен некто Кугель - под надписью "Homo Novis". Коган очень любил писателей.
       - И что из этого следует?
       - Я его видел всего несколько раз. Правда, у нас было много общих знакомых.
       Во мне внезапно вспыхивает возмущение. Я приехал в гости к И.А. не ради занудного разговора. Пора о душе думать, и нате - его на разборки потянуло... Не помню, как, но к этому моменту мы уже оказались на ногах.
       - Знаешь, Иван, по-моему, тебя заносит. У меня нет желания продолжать разговор в таком тоне. Следовательский, знаешь ли, тон. Ты еще лампу мне в глаза направь.
       Слова были сказаны, запал подожжен.
       - Ты это ... мне?
       В звуке голоса у И.А. появилось нечто шипящее. Секунды перед взрывом.
       - Что с того, что ты сидел? Сажали кого угодно. Следователей тоже. Меня не посадили - хотя могли. А про тон - вполне объективное замечание. Учишься, знаешь ли. Только вот надо ли было у них учиться.
       Если взрыв и происходит, то его сила уходит внутрь. И. А. выпрямляется, лицо его бледнеет, зрачки становятся маленькими, как булавочные головки. Твердые кулачки сжаты.
       - Знаете что, Георгий Валентинович. Не обессудьте, я думаю, мне лучше вас таки попросить ...
      

    2

      
       Визит к И.А. кончился плохо, но дал мне толчок вернуться к воспоминаниям, которые я на некоторое время забросил. Не то чтобы я сильно расстроился, но хотелось отгородиться, уйти от забот и тревог сегодняшних к заботам и тревогам прошлого. Зачем мне нынешний день, когда я ничего не жду от будущего. Может быть, пройденный мною путь надо сравнивать не с петлей, а с неводом. Весь мой улов - там. Я даже и не знаю еще его толком. А узнаю - по мере того, как пишу. У меня не было времени разглядывать, что я поймал, ведь мне надо было вернуться на берег.
       Желтоватые стены домов, белые улицы, метель, снег, тающий на лице - возмущение ушло быстро. Но не горечь...
       От И.А. я не сразу поехал домой, а отправился в одно из полуподвальных кафе на Большом проспекте, из тех, где варят приличный кофе, но можно взять и вина, коньяка или шампанского. Ну что ж, ну что ж, когда-нибудь, наверное, можно будет сказать, что эти годы были не худшими для моей страны (начиная с Хрущева и до ... - так?). Двадцатые годы тоже были неплохими для "маленького человека", каким я - с полным основанием - себя считаю.
       Маленькие кафе располагают к воспоминаниям. Да и что мне осталось, кроме них? Петля должна замкнуться, дальнейшее мое вмешательство сценарием не предусматривается, отныне в них - главный смысл моего существования.
      
       Итак, дознаватели, - с представителями этого сословия встречаться мне приходилось. Первая встреча произошла на конспиративной квартире вскоре после второго убийства, совершенного Машей. (Такие квартиры, конечно, существуют и сейчас - чтобы сотрудники "органов" могли разнообразить методы работы.)
       Прямо на улице ко мне подошли двое. В манере держаться их что-то напомнило мне шпану из моего детства. Что именно - нагловатые улыбки, взгляды? Один из них слегка сжал мой локоть, а другой сказал тихо: " ГПУ. Пройдете с нами. Без глупостей!"
       В обоих на вид не было ничего революционного. Это были молодые люди, одетые даже и не без щегольства. Модные спортивные галифе в елочку, заправленные в мягкие сапоги, спортивного покроя пиджаки - в их облике не чувствовалось ничего военного или коммисарского.
       Я испугался, но не удивился. После истории с Машей я ожидал чего-то подобного. В постыдную панику, все же, не впал (как случалось при встречах со шпаной в детстве). Не задавая вопросов, я пошел вместе с молодыми людьми.
       День был прохладный, но солнечный. Между уличных камней рос подорожник. Ослепительно желтели цветочки мать-и-мачехи. Я ждал, что поблизости дожидается автомобиль или, скажем, пролетка. Но мы шли, и ни того ни другого не было, так что я начал удивляться, не собираемся ли мы шагать пешком через половину города. (Я подумал почему-то о Большом Доме на Литейном, хотя он в то время еще не был построен.)
       Мысль о бегстве возникла и исчезла - ноги еле слушались, я едва мог заставить себя держаться вровень с моими конвоирами.
       Вскоре мы свернули в подворотню и затем в подъезд, а там поднялись на третий этаж. Один из моих сопровождающих постучал условным стуком.
       На нас посмотрели в глазок и впустили в квартиру. Передняя была ярко освещена.
       Тот, кто впустил нас... По поводу анахронизмов: до того, как улететь в прошлое, я, подобно большинству представителей моего поколения, успел прочесть знаменитый роман Булгакова. Теперь, вспоминая, я задаю себе вопрос - могло ли знакомство с ним (в особенности, образ кота Бегемота) повлиять на то, что произошло со мной на гэпэушной квартире.
       Глаза у Макса были карие, с золотистым оттенком, как вода в озере или речке вблизи торфяников в солнечный день, но в глубине их, казалось, закручиваются водовороты. Я не успел отвести взгляд.
       - Вам бы следовало у нас документы спросить, Георгий Валентинович. А вдруг мы бандиты... не говоря уж о шпионах? - донесся, словно издалека, голос одного из молодых людей. - Проходите.
       Мой взгляд тем временем совершенно заблудился в золотисто-карих глазах Макса. Золотые нитки на бархатном фоне закручивались странным и сложным лабиринтом. Что-то напоминало о моем путешествии сквозь время, вытягивало на свет то, что обычно сокрыто в глубине памяти. Я видел загорелую лысину Макса, и в то же время его глаза вели меня в глубину квартиры.
       В том, что происходило дальше, самым главным были слова - вопросы, которые были мне заданы, и то, что я говорил в ответ. Но слов - никаких - я не помню. Я помню их звук - добрый, бархатный баритон густобрового Макса, а также резкий, требовательный, но в основе тоже добрый тон другого участника допроса. И я ничего не могу поделать со своей памятью.
       Обстановка (та, которая мне запомнилась) менялась, словно в калейдоскопе. На самом деле это, наверное, было не так. Со мной работали трое: гипнотизер Макс Блох, дивизионный комиссар, по нынешнему генерал, разведки (ИНО ГПУ), Леонид Семенович, и ассистировавшая им секретарша генерала. Благодаря гипнозу, поначалу мужчины казались мне врачами, а дама (несмотря на свое заграничное платье) -- медсестрой.
       Лысый гипнотизер высек из меня, как Моисей из скалы, целый каскад - слов и цифр для тех, кто меня слушал, образов - для меня самого. Слов я почти не помню, а образы (сцены) - остались.
       Мне - лет десять. Я играю с нашей собакой Бациллой на даче. Между нами - прокушенный, наполовину спущенный резиновый мяч. Бацилла притворно рычит, я поддаю мяч ногой, она бежит, приносит его мне, держит в зубах, виляя наполовину раскрученным хвостом. Я сажусь на корточки, обнимаю Бациллу за шею, она выпускает мяч, пытается лизнуть меня в щеку, я уклоняюсь, зарываюсь лицом в ее густую, рыжую с черными подпалинами гриву. (Какой породы она была? Помесь лайки с колли?)
       Где была дача? В Рощино, на Карельском перешейке. Быстрый обмен вопросами. Выясняется, что финское название поселка - Райвола. Километров сорок к северу от нынешней границы.
       Летит белая "Ракета", косо приподнявшись над водой. Я в этой "Ракете". С родителями. Обшарпанный причал. Петергофские фонтаны и дворцы. Мощные, как грозовые облака, кроны парка.
       После войны все пришлось восстанавливать, говорит отец.
       ... Или вот - узкий двор, задняя сторона дома, в котором я жила наша семья. Я играю в пинг-понг со старшими мальчиками. Пока не выиграешь, не отпустим, говорят они мне. Я снова проигрываю. Жди следующего, говорят мне. Жди! От них не отвязаться. Постепенно темнеет...
       Я с ангиной дома. За окном - ураганный ветер, дождь. Октябрь 67-го. Наводнение. В промежутке между сообщениями о подъеме воды в Неве - передача о станции "Венера-4", впервые достигшей планеты Венера.
       ... Я снова рядом с Бациллой. Она лает. Мимо по переулку шагает шпана. Целый отряд. Как ни странно, почти по-армейски, колонной. Впереди - самые маленькие, в обтрепанной школьной форме. Второй ряд - подростки с наглыми глазами. Позади - самые старшие, с цепочками на запястьях, гирьками, ножами. Идут целеустремленно, им не до нас, но мне все равно страшно. Один из подростков оглядывается, сплевывает и ловко выстреливает в меня вишневой косточкой.
       ... Возраст мой все уменьшается. Наши две комнаты в коммуналке. Я играю с мамой - мы лепим фигурки из пластилина. По радио говорят о полете Гагарина. - Хрущев хрущ, а Козлов козел, - говорю я, смеясь. - Ты что! Никогда не повторяй этого! - испуганно машет руками мама.
       - Кто это - Хрущев? -интересуется генерал. - Никогда не слышал, надо бы выяснить.
       Мне кажется, что со мною говорят врачи - на самом деле это Макс, его начальник и секретарша. Секретарша что-то пишет. Впрочем, минуту спустя - смена роли меня нисколько не смущает - это уже не врачи, это инспекция из РОНО.
       ... Первомайская демонстрация. Вокруг красным-красно. Я еду на плечах у папы. Мы спускаемся с моста. Я оглядываюсь. Рядом плывет огромный грузовик, украшенный цветами. На стене здания во весь рост силуэт Ленина, на другой стене портреты. Я узнаю только портрет Хрущева. Начинается снег.
       Теперь те, кто меня допрашивает, сделались интуристами. Они допытываются, кто изображен на портретах. Интуристов я боюсь и не хочу отвечать на их нахальные вопросы.
       Все эти видения казалось мне (и кажутся) куда более реальными, чем запомнившиеся бытовые детали сеанса.
       В конце сеанса гипноза Макс Блох превратился в доброго сказочника. Мы сидели в светлой комнате с высоким потолком, и он что-то говорил мне добрым монотонным голосом. Я был ребенком лет десяти (о, как приятно было чувствовать себя ребенком!). Кроме нас со сказочником в комнате находились девочка моего возраста в светлом платье (секретарша) и мальчик постарше, в штанах до колен, белой рубашке и пионерском галстуке (генерал). Потом густобровый задавал мне вопросы по рассказанному (повторение пройденного), а я старательно отвечал. Даже сейчас ни его вопросов, ни своих ответов я не помню.
      

    3

      
       Разговор с И.А. (пусть он закончился ссорой) подал мне важную мысль. К прошлому надо приближаться с двух сторон, не только следуя порядку событий, но и навстречу. В детстве, в шестидесятые годы, я слышал от мамы рассказы о знаменитом гипнотизере Вольфе Мессинге. Ей довелось раз быть на его сеансе лет за тридцать до этого.
       Для нее впечатления нисколько не потускнели. Сначала великий Мессинг определял (как водится, по реакции сцепления рук), кто в зале поддается внушению. Выводил поддающихся на сцену и начинал с ними работать. Сначала что-нибудь простенькое (вы покупаете цветы любимой девушке), потом посложнее и пострашнее (в Сестрорецке высадились уэллсовские марсиане), под конец наиболее глубоко загипнотизированные, наглухо превращенные в роботов, вытворяли по указке маэстро незнамо что. Наиболее маму поразило, как под занавес, по щелчку пальцев и какому-то слову, вишневой косточкой выстреленному в зал, в робота превратился ее сосед. Приятный молодой человек, до того смеявшийся и хлопавший вместе со всеми, вдруг вскочил, и, опрометью пробежав по проходу, одним обезьяньим прыжком присоединился к отряду загипнотизированных.
       Без моего согласия я был загипнотизирован один-единственный раз. В дальнейшем со мною всегда работал Макс Блох - и никто другой. Кроме этого первого раза, он всегда спрашивал моего разрешения. С тех пор, как он умер, я, как мне кажется, перестал поддаваться гипнозу.
       Опыт моей мамы по части гипноза был меньше моего - нынешнего. Но благодаря ей до меня дошли многочисленные истории про гипноз и гипнотизеров, этот пласт фольклора тридцатых годов, в свое время почему-то совершенно меня не коснувшийся. Больше всего было историй про Вольфа Мессинга (он спасается из нацистской тюрьмы, он проходит в Кремль, показывая часовым пустую бумажку...)
       К чему это лирическое отступление? Где-то я читал о способе определения местоположения черной дыры по скорости и направлению движения близлежащих звезд. Самой черной дыры не видно, но звезды вблизи нее движутся так быстро, что, нанеся на карту вектора скоростей, можно определить положение черного центра (для определения скоростей можно использовать, например, допплеровское смещение). Вольф Мессинг был одной из таких звезд...
      

    4

      
       Моя обязанность как повествователя, все же, я думаю, объяснить ситуацию (ту, в прошлом, с сеансом гипноза и генералом разведки). Первый отрезок моего путешествия к самому себе закончился, начинался второй. На время (и достаточно долгое) генерал с Максом Блохом стали едва ли не главными моими спутниками. "Спутники" звучит, пожалуй, слишком мягко. Один из них - хозяин? Начальник? А другой - подотчетный только ему - мой персональный конвоир?
       Спасая свою шкуру, Малахов сдал меня Леониду Семеновичу. Маша больше была озабочена гражданской войной внутри, чем заметанием следов, и совершенные ей убийства не могли долго оставаться тайной. Малахов почувствовал опасность раньше, чем угрозыск смог ее задержать - возможно, заметил следы крови или пистолет, и тут же бросился к наиболее высокопоставленному из своих знакомых. Лучше самому все рассказать знакомому чекисту, чем дожидаться, пока тебя арестует обыкновенная милиция. Машу взяли (в дальнейшем она оказалась в психиатрической клинике). Но для того, чтобы Малахов мог сохранить свое положение, этого, разумеется, было мало.
       Про меня Маша, по-видимому, ничего не сказала - про убийства меня никто и никогда не спрашивал. Выдал меня Малахов. Информация о "госте из будущего" была у него единственной, которая чего-то стоила. (А Леонид Семенович имел гораздо больше возможностей ею воспользоваться.)
       Сеанс гипноза был задуман как проверка. Проверку я успешно прошел - мое поведение под гипнозом заставило Леонида Семеновича всерьез отнестись к гипотезе о том, что я действительно явился из будущего. В дальнейшем на пару с Максом Блохом мы довольно успешно играли роль его персонального предсказателя. Без участия Макса я едва ли смог бы вспомнить и привести в систему разнородные сведения по советской и мировой истории, накопленные в детстве и юности - а тем более подать их под углом зрения, интересным для Леонида Семеновича. Правда, самое главное предсказание - что их всех ждет 37-й год - оба упорно игнорировали. Почему-то никто не любит принимать подобные предсказания на свой счет.
      

    5

      
       По стойке бара бежит рыжий таракан. Цветом он почти не отличается от бурой краски, которой покрашено дерево. Это так говорится, рыжий, хотя рыжими кажутся скорее усы и лапы, а спинка темно-коричневая, почти черная в тускловатом электрическом свете. Как грива Бациллы. Я допиваю свою смесь - "бурый медведь", смесь коньяка и шампанского. С улицы вваливается банда облепленных снегом девчонок в которотких пальто, полушубках, болоньевых куртках. Мини-юбки, толстые колготки (все же зима). Таракан прячется в щель. Столпившись у стойки, все шумно заказывают мороженое, шампанское... Студентки после сессии? Скорее всего, из ЛЭТИ или ЛИТМО, университетские сюда ходят редко... Мне не хочится уходить, мне нравится буфетчица. Ее звать Лена, на вид ей лет сорок. Она умеет застенчиво улыбаться и даже иногда слегка краснеет. У нее есть дочка лет девяти или десяти, которая иногда готовит уроки за столиком в дальнем углу. У нее тонкие черты лица, рыжеватые волосы. Порой с ней подолгу разговаривают какие-то знакомые алкоголики. Возможно, кто-то из них отец ребенка.
       Я выхожу в метель. Косые струи. Снег облепляет пальто, шапку, тает на лице - ни с чем не сравнимое ощущение чистоты. С души на время спадает нестерпимый гнет - прошлого, которое все еще живет во мне, памяти о навсегда ушедших, стыда прожитых лет... Самое смешное, что никаких особо постыдных поступков за мной не числится - я с трудом могу забыть стыд и ужас положений, в которых мне приходилось бывать (я был не больше повинен в их возникновении, чем шар-зонд, используемый метеорологами - в возникновении бури, с которой ему приходится лететь), а еще - труднопереносимый стыд от того, что обо мне думали (тот, который принято называть ложным). Но в данную минуту мне не хочется об этом думать - летит снег, укрывая все своей благословенной пеленой. Я еду домой - но белой чистоты снега хватит до вечера, может быть даже до того момента, когда меня сморит сон. Сидя у себя дома за письменным столом я вывожу на бумаге эти слова и почти ничего не чувствую - ни стыда, ни ужаса - почти совсем ничего...
      

    Тетрадь 12 л.

    (73-74)

      

    1

      
       - Гоголь, слышали, для "Красной газеты" антирелигиозную поэму написал? Шутка, шутка, - мои сослуживцы по редакции все время перекидываются шуточками, иногда плоскими, иногда забавными, но меня избегают. Малахова больше нет. Вместо него - его бывший заместитель, Семен Борисович Бурэ, бритоголовый, в пенснэ. Есть мнение, что я стукач. Я думаю, что это мера защиты, придуманная Леонидом Семеновичем, чтобы создать вокруг меня полосу отчуждения.
       Изменилось отношение всех, с кем я общался, а не только сотрудников редакции. Феликс говорит со мной грубо и по-минимуму. Для этого есть, конечно, множество объяснений (последний разговор с Машей или то, что Полина теперь откровенно ходит к нему). Но верить в них - значит прятать голову в песок. Та же Полина - почему она-то меня сторонится? Я попытался объясниться с нею (не чувствуя за собой никакой вины), но она даже слова выговорить не желает - только вытягивает губы трубкой и отворачивается. Что же, со всеми провели работу, всем чего-нибудь нашептали? Я помню живо мои студенческие годы (74-75), страх перед КГБ, смешанный с фрондой - подобное предположение естественно вытекает из моего житейского опыта. Я бы сам презирал стукача, не пытаясь ни в чем разобраться... К сожалению, мой скромный опыт ничего не говорит о том, как выйти из неприятной ситуации.
       Я пришел к Ольге, так меня даже не пустили в квартиру. Дверь приоткрылась на цепочку, выглянул старушечий глаз, голос прокаркал "нет их, нет их, переехали". Дворянского вида старуха. "Адреса не знаем." Наверняка вранье.
      
       Я сам стремлюсь ко встречам с Максом Блохом. Вероятно, мне доставляет удовольствие избавляться от груза будущего. Макс клянется, что ни о чем другом он меня под гипнозом не расспрашивает. Может быть... Вне сеанса это довольно обыкновенный обаятельный еврей лет сорока. Ну, может быть, не очень обыкновенный - слишком сладкие от него исходят волны симпатии. Он с удовольствием вспоминает о прежней жизни. По его словам, он родился в Баку. Город был богатый. Отец работал бухгалтером в нефтяной компании. У семьи был дом с садом.
       Для того меня, меня 23-го года, прошлое - как стена тумана, на которую всевозможные рассказчики проецируют каждый свое кино. Экран такой, что не все разберешь... И не отличить документальное от игрового. А для меня самого это прошлое никогда не было реальностью.
       Макс со смаком рассказывает о банкетах, которые устраивали бакинские нефтепромышленники. О серебрянных тазах с икрой, о доставленном из Франции шампанском... О роскошных куртизанках и знаменитом танце на рояле.
       А фрукты! Какие персики... Арбузы, дыни, сладкий виноград!
       Впрочем, замечает он, город был культурный. Отец не жалел денег на образование, благодаря чему юный Макс учился в гимназии. Вас в вашем будущем учили латыни? А греческому? А европейским языкам - немецкому, французскому?
       - Английскому, - говорю я.
       - Язык техники! - повторяет Макс расхожую формулу.
       - Ладно, - говорю я, - уж если вы мне тут устраиваете гипнотические сеансы, могли бы наверное показать, как этот ваш любимый Баку выглядел.
       С этого начинаются наши эксперименты...
      

    2

      
       Баку, который мне привиделся благодаря усилиям Макса, был не очень похож на настоящий, который мне довелось повидать позже. Мне запомнились массивные дома с колоннами, похожие на питерские, просторная набережная, подковой охватывающая бухту, тусклый песок, бледно-голубое небо, где-то рядом - огромные, однообразно качающиеся вверх-вниз коромысла нефтяных насосов. Настоящее, которое до этого момента всего лишь накладывалось на мое будущее, бывшее одновременно моим прошлым, теперь расщепилось вдоль. Баку, внушенный Максом, напоминал Питер. Город казался очень реальным - но в подобие я не верил. Зато в идее параллельной реальности (при моих странных взаимоотношениях со временем) для меня не было ничего удивительного...
      
       Да не подумает читатель, что я так просто взял и доверился Максу. Я не доверялся до конца никому - тем более чекистскому гипнотизеру. Беда в том, что я не доверял также себе. Где я, что со мной, это все вокруг - настоящее прошлое? (Прошлое настоящее, ехидно замечал первый внутренний голос. А кроме него были еще второй, третий и так далее.)
       Макс дал мне возможность забыться. Взял на себя мои тревоги. Кроме того, я с первого взгляда почувствовал к нему симпатию, которая не исчезала до самого конца... Почувствовал симпатию... до того как поддался гипнозу? Или после? Самолюбие подталкивает меня к мысли, что до, что симпатия не была частью внушения, хотя, принимая во внимание, что из этого вышло, выбор между двумя гипотезами имеет значение только для самолюбия, которое сколько угодно может твердить что, ведомый интуицией - поскольку сознательного выбора с моей стороны уж точно не было - я рискнул поставить на Макса... Рискнул - и не проиграл.
      
       Откровенными рассказами о своем буржуазном детстве Макс в какой-то степени делал себя моим заложником: знак доброго ко мне отношения... Время к происхождению было внимательное...
      
       Перед началом каждого сеанса мы вместе разрабатывали план, что именно будет мне внушаться. Вся память о пережитом в ходе испытания должна была оставаться со мною. Цель, которую мы перед собой ставили, была - изучить сужения и расширения сознания.
       Многое из того, что мы с ним пробовали, теперь кажется мне шутками дурного вкуса. Тогда это представлялось передним краем науки. (Возможно, и было - опасным передним краем, ибо во все последущие годы, включая нынешние, подобного рода эксперименты, по крайней мере, в нашей стране, находятся под запретом или ведутся в недрах тайных лабораторий. Едва ли испытуемым знакомо то ощущение легкости и свободы, которое я испытывал, работая с Максом.)
       Например, однажды мы с ним решили проверить с точки зрения психологической науки теорию Дарвина... В другой раз он внушил мне, что я женщина... Я побывал врачом, шахматным гроссмейстером (в этом состоянии я обыграл Макса), отпрыском графского рода, на некоторое время разучился читать и писать, затем уморительно (но с большой уверенностью) читал вслух по-французски, посетил некоторые планеты Солнечной системы... После "космического" сеанса Макс сообщил, что я спорил с ним под гипнозом, ни за что не желая соглашаться, что на Марсе есть каналы, а Венера вся покрыта джунглями.
       На бумаге все это выглядит очень по-детски. Было ли в действительности все так наивно (невинно)? Например, та серия, в которой мне внушалось, что я - калека... Я сам предложил попробовать - мне хотелось испытать, каково приходится Феликсу. Мы экспериментировали и с другими увечьями. Я хорошо помню свои ощущения - в них есть что-то нереальное, сродни очень яркому сну. Другой вопрос, когда добавилось это ощущение нереальности. Возможно, при выходе из гипноза? Макс говорил, что я очень хорошо входил в образ.
       Мне вспоминается лишь один случай, когда привкус нереальности напрочь отсутствовал. Макс внушил мне, что я старый сектант из скопцов. Помню чувство подлинной радости, фантастического облегчения, пронизавшего все мое существо... Со мной остался образ: весенние ручьи, белые голуби над голубятней.
       Над ли говорить, что наши эксперименты были рискованными в другом отношении (кто мог контролировать Макса?). Потом, много позже, он как-то заметил вскользь, что малейший намек на возможность забыть о будущем по окончании сеанса вызывал непреодолимое сопротивление с моей стороны (значит, попытки были?). К тому времени эксперименты уже завершились, меня занимали другие проблемы, так что мы даже не поссорились.
      

    3

      
       По законам повествования мне сейчас надо вернуться к рассказу о Феликсе. Пишу об этих законах откровенно и даже с некоторым цинизмом. Подобное, как ныне опять начали выражаться, "обнажение приема" - в двадцатые годы тоже так говорили, - опасно, оно грозило бы безнадежным разрывом "ткани художественного произведения", если бы центральной темой данного текста были люди, но для меня главное - заклинание времени, то есть, змеи-амфисбены. У меня нет под рукой приборов сумасшедшего профессора (горечь ссоры), а от усилий самопишущего пера ей, в ее зыбком, завораживающем, страшном колыхании, увы, никакой разрыв не грозит.
       Что меня заставляет вспомнить о Феликсе? Ассоциативный ряд, память о том, как я воображал себя скопцом. Феликс, несмотря на свою увечность, ближе был к противоположной крайности.
       Полина вскоре начала его бросать, хотя еще долго не могла оставить окончательно. Он мне помнится и таким - в пьяных слезах и в подштанниках, не способных скрыть от ревнивого наблюдателя корень мучений героя.
      

    4

       Ничто еще не предвещало приближения подобного конца - говорю, чтобы объяснить собственное настроение, - когда моя любовная жизнь круто повернулась. Макс, который знал о моих страданиях, позвал меня на вечеринку, которую устраивал один из подчиненных Леонида Семеновича. Ревность к Феликсу в тот день жгла меня вовсю. Он держался с издевательской вежливостью, цедя слова, если уж очень требовалось, через заросли своей дремучей бороды. Полина мелькала телом, но отводила бесстыжие глаза...
       Макс заехал за мной. Я вышел открывать на звонок. Полина с Феликсом тоже оказались в коридоре. Макс скользнул по ним взглядом - и от одного этого взгляда вся дремучесть развеялась, ушла. Я собрался мгновенно.
      
       Солидный извозчик рессорно катил по Литейному. Был теплый августовский вечер. Макс рассеянно оглядывал прохожих. Я вдруг спросил, приходилось ли ему бывать за границей. Макса мой вопрос неожиданно смутил - состояние, ему не свойственное.
       - Приходилось... По делу, - сказал он, подумав.
       - А где?
       - В Германии. В Берлине.
       - До революции?
       Вопрос снова заставил его задуматься.
       - Нет, в прошлом году. Я состою во Всемирном психоаналитическом обществе.
       - Я читал Фрейда. У нас в университетской библиотеке кое-что было. На дом не давали, но в читальном зале можно было договориться.
       Мне вспомнились пожелтевшие от времени издания.
       - И как там у вас относятся к учению Фрейда? - тяжелые веки поднялись, меня обожгло ласковым карим пламенем.
       - Да никак. Все издания были старые, Фрейд в общем-то был запрещен, но не очень строго - мне, например, давали. Вообще-то достать его было трудно.
       - А преподавание?
       - По Фрейду никого не учили.
       - Интересно... Чего только не узнаешь о будущем.
      
       Что-то меня беспокоило. Воспользовавшись паузой, я наконец поймал ускользавшую мысль.
       - Кстати, а для членства в этом... Всемирном психоаналитическом обществе, вам не требовалось разрешение?
       Я боялся бурной реакции. Как-то раз, в годы моей ленинградской юности, я, не ведая, что творю, завел разговор о переходе границы с человеком, который до этого в самом деле раз попался пограничникам...
       Макс пожал плечами.
       - От кого? От советского правительства? Леонид Семенович в курсе, я перед ним как на ладони. Но никакого разрешения мне не требовалось. Правительство у нас такими мелочами не занимается.
       Вранье ...
      
       Остаток пути мы говорили о Германии. Макс рассказывал об эмигрантских литературных кафе, о липах на Унтер-ден-Линден, о Тиргартене. Для меня это все, было тогда (и осталось) полнейшей абстракцией. Для поддержания разговора я упомянул о том, что мои родители ездили в ГДР, после чего мы в подробностях обсудили политическое деление Европы после Второй Мировой войны. Несмотря на всю свою "волю" и гипнотизерские способности, Макс продолжал нервничать. И в квартире, куда мы наконец прибыли, он не стал опекать меня, а позаботился, чтобы шумная толпа гостей развела нас в стороны.
      

    5

      
       Шумная толпа, конечно, была - это если говорить объективно. Но вот надо ли? Не думаю, чтобы тут сработала магия Макса. Доказательство? То, что я помню об этом вечере, ничуть не изменилось после его смерти. Рядом с листочками, сохранившими стихи Феликса, лежат и другие (немного) - черновик письма к Лиде, написанного тогда, когда стало ясно, что она не вернется (конец 29 года). Я пишу о том, как все начиналось... Я видел это (внутренним взором) так, как вижу сейчас.
       Могу добавить кое-какие штрихи, которые не попали в текст (о таком не пишут в любовных посланиях), но о которых приятно вспомнить одинокому старику (мне), в чьей жизни было не так уж много роскошных застолий. Он (старик) сглатывает слюну, откашливается... Он вызывает в памяти:
       - Зелень, горы икры;
       - Семгу, сельди, сыры;
       - Миски салатов, грибы;
       - Фрукты, виноград;
       - Белые, красные, желтые вина (правда ведь, что молодое вино на просвет кажется желтым);
       - Водки, наливки (бутылки всевозможной формы)...
       Не странно ли? Голод в Поволжье (и не только). Впрочем, надо ли удивляться, если помнить, кто устраивает вечер?
       Если вспомнить, для кого... (Там была пара-тройка настоящих иностранцев, по-моему, немцев, а из прочих гостей половина успела уже перебывать за границей.)
       Это все, конечно, преамбула, приуготовление к тому моменту, когда ты... Когда Лида тронула меня за локоть. Я повернулся. Снизу вверх на меня смотрела худенькая барышня. Узкий лоб ее обрамляли светлые кудряшки. У меня не осталось довоенных фотографий. Я несколько раз пробовал описать ее внешность, и убедился, что у меня не получается единой картины - это не кубизм, дробление на простые геометрические фигуры, в совокупности которых очень мало человеческого, а скорее наложение друг на друга нескольких кажущихся несовместимыми образов. (Например, без платья она совсем не казалась худой.) Глаза ее были светло-серыми. В них светилось любопытство. Она слегка улыбалась, показывая очень белые и ровные зубы. К слову: у большинства участников этой элитарной вечеринки во рту были просто херсонесские развалины. Макс сверкал с другой стороны стола золотыми коронками... В облике барышни было что-то знакомое.
       - А я вас знаю. Вы бывший студент. Я вас видела, когда вы подрабатывали в этом ужасном месте, в крематории. Бр-р.
       - Почему вы думаете, что бывший?
       - А разве неправда? У вас вид такой... интеллигентский... Давайте сядем вместе.
       - Давайте...
      
       Я, конечно, уже вспомнил ее. В тот час на ней было светлое летнее платье с короткими рукавами. Легкий, еле заметный загар, как золотая пыль на коже. Голубоватые жилки на руках. Если можно сказать, что каждый из нас, переходя от одного своего образа к другому, движется как бы по невидимой орбите, она в этот момент находилась в точке, наиболее удаленной от нашей первой встречи, освещенной инфернальным пламенем.
      
       Я совру, если напишу, что хорошо помню наш первый разговор. Попытка восстановить диалог была бы чистой фикцией. Темы разговора? Что ж, в этом вопросе гораздо больше смысла. Недавняя заграничная поездка Лиды в Берлин, ее впечатления. В виде подстрочного примечания мелькает наличие мужа, но - вскользь, примечание к примечанию - ибо на вечеринке его нет... Ее выставка. Революция в искусстве. Футуристы, экспрессионисты, дадаисты. Баухаус. Эрудиция, накопленная в семидесятые годы, помогает мне поддерживать разговор. Запрет (запрет?) на упоминание о том, кто я и откуда, мешает. Я уже столько (и стольким) наболтал о будущем, которое для меня является прошлым, что последствия совершенно непредсказуемы! Опасно! Нельзя! Внушен ли запрет Максом? Он поглощен беседой на с каким-то юношей на другом конце стола и не смотрит в мою сторону.
       В таком разговоре, как этот, есть нечто более важное, чем обсуждаемая тема. Невысказанный вопрос, просвечивающий через слова (не только - слова) ответ. Однако слишком явное умолчание о каких-то, долженствующих быть банальными, сторонах собственной жизни легко может все разрушить, будучи истолковано как неискренность.
       Страх нарушения запрета - против страха утраты (еще необретенного). С каждой минутой я влюблялся все больше. Соответственно возрастал страх, что все кончится ничем.
      
       Мы выходили на лестницу (она - курить). Мы возвращались. Не знаю, сколько так прошло времени.
       Мы - на лестнице. Лида слегка дергает меня за локоть. Неуверенное, вопросительное движение, полное нежности. (Откуда мне это известно? Зачем анализировать...)
       - Слушай, давай смоемся. Можно пойти ко мне в мастерскую. Это недалеко. Только лучше, чтобы не видели, что мы ушли вместе. Ты можешь пока вернуться к столу? Я буду ждать внизу. Сразу за углом.
      
       Не прошло и нескольких минут, как ко мне протолкался через толпу Макс. От него не отставала полная дама в лиловом платье, подобно ему, золотозубая и с усиками.
       - Это моя сестра... Не скучаете? - во взгляде Макса было что-то странное.
       - Немного. Шумно очень.
       - Максик, ты же обещал! Герр Мюллер скоро уйдет. Я по-немецки плохо знаю!
       Огонек в глазах Макса погас.
       - Не скучайте. Скоро будут танцы... Да. Сейчас, - он повернулся к даме. Они сменили галс и двинулись к герру Мюллеру, возвышавшемуся, как скала посреди бурлящей толпы.
       Я не стал дожидаться, когда Макс сможет проявить свои гипнотические способности и поспешил окончательно покинуть квартиру.
      

    Тетрадь 12 л.

    (73-74)

      

    1

       Не могу сказать, чтобы мне сильно нравились картины Лиды. Незадолго до своего отбытия в прошлое я успел побывать на авангардистской выставке в ДК имени Газа, в конце декабря 1974. Меня пригласили анонимным телефонным звонком... До декабря ждать недолго, но пойти туда я не смогу, слишком рискованно, хотя я знаю день своего посещения (можно выбрать другой), и очень хочется освежить свою, порядком запылившуюся, память.
       Все время приходится бороться с искушениями...
       Да... Так что ее стиль не был для меня чем-то неожиданным. Авангардисты мне нравились, но, скорее, близкие к сюрреалистам. Не знаю, возможно, это какой-то изъян восприятия, однако я всегда искал в картинах сюжет, за что меня не раз упрекали знакомые художники. Незадолго до того, как я отправился в прошлое, одним из моих любимых художников успел сделаться Босх - я познакомился с ним по напечатанному в Румынии альбому, имевшемуся у И.А.
       Искусство Лиды было "фигуративным", но сюжет в ее картинах найти было трудно. Меня с первого взгляда раздражали цвета, как нарочно выбранные, чтобы царапать глаз - ядовито-зеленый, оранжевый, лиловый (человеческое тело), тускло-розовый, голубой (предметы)... Все, что она изображала, казалось грубо сшитым из каких-то клочьев, как костюм арлекина. В общем, не надо ждать от меня вдумчивого описания. Лучше представить себе, какие чудеса самоотверженности мне пришлось проявить, чтобы такое отношение было не слишком заметно.
       Мне, конечно, было интересно. Меня впервые в жизни пригласили в мастерскую. И уж как бы я ни относился к этому искусству, в нем была свобода, не имевшая ничего общего с тысячей выморочных Ильичей университетского двора...
      

    2

      
       Я не хочу говорить о любви. (Да и была ли любовь? Да и что это теперь значит? Получится роман недовоплотившихся любовей.)
       Я виделся с Лидой в Москве в 57-м году, она приезжала на устроенный Хрущевым Всемирный фестиваль молодежи и студентов, Madame Lydie Cabillaud, французская гражданка... Переводчица с группой заграничных юнцов, отнюдь не все там были коммунисты...
       Молодящаяся, сухая, как кузнечик, быстрая женщина, на первый взгляд очень близкая к моему представлению о француженках, и очень далекая от маленькой русской двадцатых, верившей в обновление мира, в значительность собственного искусства, иногда грустной, иногда ленивой, дружившей со мной - и с тогдашними романтическими убийцами из ЧК (такая уж была мода), и одновременно подготавливавшей себе - не все дружбы без пользы - возможность ухода, укоренения во Франции, выхода замуж за какого-то Monsieur Cabillaud, дальнейшего неромантического развития, заканчивающегося сухой умной француженкой на высоких каблуках и в платочке, с внимательным, цепким, усталым, почти равнодушным взглядом.
       Нет, нет, никаких фотографий...
       Способной великолепно все организовывать - куда четче, чем в двадцатых.
       Неромантически - романтическую встречу.
       Риск, конечно, был, но не такой уж большой - сотрудники организаций, которым было поручено следить за моралью на фестивале, начиная, разумеется, от самой главной -- КГБ, сбивались с ног ввиду многочисленности участников, а главное, обращали внимание в основном на молодежь детородного возраста.
       - Раз уж они меня сюда пустили, - пожимает плечами (скорее - одним плечом) Лида. - Из эмигрантов не пускали практически никого.
       - А...
       Двое пожилых людей куда-то спешат по кривым замоскворецким улицам. Куда - знает только женщина, у нее есть нарисованный от руки план. Обмениваются на бегу отрывочными репликами. Я пытаюсь проникнуть в ее жизнь, понять, что произошло за эти двадцать восемь, двадцать девять лет... Во всяком случае, Monsieur Cabillaud далеко не первый муж, иначе КГБ не потеряло бы так легко след...
       - А как же...
       - Я все помню, все твои рассказы, - она вдруг по-настоящему улыбается. - Иначе бы я не была такая смелая. У вас сейчас оттепель, которая продлится до 64 года. Сейчас все не очень страшно. Ты мне помог прожить эти годы, войну...
       - А куда мы все-таки идем?
       - Во Франции опять стали появляться нормальные люди из Союза, не одни шпионы. Я познакомилась с девушкой, которая будет учительницей французского. Их присылали в Париж на стажировку. Я уже видела ее здесь. Ключи! Видишь? У нас есть время до вечера.
      

    3

      
       Что есть прошлое? Наша жизнь, сохраненная в неведомом архиве? Если бы я не боялся, я бы сохранял в архиве будущее.
       Нас плохо хранили - смотри, ручки, ножки, лицо покрылись морщинами, обветрились, видимо, не помещались в папке.
       - Давай я закрою лицо подушкой.
       - Не говори глупостей.
       - Я не хочу говорить о прошлом, которое нас разделяет, хочу о том, когда мы были вместе.
       - Ну все же... расскажи что-нибудь о Париже, я же там так никогда и не был.
       - Почти все осталось, как до войны. Там много-много кафе. В Москве их совсем не найти. У тебя сохранились мои письма?
       - Не все. Некоторые - да. А у тебя?
       - Тоже некоторые. Была война...
       - Здесь тоже... И не только.
       - Я знаю.
       - Все знаешь? Что и как здесь было? Ты думаешь, об этом можно рассказать?
       - Ради бога, не надо... Давай лучше о другом...
       - Есть в Париже трамваи?
      

    4

       (Письмо из Парижа.)
       (Год - должно быть, 1923.)
       Дорогой Гоша!
       Я сижу на маленькой площади. В маленьком кафе. Площадь, как очень многие в сером городе Париже, в форме звезды. В центре ее маленький фонтан. Дует несильный сероватый ветер. На мостовую падают огромные вялые листья, и иногда каштаны.
       Кофе очень крепкий и хороший.
       Мне так спокойно... Мне давным-давно уже не было так спокойно, как здесь. Может быть, иногда рядом с тобой.
       Не грусти!
       Скоро увидимся.
       Целую,
       Лида.
      

    5

      
       От нее никогда ничем не пахло. Я имею в виду природный запах... Легкий запах духов, пудры, помады - вполне возможно, но не это. По силе действия отсутствие запаха сравнимо с особым запахом - утонченным и необычным. Большая роскошь в условиях советский жизни.
       Чем это меня так привлекало? Тем, что открывался простор для зрения?
       Красотой голоса она не отличалась, так что в данном случае слух был ни при чем. Вообще-то красивые женский голос и женское пение действуют на меня исключительно сильно, но это другая история...
       Положив голову на... два тома Большой Советской Энциклопедии, сложенные стопкой - в комнатке, любезно предоставленной нам учительницей французского, оказался дефицит подушек - я жадно разглядываю Лиду. Как бы она ни изменилась, она все равно идеально соответствует тому, что я искал всю жизнь, все равно мне хочется смотреть и смотреть, не отрываясь. Эти птичьи ключицы, эти тонкие пальцы. И она наконец-то никуда не спешит, и можно забыть о времени.
       Она - единственная... Но, зная, что впереди, я не мог себе позволить ее удерживать (тогда, давно, в двадцатые). Как я ее ревновал!
      

    6

       (Письмо из Парижа.)
       (24-й или 25-й год)
       Дорогой Гоша!
       Вчера в посольстве был вечер. Начало было не очень интересное (официальная обстановка!) - икра, осетрина, водка, наши замечательные дипломаты во фраках, но потом ребята из торгового представительства повезли меня на Монмартр. Мы прогулялись до SacrИ Cœur - это очень красивая церковь, построенная вскоре после Парижской Коммуны. От нее открывается вид на весь Париж. Цепочки огней - до самого горизонта, как будто весь мир - сплошной город. Ты знаешь, с какой жадностью я впитываю впечатления. Теперь это будет одно из моих самых любимых.
      
       Целую,
      
       Лида.
      

    7

       Ревновал к людям и к местам, хотя, когда она оказывалась рядом со мною, тот факт, что она нравится другим (и что ей нравятся места, которых я никогда не увижу) напролнял меня мучительной сладостью.
       Страсть и боль были давно в прошлом... И все равно я не мог наглядеться. Разумеется, мы не только глядели друг на друга. (Ощущение яблока Евы в ладони.) Тома энциклопедии. Том с обширной статье про Берию, которую в следующем томе предлагается вырвать и заменить эквивалентной по объему статьей "Бегемот" (оттиск прилагается) - те два тома, что меня угораздило положить под голову. Мы очень смеялись.
       Но, конечно, этой встрече пришел конец, а назавтра она уезжала. Мы договорились переписываться. Времена ведь настали гуманные.
       На прощание она подарила мне одну из своих недавних работ.
       Единственное, что роднило ее с работами двадцатых годов, было ощущение внутренней свободы.
       Но это была теперь чистая абстракция. Бледные прямоугольники, заслоняющие друг друга, уходящие в глубину жемчужно-серого фона...
      

    8

       Вспоминается наводнение 1924 года. В это время Лида была в Питере, не во Франции. Город уже назывался Ленинградом.
       Недавно мне удалось скопировать в Публичке газетную заметку, напечатанную тогда в "Ленправде".
       "Днем 23 сентября после 3-х часов началось при сильном ветре с моря быстрое прибытие воды, уровень которой к 8-ми часам вечера достиг 12 футов выше ординара. Благодаря этому Василеостровский район, Петроградская сторона и части Центрального, Выборгского и Володарского районов оказались затопленными. ... Были частичные пожары..."
       Когда-то я долго хранил у себя газетную вырезку с этим текстом, но потом она потерялась.
       Помнится, поначалу, около часу дня, как всегда в начале питерских наводнений, на набережные высыпало множество любопытных. Так бывало и раньше - см. "Медного всадника", и позже, - сейчас... Несмотря на резкий ветер пошли и мы с Лидой. В ту пору она жила на Кронверкском, недалеко от Народного Дома, где ныне кинотеатр "Великан" .
       Внезапно со стороны Петропавловской крепости один за другим ударили пять пушечных выстрелов. Люди оглядывались. Еще до того, как мы увидели вздувшуюся Неву, нам перекинулась всеобщая лихорадочная тревога и предчувствие беды.
       Я, собственно, знал о приближающемся наводнении, хотя и не помнил точной даты. Помнил, конечно, об интервале "в сто лет", разделявшем два самых крупных наводнения, помнил рассказы бабушки о плывущих по воде торцовых мостовых, но за заботами и тревогами повседневного существования все это хранилось в каких-то кладовках памяти до самого последнего момента. Но теперь, если можно себе позволить неуместный каламбур, все всплыло.
       Тем не менее мы вышли к набережной около моста Строителей. В спокойном состоянии Нева всегда напоминала мне своей слегка выпуклой поверхностью о шарообразности Земли. Теперь от этого впечатления не осталось и следа. Ветер гнал навстречу течению крутые волны, срывал с гребней клочья пены. Под поверхностью иногда как бы перекатывались мускулы. Уровень реки повышался на глазах.
       Проехало двое конных милиционеров. Снова ударила пушка. Потом выстрелы раздавались через каждые четверть часа. Мы были в пальто, но руки и лицо совершенно закоченели. Но что-то нас удерживало, мешало уйти. Только когда вода действительно подошла к краю набережной, мы бросились домой.
       Лида жила на третьем этаже, так что нам, как мы думали, ничего особенно не грозило. В ее доме залило подвалы и первый этаж. Про пожары мне никто не рассказывал, так что об этой опасности я и не подозревал. Если подумать, было нетрудно догадаться. Непотушенные керосинки, забытые печи. Невозможность прибытия пожарных. Ветер, раздувающий огонь.
       Уже стемнело, когда пожар вспыхнул в одном из домов дальше по проспекту.
      
       А мы были счастливы...
      
       Не могу прервать на этом рассказ.
      
       Серый рассвет, серые лица соседей. До этой ночи мы скрывали от них наши отношения, но тут нас как-то сразу признали, хотя ни слова не было сказано...
       Надо было все же узнать, что творится в другой части города. Мы пошли ко мне на квартиру, огибая промоины, трупы собак и кошек, груды деревянных торцов, поднятых наводнением...
       Пьяный, отвратительный Феликс сидел на кухне...
      

    Еще одна тонкая тетрадь

    (73-74)

      

    1

       Доверие ко мне, как предсказателю, повышалось, по мере того, как осуществлялись события, о которых мне что-либо было известно.
       - Крымское землятресение ( популярный источник информации - "12 стульев");
       - Наводнение 24 года (... рассказы бабушки...);
       - Самоубийство Есенина...
      
       - Ты можешь в этом сомневаться?
       Я у Макса дома, в его комнате. Разговор зашел о мировой революции. Макс кажется искренне возмущенным, но тут же спохватывается.
       - Ну да, ты, конечно...
       - Причем тут сомнения, я знаю, на моем веку ее не было!
      
       Собственно, с чего бы я вспомнил эту сцену? Как будто мне интересно рассуждать о политике, да нет, о разговорах о политике, да еще в двадцатые годы? Я гораздо лучше помню уроки обществоведения и историю партии в семидесятые. Последние статьи Ленина, "Как нам реорганизовать Рабкрин" и тому подобное, которые мы проходили, и которые я внезапно, к семнадцати годам, как раз накануне встречи с Амфисбеной, вдруг начал воспринимать как попытки достучаться из гроба, чем они и были. Но какая утрата апломба, размаха, перспективы - из гениального политика, осознающего себя в качестве такового, в ощипанные курицы!
       Уроки истории партии оказали мне неоценимую услугу, сделав меня полезным для тех орлов политического сыска, которые пожелали меня взять под свое крыло, укрыв от бесчисленных опасностей ...
       Они приставили ко мне Макса с его гипнотическими уроками правильного поведения. Они сделали не только это. С точки зрения любого серьезного конспиратора, я, конечно, слишком "светился" на работе, подысканной мне Малаховым. Более того, всякая работа, связанная с политикой, пусть только в качестве корректора, несла в себе смертельную опасность. Если до встречи со мной Макс и его хозяева еще могли надеяться, что со временем политические нравы Советской Республики смягчатся, полученная от меня информация не оставляла им особых иллюзий. Наивными людьми я бы их не назвал.
       Работу для меня требовалось подыскать другую.
       Где моя образованность не вызывала бы особенного удивления. Где риск попасть под танковые гусеницы Истории был бы меньше, а в случае, если бы репрессии все же меня коснулись, оставалось бы больше шансов на выживание.
       В детстве я хотел стать вирусологом. Макс раскопал и это.
       Я действительно имел некоторый опыт приготовления препаратов и разглядывания их в микроскоп. Меня решено было устроить на должность медицинского лаборанта.
       Другим вариантом могла быть должность лаборанта в институте физики Иоффе, но физика оказывалась под защитным зонтом лишь с момента появления атомного проекта. Профессия, связанная с медициной, служила бы некоторой гарантией безопасности даже в местах заключения...
       В качестве места Макс - опять он - предложил вендиспансер, как организацию, куда меньше связанную с политикой, чем, например, санэпидстанция...
      

    2

      
       С тех пор, как я достиг сознательного возраста, мне всегда нравилось находиться в обществе евреев. Почему? Об этом до недавних пор я не очень задумывался.
       Я попробовал составить список качеств, которые вызывали у меня симпатию.
       - Уважительное отношение к разуму. В большинстве случаев можно вести интеллигентную беседу.
       - Чувство семьи, даже у самых беспутных.
       - С евреем почти всегда можно договориться, если ты сам умеешь разговаривать, в отличие от многих других наций, в том числе и моей собственной, где самые вздорные порывы, которые и чувствами-то даже нельзя назвать, часто берут верх.
       Еврей может сойти с ума или остервенеть, но редко пребывает в тупом и злобном безумии изначально.
       Список выглядит банально и наивно, в конце концов, все, что я хотел написать, это то, что мне нравилось находиться в обществе евреев, и этот факт предшествует попыткам моего объяснения.
       В вендиспансере было два доктора-еврея, Гершкович и Зон, и немец Клотце. Кроме них была сестра милосердия Степанова и фельдшер Иванов, разделявший со мной также обязанности лаборанта.
       Макс часто заходил ко мне к концу работы, особенно в первое время, возможно, чтобы помочь мне укорениться.
       Выяснилось, что он хорошо играет в шахматы, как и один из докторов, Гершкович. Я тоже в школьные годы увлекался этой игрой, так что мы нередко оставались втроем и резались в шахматы.
      

    3

      
       Эти сцены в моем сознании переплетаются с другими, принадлежащими совсем другой части временной петли.
      
       С микробиологией меня познакомила тетя, мамина сестра.
       Она жила одна, на другом конце города, и преподавала в медицинском институте; дома у нее был старинный микроскоп. С точно таким же микроскопом, как ни странно, мне пришлось работать в качестве лаборанта. Возможно, это был тот же самый?
       Я очень хорошо его помню. Медный тубус, три объектива на вертушке внизу, сменные окуляры.
       Кипарисовое масло, которое капалось на стеклышко, чтобы можно было использовать наиболее сильное увеличение. Работая в вендиспансере, я убедился, что можно обоходиться почти любым видом жидкого растительного масла...
       Краски, которыми окрашивались препараты.
       Пик моего раннего увлечения пришелся лет на восемь-девять. В этот период я познакомился с препаратами чумы, холеры, туберкулеза, сифилиса, сибирской язвы... Разумеется, возбудители уже были убитыми.
      
       Тетя жила одиноко, ее жених погиб на войне. Мы приезжали с мамой. К нашему приезду она выставляла на стол чайный сервиз, печенье, вазочки с вареньем. Еще я помню, насколько вкусным мне казался недавно появившийся тогда суп из пакетиков, произведенный в Польше, который она иногда варила, если мы задерживались дольше, чем обычно.
      
       Объединяет эти воспоминания ощущение уюта... Уюту противостоял жизненный хаос. Одним из проявлений его на житейском уровне для меня остаются многочисленные алкоголики, с которыми мне пришлось встречаться в жизни. Первым был Феликс, жалкий и трагический, понятный и невозможный... Другие - шпана, инфекционные болезни. Война - хаос смерти.
      

    4

      
       До Феликса еще дойдет очередь, и скоро. Прежде хочу вернуться к Лиде. К ее пальчикам, которые всегда мерзли. Даже летом. Даже в молодые годы.
       Не знаю, жива она или нет. Последняя открытка пришла лет пять тому назад. Надеюсь, что жива. Наношу эти слова на бумагу, сознавая, что это своего рода языческая молитва за здравие. Языческая - потому что вне церкви или какой-то определенной конфессии.
       В силу того, что мне пришлось пережить, по части веры в голове у меня тоже царит полный хаос. Как ее пальцы, наверное, мерзнут сейчас, в старости! Мои тоже...
      
       Феликс ее боялся. Вероятно, потому, что думал - не мог не думать, с какой организацией она связана. Странно другое, имея несколько меньшие основания для подобных обвинений в моем случае, он вел себя по отношению ко мне совершенно иначе, вызывающе и презрительно. Здесь ничего не изменилось даже после того, как он был окончательно покинут Полиной, хотя этот уход вверг Феликса в состояние очевидной душевной муки и телесного страдания
       Возможно, отношение Феликса к Лиде было органическим, естественным, поскольку она была в его глазах неразрывно связана с его собственным временем. Отношение ко мне было сознательной позой. Я ведь был чужим, даже если он и не верил на 100% в то, что я - человек из будущего. А может он считал меня каким-то фантомом, и поэтому меня не боялся, укрепляя провокацией и вызовом свою собственную реальность.
       Или он просто страшился женщин, а Лида живо напоминала ему Машу с ее пистолетом?
      
       Я старался реже появляться у себя, по возможности ночуя у Лиды. К сожалению, это получалось далеко не всегда. Она хорошо ко мне относилась, но у нее была своя сложная жизнь... Иногда у нее собирались компании. Иногда она давала мне понять, что мое присутствие нежелательно...
      
       Поскольку наши совместные застолья с Феликсом давно прекратились, он не сразу узнал о моем переходе на новую работу. Нам, однако, вскоре пришлось встретиться в вендиспансере.
      
       После ухода Полины, благодаря каким-то публикациям для детей у Феликса ненадолго появились деньги, которые он быстро потратил на уличных девок. Загул начался с вызывающе одетых профессионалок в фальшивых бриллиантах, а кончился бледной Сонечкой Мармеладовой, видимыми следами визита которой были разбитые туфли, брошенные на кухне, и пропажа жестяного чайника. Вскоре я заметил Феликса в очереди на прием к доктору Зону.
       Он тоже заметил меня. Даже здесь он напоминал скорее разгневанного Зевса, возможно, чем-то огорченного, хмурого, а не обыкновенного человека, попавшего в глупое и унизительное положение. При виде меня он не отвел глаза в сторону, а уставил их в пол. Я бы не удивился, если бы в паркетном полу конфискованного у прежних владельцев особняка появилась дымящаяся дырка.
       Персонала у нас не хватало, мне пришлось ассистировать Зону. Феликс хорошо держался и тут. Впрочем, никто из нас не стремился подвергать его чувство собственного достоинства дополнительным испытаниям.
       Как всегда, он передвигался с трудом, опираясь на палку. Он прошел прямо к Зону, который поднялся ему навстречу и со старорежимной вежливостью протянул руку. Я держался в дальнем углу комнаты. Хриплым шепотом Феликс рассказал о своих злоключениях.
       Для осмотра Зон просто велел Феликсу повернуться лицом к свету (спиной ко мне) и приспустить штаны. Феликсу пришлось отложить палку и использовать стол в качестве дополнительной опоры.
       Зон сам взял мазок, и когда осмотр был закончен, передал стеклышко мне для изучения под микроскопом. Я ушел в лабораторию, которая была дальше по коридору. Феликсу было велено ждать результатов.
       Я подсушил мазок на спиртовке и окрасил синькой. Поле зрения микроскопа было полно гнойных лейкоцитов и похожих на кофейные зерна гонококков.
      
       Когда я вернулся в кабинет, Зон тщательно мыл руки, что он делал после каждой встречи с пациентами.
       - Насколько можно судить, острая гонорея.
       - Естественно. Желательно продолжать наблюдение, он не знает, от кого заразился. Вполне мог подхватить что-нибудь еще.
       Поразмыслив, Зон добавил:
       - Пожалуй, возьмите-ка у него кровь из вены, проверьте на реакцию Вассермана. Как раз пришли реактивы.
      
       Возясь с пробирками, я думал о своем отношении к Феликсу. В сборнике стихов ленинградских "подпольных" поэтов, который попадался мне в руки в 70-е годы, его стихи были бы одними из лучших. Я был рад, когда реакция на сифилис оказалась отрицательной.
      
       После этой встречи Феликс не стал дружелюбнее, но агрессивные выходки в мой адрес прекратились.
       Через несколько дней я обнаружил на кухне клочок бумаги со стихотворением. Не знаю, был он забыт случайно или оставлен намеренно. Текст я скопировал, а листок с оригиналом вскоре исчез.
      
       Разговор еще не кончен,
       Есть еще время до конца ночи...
       А резиновые руки
       Присосались. Встать не дают!
       Кровь пьют.
       Сам ты в этом плену
       Как гвоздь в дому -
       Скрип и боль,
       Гниль и ржавь,
       Слизь и кровь, но
       Разговор еще не кончен,
       Есть еще время до конца ночи...
      

    5

      
       Году в двадцать пятом или двадцать шестом я встретил Когана в поезде. Было лето, я часто ездил по направлению к Сестрорецку. Лисий Нос, Морская,- места, названия которых манили меня с детства, но с родителями съездить туда не пришлось ни разу. Теперь я наверстывал упущенное. А может, меня тянуло поближе к финской границе...
       Паровоз неторопливо тянул состав. Пахло угольным дымом. Коган - растолстевший, обрюзгший, но узнаваемый - вошел на Ланской (я как "более городской" житель сел на Финляндском). Несмотря на жару, на нем было кожаное пальто, сапоги. Он уселся напротив меня.
       Заговорить он не пытался, развернул газету. Узнал ли он меня? Не знаю, однако время от времени я ловил внимательный взгляд похожих на ягоды черной смородины глаз. В тот раз я сошел на Морской, хотя билет у меня был до более далекого Лисьего Носа.
       (Позже, после войны, нам довелось встретится в поезде, шедшем в Москву. Тогда я был узнан и мы сыграли несколько партий в шахматы, так что, наверное, он помнил меня все время. )
      

    Толстая тетрадь 96 л.

    (Дат нет. Пометка: "хватит писать на обрывках")

      

    1

      
       Я встретился с Коганом в поезде, которым ехал в Москву в 57-м. В плацкартном вагоне попахивало дымом. Народу было много. У нас оказались боковые полки.
       Поезд - из "простых", которыми брезгают люди "с положеним", отправлялся в девятом часу и должен был прибыть по назначению в несусветную рань. За окном мелькали огни питерских пригородов, но спать, конечно, было рано, да и трудно, пока не успокоится весь вагон. Мы оказались лицом к лицу за столиком.
       На этот раз Коган не изображал ловца шпионов. Тяжелое, с нездоровой кожей лицо - бурые пятна, шелушащиеся скулы, расколола улыбка. Половины зубов не было. Маленькие глазки потускнели, но их взгляд впивался, как прежде. Теперь в нем читалось узнавание.
       - А-а... Студент... Ге-оргий... Помню. Сколько лет прошло. Свиделись.
       Интенсивность его взгляда не уменьшалась, глаза продолжали ощупывать мое лицо, руки, что-то для себя выясняя.
       - Я тоже вас помню.
       - Ну здравствуй...
       - Здравствуйте...
       Из-за моих странных отношений со временем я порой теряю чувство собственного возраста. И сейчас мне вдруг показалось, что мне нет еще двадцати. Ощущение быстро прошло, слишком очевиден был ущерб, нанесенный жизнью Когану.
       Нетрудно было догадаться, что передо мной один из недавних ЗК, выпущенных после ХХ съезда. Позже, перебирая в уме подробности этой встречи, я осознал, что он пытался понять, сидел я или нет. Ответ (правильный) был отрицательным, и о лагерях мы не говорили.
       Позже, когда я подружился с И.А., он, знавший многое о многих, говорил мне, что Коган просидел много лет по обвинению в троцкизме, его сажали дважды, до и после войны. Чудом спасся от смерти. По словам И.А., он тяжело стыдился своей отсидки и обвинения.
       - Тебе сколько лет-то будет?
       - Пятьдесят три...
       - Здорово. Время тебя не берет...
       Пустой разговор мог продолжаться долго, мог угаснуть без продолжения, но пассажиры в отделении напротив расставили шахматы и мы подсели к ним. Я спросил разрешения сыграть с победителем.
      
       В тот год мне почему-то все время попадались на глаза светловолосые ребята с широкими, похожими на будущую Гагаринскую, улыбками, подобно тому, как был однажды период, когда мое внимание почти ежедневно привлекали одноногие женщины. Трудно сказать, дело в статистической флуктуации или внимание может настраиваться на определенную волну, как радио. Шахматисты были из таких.
       Один из них вскоре проиграл другому и они улыбаясь пригласили меня за доску. Играли они слабо. Вскоре место второго занял Коган.
       Он оказался сильным, но чрезвычайно медленно думающим противником. К ребятам присоединились подошедшие из другого вагона знакомые девчата и они полностью уступили нам доску.
       К полуночи мы успели сыграть три партии - одна ничья, один проигрыш, одна победа...
      

    2

      
       Может и хорошо, что я с И.А. в ссоре. Появление Амфисбены слишком близко... Но И.А мне очень не хватает, и я пускаюсь в воспоминания о том, как мы познакомились.
      
       Надо сказать, что еще перед войной, зная, что рано или поздно там будет работать И.А. (он ведь рассказывал мне, что долгое время, до того, как стать профессором в университете, работал именно там), я перешел лаборантом в Физико-Технический Институт.
       И.А. там не было. Осторожно наведя справки, я выяснил, что он в физтехе работал, но его посадили... Можно представить, много ли это добавило мне оптимизма, хотя в будущем он должен был освободиться и даже снова устроиться в институт.
      
       Вернувшись с войны, я постарался как можно быстрее снова втянуться в рутину. Рутинная работа помогает не думать.
       В этом плане со смертью вождя ничего не изменилось, разве что мне перестали сниться кошмары. Я так же ходил по утрам на работу, так же оставался, если требовали, сверхурочно, любовался, не показывая своих чувств, охваченными страстью к познанию молодыми физиками.
       Они были избранными и знали это -- чего вы хотите, если еще абитуриентами приходилось проходить конкурс, характеризующийся двузначным числом - и вообще, эта профессия, как никогда раньше, была в центре внимания! Я должен был им казаться скучным стариком.
       Но после того, как умер Сталин, страх отпустил меня быстрее, чем других. И, так сказать, бесповоротнее - я ведь знал, какие беззубые годы лежат впереди. Я был счастлив, что дожил до конца опасной эпохи, и будущее меня устраивало.
       В то время я еще не вел записок, но тем больше думал - о будущем и о прошлом. Не обязательно у себя дома (в то время у меня была комнатка в коммуналке). Холодными белыми ночами, гуляя по городу...
      
       В какой-то мере я проецирую свои нынешние размышления в прошлое. Тогда я не думал о черных дырах, о них еще не говорили. Это недавно, перед самой ссорой, И.А., знавший, что я читаю по английски, подарил мне новенькое английское издание "The Large Scale Structure of Space-Time". Hawking and Ellis. Cтивен Хокинг, нарождающаяся знаменитость, чья слава усиливается тем, что этот кембриджский ученый - калека, прикованный к инвалидному креслу. Книга полна рассуждений о космических монстрах.
       Но я не мог не думать - уже тогда -- о времени, которое только что миновало. Оттуда веяло тьмой, тянуло холодом, как из погреба - передо мной, когда я вглядывался в мутное стекло белой ночи - возникали - и гасли фантомы... Память выплевывала слова, слышанные юношей начала семидесятых - ГУЛАГ, зэки. Обрывки информации, пронесенные через годы. Зэки еще не начали возвращаться, и в общих чертах я знал о сталинской системе гораздо больше, чем товарищи по работе и люди, встречавшиеся мне на улицах.
       Черные дыры, по Хокингу, тоже порождают фантомы.
       Но тот, кто остался снаружи, никогда не узнает того, что же произошло за горизонтом событий, откуда не выходит свет. Если кто-то вернулся, значит, он не попал за горизонт... Больше всего Хокинг почему-то боится, как он выражается, "голой сингулярности". Странный случай - эмоции в научной книге.
       Мне трудно описать в точности мои тогдашние чувства, но, если воспользоваться тем, что я думаю теперь, у меня было ощущение человека, который пронесся в опасной близости от горизонта черной дыры, из-за которого нет возврата...
      
       Единственным моим тайным отклонением от рутины было то, что с самой демобилизации, вернувшись с войны, я с нетерпением ждал появления И.А., хотя знал, что должно пройти еще несколько лет ... Как только Сталин умер, я начал внутренне готовиться к встрече с ним.
       Я говорил себе, что ранний контакт с И.А. вряд ли сможет оказать серьезное влияние на будущие события, тем более, что я всегда, если нужно, смогу просто отойти в сторону, между тем как мне представится наконец неповторимый шанс удовлетворить свое любопытство. В конце концов, на пенсию по возрасту мне предстояло выйти задолго до того, как И.А. предложил мне стать его домашним секретарем. Разумеется, я не собирался сообщать И.А., кто я такой.
       К тому жу (говорил я себе) - вдруг понадобится как-то воздействовать на И.А., подтолкнуть его к его открытию?
       Я недооценил эмоциональный эффект этой встречи.
      
       И.А. появился в институте году, наверное, в 55-м, еще до массового освобождения. Будучи на двадцать лет моложе того издерганного полусумасшедсшего старика, которого я так хорошо помнил. Ему помог выбраться на волю кто-то из атомных академиков.
       Он был тощий, седоватый (короткие волосы волчьего цвета), с мгновенно нацеливающимся на тебя и тут же уходящим в сторону взглядом. В этом взгляде не было уклончивости, - укол шпаги краток. Описывая И.А., добавляю что-то от входившей в те годы в моду романтики ("Бригантина поднимает паруса..."). Ну и от своей любви к И.А. Если не его - кого еще я могу назвать своим другом? (Что ж - я проговорился!) Но мы в ссоре. И мне не следует к нему приближаться. Петля должна замкнуться.
       ... Блестящий, надломленный, уходящий в себя, гаснущий, и на минуту становящийся таким, каким, вероятно, был до лагеря - словно старый танцор, забывающий о том, что перенес уже два инфаркта. Я узнал его сразу, до того, как услышал его имя, хотя между трагиком 50-х и клоуном 70-х было на поверхностный взгляд мало общего. Но для сближения я ничего не предпринимал. Главное - он здесь, у меня на глазах. В силу его темного прошлого и неясного будущего - кому можно без риска с И.А. общаться, помимо служебных обязанностей, было неясно тоже. Я чувствовал, что рано или поздно волны должны будут прибить его ко мне.
      
       Ставку, несмотря на шаткое положение, И.А. платили достаточно высокую, ведь в должности старшего научного сотрудника его восстановили. Тарифная сетка для научных работников была установлена еще в 46-м году, с тех пор зарплаты не менялись, если не считать одного нолика, который у всех стерли в 61-м году при Хрущеве, и даже сейчас, в 75-м, когда все смеются над инженерами, зарплаты "доцентов с кандидатами" кажутся достаточно солидными. В то время ставка ст.н.с. была огромной, раз в восемь больше средненародной. К концу первого года после возвращения И.А. купил "москвич".
       В то время существовала только 401-я модель, по образцу немецкого "Опель-кадета". Мой отец приобрел такую же, только позже, подержанную, в начале 60-х. Поездки с отцом (говорил я уже об этом?) окрашивали по особому все мое детство. И теперь новенький "москвич" оказался у И.А. Это, впрочем, не помешало его машине вовремя сломаться, для того, чтобы мы могли, наконец, по-настоящему познакомиться.
      
       Как-то раз институт бросили "на картошку" (на самом деле на уборку моркови) в один из пригородных колхозов. Я постарался оказаться рядом с И.А. Соседней грядкой завладели три дамы - пожалуй, самые бойкие в лаборатории. Их почему-то называли "тремя сестрами", хотя сестрами они не были.
       Было странное, переходное время, все чего-то ждали, но еще боялись смеяться над порядками в государстве открыто, даже над очевидной глупостью вошедших в систему штурмовых выездов "доцентов с кандидатами" на уборку урожая. Но страх уменьшился. И.А. тоже сторонились все меньше.
       Был теплый сентябрь. И.А. припарковал свой "москвич" (темно-синего цвета) у края поля, на краю шоссе. Теперь "москвич" маячил вдали - не больше букашки. Гряды, ботва, ящики. Ровное, без единой морщинки, серое небо. Роща. Только-только начинающие увядать листья.
      
       "Сэр Галахад продрался наконец через лес и оказался рядом с обширным огородом, примыкавшим к замку. А надо сказать, что в тот час на огороде работало тридцать три белокурых девы, тридцать три рыжеволосых, тридцать три брюнетки, и была с ними еще одна золотоволосая дева необычайной красоты.
       И при виде сэра Галахада девы приостановили работу, а золотоволосая дева вышла вперед, держа в руках превеликий кочан капусты, и обратилась к сэру Галахаду, говоря: "О сэр рыцарь! Сам господь видно послал тебя, нашего ради избавления, ибо томимся мы здесь уже долгие годы. Знай, сэр рыцарь, что все мы жертвы ужасного колдовства, из-за которого должны мы от рассвета до заката трудиться на этом огороде.""
       Рассказ И.А. барышням нравился. Они то и дело хихикали, а когда речь зашла о девах, повстречавшихся сэру Галахаду, они выпустили из-под головных платочков свои собственные разноцветные пряди. При этом все - и сам И.А. в первую очередь, продолжали выдергивать из земли и складывать в ящики бледную анемичную морковку.
       "О прекраснокудрая дева! Скажи, прошу, свое имя, расскажи, кто твои товарки, и поведай, как постигло вас сие ужасное несчастье. А я клянусь вас тотчас от него избавить, не будь я сэр Галахад, рыцарь доброго нашего короля Артура!"
       "Я - принцесса Мелюзина. Эти девы все королевской крови и среди них не менее двенадцати королевских дочерей, а заколдовал нас жестокий волшебник Клингзор."
       И.А., разумеется, безо всякого стеснения вплетал в свою историю позаимствованные отовсюду имена и темы. Главное - удерживать внимание.
       "Но возможно ли справиться с волшебником силой оружия, не прибегая к ответному колдовству?"
       "Знай же, сэр рыцарь, тот, кто в помыслах чист и в делах безгрешен сможет справиться с любым колдовством!"
       "С этими словами золотоволосая дева бросила внезапно огромный кочан капусты в сэра Галахада. Сэр Галахад выхватил из ножен меч и тотчас кочан превратился в ужасную голову с оскаленными зубами, а меч сэра Галахада со стуком ударил эту голову и расколол ее ровно надвое!"
       "В тот же миг и другие кочаны на огороде Клингзора превратились в оскаленные головы, и из земли полезли до зубов вооруженные рыцари, а девы, кроме золотоволосой Мелюзины, все, как одна попадали в обморок."
       "Берегись, сэр рыцарь, воскликнула Мелюзина. Не ты один пытался справиться с Клингзором! Взгляни - она указала на стену замка, с которой - теперь это было отчетливо видно, свисали порубленные и окровавленные рыцарские щиты."
       И.А. явно увлекся. Смешков больше не было.
       "А вот и сам волшебник!"
       "Действительно, стоявшее на грядке чучело..."
       И.А. выпрямился и из-под руки посмотрел вдаль. Вдоль гряды к нам приближалась похожая на чучело фигура колхозного бригадира в ватнике и сапогах. Бригадир размахивал руками, но слов (он что-то кричал) еще не было слышно. И.А. вернулся к прерванному рассказу.
       "Стоявшее на грядке чучело превратилось в сгорбленного старика с непомерно длинными руками, который теперь взмахами рук, казалось, выдергивал из земли и направлял облепленных землей воинов."
       "Сэр Галахад однако не устрашился и, взмахнув мечом, направил коня навстречу Клингзору и его воинам."
       "Благородный меч его легко разил врагов, благо их головы не были еще прикрыты шлемами. Вот уже приблизился он к самому Клингзору, поднял меч, как вдруг сзади раздался оглушительный крик, подобный крику птицы, от которого кровь стыла в жилах. Оглянулся Галахад - и что же? Оборотилась огромной птицей дева Мелюзина, взлетела на высокую башню, и уже приготовилась броситься оттуда на славного рыцаря. Клюв ее - из стали, на концах крыльев и на лапах - стальные когти, глаза огненные сверкают... "
       "Взмахнул Галахад мечом - и отсек Клингзору руку. Взмахнул второй раз - и отсек другую. Взмахнул в третий раз - и голова скатилась с плеч. Между тем бросилась вниз Мелюзина, клекот вырвался из медного горла. Поднял меч Галахад - и ударила из кончика меча белая молния, протянулась к концу клюва. Вошла через клюв, а вышла через когти острые, и из середины груди вырвалась. Ветви ее ударили в замок, раскололи стены, с тяжким грохотом посыпались вниз камни, а птица стала облачком голубого дыма, которое развеял ветер."
       "И только после этого очнулись девяносто девять прекрасных дев, поднялись с земли, и, как есть, приблизились к сэру Галааду. А были они босые и в льняных рубахах без рукавов, и слезы радости бежали по щекам их, и падали, увлажняя ткань рубах, как роса утренняя..."
       Бригадир, наконец, добрался до нас.
       - Все, последние машины сейчас придут. Ящики, ящики несем до дороги.
       - А что потом? - И.А. утер локтем пот со лба.
       - Что - конец работы!
       Ящики к краю поля доставили быстро.
      
       - Ну что - ко мне? - И.А. стоял, положив руку на капот "Москвича". - Хотите, Георгий, поедем с нами?
      
       По дороге у "Москвича" засорился карбюратор. Не то чтобы полностью. На холостом ходу мотор исправно работал, но глох при попытке дать побольше газа. Однажды мне пришлось попасть в похожую ситуацию. Решение было мне известно.
      
       Водить я научился еще до войны, благодаря гипнотизеру Максу. По-настоящему освоился в военные годы. Ремонтировать машины приходилось часто и помногу.
      
       Откинув капот, мы смогли определить положение заслонки, при котором мотор давал максимально возможные обороты. Открыть чуть больше, - он чихал и останавливался. Зафиксировали рычажок при помощи кусочка проволоки. Проверили что, если очень плавно отпускать сцепление и не трогать газа, на второй скорости можно тронуться с места.
       Дамы, при поломке помрачневшие и переставшие хихикать в ответ на каждую реплику И.А., снова развеселились. Глаза заблестели. Пока мы возились с карбюратором, они столпились вокруг (я помню прикосновение груди, обтянутой грубой тканью штормовки, к своему плечу).
       Когда мы наконец вернулись в город, И.А. предложил отметить удачное возвращение. Купили портвейна. Он тогда еще жил в коммуналке - у него была большая полупустынная комната с кариатидой и старинным камином.
      
       Хотя вся эта ситуация мне нравилась - дорожное приключение, разгоревшиеся щеки, развязавшиеся языки, я не хотел искушать удачу. Не хотел рисковать, чтобы возможное (и даже вероятное) продолжение - дамы, как одна, были незамужние - затмило фундаментальный факт, преодоление барьера, разделявшего нас с И.А.
      
       Выпив стакан портвейна, я улыбнулся И.А., извинился перед дамами, и ушел.
      

    3

      
       Время было переходное и из-за домашнего дебоша ни у кого никаких неприятностей не было. Дамы слухов не распускали. Стучать (как при Сталине) на такие мелочи вроде бы уже не имело смысла, тем более, неизбежно пришлось бы подставляться самим. С другой стороны, отсидка еще воспринималась как пятно на биографии, что исключало мотивы брачной охоты.
       На следующий день И.А. - веселый, раскованный (никакого надлома не чувствовалось) - сам разыскал меня в институте. Рабочий день кончился, но я часто оставался на вечер (как, впрочем, и И.А.).
       - Пойдемте где-нибудь погутарим.
      

    4

      
       Я на распутье: начать с рассказа о наших с И.А. походах по забегаловкам, о наших с ним поездках в Крым (это было значительно позже - но так ярко светится в памяти) или о том, как в тридцатые годы, благодаря Максу, я обучился вождению автомобиля. Это не означает, что я подробно расскажу обо всем - меня больше и больше заботит проблема времени, которого осталось так мало: меньше года, и что будет потом, я не знаю. Смогу ли я продолжать свои писания?
      
       Макс: "Когда человек умирает, его `я' рушится в себя, как многоквартирный дом, в который попала бомба." Предвидел ли он свою смерть?
      
       Забегаловки. Достаточно сказать, что в тот день, когда после поездки на поля И.А. разыскал меня в институте, мы пошли с ним в "рюмочную". Их существовало сравнительно много, правда, там обычно приходилось стоять, ввиду отсутствия нормальных столов и стульев. В значительно менее многочисленных пивных, с гораздо более резко выраженным делением на своих и чужих, появляться было неприятно.
      
       Нет, пожалуй, о Крыме. Лучшие годы...Грозы, розы, периодическая паника на пляжах, когда к берегу несет "минное поле" (трогательные проблемы смывной канализации), красноватые скалы, тяжело переносимая для северян дневная жара, но такие нежные вечера, дальние осыпи в фиолетовой дымке.
       Первый раз мы с И.А. совершили ошибку - поехали в августе. Не знаю, у него в том году не было другой возможности или желания откладывать?
       В биологическом возрасте между нами было лет 10 разницы. Но с самого начала он взял себе роль лидера. Можно даже сказать - хозяина. Я не имел ничего против того, чтобы разыгрывать из себя слугу, разумеется, в определенных пределах. Такие отношения ничуть не противоречили глубоко укоренившемуся чинопочитанию советского общества и никого не удивляли. Я был немножко шофером, немножко камердинером, немножко наперсником. Не претендуя на равенство, меньше риска случайно поссориться раньше времени ...
      
       Прошел 56 год. Вскоре после ХХ съезда И.А. реабилитировали. Для него наступили годы без страха. С какой-то яростью он бросился наверстывать упущенное -работа, вино, женщины, пожалуй, именно в таком порядке.
       Насколько далеко отступил страх, видно из того, что у него появился в это время приятель, служивший в КГБ. Из нового поколения - тех, что пришли в Организацию после войны, принимали как должное реабилитацию, осуждали Сталина. Не без юмора, моложе И.А., и полный такой же яростного, как он, желания жить на всю катушку.
       Поездка, о которой я пишу, относится к году моего рождения, 1958.
      
       Михаил Константинович присоединился к нам в Симферополе. "Москвич", к моему удивлению, ни разу не сломался, но мы с И.А., рулившие попеременно, здорово устали от жары и вьющейся серпантином дороги. Надо было успеть к самолету, который доставил М.К. из Ленинграда.
      
       Жара стояла такая, что даже на ходу не имело смысла открывать окна. Поставив машину около здания аэропорта, И.А. не пожалел запасов питьевой воды - смочил полотенца и бросил на крышу. В зале ожидания было ничуть не прохладнее, но нам повезло - рейс прибыл без опоздания.
       М.К., с улыбкой до ушей, в легкой рубашке "Апаш", с легким чемоданчиком заграничного вида, вышел в зал одним из первых.
       - Сок? Нет! Какой сок, ребята. Из буфета, с температурой 36,6? Едем скорее! К морю!. Если вы устали, рулить буду я!
       И.А. (даже И.А.) не возражал.
      
       М.К. гнал уверенно, со всей скоростью, которую позволяли виражи серпантина. На заднем сиденьи меня начало укачивать, не так, как в детстве, но все же... До просьбы остановиться все-таки не дошло. У перевала стало немного прохладнее, мы открыли окна. Любопытство перевешивало - в детстве я побывал с родителями в Крыму дважды, летом 64 и 66 года, последнего лета перед холерой. Интересно было снова видеть те места, по которым доводилось проезжать несколькими годами позже. В первый раз мы ехали тогда на троллейбусе, мне казалось, что я умираю. Потом родители брали такси, но нам приходилось несколько раз останавливаться под недовольное ворчание водителя. Меня тошнило.
       У поворота на Ялту нас остановил гаишник, но, едва взглянув на документы, протянутые М.К., он козырнул и отстал.
       В просветах между скалами все чаще мелькало море. Пахло горячей хвоей. Сосны с длинными иглами, не похожие на карельские, были в точности как в моих детских воспоминаниях.
      
       В Ялте мы остановились в гостинице "Южная". Просторный двухкомнатный номер на троих. С балкона открывался вид на корабли и на уходящую в сторону Ливадии дугу набережной.
       Я вытянулся на кровати. И.А. достал черновики (он писал статью) и тоже прилег - нередко он работал лежа. Впервые на моей памяти он счел нужным прокомментировать свои занятия. Каким-то оправдывающимся тоном, обращаясь к М.К., он произнес:
       - Все равно слишком жарко, нужно кое-что поправить, пока не забыл.
       М.К. держался ернически. Такой раскованности я не видел с конца двадцатых даже у сотрудников госбезопасности, которые в любые годы позволяли себе больше, чем простые смертные.
       - Говорят, в "Южной" Гамов останавливался. Георгий Гамов, физик ваш, который потом к американцам перебежал. Мемориальной доски только не хватает...
       Самое необычное, что это не было провокацией.
       Трудно проверить, но я убежден до сих пор, что это была всего лишь нервозность людей, которые еще недавно ни при каких обстоятельствах не хотели бы оказаться вместе, а теперь, чувствуя по отношению друг к другу инстинктивную симпатию, старались, как умели, быть деликатными, надеясь подружиться, но скрывая свои усилия.
       М.К. был из нас самым молодым - до конца войны его не успели даже призвать в армию. Похоже, он переживал из-за этого - ведь по его словам он сбежал из дому, в расчете попасть на фронт, когда ему еще не было пятнадцати. Но его бросили на уборку урожая, потом поставили работать на завод, а когда исполнилось 16, направили комсомольским уполномоченным в освобожденные районы. В конце войны он оказался в Прибалтике и с партизанской войной "лесных братьев" познакомиться все же успел. Основная разница с солдатом на линии фронта была та, что он располагал почти полной автономией, и у него было гораздо больше шансов выжить.
       После войны он успел побывать в Монголии и Китае - и тоже отнюдь не в составе молодежных делегаций. Глядя на него, можно было понять, что свобода - это наркотик. Тому, кто почувствовал ее вкус, остановиться трудно, и результаты могут оказаться столь же гибельными. М.К. выглядел невероятно удачливым авантюристом. Возможно, он старался произвести на нас именно такое впечатление, но делал это обаятельно и легко, и копаться в его мотивах никому не хотелось.
      
       - Кто знает, может когда-нибудь повесят доску, что здесь отдыхали некие И.А с М.К. Пойдемте лучше поужинаем, предлагаю на правах старшего по званию.
      
       Уже стоя в дверях, он с тревогой спросил И.А. - А это - может лучше забрать с собой? - он показал на разбросанные по кровати черновики И.А.
       Мы давно так не смеялись. Мгновение замешательства - и вот уже М.К. смеется вместе с нами.
      

    5

      
       По предложению И.А., мы направились в полукруглую "Ореанду". Как ни странно, М.К. раньше не бывал в Ялте, а И.А. бывал, но давно, еще до войны, и не хотел в первый же вечер разыскивать смутно помнившиеся маленькие ресторанчики, которых, возможно, давно не существует. Я знал ресторан при гостинице "Ореанда" благодаря поездкам с родителями. Память не удержала ничего хорошего - спор с официантами, не хотевшими пускать в зал ребенка после семи вечера, жирный суп "Харчо", который меня заставляли глотать через силу (мы только что приехали из Ленинграда, и меня страшно укачало по дороге) - но ресторан у набережной было легко найти.
       Кухня была "не фонтан", ресторан дорогой, обслуживание медленное, но для нас, желавших подружиться, это не имело значения.
       - Мир вырывается на финишную прямую. Главное - не растерять накопленного преимущества. Доверие - это капитал. Повсюду, во всем мире, люди просыпаются к новой жизни, и у этих людей ни одна страна не вызывает такого доверия, как мы...
       Хотя разговор скатился к политике, мы удерживались от споров о политике внутренней, развивая куда более романтическую тему пробуждающегося "третьего мира". М.К. мечтал, чтобы его послали на работу в эти страны, например, куда-нибудь в Африку или в Индокитай.
       - Многое из того, что происходило у нас, абсолютно непростительно, но это наше собственное дело. Нам самим с этим разбираться.
       - Жить с этим или не жить, - по выражению лица И.А. трудно было понять, соглашается ли он с М.К., поддакивает ли ему, или напротив, хочет сказать, что с этим жить невозможно. Он улыбался, почти не раздвигая губ.
       Самый младший из нас несся на всех парусах. Трудно сказать, чувствовал ли он, где его бригантину могут ждать опасные подводные камни.
       - Главное, что мы успели признать это раньше, чем кто-нибудь по-настоящему швырнул нам это в глаза. Например, пока не появилось книги, где нет ничего, кроме правды, и в то же время вся эта правда направлена целиком против нас.
       - Некоторые книги, я слышал, появлялись... на Западе...
       - Ну, если в них и была правда, то слишком небольшая ее доля, и потом это была личная правда - что произвошло с автором самим, что он сам видел, а этого недостаточно. Страшной была бы общественная, народная правда, которая была бы никак не связана с правдой государства. Но такое очень трудно написать. И потом, процесс уже пошел, партия сама сказала, что у нас была неправда. Мы поставли невероятный эксперимент, который до нас никто не ставил. Трудно избежать ошибок. Катастрофой для нас был бы полный разрыв между народом и государством.
       - Развод и девичья фамилия...
       - Ни одно государство в мире не признавало до нас своих ошибок. Я надеюсь... Смешно, я надеюсь, что чужое доверие нам поможет... Доверие помогает становиться лучше. Я разговаривал с делегатами во время фестиваля прошлым летом, они такие наивные, светлые ребята.
      
       После войны не осталось людей, которые знали что-то о моей правде. Не имело смысла привносить в этот разговор мое личное знание, поэтому я по большей части молчал.
       - Ну ладно, Миша, высокая теория - это хорошо, но куда же ты сам предпочел бы отправиться - в Африку или в Азию?
      
       М.К. поднял бокал с коньяком, посмотрел на свет. Салаты давно были съедены, следующая перемена заставляла себя ждать.
       - Пожалуй, в Азию... Мир полон чудес, но там их все-таки больше. Взять хоть заброшенные буддийские монастыри. Я ведь рассказывал, как я был в Монголии... Тантрический буддизм... Фантастика - религиозная порнография. Но впечатляет - эдакие гигантские фигуры во весь потолок...
      

    6

      
       Мы досидели до закрытия. Паузы между переменами блюд тянулись долго, располагая к выпивке. Нужно ли добавлять, что коньяк с советским шампанским - опасная смесь. Когда мы вышли на улицу, воздух яростно пах цветами - казалось, каждый глоток добавляет что-то к опьянению.
       Видимо, пока мы сидели в "Ореанде", прошел дождь. Цветочные ароматы накатывали волнами - розы сменялись магнолиями. Прибоя было вообще не слыхать.
       Пройдя немного по набережной, мы повернули от моря. Не берусь восстанавливать в деталях наш путаный маршрут, но главной узловой его точкой оказалось кладбище.
      
       Стена кладбища и прилегающий к ней кусок тротуара, казалось, висели в пустоте, окруженные чернильной южной тьмой. Единственный на этом участке улицы фонарь освещал также полуоткрытые железные ворота, с которых свисал обрывок цепи. Света хватало, чтобы различить вблизи входа силуэты памятников.
      -- Зай-дем? - И.А. сделал приглашающий жест рукой.
       Я, мне кажется, пожал плечами. М.К. шагнул за ворота первый.
       От мокрой земли поднимался пар. По мере удаления от фонаря, свет стремительно слабел. Мы не успели зайти далеко, когда неподалеку послышался придушенный крик.
       - Это еще что такое? - громко воскликнул М.К. - А ну, ребята, давайте разберемся!
       Мы повернулись и осторожно двинулись в гущу памятников, прислушиваясь, не будет ли повторения.
       - Помогите...- начал было голос совсем близко и замолк. Тон был скорее неуверенный, вопросительный. Что-то звякнуло, щелкнуло.
       Другой голос, срывающийся на петуха от страха и от злости:
       - А ну, б..., мать вашу, валите, сейчас всех мочить буду!
      
       И.А. в ответ разразился трехэтажным лагерным матом, уложив его в интервал ничуть не более длинный, чем вся предыдущая фраза. Силуэт М.К. метнулся в сторону, раздался глухой, с хрустом, удар, еще один, что-то металлическое загремело по камням, женский голос воскликнул "ой!" и вся эта серия звуков завершилась мужским мучительным стоном.
       - Так, - голос М.К. звучал трезво и по-деловому. - Иван, я его держу, перехвати-ка, у него, кажется была пушка. Надо посмотреть, куда улетела. Сейчас, я его тут разок еще об памятник приложу, чтоб не дергался. Георгий, помогите даме.
       Одинокий силуэт у памятника был дамой. От нее липко пахло портвейном. Я взял ее за плечи. Она хихикнула.
       - Ну, влипла... Ой, мальчики, он жэ ш мэнт...
       - Точно, - подтвердил И.А. - В форме. Старлей.
      
       - А ты не дрейфь, мы тоже не лыком шиты. Все, нашел, порядок. - выбрался М.К. из-за памятника.
       - Найдем, б..., всех, всем вам вышка будет, - прошептал милиционер и вяло задергался.
       - Дурак, ты что ж это нам говоришь, - в голосе М.К. была ласковая насмешка. - Ведь другие б тебя за это убили. Бандиты, скажем. Им же ш терять нечего. А я поучу тебя любя, по-братски.
       С этими словами он снова резко и коротко ударил милиционера в живот. Тот согнулся.
       - Отпусти его.
       И.А. отпустил. Милиционер повалился на мокрую землю.
       - А теперь запомни. Пистолет свой найдешь в ялтинском Управлении. Понятно? Адрес знаешь? Можешь рассказать, что надрался и потерял его при неудачной попытке изнасилования. Все. Это тебе для памяти, - М.К. пнул скорчившуюся фигуру в зад.
      

    7

      
       У меня сохранилась черно-белая фотография Тамары на диване в "Южной". Юбка задралась, видны измазанные глиной трусы.
       - Ну, мальчики, ну п-ц, - боромотала она.- Ну вы даете...
       С ночным дежурным все было улажено, И.А. разжился у него даже бутылкой портвейна. В основном пили И.А. с М.К., благосклонно поглядывая на Тамару.
       От того, чтобы заснуть прямо в кресле, меня удерживало только любопытство. "Несносный наблюдатель", мог бы сказать я о себе словами Пушкина о Стерне.
       У М.К. был фотоаппарат со вспышкой. Он достал его и сделал несколько снимков.
       - Ты бы сходила помылась, - сказал И.А.
       До Тамары дошло не сразу. Потом она хихикнула, встала и пошатываясь двинулась в ванную.
       - Лучше прими душ, а то утонешь, - посоветовал И.А.
      
       Из-за полуоткрытой двери доносился плеск воды. М.К. достал из сумки красивую плоскую коробочку и бросил на столик перед И.А.
       - Шведские.
       - Георгий совсем засыпает.
       - Я на диван переберусь, - но вместо этого я просто закрыл глаза.
       - Давай перенесем его, не спать же ему в кресле.
       Меня в самом деле перенесли на диван.
       Последнее, что я видел, приоткрыв глаза, перед тем как действительно заснуть - голую Тамару на пороге ванной комнаты, приподнимающую - надо думать, для большего соблазна -- загорелыми крестьянскими руками свои похожие на дыни груди.
      

    8

      
       Утром первым поднялся М.К. Я быстро присоединился к нему. Надо было разгребать завалы. Из вещей при Тамаре была только сумочка, тоже вымазанная в глине. Правда, в ней нащелся паспорт с черниговской пропиской, какие-то ключи, записная книжка, клочок бумаги с адресом в Ялте, мятые купюры, всего - на пятьдесят с чем-то рублей.
       И. А. и Тамара все еще спали. М.К. успел отнести милицейский пистолет в Ялтинское управление КГБ. Когда он вернулся, Тамара по-прежнему спала, но И.А. проснулся и с неодобрением разглядывал себя в зеркало. Посовещавшись, мы решили отправить Тамару домой, от греха подальше. М.К. вызвался отвезти ее в Симферополь и посадить там на поезд.
       На сборы ушла большая часть дня. Пока разбудили Тамару, пока купили ей билеты, пока свозили за остальными вещами (она снимала комнату с двумя подругами), пока рассчитались с хозяйкой... Тамара не сопротивлялась, наоборот, сама придумывала какие-то объяснения для подруг. По ее наморщенному лбу чувствовалось, что за ним идет напряженная работа. Она бросала искоса взгляд на М.К., на И.А. - и отводила глаза. Лучше было расстаться с ней побыстрее.
       Перед посадкой в машину, М.К. проверил карманы - все ли на месте? Как бы невзначай среди прочих документов напоказ Тамаре мелькнуло комитетское удостоверение.
       Когда мы наконец остались вдвоем, И.А. вздохнул с облегчением.
       - Что нам сейчас нужно - так это легкая закуска с приличным вином.
      

    9

      
       Память, наверное, пригладила, олитературила наш разговор. Удивительно, как мало от меня требовалось, чтобы И.А. доверился мне. В сущности, поддакивать в нужный момент, нажимать на невидимые кнопки. Внешне я был спокоен, но душа моя вспыхивала и обмирала, то, что я испытывал, не сравнится ни с каким наслаждением, которое тело наше способно испытывать в физическом мире: "Вот оно...".
       - Устал я, ты просто не представляешь, как. Все это не мое. Невозможность естественного течения жизни. Я выражаюсь неуклюже, я понимаю. Когда говоришь серьезно, всегда получается неуклюже. Сказать проще... Я не могу говорить за других, но... Взять меня самого, сколько раз мне уже ломали жизнь?
       Я не хочу, чтобы это повторялось снова. Если это случится, я, ей богу, не выдержу.
       У меня появилась одна мысль, одна мысль.
       Только... Ни слова об этом нашему М.К., ладно? Что-то он иногда меня стал пугать.
       - Странней было бы, если бы он тебя не пугал.
       - Сейчас я скажу тебе, что никому, наверное, не говорил. У меня появилась одна идея, когда я был там... в нашем северном пионерлаге. Полярной ночью. Мне повезло - я попал в больничку. Разжился "беломором". Было не очень холодно. Вышел на крыльцо, стою. Звезды. Крупные, как горох. И вдруг чувствую, - представляешь, почувствовал поток времени. В тех местах время на нашу планету рушится водопадом... Это, конечно, только чувство, у многих, наверное, в жизни бывают такие ... космические моменты. Но - ты знаешь, как зарождаются научные идеи? Часто это только невнятный образ, но в нем есть некая информационная энергия, есть сила. Если ты настоящий профессионал в науке, ты это чувствуешь, ты в состоянии отличить настоящее - от всякой ерунды. Дальше - дело изобретательности и упорства. Вчера ночью у меня был момент, когда мне удалось кое-что перевести в формулы. И я вижу, что в этом что-то есть.
       - Что?
       - Ни в коем случае не говори об этом М.К.
       - Обещаю.
       - Короче, мне кажется, я знаю, как управлять потоками времени...
      
       Перечитывая, вижу, что я воспроизвел содержание нашего первого разговора о времени довольно точно. Вижу также, что, по-существу, И.А. ничего не сказал. Но у меня тогда было ощущение рыболова, которому попалась на крючок главная рыба в его жизни. Я ведь знал, что у него должно получиться в конце!
       Разговор вскоре ушел в сторону, нас окружала гораздо более банальная магия южной ночи.
       Что еще можно добавить к рассказу об этой поездке? Когда мы вернулись в гостиницу, М.К. уже был там. Втроем мы очень весело провели несколько дней, хотя обошлось без приключений, подобных описанному выше. Потом, однажды утром, М.К. вызвали к телефону. В тот же день он уехал: "Служба".
       Мы вздохнули с облегчением. До этого момента мы, в основном, сидели в Ялте. За оставшуюся неделю мы с И.А. объездили почти весь Южный Берег... Каждый день И.А. добавлял к своим черновикам несколько страниц формул.
      

    Тетрадь со следами крови на обложке

    (по-видимому, из носа)

      

    1

       Страх... Память о нем возвращается, сначала во сне, потом за письменным столом, над листом бумаги. Стол школьный, тесный, похожий на тот, что был у меня в детстве.
       Когда я осознал, что круг не обязательно должен замкнуться?
      
       Начало 30-х. Я все еще живу в одной квартире с Феликсом.
       Постепенно мы с ним помирились. Не то, чтобы подружились, не то, чтобы он полностью избавился от недоверия - но опять, как вначале, мы разговариваем вечерами, и иногда даже он читает (показывает) свои стихи. Идиллические минуты... Пожалуй, первое потепление у нас наступило после того, как исчезла из моей жизни Лида.
       Вторая причина перемирия - голод. В больших городах такого сильного голода как на Украине или на Кубани в начале 30-х не было, просто ввели карточки. Стали заметнее оборванцы с голодными глазами. Вечерами на них устраивали облавы. Меня, с моим особым положением, голод не коснулся. Я боялся слишком всматриваться в происходящее. Я был близоруким и дальнозорким навыворот - видел только то, что совсем близко, и то, что очень далеко.
       Из своей юности я принес память о том, что говорилось о голоде тридцатых в самиздате. Запомнились какие-то свидетельства родственников. Все - дальний план, общие очертания. То, что я видел вокруг - очень ближний план - соответствовало тому, что я знал. Промежуточные планы я домысливал. Попробовал бы я в эти годы собирать факты, по примеру будущих диссидентов! Впрочем, зная, на что обращать внимание, их можно было вылавливать даже из официальной прессы. Помню красный том "фолио" - отчет бригады писателей во главе с Максимом Горьким о поездке на "Беломорканал". Тогда еще не боялись называть цифры. Пятьдесят с чем-то тысяч досрочно освобожденных заключенных - можно оценить, сколько их там всего было...
       Меня голод не коснулся, однако он коснулся Феликса. Помимо крошечной пенсии по инвалидности у него не было никакого постоянного дохода. За годы коллективизации цены очень выросли. Продуктовая карточка Феликсу полагалась самая скудная. Кроме того, калеке трудно было отоваривать ее, стоя в многочисленных очередях.
       От меня ему кое-что перепадало.
      
       И я и Феликс существовали на обочине этого куда-то мчащегося (или - рушащегося в себя) общества. Ничего мы от него не ждали. Я, в отличие от Феликса, в какой-то степени был защищен и пристроен. И у меня была цель - вернуться в свое время. Но нас еще объединяла ненависть к происходящему, о которой мы не говорили. К совчиновникам с оловянными глазами, способных брезгливо обойти умирающих на улице по пути к своим учреждениям. Что с того, что я если и видел воочию этих умирающих, то, может, один или два раза, не в Ленинграде, а во Всеволожске (колыбель трех революций от них хорошо охраняли) - а остальное достроил из принесенных из будущего воспоминаний (рассказов бабушки - она в те годы жила в Харькове, "самиздата", перепечаткой которого занялся И.А. в 60-е годы), из косвенных свидетельств, намеков, которыми полна повседневность. Однажды я видел облаву в Ленинграде на уличных проституток и бродяг, их потом отправляли на строительство Беломорканала (прямо так, в чем взяли, высаживали в снег, заставляли с нуля строить себе бараки - см. тот же отчет бригады писателей "великого печальника" Горького), - и ненависть рождалась от невозможности проявить открыто нормальные человеческие чувства, вступиться за людей, которых отлавливают, как бездомных собак.
      
       Эта ненависть вспыхивала, как солома - и прогорала. Оказавшись вне дома, я становился как все - или почти как все. Как и всем, мне приходилось участвовать в собраниях на работе, делать политинформации. Атмосфера в нашем вендиспансере была относительно мирная, а гипнотические сеансы Макса тогда еще помогали мне держаться.
      
       К Феликсу иногда приходили приятели. Чудаки и чудачки. Друзья по стихотворству. Жилищный кризис шел по нарастающей, наша квартирка была роскошью на фоне огромных коммуналок, где ютились другие. Бегущие из деревни стремились в большие города, как вода в воронку Мальстрема. У некоторых был лишь угол (ниша в коридоре, место на кухне). Феликс понимал, конечно, что только мое присутствие служит ему защитой от экспроприаторов.
       Я знал, что наступит момент, когда мои высокие покровители не смогут больше меня защищать. Скорей всего, сгинут сами. Не хотелось думать, что со мной станется после.
       Но в начале тридцатых их власти еще хватало, им еще было до меня дело...
      
       ...Воспользуюсь случаем пристроить еще несколько клочоков бумаги со стихами Феликса. Это усилит впечатление, которое я стараюсь передать.
      
       О какой-то "победе над Солнцем" кричали,
       Черная вода заливала окна.
       Было ясно: Солнце уже не вернется.
       Чужие жены солому мне стлали.
       Хотелось сдохнуть.
      
       Еще:
      
       Как спиртовой огонь над городом и миром
       Безоблачных небес голубизна.
       Волнами пышет жар - волна, еще волна.
       Смерть равнодушная глядит с холма.
       В глазницах та ж горит голубизна.
       В полях коровий колокольчик лиры
       Бряцает на пороге сна...
      
       - Ты что, Феликс, разве ж можно про это так понятно писать?!
       - Да и недоработано. Жар - это угли...
       - Кстати, может ли жар пыхать волнами? И что это еще за "порог сна"?
       - То, что не надо, у тебя понятно, а то, что надо - недоработано...
      
       В сущности, чудаки собирались у Феликса - и у меня - в поисках человеческого тепла. Искали себе подобных. Чудачества были только предлогом.
      
       Чум и Чмя на холме высоком
       Бодрым оком
       Озирали окрестность.
       Раскинулась вокруг неприлично
       Загородная местность.
       Тоска, тоска! - Чмя воскликнул, смеясь.
       Чум спрыгнула вниз с холма,
       Вскричала: "Очень много грязь!"
       Чмя едва не упал, наклонясь.
       Приехал Вася из Одессы.
       Интересно, что все это разыгрывалось в виде пьесы.
      
       Скрипучая деревянная стремянка в нашей кухне, на которой стоят Чум и Чмя. Чум (черненькая, полненькая) двумя пальцами поддергивает юбку, обнажая бедро, и мягко спрыгивает босыми ногами на пол. Стремянка шатается, Чмя вынужден хвататься за стенку. Чтобы не упасть, ему требуется немалое искусство.
      
       Игры, выпивка, вечное парообразование ... то есть, образование пар. Стойкий запах пота.
      
       Когда выходишь в коридор, ощущение, что кто-то смотрит с темной лестницы в замочную скважину.
      
       Иногда, вероятно, это действительно было так. Ни скрытых микрофонов, ни камер тогда еще не было. Это потом И.А. показывал мне микрофон, который он обнаружил за вентиляционной решеткой у себя в квартире. Микрофон был, не мудрствуя лукаво, спущен на проводе.
      
       На лестнице у нас начал появляться лающий человек, - Афонька. Он приносил откуда-то коврик и ложился у наших дверей. Говорил: "Афонечке жить негде...". Когда к нам приходили гости - скалился и лаял. Иногда лаял и на меня с Феликсом. Иногда же удостаивал более пространного разговора: "Жирно живете, богато. А у Афонечки даже уголка нету. Поделитесь с Афонечкой."
       Уж он-то наверняка подглядывал.
       Интересно, что мелкое начальство, обычно с яростью вылавливавшее бездомных, Афоньку не трогало. Дворник смотрел на него благосклонно. Домуправ делал вид, что не замечает. Феликс не выдержал и пожаловался участковому. К его приходу Афонька исчез вместе с ковриком. Участковый мрачно осмотрел квартиру -он, похоже, думал то же, что и Афонька: "Жирно живете, богато.". Коренасто усевшись на кухне, записал жалобы Феликса. Вскоре после него неожиданно явился представитель жилищной комиссии с целью замера жилой и общей площади. У дверей снова расположился Афонька.
       Чувствуя интригу, я пожаловался Максу. Ночью у двери на минуту взвился плачущий говорок Афоньки - и смолк, как отрезало. Больше мы его не видели.
       Все мелкое начальство на несколько месяцев сделалось по отношению к нам неправдоподобно, не по-советски вежливым.
       Но, по-видимому, эта история навела моих покровителей на мысль, что меня необходимо переселить в более безопасное место.
       Ради этого они затеяли целую конспиративную операцию. Замечание на полях - в свою близкую гибель они не верили. Что бы я им ни говорил. Альтруизмом они не отличались, значит, просто хотели сохранить "человека из будущего" для себя.
      
       Когда это было? Операция по моему переселению? Во всяком случае, до того, как город превратился в растревоженный муравейник, до убийства Кирова.
      

    2

      
       Бабы гипнотизера Макса... У Макса было очень много женщин. Макс им покровительствовал - или дружил с ними? Любил он их всех... У него были средства, талант и обаяние для того и другого. Мне думается, женщины - самая глубокая (интимная) причина того, что Макс не сбежал вовремя на Запад. Вряд ли он сумел бы окружить там себя эдаким гаремом - не то что в нашей стране, где в эпохи свершений всегда в избытке симпатичных отчаявшихся женщин.
       Наибольшим фавором у него пользовались страдающие томные красавицы.
      -- Я вырос на Востоке, дарагой, - говорил он со вздохом. - Женской ласки мне всегда будет мало...
       С тех пор, как Лида осталась во Франции, он часто звал меня с собой. Я почти всегда отказывался. Я чувствую себя свободнее и лучше с женщинами, чем с мужчинами, тем более, чем с жесткими, злыми, энергичными, пахнущими потом мужчинами эпохи свершений. Но я боялся. Знал, что Макс недооценивает опасности. Как мог он думать, что за ним никто не следит?
      
       У Макса был лиловый автомобиль марки "Рено", который он привез из своей последней поездки во Францию в 1929 году. Он не знал, что поездка будет последней, иначе, наверное, сумел бы там остаться, как зацепилась в том же году Лида. С его-то профессией! Благодаря мне он ведь знал, какие грядут времена.
       Ему, наверное, казалось, что можно протянуть еще немного. Дома у него всегда было столько дел! Он так трогательно заботился о бесчисленных родственниках. Свадьба сестры в Киеве, квартирные дела племянника в столице. Положение его покровителя в перспективе первой пятилетки представлялось еще достаточно прочным.
       Поездки приносили законно заработанные средства, достаточные, чтобы превратить Макса в волшебника. Формально он ведь ездил по делам советской меховой монополии, каким-то таинственным образом связанной с мировым психоаналитическим движением.
       Кто же знал, что после поездки 29 года Максу больше не возобновят загранпаспорт? А высокий покровитель, чье положение внешне еще долго будет выглядеть непоколебимым, ничего не захочет или, вернее, не сможет сделать.
      
       Первой реакцией Макса, естественно, была паника. Но через несколько дней он смог встретиться с "нашим генералом", Леонидом Семеновичем и тот его как-то успокоил, что-то объяснил. Убедил стреляного воробья, что целились не в него. Что опала - это ненадолго, пройдет.
       Наверняка он предвидел, что Макс может не вернуться, и хотел сохранить его для себя. Он ведь тоже знал, что грядут опасные времена, и хотел продолжать разрабатывать меня - чем не золотой прииск сведений о будущем? Для этого Макс был необходим, как промывочное решето золотоискателю. Плюс эгоизм начальника, чье положение зависит от преданности подчиненных. Не говоря уж о том, что бегство за границу в стране Советов всегда считалось худшим криминалом.
      
       Почему не стал перебежчиком сам покровитель? Самогипноз? Уверял себя, что еще есть время, что всегда успеется? Жалко было терять смысл жизни? Последний раз ему предстояло выбраться за границу во время гражданской войны в Испании, но этой возможностью для бегства он тоже не воспользовался.
      
       Машина способствовала гибели Макса. Вызывала зависть, привлекала излишнее внимание. Без нее у него было бы больше шансов уцелеть.
       Следовало избавиться от нее сразу, едва почувствовалась перемена ветра. Продал бы какому-нибудь писателю...
       Но Максу машины было жалко, как и множества труднодоступных в Союзе хороших вещей, которыми он с маниакальной настойчивостью окружал себя.
       Жалко даже перекрасить "Рено" в менее вызывающий цвет.
      
       Быть может, он слишком верил в себя как в гипнотизера.
      
       Я боялся даже с ним вместе садиться в одну машину - по крайней мере, днем - мне-то зачем лишнее внимание? Ночью - иногда. Порой Макс доверял мне руль, так я немного научился вождению. Страх слежки, проверок выматывал мне нервы. Макс успокаивал: "Да не бойся ты, они смотрят только на меня."
      
       Но операцию по моему переселению он спланировал и провел блестяще. Благодаря женщинам.
      
       Одна из любимых Максом дам согласилась на обмен. Я видел ее только один раз, когда Макс привел меня посмотреть комнату. Томная женщина лет сорока, полногрудая, темноволосая, темноглазая, с темными кругами под глазами. Когда она глядела на Макса, шея ее вытягивалась, а глаза смотрели жалобно. У нее дочь лет пятнадцати, толстая, смуглая, с усиками. На стене гитара. Подробные описания имеют смысл, если смотреть на эту маму с дочкой, как на будущих жертв. Удалось ли им выжить? Продлить свой род? Не знаю. С другой стороны, время несет столько опасностей, что почти на любого позволительно смотреть, как на жертву.
       Комната выглядела вполне прилично. Да и Макс уже предупредил меня, что это только первое звено в длинной цепочке. Обмен состоялся, и я оказался погребен в огромной коммуналке. Квартира находилась недалеко от Фонтанки, осваивая дорогу к ней по проходным дворам, я вдруг узнал двор, где Маша некогда застрелила хулигана. Но я не успел освоиться на новом месте.
       Следующий обмен унес меня в одну из недавно построенных рабочих пятиэтажек недалеко от лесотехнической академии. Учительница, тоже лет сорока. Кружевной воротничок, синее платье. Голубая кровь? Там я тоже оставался недолго, и после очередного обмена возвратился в центр - на этот раз, на 14 линию Васильевского острова.
       - Неужели так трудно проследить всю цепочку? - спрашиваю я Макса. - Ваши люди ведь все равно помогают организовывать обмены.
       - Мы - разведка, - говорит Макс, не вдаваясь в дальнейшие объяснения.
      
       Макс сказал, что мне надо уходить из вендиспансера. После убийства Кирова в органы хлынули новые люди, вмешиваться, чтобы защитить меня от молодых волков, становится все сложнее. Надо спешить, и лучше сменить работу, пока цепочка обменов не завершилась. Работу лучше тоже сменить пару раз, чтобы затруднить слежку.
       Прошло пара лет, пока цепочка завершилась. Я снова оказался в самом центре. У меня чистый паспорт - никаких следов смены прописки.
       - А если меня будут спрашивать?
       - Тогда - отвечай. Те, кто спрашивают - знают.
       На всякий случай Макс провел со мной (после долгого перерыва) еще один сеанс гипноза. Волшебник.
      
       - Может быть, стоит потерять трудовую книжку?
       - Зачем? Что писать в новой трудовой книжке? Не надо паники. Нет причин отказываться от нашего первоначального плана. Ты всю жизнь остаешься на маленьких работах, никто на тебя не обращает внимания...
       Как ни странно, эту сторону дела Макс серьезно со мной обсуждает.
       Но я продолжаю нервничать.
      
       Операция по смене работы тоже завершилась успешно. Из лаборанта вендиспансера я превратился в лаборанта физико-технического института. По моему собственному настоянию - в этом случае я не мог позволить себе плыть по течению... Наконец-то мне как-то могло пригодиться и мое физико-математическое образование на уровне первого курса университета, и даже моя недолгая работа в качестве помощника И.А.
      
       Мне трудно поверить, что следов действительно не оставалось. Мне до сих пор кажется, что Макс недостаточно серьезно относился к грозившей нам опасности. Конечно, у профессионала дело спорится даже тогда, когда он не очень верит в его нужность... Другое возможное объяснение: бойцы конкурирующего секретного ведомства настолько уверовали уже к тому времени в свое всесилие - ясно же, что к 37 году они были уверены, что можно сфабриковать любое дело - что никакой агентурной работой всерьез не занимались.
       Откуда иначе к началу войны могло оказаться повсюду столько настоящих немецких шпионов?
      
       На какой-то срок в моей жизни наступило затишье. Время задуматься, оглядеться...
      

    3

      
       Чайная возле трамвайного депо... Знакомый острый взгляд. Старик с глазами голубыми и холодными, как апрельские лужи. Колхозник Михалыч приехал продавать корзины - вот они, две высоких стопки около стола, за которым сам он, в разлапистом малахае, в валенках, пьет зачерненный содой чай из грязного стакана. Михалыч идет со знаменитого на Васильевском Стеклянного рынка, который снесли в конце шестидесятых.
       - Ишь ты, жив, студент, а я думал, ну...- он встает, мы обнимаемся.
       - Я тоже думал, мало ли...
       Разумеется, я забегаю вперед. Правда, мы и в самом деле одновременно узнали друг друга. Но прочие подробности я узнал позже - что Михалыч теперь колхозник, что его отпустили "на оброк" продавать корзины и прочую разную мелочь, услышал сбивчивый рассказ о его жизни после того, как он уехал из Питера в начале 20-х.
      
       По мере того, как мой труд движется к логической сердцевине, мне начинает казаться, что все эти подробности не имеют значения. Мне катастрофически не хватает времени! Тому виной - убеждение, что я обязательно должен дописать все (по крайней мере - дописать основное) до ключевой даты, до точки поворота, которая уже совсем скоро. Вдруг после этого меня не будет? Это слишком серьезно, чтобы иронизировать. А я как раз почувствовал вкус к соединению слов друг с другом. Но сейчас не до стиля.
      
       Тридцатые годы для меня - каталог концовок. Все вокруг ускорялось, как и положено при приближении к черной дыре.
      
       Желтый, тусклый свет фонарей. На Васильевском - лобастые булыжные мостовые. Михалыч остановился в колхозной гостинице около Андреевского рынка на Шестой линии. Я обещал зайти к нему туда.
      

    4

      
       Трое хулиганов свалили с ног и долго бьют какого-то человека недалеко от Академии Художеств. Никакие облавы и аресты никогда этого остановят. Бьют здесь - будут бить в лагере, и только. Или будут бить их. Я жмусь к стене, сворачиваю в боковую улочку.
       Рынок - уменьшенный вариант Гостинного двора. Два этажа, арки. Около ворот - несколько подвод, пофыркивают колхозные лошади. Пахнет лошадиным потом, мочой, навозом, дымом. Вход в гостиницу - сбоку, с линии... Линии Васильевского - одна из немногих разновидностей улиц, не подвергшихся революционному переименованию. Дежурная в двух ватниках. Зябко.
       Я спрашиваю Порфирьева Ивана Михалыча.
       Дежурная долго листает корявым пальцем толстую прошнурованную книгу. Находит, нехотя позволяет пройти мне мимо стойки и подняться по древним выщербленым ступеням.
      
       Еще не поздно, и соседи Михалыча по комнате с крестьянской деликатностью выходят, оставляя нас одних. Он сидит, смотрит на меня слезящимися глазами. В комнате едко пахнет махорочным дымом.
       - Вот, в колхозники попал, - говорит Михалыч.
       - Вижу, а...
       - Образцы мои погибли. Все погибли. Спасти никого не удалось.
       Мне нужно несколько секунд, чтобы осознать, о чем речь - обо всех этих кусочках кожи и прядях волос, которые Михалыч надеялся сохранить для воскресения мертвых по Федорову.
       - Если найдут когда-нибудь способ... способ воскрешать... смогут обойтись гораздо меньшим... Это дело настолько долгое и трудное...
       - При тебе не было? - спрашивает Михалыч.
       - Не было, - отвечаю я твердо.
       Но про себя я думаю: если люди найдут когда-нибудь способ воскрешать умерших - по костям, по обрывкам волос - что еще долго сохраняется в земле? - то памяти не восстановит никто.
       После этого выплеска отчаяния разговор тянется вяло. Михалыч приносит кипятку, мы пьем чай. Когда я собираюсь уходить, просит ему дать на прощание прядь волос. Трогательно.
       Он провожает меня до Большого - то бишь, в эти годы, проспекта "Пролетарской Победы". Там можно сесть на трамвай.
       На мгновение на пустынной остановке мне кажется, что если идти дальше по шестой линии, будет вход в метро. Хочется этого с такой силой, как ничего в жизни не хотелось. Если бы силой желания можно было воскресить иное, неважно, прошедшее или будущее, время...
      

    5

      
       Не получается. Но я пытаюсь.
       - Гоша! Это ты, господи, да ты совсем не изменился...
       Она идет мне навстречу по узкой тропинке, протоптанной немногочисленными прохожими у самого парапета. Снег продолжает падать, противоположный берег Невы напрочь заштрихован. Фонари светят тускло, но от снежной белизны на набережной почти светло.
       На ней добротное коричневое пальто, плечи облепило снегом, серый платок, тоже весь в снегу. Мы останавливаемся под фонарем. На широких скулах Ольги тают снежинки.
       - Руки замерзли.
       Она снимает варежки, протягивает мне руки. Я тоже снимаю варежки и беру ее руки - твердые и холодные - в свои.
       - Рассказывай...
       - А что рассказывать... Живу один, недалеко, с Феликсом разменялся... Работаю лаборантом в институте Иоффе. А ты?
       - Я? Тоже одна. Была замужем, разошлась. Живу там же, где раньше. Машу-то как осудили, Малахов куда-то пропал. Я ей посылки сначала слала, потом они доходить перестали. Что с ней сейчас, не знаю. Должны были уже выпустить... Ты где живешь? Все с этим калекой? Нет? Спорим, я живу ближе. Пошли, напою чаем.
      
       Посреди стола у Ольги желтоватая фотография Полины в рамке. На голове у Полины венок, она смеется. На краю рамки - черная ленточка.
       - Что с ней?
       - Представляешь, аппендицит, мы были в деревне, осложнился перитонитом, она умерла.
       Как и прежде, по стенам развешаны пучки трав. Чай пахнет мятой, смородиной.
       - Где ты работаешь?
       - А... не о чем говорить, машинисткой в одном учреждении... Ты знаешь, сколько сейчас в учреждениях работы, выезжать за город совершенно нет времени... Вставать приходится в такую рань, оставаться сверхурочно...
      
       - Завтра, наверное, тоже рано вставать?
       - Получается...Слушай, давай не будем терять друг друга из виду. Соседи у меня поганые...
       - Заходи ко мне.
       - Как-нибудь. Слушай, ты любишь музыку? У меня абонемент в филармонию.
       - Конечно.
      
       Музыка была отдушиной, выводившей меня за пределы времени. Исполнялось, конечно, не все из того, по чему я тайно испытывал жажду. Не было концертов Рахманинова, так много значивших для меня в детстве. (Соседка по даче. Нам - тринадцать лет. Мальчишки дразнят ее "коровой", а я влюблен, но не решаюсь защищать ее открыто. Поэтому мы редко вместе появляемся на улице. Мы сидим в мансарде и по многу раз слушаем одну и ту же пластинку.)
       Не было Вивальди.
       В основном - 19 век, реже - Моцарт. Но я открывал другую музыку, которая существовала, но в юности проходила мимо меня, не задевая.
       Например, Малера и Брукнера. Ах, эти вступительные речи Соллертинского, мало похожего на обычного конферансье перед началом концертов - в его кратких лекциях было что-то грозное. "Брукнер - это Шуберт, закованный в панцырь медных звучаний, усложненный элементами баховской полифонии, трагедийной структуры первых трех частей 9 симфонии Бетховена и вагнеровской "тристановской" гармонии..." ... Вот, вот и вот!
       Иногда я брал Ольгу за руку, но дальше этого дело не шло. Гремели "медные звучания".
      
       Мир постепенно сужался - страшно вглядываться за пределы освещенного круга. Как пятно под настольной лампой в загородном доме и тени вокруг.
      

    6

      
       Прошло не меньше полугода после моей встречи с Ольгой на набережной. А может, полтора? Было лето. Конец июня или начало июля. Как-то раз Макс уговорил меня поехать на машине за город. К счастью, недавно прошел дождь, шоссе не пылило. За Лисьим Носом мы свернули к Заливу и вскоре подъехали к небольшой, недавно покрашенной в веселые цвета дачке (желток, белые наличники). Каково же было мое изумление, когда навстречу нам вышла Ольга!
      
       Она удивилась не меньше моего... Ее удивило, что она видит нас вместе, а меня - что она знает нас обоих. Это было очевидно, да она и не пыталась этого скрывать. Макс держался как ни в чем не бывало, но, давно и хорошо его зная, я почувствовал, что и он не учел чего-то. Наверняка будучи в курсе, что мы знакомы, не позаботился проверить, не возобновили ли мы наши встречи в последнее время?
      
       Макс достал из багажника корзину с вином и закусками. На фоне общей бедности это выглядело роскошно.
       - Вы хотите здесь? - спросила Ольга.
       - А почему нет? Веранда твоя? Чем плохо? Втроем можно славно расположиться.
       - Ну да, на всеобщее обозрение. А комнатка маленькая, душно. Жалко терять такую погоду.
       - Предлагаешь пикник устроить? Давай, почему бы и нет? Куда поедем?
       - У залива ветер. Можно по дороге на Левашово. Там есть хорошие полянки. Я тут все изучила.
       - Любишь ты, Меньшова, по лесам бродить.
       (Я впервые слышал фамилию Ольги.)
       - Всегда любила. Вы же знаете. Я и до Левашова лесом доходила.
       Под ни к чему не обязывающий разговор (тем не менее, с каждой фразой приносивший новые крупицы информации), мы погрузились в машину и попылили - сначала по шоссе на Сестрорецк, а потом через переезд у Горской за железную дорогу к Левашово. Макс посадил меня за руль.
      
       Мы еще не успели доехать до полян, о которых говорила Ольга, когда нас остановили. Откуда-то, вроде как из придорожных кустов, появился военный в фуражке с голубым верхом работника "органов", махнул нам рукой, веля остановиться.
       - Ваши документы.
       - Пожалуйста, - Макс, любезно улыбнувшись толстыми губами, порылся в карманах, достал удостоверение.
       Проверяющий раскрыл книжечку Макса, взглянул на него, видимо, сравнивая с карточкой, смерял нас с Ольгой фотографическим взглядом.
       - С вами?
       - Так точно, сержант, - голос Макса по-прежнему был не по-военному любезен.
       Проверяющий слегка нахмурился, но удостоверение вернул. Козырнул.
       - Можете следовать дальше, товарищи...
      
       Когда странный проверяющий скрылся за поворотом, Ольга заметила:
       - В глубине леса у дерева был еще солдат с винтовкой. Вы обратили внимание?
       - С другой стороны дороги тоже, - Макс вытер платком катившиеся по лбу капли пота.
       - Я их не заметил. Но полянки искать в этом лесу как-то не хочется.
       - Я лично предлагаю сразу ехать за Левашово. Там есть прекрасное Юкковское озеро. Кстати, знакомый директор санатория. На его территории нас никто не будет беспокоить.
       - Мальчики, вы уверены, что одной бутылки вина нам будет достаточно?
      

    7

      
       Так вот получилось, что я принял участие в одном из Максовых дебошей. Волею обстоятельств - с участием хорошей знакомой, с которой меня связывали вполне платонические отношения...
       Недалеко от Юкков мы нашли санаторий, о котором говорил Макс. Директор был на месте и дал нам ключ от пустующей сторожки. Не успели мы расположиться, как появились еще две девушки. Одна из них принесла бидончик малины. Вслед за ними подошел директор с двумя бутылками водки.
       У Макса была заграничная фотокамера со вспышкой - марки "кодак" - вполне могущая заменить классический блестящий шарик. Правда Макс, при его квалификации, не нуждался в подручных средствах.
       Многие уличные фотографы, насколько я могу судить, обладают, может быть, не вполне развитыми, качествами гипнотизера. Вырваться из ловушки, оказаться на черноморском пляже где-нибудь возде Сухуми - об этом Макс мог только мечтать. Тем яростнее он бросил в бой свои способности на совершенно не готовых к подобной атаке барышень.
       Надо ли добавить, что дух времени способствовал гипнотическому воздействию? Осторожничали, боялись, но трудно осторожничать из страха все время - пусть редко, но - была не была и шапкой об землю. Срывались в истерический, ничем не оправданный, рискованный чкаловский полет.
       В воздухе прямо-таки носились энергии, которые опытному гипнотизеру оставалось только использовать.
       Одна из девушек так и сказала "Была не была" и подмахнула до дна свою стопку. "Гайда, Маришка," - усмехнулась другая, выпила не торопясь и обнажила плечо. Макс водрузил на треногу камеру.
       Директор ограничился одной стопкой, сослался на дела и исчез - от греха подальше.
       Эффект максовых манипуляций, то, что осталось у меня в памяти, в сочетании с обычно не применяемой гипнотизерами водкой, был похож на кубистическую картину. Осколки румянца, блестящие стекляшки глаз, острые ногти девушек. Угол стола, скошенный четырехугольник бедра на нем. Под сверкающим глазом фотоаппарата, девушки, как завороженные, делали все, что хотел Макс. Даже Ольга. Единственным отличием было то, что она и в этой обстановке умудрялась казаться спокойной. Действия их казались разорванными - не только в пространстве, но и во времени. Если бы это был фильм, то - не более восьми кадров в секунду.
       Дебош кончился утром - ощущением помойки в рту, страхом последствий и головной болью. Нас с Ольгой Макс довез до города. Ольга позже сама вернулась на дачу. Пленку Макс проявил у себя дома, сделал по одному пробному отпечатку, показал мне и все сжег в печке. Целлулоид горел прекрасно.
      

    8

      
       Через неделю я снова навестил Ольгу. На этот раз один. Мне во многом хотелось разобраться. Впрочем, чтобы было понятней, в каком настроении я к ней приехал, надо рассказать подробнее о том, что я чувствовал в течение этой недели, и еще об одной встрече.
      
       Память о дебоше проявлялась не сразу, как фотография. Обрывки "зрительного ряда" я сравнил с кубистической картиной, но сейчас я говорю в большей степени об эмоциональной памяти. Трудно передать словами то чувство освобождения - с привкусом того, что именно оно-то и является самой главной виной - которое я испытывал в маленьком, немногим больше баньки, домике в сосновом лесу у Юкковского озера. Но я не отдавал себе в нем отчета в момент событий, стараясь как можно больше запомнить и удержать на будущее из внешних впечатлений. Но теперь, спустя много лет (и уже тогда, через несколько дней), внешние впечатления кажутся раскрашенной картинкой на плохой бумаге, а эмоциональная память не потускнела.
       Рядом с памятью обо мне самом проявлялась и память об остальных. Я впервые (а сколько лет были знакомы!) осознал ясно садизм Макса. Для меня дебош был пароксизмом освобождения от запретов, а для него, похоже, пароксизмом власти. Заставить своею волей других манипулировать друг другом, не говоря о предметах.
      
       Испытывал я стыд? Не очень, если можно говорить о нем, то лишь как о страхостыде социальном - перед тем, что дело наше, может быть, откроется, например, придется о нем давать показания. Понималось, что повторение может нести гораздо больший риск, и хотелось избежать чего-то подобного.
       Но сила страхостыда может быть очень велика. Ничто так не усиливает его, как неотвеченные вопросы, которые хотелось бы задать сообщникам.
      
       Но прежде об одной встрече на платформе.
       - Маша?
       Женщина оглянулась. У нее была хрупкая фигурка Маши и что-то в повороте головы, в движениях, но лицо оказалось морщинистым лицом старой алкоголички. Взгляд, в котором на мгновение тоже мелькнуло что-то, тут же потускнел, замкнулся. Тем не менее я подошел.
       - Вы - Маша?
       Она резко замотала головой, обмотанной платком и, не говоря ни слова, приложила руку ко рту. Немая?
       Затем протянула руку - за подаянием?
       Я положил три рубля. Она поклонилась почти в пояс. Из-под длинной юбки виднелись черные от грязи босые ноги.
       Спрятала трешку за пазуху, повернулась и пошла, не оглядываясь.
      
       В Горской у Ольги.
      
       - Где ты работаешь машинисткой?
       - Ты хочешь, чтобы я подтвердила? Да, в том самом месте, о котором ты думаешь. Макс меня туда и устроил. Ты считаешь, я могла отказаться?
       - Я не знаю. Просто не ожидал.
       Южный берег Разлива. Где-то за ленинским шалашом. Кусочек песчанного дна между грядами камышей. Ольга медленно, спокойно раздевается.
       - Я не знаю, как быть. По-моему, здесь невозможно пойти на попятный.
       Пробует ногой воду.
      -- А ты не будешь?
       Я пожимаю плечами.
       - А почему нет?
       После купания мы лежим на траве.
       Ее рука скользит по моей руке, приподнимает ее, кладет себе на бедро.
       Мне требуется время, чтобы приспособиться к мысли о ее нынешней работе. Эта мысль убивает все романтические чувства. Я не чувствую ничего похожего. Ольга осторожно передвигает руку дальше. Пальцы, конечно, сохраняют чувствительность, ощущает кожа (память об этом живет в мне и сейчас), но сердце бьется ровно, пульс абсолютно спокоен. Меня наполняет неподвижная горечь, похожая на пелену дыма от горящего торфяника. Как это сказано в Библии? Ворох пшеницы, обставленный лилиями - чрево твое, Суламита...Невозможность переступить через... Распашу ли, распашу ли, распашу ль я пашенку... - русская народная песня. Нет, эту - никогда.
       Все эти восклицания я, конечно, добавляю сейчас, задним числом. А тогда, с Ольгой... Она почувствовала мое состояние, вздохнула, убрала руку.
       - Ты знаешь, что с нами будет?
       - Откуда? О маленьких людях, вроде нас тобой? Я знаю основные даты, опасности, которые будут угрожать всем, не кому-то конкретно. Война начнется 22 июня 41 года. Ленинград попадет в блокаду, умрет очень много людей. Там лучше не оставаться. Будущий год - 37, будет очень страшным. Из-за вашей системы. Охота на "врагов народа". Возглалявлять ее в это время будет Ежов, потом его накажут. После него будет Берия...
      

    9

      
       Незадолго до того, как мы поссорились, И.А. давал мне читать "Архипелаг Гулаг", переснятый с западного издания. Негатив, белые буквы на черном фоне. Я использовал школьный диапроектор и лист ватмана, приколотый к стене. До этого мне доводилось просматривать еще более опасное издание - "Технологию власти" Авторханова, также полученное от И.А. Я ничего не боялся - я стар, терять мне нечего, брежневские времена относительно беззубые. По мере чтения меня охватывал гнев, прекрасный в своей детской чистоте.
       Гениальность Солженицина в том, что он сумел написать эту свою книгу с точки зрения обыкновенного здравого смысла, обошелся без навязчивых союзников, вроде политики или религии.
       Чтение напоминало мне о юности, об этой оборванной событиями попытке прорваться к здравому смыслу. Я прошел через времена, о которых он пишет. Я знал о них больше, чем люди, которые меня окружали, но мое абстрактное знание не хотело соединяться с тем, что я вокруг себя видел. В юности я верил, что достаточно очень сильно захотеть, чтобы все было хорошо и разумно - и все так и будет. Потом надежда позволяла создать вокруг себя защитную раковину, помогала выжить. Но задумываться не следовало - задумываться было смерти подобно. (Почему "подобно"? Могло привести к гибели.) И то, что я видел, не противоречило тому, что я знал, но и не могло служить доказательством - в настоящем смысле слова.
       Я читал также рассказы Шаламова. Читал - и только. Ни НКВД, ни КГБ за мной так и не пришло.
      

    Несколько отдельных листов.

    1

      
       Мне прислали повестку в Большой Дом. То есть, никто за мной не приходил. Никто ничего мне не вручал под расписку. Когда я наношу слова на бумагу, восстанавливая ситуацию, она начинает мне казаться нелепой, как рассказы про сечение Пушкина в Третьем Отделении.
       Помнится, я сидел на кухне коммунальной квартиры и ел гречневую кашу с молоком. Был выходной, часов двенадцать дня. Соседи -- которые разошлись, которые сидели по комнатам. Слабо пахло керосином, подсолнечным маслом. Уютные запахи, когда рядом никого нет, и можно вообразить, что ты один в квартире.
       Вдруг мне пришло в голову проверить почту. Почтовый ящик у нас был привинчен снаружи на двери.
       В нем лежал единственный конверт без адреса, на котором написано было мое имя. Внутри - напечатанная на машинке повестка. Снова моя фамилия, чернилами, от руки; число - завтра; час, номер комнаты, по адресу Литейный, 4. Печать, неразборчивая подпись.

    2

      
       Было начало 1938 года. Макс месяца два как пропал. Я давно уже не встречался ни с кем из знакомых. Наступило время, которого я боялся. Общение казалось лучше свести к минимуму.
       Теперь надо было принимать решение. Я слышал о том, как люди спасались, просто уехав в другой город. Их никто всерьез не считал врагами, и не стал бы ради них организовывать всесоюзный розыск.
       Но эта повестка... В ней было что-то странное. Если бы меня хотели взять, меня бы давно взяли. Если я уеду из Ленинграда в другой город, меня возьмут тамошние "органы". Здесь, при помощи своих покровителей, я кое-как вписался, слился с фоном, ленинградец из будущего меньше отличается от ленинградцев из прошлого (питерец - от питерцев всех времен), чем от жителей других городов. Там я буду всем заметен. Может быть, эта повестка - спасательный круг, брошенный мне моими покровителями, которые, в силу жестокости времени, не хотят связываться со мной другим способом. Скрывшись, я лишу их возможности мне помочь.
       Так, и еще многими способами, я рассуждал сам с собой, но не мог прийти ни к какому решению. Было страшно бежать, страшно оставаться. Любое решение казалось необратимым. Удрав, и будучи задержан, я не смогу показать повестку и сказать: "Знаете, меня уже вызывали." Если я пойду по вызову, меня наверняка не выпустят.
      

    3

      
       Оттягивая время, я взял паспорт, все деньги, оделся потеплее и пошел бродить по городу. Был омерзительный, холодный, туманный февральский денек. На мгновение пахнуло жженым сахаром - наверное, с конфетной фабрики. Дома мрачно и угрюмо прорисовывались в тумане. В некоторых окнах горел свет.
       В эти часы (любой известный мне способ снятия напряжения представлялся столь же невозможным, как шаг влево или шаг вправо -- прилипшему к скале неопытному альпинисту) мне стало казаться, что я понимаю жизнь всех и каждого - всех людей, притаившихся за покрытыми инеем стенами в разветвленных норах квартир, спешащих куда-то по гололеду, придерживая воротник пальто, теснящихся в трамваях... Понимаю - и в то же время никогда уже ее не постигну. Никогда не смогу проверить правильность своего понимания, которое, вопреки этой уверенности, возможно, всего лишь жалкая ошибка, и теперь уже ею и останется навсегда.
       Не задумываясь о цели, то и дело меняя направление, продрогший, я в конце концов оказался у дома Ольги, но входить не стал.
      
       Напротив ее дома (я раньше не обращал внимания) оказалась рабочая столовая. Я зашел туда, во мне проснулось страшное чувство голода, я не мог заставить себя поступить иначе. Я взял тарелку пельменей, стакан черноватого чая. Проглотил все. Вышел. Окно Ольги было по-прежнему темным. Оставаться не имело смысла. Я сел на трамвай и вернулся домой.
      

    4

      
       Все валилось из рук. Стемнело - но спать я, разумеется, не мог. В каком-то параличе - воли, а не тела, - я ходил по комнате, тупо смотрел в освещенные окна напротив. В конце концов, все они погасли. Остались только тусклые фонари на улице.
      
       Проехала полуторка с накрытым брезентом кузовом. Проехал черный легковой автомобиль. Еще один грузовик - закрытый фургон. Что в нем?
       Посреди улицы могла бы опуститься летающая тарелка - я бы не удивился. Но ни одна из машин не остановилась.
      
       У меня в комнате было старое кресло (досталось мне после одного из переездов). Я подтащил его к окну, сел. Вряд ли это был сон - сказать не могу. Состояние, близкое к гипнозу, но без гипнотизера. Свет приобрел зеленоватый оттенок, в воздухе плавали какие-то бледно-зеленые формы, над городом повисло огромное лицо того же цвета - возможно, мое собственное отражение в стекле.
       Не двигаясь, я досидел до утра.
      

    5

      
       Рассвело. У меня болело все тело. Было ясно, что никакой попытки к бегству не будет. Помню, чтобы чувствовать себя немного бодрее, я сделал зарядку. Выпил чаю на кухне.
       Идти еще было рано. Предупреждать на работе об опоздании - не имело смысла. Если меня отпустят, оправдание у меня налицо.
      
       Соседи разошлись, квартира опустела. Если бы я закончил ВУЗ и стал математиком, у меня бы нашлось, чем заняться.
       Если бы я верил в чудеса, бросился бы из окна.
      
       Ближе к одиннадцати, я собрал чемоданчик, на случай, если меня все-таки арестуют, оделся как можно теплее и спустился на улицу. Почти сразу подошел трамвай. В результате я оказался на Литейном раньше назначенного времени.
       Опаздывать не следовало, но спешить - просто немыслимо.
       Мимо Дома Писателей я подошел к Неве.
      
       Вода в полынье была мутная, в ней плавала какая-то дрянь. Возможно, неподалеку выходила труба канализации.
       Вдалеке виднелись черные фигурки людей, по льду пересекавших реку. В небе над ними - бледно-золотой шпиль Петропавловки.
      

    6

      
       В повестке был указан подъезд - меня ждали вовсе не с главного входа. Дежурный смерил меня оловянным взглядом, забрал паспорт.
       - Разовый пропуск. Паспорт получите на выходе. Четвертый этаж, по коридору направо.
       Я ожидал, что ко мне будет приставлен сопровождающий, но кабинет на четвертом этаже мне пришлось искать самому. Ничего похожего на солидную, пыльную, смутно угрожающую пустоту коридоров, характерную для шестидесятых или семидесятых.
       Скорее - суета, вихревое движение безумия. На лестнице слабо пахло отварной капустой, как в сумасшедшем доме. Сбегали вниз и поднимались по ступеням сотрудники, от которых шибало потом. В коридоре четвертого этажа запах капусты перестал чувствоваться (возможно, нос привык), но зато добавились еле уловимые запахи мочи и рвоты. Меня обогнал, вытирая руки вафельным полотенцем, озабоченный офицер с красными, как у кролика, глазами, за которым спешило несколько нижних чинов. Дважды завернув за угол, я, наконец, нашел требуемую дверь.
       Сотрудник, сидевший за широким столом, встретил меня таким же оловянным взглядом, как и дежурный, но, когда перед ним оказалась моя повестка, в его глазах что-то мелькнуло, я бы сказал, "перещелкнулось", лицо приняло сосредоточенное, целеустремленное выражение. Я видел нечто подобное на одном из сеансов Макса, когда человек подвергается воздействию стимула, запускающего действие приказа, внушенного на предыдущем сеансе гипноза.
      

    7

      
       Он снял трубку телефона.
       - Иван? Он здесь. Сейчас будем.
       Вышел из-за стола, оправил гимнастерку.
       - Следуйте за мной.
       За очередным поворотом коридора он отпер узкую дверь и мы оказались на слабо освещенной лестнице без окон. Вниз он почти бежал, я бежал за ним. Спустились мы куда больше, чем на четыре этажа. Обитая жестью дверь, кнопка электрического звонка.
       В подвале было холодно. Иван, в ватнике поверх голубой майки, галифе и сапогах, открыл дверь. Мы оказались в узкой сводчатой комнате со столом, стулом и телефоном. В длинной стене слева были пробиты закрытые металлическими щитками оконца. Из торцовой стены торчала переговорная трубка.
       На столе валялись разграфленные листы бумаги - списки или ведомости. Иван и приведший меня сотрудник склонились над ними.
      

    8

       - Вот, - сотрудник что-то отметил ногтем.
       - Пусть посмотрит.
       Иван подошел к переговорной трубке.
       - Семьдесят пятый номер.
       Сотрудник откинул один из щитков.
       - Смотрите.
       Иван и сотрудник подошли к соседним оконцам. Подвальное помещение за толстым стеклом (или плексигласом) было гораздо больше нашего отсека, вероятно, стенку сложили позже, чтобы отгородить его. В тусклом свете на каменном полу чернели пятна.
       Дверь помещения открылась и в него втолкнули голого Макса. Дряблое тело его, покрытое синими пятнами кровоподтеков, казалось, еще больше распухло, но лицо было узнаваемо. За ним вошли двое, одетые наподобие Ивана. Его вытолкнули на середину подвала, один из сопровождающих быстрым движением поднял пистолет и выстрелил Максу в затылок. Толстое стекло приглушило звук. Макс упал ничком.
       - Все, - сказал сотрудник. - Отойдите от окна.
       Иван сделал отметку в своей ведомости, а сотрудник приказал мне следовать за ним обратно на четвертый этаж.
       Там он расписался в повестке.
       - Паспорт получите в проходной.
       Взгляд его снова стал оловянным.
      

    9

      
       Паспорт мне вернули. У подъезда солдаты торопливо загружали в грузовик какие-то ящики.
       Чемоданчик я где-то забыл.
      

    10

      
       Когда я стал свидетелем смерти Макса, во мне тоже что-то "перещелкнулось", как в сотруднике на четвертом этаже. Возможно, сам Макс позаботился об этом? Я был свободен, свободен... И мне стало еще более страшно.
      
       Через несколько дней у меня начались проблемы с сердцем. Аритмия, одышка. Я был прикреплен к поликлинике Академии Наук. Испуганный старый еврей-кардиолог настоятельно рекомендовал мне поехать в санаторий...
      
       Но я опять никуда не поехал. У меня, разумеется, были планы, что делать, в случае, если надо мной нависнет опасность, я о них уже говорил, их было еще не поздно привести в действие, но когда опасность материализовалась, приняла конкретную форму - вот она! - я увидел, что не стану приводить в действие ни один из заранее намеченных планов. Не то, чтобы они стали казаться мне неосуществимыми фантазиями, нет. Как если бы смерть предлагала мне сыграть с ней на выбор в одну из нескольких игр, а я вдруг решил отказаться. Вскочил из-за стола (на подгибающихся ногах), бросил (дрожащей рукой) шапку об землю, сплюнул (насилу собранной каплей слюны, над которой посмеялся бы любой уголовник), и сказал: все, хватит, к черту... А она пожала плечами и отвернулась.
      
       Не надо думать, что все это уложилось в несколько дней, произошло быстро. Напротив - странное состояние - покалывание в ногах, вата в сердце, продолжалось почти до войны. Вместо санатория я попросил направление на шоферские курсы, успешно их окончил и получил права на вождение легковой машины и грузовика.
      

    Две войны. (Несколько школьных тетрадей.)

      

    1

      
       Принимал участие в собраниях, делал политинформации.
       Во время Финской войны мне приходилось по водительской мобилизации перевозить раненых. То есть, ездить по Карельскому перешейку, той его части, которую я знал с детства, но которая еще недавно была финской территорией. Правда, даже в известных мне местах - окрестности Териоки-Зеленогорска, Райволы-Рощино, под снегом узнаваемого было мало. Разве что - Рощинское озеро, речка с плотиной... Обледенелые доски, кровь и лед...
       Летом сорокового, в промежутке между двумя войнами, мне довелось съездить на Карельский всего однажды.
       Меня попросили отвести в Мятсикюли, за Териоки семью зам. директора нашего института по хозяйственной части... Мятсикюли называется теперь Смолячково.
      
       Безлюдье... Природа без человека... Места, которые недавно покинули финны. Они ушли все, остались пустые дома (там, где их обошла стороной война), аккуратные дорожки, сады, поля озимых, на которых кормились птицы. Но даже там, где в глаза бросались следы боев - расщепленные снарядами деревья, воронки, окопы, взорванные бетонные укрепления, равнодушная сила природы брала свое. Точнее, может, сказать - природа, освобожденная от людей, на время вздохнула с облегчением.
       Был, наверное, конец июня - мне запомнилась свежесть травы, желтые одуванчики, молодая листва, невероятное количество грибов, множество мелких зверюшек, каких-то лесных мышек, зайцев, лисиц, обычно не попадающихся на глаза, казалось, все звери пользовались малолюдством, чтобы без стеснения заняться своими повседневными делами.
       %Потому мне и запомнилась так эта поездка, что удалось час или полтора побродить по лесу одному.%
       Дети нашего зама хотели пойти со мной, но родители, занятые распаковкой вещей, не разрешили. В качестве дачи по линии хозяйственного управления им была выделена пустая финская вилла недалеко от залива.
       - Не ходите, нет, нельзя. Мало ли что там, в лесу. Еще на лазутчиков нарветесь.
       Это была явная фантазия, но жене " зама ", видно, самой стало страшно, и она неодобрительно на меня посмотрела. Мне они все же не препятствовали.
       Я ушел недалеко, опасаясь потеряться. Помню солнечную полянку, запах вереска, сосен. Я прилег, бросив пиджак поверх серо-голубого ягеля. По небу плыли мелкие белые облака. Было ощущение человека, ненадолго выпущенного из больницы. Болезнь пока отступила, но еще может оказаться смертельной. Какой-то зверек, размером с крысу, с круглыми ушами и тонким хвостом с кисточкой, посмотрел на меня с гранитного надолба и скрылся. Я почувствовал себя счастливым. В любой момент я мог оборвать себя трезвым замечанием, что налицо лишь недолгая ремиссия, ничего не решено, впереди большая война, и по крайней мере до того дня, пока не скончался Сталин, мне будет постоянно угрожать смертельная опасность, но никаких трезвых замечаний мне делать не хотелось. Я научился не думать.
      
       Это умение - не думать - мне не раз пригождалось - и до, и во время, и после войны. Это сейчас я стараюсь наверстывать упущенное. Впрочем, избыток мыслей так же плох, как их недостаток, особенно когда пытаешься связно изложить историю своей жизни на бумаге.
       %Заменяет ли образ - мысль? Вряд ли это разновидность мысли. Мозга почти нет, но есть глаза... Вернувшись на виллу, где продолжалась распаковка вещей и уборка, я обнаружил на столе старый номер "Красной Звезды", вероятно, забытый кем-то еще из наступающей армии. На первой странице - сероватое газетное клише: "Красный флаг над Выборгским замком", за подписью моего отца.%
      

    2

      
       В день начала второй войны я проснулся поздно. Я долго лежал в постели и прислушивался, стараясь по доносящимся звукам почувствовать, что происходит что-нибудь необычное.
       Накануне в институте я постарался закончить все порученные мне дела. Я был на хорошем счету, мне доверяли отладку и калибровку уникальных приборов. Как всегда в таких случаях, работа заняла гораздо больше времени, чем я рассчитывал. Ночью я долго гулял по городу. Я ставил перед собой цель: не только запомнить эти последние предвоенные часы, но стать как все, увидеть белую ночь на 22 июня так , как ее видели ничего не подозревающие горожане.
       Несколько раз меня посещала мысль, что, может быть, в той реальности, где я оказался, войны не будет вовсе.
       Интересно, что вопреки (а может быть, благодаря) моим усилиям все запомнить, от предвоенной ночи в памяти удержалось очень мало. Луковицы Никольского собора в лучах заходящего солнца... Часа в четыре я вернулся домой и лег спать. Зато хорошо запомнилось утро.
      
       Я лежал и прислушивался.
       С улицы доносился стук метронома, но это еще ничего не значило, метроном иногда заполнял паузы в радиопередачах и в мирное время.
       Говорят, у слепых обостряется слух, но слух обостряется и просто если лежишь с закрытыми глазами.
       Шарканье шагов. Маленькая группа людей, потом большая. Шарканье, цокот каблучков заполнили всю улицу.
       Голос Молотова в уличном репродукторе.
      
       После этого - звук открывающейся входной двери, громкие голоса, плач. Что-то с грохотом упало (как выяснилось - цинковое корыто, висевшее в нашей коммунальной прихожей). Ко мне в дверь постучали.
      

    3

       - К вам пришли! - (это голос соседки). Рядом с ним слышится голос Ольги.
       - Ну сколько, больше двух лет? Но я запомнила, день в день, как ты говорил.
       - Больше трех.
       Я на стуле, она на диване. Я принес чай в комнату.
       - Что же теперь будет?
       - Все покатится на восток. Будет долго катиться, до Волги, потом обратно. Мы победим. Но что будет с тобой или со мной - я не знаю.
       - Ты говорил, что в Питере будет что-то страшное.
       - Будет осада, блокада. Самая страшная, говорят, была первая зима. Но вообще девятьсот дней. Почти три года в осаде - ты представляешь, что это такое? Я помню, моя бабушка рассказывала, как они выращивали лебеду весной 42-го. Если не сможешь уехать, готовься. Все начнется очень скоро, настолько, что никто не ожидает. Ты все там же, я имею в виду, работаешь?
       - А куда я денусь. Хорошо, что тогда обошлось.
       - Да уж. Самое правильное, наверное - сидеть тихо. Отпустить не отпустят - только внимание на себя обратишь.
       - Кроме тебя, из старых друзей у меня никого не осталось.
       Она взяла мои руки в свои.
       - Ты понимаешь, поверь мне. Если что... если чего надо... если я смогу... я всегда для тебя сделаю. Я живу все там же.
       За окном стучал метроном.
      
       Мы пошли гулять по растревоженному городу. Если накануне, когда я каким-то усилием воли пытался впитать в себя атмосферу последнего предвоенного вечера, у меня ничего не выходило, то сегодня вчерашнее, не до конца пережитое вчера, вдруг вернулось как память. Память о том, чего не пережил я сам? Возможно. Такое бывает. Иначе бы кто, кроме погибших, вспоминал их жизнь. Мне ли отрицать возможность чуда. Как бы то ни было, воскресная тревога, с примесью страха, которую я разделял с людьми на улице, видимо сыграла роль катализатора.
      
       В уличной толпе еще не было ничего военного. Разве что, толпа казалась непривычно тихой. Светлые платья, рубашки, летние брюки, множество молодежи (это потом И.А. говорил мне, что из поколения тех, кому в начале войны было восемнадцать, выжило 3 процента мужчин).
       Мы купили мороженого, потом газированной воды...
       - А финны на нас тоже напали? Или только немцы? - спросила вдруг Ольга. Она взглянула на небо.
       - Напали. В отместку за 39-й год. Но налетов на Ленинград долго не будет. Моя мама рассказывала, что первый большой налет был восьмого сентября. Сгорели Бадаевские склады. Ты же наверное знаешь, там большая часть продуктовых запасов.
       - Что же делать?
       - Постараться эвакуироваться.
      
       Теперь я должен признаться в ужасной глупости. А может быть, это должно называться иначе?
       Или же через эту глупость (или безответственность, или подлость) я еще ближе стал всем этим людям, этой растерянной уличной толпе, в те самые часы перестававшей быть предвоенным поколением?
       Короче, мы гуляли до позднего вечера, а потом поднялись к ней, в огромную коммунальную квартиру. Там было два входа - с черной и с парадной лестницы. Вход с черной находился совсем рядом с ее комнатой. Многих соседей просто не было. Возможно, кто-то еще оставался за городом. Короче, мы вошли незамеченными. Я остался до утра.
      
       Ушел я, разумеется, совсем рано. И Ольге, и мне надо было быть на работе. Я еще хотел зайти к себе. По дороге - от Ольги домой и затем в институт, у меня дважды проверили документы. К счастью, я обычно носил с собой паспорт.
      

    4

      
       Паспорт я носил не зря... Двадцать третьего, по дороге с работы, я видел группу мальчишек, которая окружила какого-то мужчину в светлой шляпе, по виду служащего, и, подталкивая его и угрожая, вела по направлению к милиции.
       У настоящего шпиона, впрочем, несомненно имелся бы при себе паспорт.
       На доске объявлений у нас в институте, кое-где на стенах появились листовки, объявляющие о начале призыва. С 905 по 23 год. У меня по документам год рождения был 903. Я с облегчением вздохнул.
      
       Всю неделю стояла душная жара. Над городом барражировали звенья самолетов. Для меня, еще помнившего стремительно прокатывающийся от горизонта до горизонта гул реактивных истребителей над головой, их маневры казались медленными, как во сне. Несколько раз после работы нас строем водили на рытье щелей в парке. По вечерам появилось затемнение - синие лампочки в подъездах, машины с синими фарами. На улицах все реже попадались мужчины в гражданской одежде.
      
       Когда я уходил, Ольга дала мне номер телефона - в ее коммуналке был установлен аппарат, возможно, в связи с ее работой. Я звонил несколько раз, но застать ее мне удалось только однажды. Мы снова встретились.
       Она выглядела похудевшей, усталой, с темными кругами под глазами.
       - Все время приходится оставаться на сверхурочные. Очень много работы.
       Она еле успела заварить чай, когда ей снова позвонили.
      
       Я чувствовал, что вполне могу попасть под следующую волну призыва и постарался создать какие-то запасы на случай блокады.
       О чем мне когда-то говорила бабушка?
       В течение нескольких дней я купил сколько мог круп, дробленого гороха, постного масла, сахара, соли, спичек, несколько бутылок водки.
       Куда было сложить все это?
       В комнате были буфет, шкаф, письменный стол. Крупу я пересыпал в стеклянные банки (надо было еще раздобыть их), составил в нижнюю часть буфета, накрыл листом фанеры, придавил кирпичом - на случай, если до них захотят добраться крысы или мыши.
       Водку - под ключ, в ящик стола.
       Остальное - на оставшиеся места.
       Самодовольство от собственной предусмотрительности... Весьма идиотское чувство. Детские мечтания о выживании в дни катастроф, каким-то образом сохранившиеся в дремучей чаще, с которой мне иногда хочется сравнить свою личность...
      

    5

      
       На следующей неделе меня мобилизовали везти людей "на окопы" под Лугу. Где-то 130 километров.
      
       В кузов моей полуторки набилось не меньше двух десятков человек, в основном женщин. На всех приходился один топор и с десяток лопат.
       Рядом со мной в кабину в городе сел хромой школьный военрук - он должен был указывать дорогу. В общем, никто ничего толком не знал.
       Как выехали из города, началась обыкновенная "гребенка". Шлейф пыли, голубоватые башни облаков на горизонте...
       Ничего похожего на карту у нашего проводника не было. По каким-то одному ему известным ориентирам мы все же доехали до места работ. Это оказалась травянистая ложбина, по дну которой протекал ручей. Ближе к городу - колхозное поле, вдалеке за которым виднелась деревенька, по другую сторону - болотистый смешанный лес.
       В ложбине уже работали сотни людей.
      
       Военрук спрыгнул на землю. К машине торопливо подошел немолодой краснолицый лейтенант. Голова его была непокрыта, сквозь редкие волосы блестели капли пота. В руке у него был планшет с картой. - Ваш участок там, - он махнул свободной рукой с сторону менее густо заполненной людьми части склона. - Ставьте людей.
       После этого он залез в кабину.
       - Поедешь на станцию. Чем быстрее обернемся, тем лучше. Мне в железнодорожных мастерских ежи обещали.
      
       По дороге он, правда, назвал себя - Егоров, но большей частью молчал.
       Еще на подъезде к Луге стали слышны взрывы и рокот моторов. Время от времени добавлялся стук пулеметов. Затем все стихло.
       Над станцией клубился дым. Обогнув несколько воронок (из пробитой трубы на дне одной из них била вода), мы подъехали к мастерским. Как ни странно, длинное, складского типа здание было в основном цело - в окнах повыбило стекла, и только. Вдалеке на путях горело несколько вагонов. Егоров от нетерпения выбрался на подножку и, едва я притормозил у распахнутых ворот, соскочил на землю и бросился внутрь.
       К моему удивлению, через минуту он появился, ведя с собой двух рабочих.
       - Остальные, видать, попрятались.
       Старший, лет пятидесяти, курил самокрутку и нервно поглядывал на небо. Младший был совсем мальчишка и то и дело хватался за штаны. На обоих были дочерна замасленные куртки и брюки.
       - Давайте грузить. Подгоняй к воротам, задом.
       Ежи - каждый представлял собой два примерно метровых куска двухтавровой балки, сваренные крест-накрест, плюс более тонкий стержень почти под прямым углом к ним, валялись у входа. Вся конструкция должна была стоять на трех концах, подняв три других к небу.
       Егоров пнул сапогом один их ежей.
       - Дерьмо. Кто распорядился варить так? Я же предупреждал - только балки! Швеллер под танком прогнется...
       Рабочие промолчали.
       - Ладно, грузим!
       Каждый еж весил, наверное, около сотни килограммов. Мы погрузили с десяток, когда вдали послышался рокот самолетных моторов.
       - Опять бомбить идут, - сказал старший рабочий.
       Егоров выматерился.
       - Закрывай борт! Едем.
       - Д-дядя, а в-вы под-в-везите нас... - сказал жалобно младший.
       - Полезайте в кузов.
      
       Я не успел далеко отъехать от станции, когда позади послышались взрывы. - - Заезжай в переулок, - приказал Егоров. - Останови.
       Вдоль переулка шла канава. Он выскочил из кабины.
       - Так. Быстро в канаву, пока бомбежка не кончилась. Дальше, дальше от машины.
       Мы оказались рядом. Канава была совершенно сухая, со скошенными краями. К моему удивлению, он не растянулся плашмя, а приподнявшись на локте, достал из нагрудного кармана папиросу, размял ее и закурил.
       - Гоняются за всем, что движется, - пояснил Егоров. - Переждем, авось не заметят.
       От взрывов сначала вздрагивала земля, потом как-то странно напрягался воздух, и только после этого, не выдержав напряжения, лопался грохотом.
       Взрывы прекратились, зато рев моторов сделался громче. Теперь он стремительно приближался к нам.
       - Все. Теперь как повезет, - Егоров больше не форсил. Он загасил папиросу, сполз на самое дно канавы, и вжался в песок, закрыв голову руками.
       Самолеты прошли, казалось, прямо над нами. Я ждал взрывов, но взрывов не последовало. Правда, стебануло рассыпчатым треском.
       Когда гул затих вдали, Егоров поднялся, отряхнул пыль, аккуратно достал из кармана бычок, запалил снова.
       - Вроде обошлось.
       Мы подошли к машине. Начиная с дверцы кабины наискось через борт протянулась цепочка пулевых отверстий.
       Но шины были целы, бензобак не задет.
       Рабочих нигде не было видно.
       - Ну что, поехали... - Егоров в последний раз жадно затянулся и бросил погасший окурок.
      
       Обстреляв нас, самолеты, очевидно, затем атаковали горожан, работавших на строительстве оборонительных сооружений. Когда полуторка выкатилась из-за края ложбины, мне пришлось резко затормозить - прямо посреди дороги зияла воронка. Несколько комков тряпья, разбросанных вокруг, оказались человеческими телами. Дальше на травянистом склоне лежали еще тела, часто по двое - по трое.
       В землю кровь впиталась, но малиновыми пятнами держалась на ярко-зеленой траве.
       - Маманя! Ой, маманя...
       Длинноногий подросток прижимал окровавленные руки к животу, сложившись, как кузнечик.
       На камне сидела женщина и тупо смотрела на свою перебитую и вывернутую под странным углом ногу. Из раны косо торчала бело-розовая кость.
       Странно, я не испытывал особого ужаса, возможно, виденный мной расстрел Макса (брызги на стене после выстрела в затылок) сыграл роль прививки?
      
       Егоров достал индпакет, на ходу разрывая обертку, подбежал к мальчишке.
       - Слепое ранение, плохо.
       Из лесу по одному, небольшими группами выбирались люди.
       Один из лежащих пошевелился, застонал. Другой, подальше, сел, и теперь тихо шарил перед собой, пытаясь что-то нащупать. Лицо его выглядело сплошной раной. - Врачи есть?
       С моей помощью Егоров сумел справиться с подростком (вряд ли это могло его спасти) - прижать к пулевому отверстию салфетку, забинтовать. Но раненых было много, в том числе тяжелых.
       Среди убитых был военрук, которому хромота помешала добежать до леса.
      
       Как ни странно, в числе мобилизованных на окопные работы оказался врач. Правда, медицинских индпакетов больше не нашлось. На перевязки пошли рубашки, у одной из женщин оказалась с собой простыня.
       Тем временем по приказу Егорова мужчины разгрузили полуторку. На место стальных ежей в кузов положили тяжелораненых. Егоров выделил двух женщин для сопровождения. Вырвал из блокнота листок, нацарапал записку.
       - Поезжай в Лугу в госпиталь. Госпиталя бомбить не должны.
       В голосе лейтенанта чувствовалось сомнение, я так точно знал, что госпиталя в начале войны еще как бомбили. Но альтернативы все равно не было, разве что по дороге встретится что-нибудь военно-полевое.
      
       Ничего похожего на госпиталь по дороге нам не попалось. На окраине Луги мы миновали небольшую встречную колонну ополченцев. Мрачные, замкнутые на замок лица. Они знали об обстрелах с воздуха, видели следы бомбежки, хотя самих их всерьез еще не атаковали. Винтовки были не у всех.
      
       К тому моменты, когда мы отыскали в Луге больницу, подросток, раненый в живот, и одна из женщин умерли.
      

    6

      
       Я проверил по газетам. Сталин впервые выступил только 2 июля. А 4 июля объявили приказ о создании народного ополчения.
       Значит, меня послали под Лугу числа 8 или 10. Мне не удается состыковать то, что я видел, с хронологией, которую я пытаюсь восстановить. После того, как я нашел госпиталь (на деле - скромную больницу, расположенную в длинном, как барак, одноэтажном доме), я намеревался вернуться к мобилизованным на рытье противотанкового рва. Вместо этого я вынужден был подчиниться приказу встреченного на дороге майора, возглавлявшего еще одну колонну ополченцев. Собственно, моей стратегией всегда было плыть по течению (в другой терминологии - скользить по силовым линиям времени). Я не собирался "спасать отечество" - само по себе это не было моей целью - я хотел всего лишь вернуться домой.
       Но приказ есть приказ.
       Погрузив майора (в кабину), пару пулеметов с расчетами и коробками пулеметных лент (в кузов), я поехал на передовую.
       Линия неглубоких (половинный профиль - сантиметров шестьдесят глубиной) окопов пересекала обращенный на юг склон холма. Позади за окопами поднимался черный еловый лес, в который уходила глинистая дорога. Впереди склон плавно переходил в кочковатый болотистый луг. За ним - кусты, осинник.
       Я оставил грузовик на узкой прогалине за деревьями. Каждый расчет (два человека) тащил свой пулемет; я помогал - т.е., нес коробки с лентами.
       После этого у нас было с полчаса до начала немецкой атаки.
       Майор, узнав, что нет связи, убежал куда-то по линии. Никто не отдал приказа, позволявшего мне уехать. Самому мне это казалось неудобным, несмотря на отсутствие противоположного распоряжения, хотя никогда в жизни я не чувствовал себя более нелепо, до такой степени не на своем месте. Одно из проявлений инстинкта смерти - ощущение, что оставаться в живых неудобно.
       Я оказался в отдельном окопчике с пожилым ополченцем, вооруженным винтовкой. Как я уже говорил, у меня самого не было никакого оружия. Видя, что я топчусь около, он язвительно-вежливым жестом пригласил меня: "П-присоединяйтесь."
       - М-мелковат, но для хороших окопов тут инструментов м-маловато, - он поправил очки. - Да и в-времени тоже. Если б-будет налет...
       У него было худое зеленоватое лицо со впалыми щеками. Дурно выбритое - кое-где, кустиками, пробивалась щетина. Блестели, наверное, очки, но казалось, что стеклянно посверкивают глаза - во всяком случае, таким он запомнился мне.
       - В-выбирал место, н-наверное, кавалерист. Л-лучше б-было бы в лесу. Еще Цезарь з-знал, что укрепления на открытом склоне - ч-чистая погибель. Едва не проиграл галлам.
       - Под Алезией?
       - Ну да.
       - Но галлы Цезаря сверху атаковали, от гребня.
       - Эт-ти тоже с-сверху умеют. Бомбами или шрапнелью. Нет, чтобы в лесу окопы отрыть...
       - Там, наверное, корни, рыть сложно.
       - В-верно, т-только т-так мы как н-на блюдечке. И по д-двадцать п-патронов на в-винтовку. И п-пристреляны эти в-винтовки со штыком, - он похлопал по стволу, - а здесь штыка нет. Я в империалистическую уж-же в ок-к-копах п-побывал, з-знаю.
       - Я понимаю...
       Он помолчал.
       - Как вы думаете, еще д-долго?
       - До появления немцев?
       - Ну да, до ... явления их - нам... до конца? М-можно сказать, что я в-веду п-пораженческие р-разговоры. Н-но мы б-будем х-храбро с-сражаться. Е-если д-дадут.
       - К-кто с-сказал, что л-люди не п-помнят п-прежней жизни? - продолжал он, -Н-не верьте. Я - п-помню. Т-то, ч-что б-было д-до револ-люции. Д-другой м-мир. М-мне б-было б-больше в-восемнадцати. Ч-что, м-можно з-забыть м-маму, п-первую л-любовь? В-враки. Так что, м-может, б-буду п-помнить и это. Смерть.
       - Ну, своего рождения никто не помнит, так что, может, и смерть не удастся запомнить. Даже если мы погибнем. А прежнюю жизнь, я согласен, забыть невозможно.
       - Хорошо, что согласны. Не все это понимают, - он улыбнулся, снял очки, протер платком. - Доцент, снимите очки-велосипед...
       В этот момент дальше по линии прогремело несколько выстрелов.
       - Пре-кра-тить! Беречь патроны! - заорал майор. Приказ сопровождался разветвленной матерной тирадой.
       - Вон они, - ополченец надел очки и показал рукой направление. У края осинника вдалеке виднелось два мотоцикла с колясками.
       Один из мотоциклов расхохотался длинной пулеметной очередью, обе машины развернулись и скрылись в осиннике.
       - Там, должно быть, тоже дорога.
       Не успел треск мотоциклетных моторов утихнуть, как его перекрыл иной звук, гораздо более низкий и угрожающий.
       - Танки. Все. Луг для них не препятствие, болотистость недостаточная, - сказал доцент.
       - Отойдем в лес.
       - Да, пожалуй. Лучше бы это сделать прямо сейчас, но... - он оглянулся через плечо.
       Из осинника выдвинулась первая бронированная коробка, казавшаяся на этом расстоянии маленькой и неопасной. Почти одновременно, подминая хлипкие осины, из леска выполз десяток других.
       - Не хотят бока подставлять, под прикрытием леска стали в линию, - прокомментировал доцент.
       Танки ударили прямой наводкой.
      

    7

      
       Несколько лет назад я разыскал место боя. Луг еще более заболотился, лес выпустил вперед молодую поросль, прикрыв ею заплывшие окопы и воронки от снарядов. Найти его мне помогла дорога. Она не слишком заросла, по ней, видимо, время от времени ездили. Я даже узнал опушку, где стоял когда-то мой грузовик.
       Я спустился вниз и перебрался на другую сторону луга. Моросил мелкий дождь. На фоне елового леса золотыми пятнами выделялись березы. Под ногами в пожухлой траве запутались красноватые листья осинок, сверху летели еще. За осиновой рощицей становилось чуть суше, там тоже тянулась дорога. Видимо, по ней и подошли танки.
      
       Я запомнил бело-рыжие вспышки первого залпа, но не звук. Вряд ли я был без сознания дольше, чем несколько минут. Очнулся я сразу, без перехода, возможно, благодаря разрывам очередной серии снарядов, которые накрыли окопы где-то в стороне.
       Доцент лежал лицом вниз, отбросив винтовку в сторону. Песок покраснел от крови. Слева и справа дымились воронки.
       В голове у меня звенело. Я посмотрел на поле. Танки медленно двигались вперед, прощупывая болотистую почву. На ходу они продолжали стрелять, но выстрелов я не слышал, только сильно вздрагивала земля. За каждым танком, пригибаясь, шла небольшая группа автоматчиков.
      
       Я вскочил и бросился в лес. Грузовик стоял на опушке.
      
       В конце концов, я не был бойцом этой части. Как выяснилось потом, в кузов успело вскочить несколько ополченцев. Позже, не сказав мне ни слова, они исчезли. Вероятно, в какой-то момент спрыгнули на ходу, когда машина замедляла ход.
      
       Появлялись и исчезали пассажиры - меня останавливали патрули, мне приказывали подвезти тех, привезти то и это - меня не раз выручала бумажка о том, что я командирован на перевозку граждан, выделенных на оборонные работы. Благодаря ей мне даже один раз позволили заправить машину. В конце концов в кузов погрузили полтора десятка подвергшихся обстрелам, натерпевшихся страху, но уцелевших граждан и велели доставить их обратно в Ленинград.
       На последнем отрезке пути мне пришлось освоить езду с наполовину засорившимся карбюратором. Чуть поддашь газу - глохнет двигатель. Задерживаться не хотелось, по слухам, поблизости прорвалась немецкая колонна. Я зафиксировал заслонку в максимально открытом положении, когда еще не глох мотор, и манипулируя одними скоростями, без педали газа, тащился на север.
      
       В середине июля я снова вернулся в Ленинград. Повсюду в небе висели колбасы аэростатов, говорили, что они защищают город от пикирующих бомбардировщиков.
      

    8

      
       В дальнейшем, в начале августа, меня снова мобилизовали в качестве шофера, на этот раз уже по всей форме. Я оказался бойцом автомобильного батальона и в этом качестве прослужил всю войну.
       Бог меня миловал.
      
       В этой книге не будет рассказа о войне. Об этом лучше меня рассказали другие. Зачем множить жестокость рассказом о жестокостях?
       Может быть, то, что я попытаюсь сделать, вернее будет передать словами "отдать справедливость". Отдать должное тем, кто никогда уже не скажет ничего за себя сам.
       О патриотизме и геройстве всегда кричат выжившие.
      
       Точнее будет сказать даже "поэтическую справедливость".
       Однажды, после того, как сгорели в начале сентября бадаевские склады, мне дали день отпуска. Вокруг города как раз сомкнулось смоченное кровью железное кольцо.
       Я зашел домой. Часть жильцов эвакуировалась. Дверь моей комнаты была не заперта, буфет разграблен. Оставшиеся соседи весь грех сваливали на отъехавших.
      
       Я отыскал дом, где когда-то жили мы с Феликсом. На мой звонок открыла незнакомая женщина. Узнав, чтоя ищу Феликса, в квартиру пустить отказалась. "Давно съехал." "Ничего не знаю."
      
       Меня будто током ударило - Феликса больше нет. Я ушел, но со мной что-то случилось. Всю дорогу, пока я возвращался в часть, мне лезли в голову стихотворные строчки.
      
       Такое состояние, помимо моей воли, много раз охватывало меня на дорогах войны. Несколько раз поэтическая лихорадка заканчивалась рождением небольшого стихотворения. Я отлично сознаю, что все эти стихотворения - подражания тому, что писал Феликс. Я не приписываю их себе - я думаю, что время от времени я видел войну как бы его глазами.
       Мне кажется, что мои собственные военные впечатления (по крайней мере, после того, как я уверился в его гибели) не представляют особого интереса.
       Разве что... одно из них стоит особняком, само по себе. Для меня это низшая точка войны. Ослепительно-солнечный день в умирающем Ленинграде. Наверное, январь 42. Минус 35. Цепочки людей, как цепочки черных муравьев, тянущихся к Неве...
      
       Что стало с Ольгой?
      
      

    Стихи переписаны в отдельную школьную тетрадь.

    (Тетрадь не заполнена до конца.)

      

    1

      
       Трещина "всегда-никогда"
       Раскалывает судьбы
       И города.
       Глыбы черного, красного льда.
       Зеленого, как твои глаза.
       Вода ледяна, глубока...
      

    2

      
       Из-под кустов глядеть на самолеты.
       Зевоты нервной одолеть не мочь,
       Ждать, чтоб скорее наступила ночь,
       И было можно продолжать работу.

    3

       Змея притаилась под каждым кустом.
       Сжалась пружиной - чуть только, взрыв.
       От мира до мая
       Мы тихо ползем
       Извилистым, как она, путем.
      

    4

       Что, где, почему?
       Ближе к дому, а если нет?
       Для них мы - варвары,
       Для нас - они,
       Но это никак не последний ответ.
      

    5

      
       Зеленоглазая старуха
       У края озера в лесу.
       Ей тридцать лет,
       Но слезы едки -
       Сгубили девичью красу.
      

    6

      
       Расчистить время для иных боев -
       Сегодняшний не кончен, хоть не нов
       (В дыму и копоти я позабыл начало.)
       Мой умер дух, моя душа кричала
       На тысячу железных голосов.
      

    7

       Легли пятаки на глаза.
       Гроб открыт, и цветы в апреле.
       По ветру летит косая слеза.
       Пули - вверх летят,
       Мимо цели.
      

    8

      
       Я сочинял это, а Твардовский написал "Я погиб подо Ржевом...". Какое может быть сравнение?
       Я отделался всего лишь одним легким ранением. Как начал, так и закончил войну шофером. Служил в оккупационых войсках, часть наша стояла под Дрезденом. Там я и купил на барахолке - у какого-то не то венгра не то румына, не говорящего по-русски - свое кольцо с амфисбеной. В сорок шестом меня демобилизовали, после этого приступы стихотворной лихорадки у меня почти прекратились.
      

    Новая тетрадь

    (после войны)

      

    1

       В начале шестидесятых я познакомился с Дмитрием Ивановичем, скульптором, который специализировался на изготовлении Лениных. Тем самым, у которого была мастерская во дворе около университета. Собственно, он оказался приятелем И. А., который нас и познакомил.
       Он был одним из первых горожан - потом таких стало много - купивших дом в наполовину обезлюдевшей деревне на берегу тихого лесного озера.
       Деревни пустели в связи с бегством молодежи, в связи с "укрупнением колхозов". Иногда, чтобы заставить людей переселяться, отключали электричество, закрывали магазины, прекращали подвоз продуктов.
       В деревнях, где еще оставались жители, дома стоили копейки.
      
       Дмитрий Иванович приобрел свой дом, самый большой в деревне, несколько лет назад, и за это время успел обжиться, обрасти хозяйством. Каждый год, приезжая месяца на четыре, он что-нибудь переделывал, добавлял.
      
       Для горожан, у которых были автомобили, отдаленность не была помехой. Наличие "средства передвижения" помогало наладить отношения с местными жителями. Стоило Дмитрию Ивановичу выкатить машину из сарая, служившего гаражом, к нему обязательно подходили соседи с просьбами привезти то или это из магазина.
       В самой деревне, за малостью ее, магазина не было, хотя раз в неделю приезжала автолавка. Но автолавка, например, продавала не больше двух батонов в руки (чтобы дешевым хлебом не кормили скотину).
       Жили в ней теперь в основном пенсионеры, поэтому (а может, и из-за пристутствия Дмитрия Ивановича, который, разумеется, не забывал и о колхозном начальстве) электричество никто не отключал. Все-таки он был известный скульптор, член Союза...
       Деревня называлась Цапельки.
      
       Спокойный И.А. Без дерготни, без нервного тика. В этот приезд он даже почти не занимается своми формулами.
       Спокойный Д. И. - плотный, бородатый, с намечающейся лысиной, пока еще - размером с пятачок. Его толстая жена Марья Сергеевна (ее чистые трусы - слишком обветшавшие, чтобы носить - с успехом использовались для хранения сушеных грибов).
       Чем-то она напоминает мне Ольгу. Ольге, конечно, если она осталась жива, сейчас намного больше - Марье Сергеевне лет сорок пять, она спокойнее всех. Так и должно, наверное, быть - ведь она четвертая (или пятая) по счету жена творца с большой буквы, каковым считает себя ее супруг. Каждое утро после завтрака она позирует Д.И. в просторной мастерской, под которую переоборудована половина верхнего этажа дома.
      
       Вблизи Цапелек - горловина, где наше озеро перетекает в другое. На другом берегу белеет полуразрушенная церковь. Туда можно переправиться на лодке. За церковью, под навесом, ствол дуба с дуплом, в котором некогда жил какой-то местный святой.
      
       Чистое озеро идеально для купания. Дом Д.И. стоит в стороне от деревни, поблизости за камышами прячется свой песчаный пляж.
       Купаемся мы обычно вечерами, в сумерках (деревенские, даже летом, ложатся рано). На теле у И.А. несколько мелких шрамов. У Д.И. один, но огромный, разрезающий почти пополам толстую ляжку.
       У меня, кстати, тоже есть след от пули на левом плече.
      
       Обмениваясь беззубыми шуточками, мы входим в воду. Даже И.А., в обычное время стеснительный, соглашается, что в это тихое и теплое время, и в этом благодатном озере, купаться без ничего, конечно, лучше.
      
       Марья Сергеевна выглядит монументально. Не удивительно, что Д.И. лепит с нее работу, которая будет называться "Сила земли" или что-то в этом роде.
       И при этом чем-то - улыбкой, манерой двигаться, нести себя, она так напоминает Ольгу...
      

    2

      
       Дети М.С. и Д.И. обычно остаются в городе, но сегодня вечером они должны появиться. Накануне М.С. ездила в соседнюю деревню на почту, звонила в Ленинград, как она делала каждую неделю. Они будут не одни, со знакомыми, у которых есть машина.
      
       И.А. садится с Д.И. резаться в шахматы ( у Д.И. есть шахматные часы), а я ухожу в лес.
       Как всегда, как в юности мне нравятся одинокие прогулки, никуда от этого не деться. Шахматы нравятся меньше.
       За деревней - сосновый бор, дальше - желтое поле. У дальнего его края - березовые рощицы-колки, и снова сосновый лес. Поле пересекает грунтовая дорога, через несколько километров она выходит на шоссе, ведущее на Псков.
       Но на этот раз я не собираюсь гулять. Мне необходимо поговорить с... лесом? полем? небом? Людское общество будет мне только помехой. Собственно, у меня один вопрос. Не такой смертельно важный, как "быть или не быть", попроще - ехать или не ехать. Гибель мне, наверное, не грозит, но все же ехать - значит проявить неосторожность.
      
       Еще по дороге в Цапельки с И.А. я понял, что мы окажемся почти в тех же местах, где в детстве я отдыхал вместе с отцом.
       По срокам получался вроде бы год нашей первой семейной поездки, о которой я помнил мало - в дороге тогда меня укачивало, в лесу я быстро уставал, хорошо запомнились мне лишь окрестности нашей палатки и то, как я строил на берегу озера песчаные замки и полдня обстреливал их издали галькой.
       Мы ездили с отцом на Псковщину несколько лет подряд, последующие наши путешествия я помнил лучше. Имя "Цапельки" в памяти сразу отозвалось, деревня была где-то недалеко. Несколько дней размышлений - так же, как сегодня, я уходил один в лес - и в голове у меня нарисовалась карта. Можно поехать и посмотреть на самого себя.
      
       В детстве мне запомнилась только одна встреча - старик, кольцо на руке... но ведь настоящей встречи сейчас и не будет. Я просто проеду мимо. Лучше на мопеде, который можно попросить у Д.И.... "Москвич", на котором мы с И.А. приехали из Питера, лучше не трогать. А вдруг что-нибудь случится, и я все испорчу? Ведь зимняя встреча, та, лицом к лицу, еще впереди. Ребенком, я запомнил только, что мимо нашего лесного лагеря время от времени кто-нибудь проходил или проезжал, причем чаще всего именно на мопеде. Машина привлечет слишком много внимания. Благоразумнее всего не ехать, но надо же мне проверить, все ли в порядке с моей семьей...
       - Ехать? - спрашиваю я у пахнущего горячей хвоей бора.
       - Ехать? - спрашиваю у поля.
       - Ехать? - спрашиваю у кучевых облаков над дальним лесом.
       Прямого ответа нет, но меня охватывает глубокое спокойствие. Покорность судьбе. Будь что будет... Наверное, ехать можно.
      
       Я возвращаюсь к Д.И. и прошу у него мопед.
      

    3

      
       Переодеваюсь, чтобы не привлекать внимания. Засаленная кепка, выгоревшая брезентовая куртка, резиновые сапоги до колен, в которые заправлены брюки. В сочетании с выросшей за месяц бородой, примерно того же колера, что и куртка, я не так уж сильно отличаюсь от местных стариков - тех, кто помоложе. Пристраиваю на багажник кошелку. Чем я не грибник?
       Заправляю доверху бензобак.
      
       Мопед бодро бежит по дороге, пересекающей поле. Именно в этих краях, отдыхая летом с отцом, я впервые задумался о смерти. Правда, не в самый первый приезд, а позже, когда мне было уже лет двенадцать. Эти мысли обрушились на меня, прижали к земле, все лето я только и думал о том, что мне когда-нибудь предстоит исчезнуть.
       Для них не было какого-то очевидного повода, вроде кончины любимого родственника. Вспоминаются "Вороны над полем" Ван Гога, альбом, купленный отцом. Двенадцатилетним ребенком я шел вдоль края поля, очень похожего на репродукцию в альбоме, перекрикивался с отцом, предпочитавшим искать грибы в глубине леса, и думал о самоубийстве.
       Смешно...
       Жить ведь так интересно...
      
       Каждой скорости, каждому способу передвижения, соответствует свой образ движущегося мимо мира. Идя пешком, думаешь о спусках и подъемах, кочках и тропинках, в любой момент можешь остановиться, рассмотреть не спеша то, что тебя заинтересовало, сменить направление.
       На мопеде элементарная единица - это, скорее, однообразный отрезок дороги. Развилка. Кончилось поле, начался лес. Что ждет за поворотом?
       На автомобиле запоминаешь отрезки шоссе от одного поселка или городка до другого, перекрестки, посты, где могут проверить документы, в городе запоминаешь светофоры. Чуть подальше от дороги могла бы стоять хорошо нарисованная декорация. Свернуть в сторону, проверить, что там - слишком хлопотно.
      
       К слову, когда едешь на мопеде Д.И., тоже лучше не останавливаться - он может не завестись.
      
       Несколько полей, березовых рощ, полос смешанного леса - и слабо наезженная проселочная дорога выводит меня на "гребенку" Псковского шоссе. По ней надо проехать несколько километров и свернуть на другую грунтовку. Та приведет в деревню, которая называется Сосновка (такую же наполовину заброшенную, как Цапельки), но продолжается за ней, постепенно сходя на нет, по берегу озера. Там должен стоять наш семейный палаточный лагерь.
      
       У отца бы почти такой же "москвич", как у И.А. Отличавшийся только цветом. Я еще издали замечаю между стволами боровых сосен ярко-зеленое пятно. Значит, я не ошибся. Я боялся, что мог перепутать время, насчет положения в пространстве у меня не было никаких сомнений.
       Моторчик трещит, борясь с песчаной колеей. Дорога здесь идет по краю заросшего кустами откоса. К озеру от лагеря ведет пологий спуск.
       Отец сидит за самодельным столом, на котором разложены детали фотоаппарата. "Киев". За его спиной - оранжевая польская палатка. Рядом - зеленый "москвич". По другую сторону от досчатого стола - холодное кострище, рядом что-то варится на примусе. Ни меня самого, ни мамы не видно. Правда, сквозь кусты на берегу виднеется детская фигурка. Отец провожает меня равнодушным взглядом.
      
       Я проезжаю дальше, насколько позволяет дорога. Останавливаю мопед, пытаюсь искать грибы. Не до них - нервы. Сразу же возвращаться назад мне кажется фарсом, но бродить по лесу с кошелкой, приехав не за этим - точно такой же фарс. Я запрещаю себе всякую попытку незаметно приблизиться к лагерю, как бы сильно не было искушение. Возвращаюсь на берег к мопеду. Обычно я не курю, но по такому случаю одолжил у Д.И. начатую пачку. Дымок плывет над озером.
       Есть тут поэтическая справедливость?
       Вернуться во времена своего детства, и не иметь возможности ни стать таким, как был, ни даже зайти к себе домой?
      
       И запах дыма сигаретного
       Сквозь холод комнаты плывет,
      
       как написал в поздние годы Феликс - или я, подражая Феликсу, он ведь не пережил войны.
       Единственная дозволенная встреча лицом к лицу с собой мне еще предстоит.
      
       Выкурив две сигареты, я решаю, что можно возвращаться. На этот раз все трое - отец, мать и ребенок лет восьми в панамке, сидят за грубо сколоченным столом и обедают - идиллия, семейный портрет. Все провожают меня равнодушными взглядами.
      

    4

      
       Около сарая рядом с усадьбой Д.И. стоит необычная двухцветная "волга" - красивое сочетание светло-серого и голубого. Наш "Москвичок" притулился сбоку. Ворота сарая приоткрыты. Как рыба из воды, оттуда выглядывает "победа" Д.И.
       Меня никто не встречает.
       Стол накрыт на обширной веранде. Оттуда доносится ленивый гитарный перебор.
       За столом - четверо молодых людей. Двое - дети Д.И. - его дочка Аня, слегка похожая на японку (она учится на восточном факультете) и сын Дима - это он, бровастый, смуглый, перебирает струны гитары. Он учится на гинеколога. Их приятелей - рыжую, в веснушках, девушку и лощеного, голубоглазого, светловолосого, аккуратно причесанного на косой пробор, парня, я вижу впервые. Юноша одаряет меня широкой улыбкой американского актера. Все одеты по городскому, но он - лучше всех. На нем - заграничная вельветовая кофта, светлые брюки, и - верх несоответствия обстановке - аккуратно завязаный галстук.
       И.А. сидит рядом с молодежью, а Д.И. и М.С. - на противоположном конце стола. Между двумя группами умещается целая нейтральная полоса.
       Похожий на медведя Д. И. несколько секунд смотрит на меня, не узнавая. Потом затуманенный взгляд проясняется.
       - А, Гоша... Знакомься, - широкий взмах в сторону молодежи, - Мои дети...
       Дима прерывает гитарный перебор.
       - Мы знакомы, - говорит Аня.
       - Вера, - представляется рыжая девушка.
       - Плюс - дипломатический корпус на родительской "волге". Зовут ВиктСром, не какой-нибудь а ля рюсс, - завершает представление Д.И.
       ВиктСр на мгновение встречается со мной глазами. Взгляд у него холодный, оценивающий. Мне кажется, что мой собственный затрапезный наряд его скорее забавляет.
       - Выпей, - Д.И. наливает мне стопку водки. Я выпиваю, и сажусь посередине "нейтральной полосы".
      
       Дима снова берется за гитару.
       Ты слышишь, шлепает вода
    по днищу и по борту вдоль,
    когда те двое, передав
    себя покачиванью волн,
       лежат, как мертвые, лицо
    покою неба обратив,
    и дышит утренний песок,
    уткнувшись лодками в тростник.
       Когда я, милый твой, умру,
    пренебрегая торжеством,
    оставь лежать меня в бору
    с таким, как у озер, лицом.
       (Со стариковским занудством я разыскал позже и выверил текст этих стихов. Здесь они переданы, конечно, не по памяти, а по одной из самиздатовских рукописей. Но на веранде у Д.И. они были для меня знаком, что "близится срок". Я помнил, что слыхал их еще в самой смутной юности. Я возвратился в свое время, тот десяток лет, которые только и мог считать своей "духовной родиной".)
      
      
       - Выпейте лучше вина, - говорит Аня. - Настоящее французское.
       - Дипломатического разлива, - ворчит Д.И., наливая себе водки.
       - После водки он букета не почувствует, - говорит ВиктСр.
       - Буке-ета! Кислятина. Георгий, а ты сам -- что предпочитаешь?
       - Я бы попробовал.
       - ВиктСр прав, папа, - вмешивается Аня. - Вина всего одна бутылка, а водки у тебя сколько? И мы вино все уже перепробовали.
       - Не только водки. Есть еще портвейн, массандровский. Много! - поправляет Д.И.
       - Я сохраню верность портвейну, - говорит И.А.
       - Тоже, - говорит Дима.
       - Нам послаще, - говорят в один голос рыжая девушка и Марья Сергеевна.
      
       ВиктСр наливает мне, Ане и себе. Дима - себе, рыжей девушке и М.С. Аня наливает портвейна И.А.
       Я пью за здоровье Лиды в Париже, не произнося вслух ее имени.
      
       Дима отхлебывает портвейна. Начинается новый речитатив, сопровождаемый гитарным перебором.
      
       Мостика профиль горбатый,
       Милая, тих, как всегда.
       В красную дырку заката
       Ветер вдевал провода.
      
       Бедный, неласканный, старый,
       Скоро устав на земле,
       Кто-то качался кошмаром
       Повиснув в трамвайной петле...
      
       Короче, был чуть синеватый
       Вечер, знакомый до слез -
       Тихий, как серая вата,
       Скучный, как запахи роз...
      
       Поначалу я подумал, что рыжая девушка - подружка дипломатического юноши, на самом деле она относится к сфере влияния Димы, а ВиктСр ухаживает за его сестрой. Но И.А. тоже ест глазами Аню...
       Спрашивается, куда смотрит, что замечает и что об этом думает ее отец.
      
       Во всяком случае, он продолжает подливать себе водки. Это простейший способ уйти от ответов на неприятные вопросы.
      
       И.А. отлично знает о художественных пристрастиях Д.И. Но приоритеты поменялись -- он пускается в рассуждения о французском сюрреализме, очевидно, желая произвести впечатление на Аню. Ей интересно, ее глаза блестят, она улыбается. ВиктСр подключается к спору. Его точка зрения не так уж глупа - люди хотели привлечь к себе внимание, не слишком заботились о выборе средств, им это удалось, скандал, как способ стать знаменитым - метод известный, стоит ли ломать копья по такому поводу...Правда, подобная рассудительность со стороны молодого человека, не лучший способ отвлечь внимание подруги от интересного собеседника...
       - Ну, не скажите, - возражает И.А. - Тогда почему же их уважали создатели новой физики?
       Д.И. мрачно молчит, не принимая участия в споре.
      
       Впечатление произведено, но достигнутого И.А. кажется мало. Он язвительно прохаживается по поводу художественных пристрастий Хрущева.
      
       Д.И. молчит, оседает, наливаясь с каждым новым стаканом свинцовой тяжестью. До взрыва, однако, дело не доходит. Водка действует быстрее.
       В конце концов я помогаю Марии Сергеевне увести наверх пьяного Д.И. Она уже несколько раз просила об этом меня глазами. И.А. ее сигналы тоже были адресованы, но он предпочел их не замечать, а остаться внизу с остальными.
       - Куды вы меня тащите, а? Куды вы меня тащите? Гады, е-мае! - мучительно мычит Д.И., перемежая повторы еле различимым на фоне мычания тоскливым матом.
      
       Д.И. разложен на диване, и М.С. толсто суетится вокруг. Был момент, когда он сопротивлялся так, что трещали стены, и я боялся, что мы вместе слетим с узкой лестницы, но храбрая женщина удержала нас, запирая проход своим телом. Потом он ослаб, обмяк, и только повторял тихо:
       - Ничего никому никогда, бля...
      
       Накануне он показывал короткий фильм, который снял сам любительской камерой в районе боев на Невской Дубровке. Собачка, вроде пуделя, выкапывает из земли человеческий череп и играет с ним. Объектив скользит в сторону - газета, закуска, бутылка, стаканы... у скатерти-самобранки уцелевшие, подобно Д.И., фронтовые друзья.
      
       Вроде бы все успокоилось, я уже направляюсь к лестнице, но меня возвращает назад мучительный рев. Марья Сергеевна машет пухлой ладонью. "Идите, идите, сама справлюсь...". У лежанки облаком клубится - запах.
      

    5

       И.А. по-прежнему сидит рядом с Аней. Дима целуется с Верой. Всем глубоко наплевать, что происходит наверху. Румянец на скулах И.А. горит ветреным закатом.
      
       - Почему бы и не стремиться к совершенству? - улыбаясь презрительно, ведет он начатый без меня спор. - Что с того, что совершенство невозможно! Надо целиться выше цели, чтобы попасть в нее, не так ли?
       - С чего вы взяли, что у нас вообще есть цель? - ВиктСр говорит осторожно, как пьяный, старающийся аккуратно пройти по половице. Возможно, ему вообще непривычны такие споры, да и нечасто приходится защищать вслух подобную позицию, если он будущий советский дипломат, но сейчас важнее что-то противопоставить И.А. Надо отдать ВиктСру должное, улыбаться с издевкой он умеет не хуже моего друга.
       - Цель создается стремлением! Стремящийся сам создает цель, если надо.
       - Надо - кому?
       - Вероятно, тому, кто стремится к совершенству, - спокойно говорит Аня.
       - Стремление может даже изменить ход времени, - говорит И.А., искоса взглянув на меня.
       - Он вполне способен это доказать, - говорю я. - Только это изменение никогда осуществляется напрямую, одной силой желания. Требуется очень много знаний, очень много работы, а еще - умение надежно хранить тайну.
      
       И.А. снова бросает взгляд на меня. Он явно нравится Ане. Окрыленный, он хочет понравиться еще больше. ВиктСр говорит со сжатыми кулаками. Ситуация требует разрядки...
      
       Я зову И.А. на крыльцо покурить.
      
       - Я хочу увезти Аню, - говорит И.А., закуривая.
       - Ты же ее еще школьницей знаешь.
       - Ну и что? А сейчас вот... искра проскочила.
       - Силой?
       - Сила не понадобится. Она согласна.
       - Она тебе сказала?
       - Нет, но я знаю.
       - А ВиктСр?
       - Что - ВиктСр?
       - Как ты себе представляешь развитие событий?
       - Она выйдет к нам, когда сможет. Мы должны быть готовы.
       - К чему? Сразу сесть и уехать?
       - Спусти лучше наши вещи в машину.
       - Хорошо, допустим. А его "Волга"?
      
       И.А. молчит, думает.
      
       - Я насыплю сахара в бензобак. "Победу" Дмитрий не даст, он решительно против их отношений.
       - Ваши-то ему тоже не очень понравятся.
       - Может быть. Но это будет потом. Я женюсь на ней.
       - Сразу как приедем в Питер?
       - Как получится. Короче, ты - со мной?
       - Да, конечно ...
       - Тогда сходи за вещами. Я вернусь к честнСй компании.
      
       Я не знаю, надо ли помогать И.А. Не помешает ли это замкнуться петле времени? С другой стороны, шанс, что он действительно создаст семью, и никогда не построит свою машину времени, представляется мне маловероятным. В любом случае, И.А. мне друг, лучше уж быть с ним рядом, чтобы наблюдать за развитием ситуации.
       Я иду за вещами.
      
       Сложив вещи в машину, я возвращаюсь на веранду. И.А. томится один.
      
       - А где Аня?
       - Она скоро вернется. Ты все отнес?
       - Да. А ты? Сделал все, как хотел?
      
       И.А. кивает на полупустую банку с сахарным песком.
      
       Наверху раздаются два звонких хлопка. Приглушенный крик. Стук двери. Снова приглушенные голоса. Снова стук двери. Мы ждем, но никто не спускается по лестнице сверху.
       - Я пойду спать в машину, - говорю я. - Лучше отдохнуть, на случай, ежели придется срочно ехать.
       - Я буду ждать ее здесь, - говорит И.А.
       Я не верю, что Аня придет, но я решил оставаться другом И.А. до последнего предела.
      
       Над озером встает желтая луна. Тихо плещут мелкие волны. Лес гудит комарами. Придется дремать в машине с закрытыми окнами. Я проваливаюсь в сон и сплю как мертвый.
       Просыпаюсь я оттого, что кто-то распахивает дверцу. Около машины стоят И.А. с Аней. Луна теперь белая, с острыми краями, и светит им в спину.
      -- Едем.
       Аня молча садится назад, И.А. рядом со мной. Мотор заводится сполоборота. Я открываю окошко. На ходу комары не страшны, а ветер разгонит сон. На веранде слышится грохот - И.А., уходя, благоразумно погасил свет. Вероятно, это ВиктСр. Я, не давая времени на прогрев, поддаю газу и выруливаю на дорогу, ведущую к лесу.
       - Аня! - орет ВиктСр с крыльца, перекрикивая даже шум мотора.
       - Шалишь!
      
       Фары я включаю только у въезда в лес. Еду я осторожно - грунтовая дорога тут не слишком хорошая и, вроде бы, можно не опасаться преследования. Ночью, конечно, все выглядит не так, как днем - под колеса лезут откуда-то выворачивающиеся корни, я огибаю лужи, окруженные ореолом жирной грязи, местами "Москвич" легко мог бы засесть в глубоких колеях. Свет фар выхватывает можжевеловые кусты, стволы сосен. Когда лес кончается и начинается поле, я вздыхаю с облегчением. Влюбленные молчат.
       Мы подъезжаем к очередному перелеску, когда я замечаю в зеркальце свет чужих фар. По всей вероятности, расчеты И.А. оказались неправильными, и нас преследуют. Не сработал сахар в бензобаке, или ВиктСр просто конфисковал "Победу" потенциального тестя?
       Я прибавляю скорость. Свет заслоняют деревья.
       Перелесок кончается быстро. Впереди - очередное поле. Я выключаю фары. Светит луна. По открытому месту я могу ехать значительно более уверенно.
       Я приближаюсь к следующему леску, когда далеко позади из-за деревьев выныривают фары. Надо что-то делать... Я не вижу иного способа спастись от преследования, как свернуть с основной дороги. Сразу за въездом есть развилка, ответвление заросло травой, но по нему вполне можно проехать. Я знаю, я хорошо обследовал окрестности, пока мы жили у скульптора. Умудрившись никуда не врезаться, я заезжаю довольно далеко в лес, прежде чем зажечь хотя бы подфарники.
       Кажется, что дорожка вот-вот кончится, но она тянется по сухой гриве над болотом пару-тройку километров, и выходит в конце концов на шоссе Ленинград-Псков.
       Отъехав на несколько сот метров, я останавливаю "Москвич", гашу свет, глушу мотор, прислушиваюсь.
       Слышно, как в лес въезжает вторая машина. Судя по звуку, это "Победа". Шум мотора приближается, потом, натужный, с подвыванием, начинает удаляться.
       Мотора "Победы" больше не слыхать. Недалеко кричит какая-то птица. На заднем сидении - звук поцелуя.
       Я включаю зажигание, тихо трогаю с места. Хорошо, что впереди еще несколько развилок, и только я знаю правильное направление. Преследователь может сообразить, что ошибся, и вернуться...
       Перед выездом на шоссе я на всякий случай останавливаюсь снова. Все выключаю, пешком прохожу последние пятьдесят метров. Прислушиваюсь. Может быть, и правильно - шум мотора слышен издалека, он приближается. Мимо с ревом проносится "Победа", протянув за собой серый шлейф пыли. Минут через десять она возвращается обратно. Я бы на месте ВиктСра устроил где-нибудь засаду - только где?
       Разумнее всего потерпеть до рассвета, и только тогда ехать дальше. Ночная дальняя слышимость сойдет на нет, на шоссе начнется движение, ВиктСр устанет ...
      

    6

       - Августовская ночь, падающие звезды, такое запоминается надолго, - меланхолически говорит И.А. Мы - в кожаных креслах, в его квартире, сидим, пьем портвейн.
       Аня давно исчезла из его жизни.
       Ну, может быть, не совсем - кто же в наши дни расстается окончательно, но в этой неокончательности есть такая окончательная, безнадежная определенность... Она иногда заходит за перепечатками самиздата и при встречах целует И.А. в щеку. Теперь она гораздо больше интересуется самиздатом, чем И.А.
       Круто замешанный роман продолжался пару лет и стоил И.А. дружбы с Д.И. и последних надежд на создание семьи. Ссоры с сестрой, может быть даже смерти матери. А надежды неизрасходованные у него, видно, были - иначе откуда взялось бы у него столько терпения и такта, позволивших удерживать два года взбаломошную девчонку - при обычной-то его нервозности, порывистости, склонности издеваться над собой и окружающими?
       Ради любви, чтобы произвести впечатление, он приохотил Аню к чтению серьезной литературы, вроде "Технологии власти" Авторханова, не говоря о более обычном самиздате. Никогда еще И.А. не вел себя столь храбро. Думается, он вообще был одним из первых активистов, наладивших перепечатку и распространение материалов, которые невозможно было достать открыто. Они с Аней в то время ни разу не попались, но до "органов" сведения, конечно, доходили, так что благодаря любви, можно сказать, И.А. поссорился и с ними.
       Несмотря на ссору, старшее поколение, в общем, вело себя достойно. Только ВиктСр попробовал строчить доносы, ничего еще не зная о самиздатовской активности И.А., но Д.И. сумел его осадить, воспользовавшись какими-то, сохранившимися еще с военных времен, знакомствами все в тех же "органах".
       Аня сумела закончить японское отделение.
       И.А. вел себя нежно, почти отечески (интеллигентнее, мягче, чем держался в аналогичных обстоятельствах Д.И.) - не мешая развлекаться, скрывая ревность, даже если рядом закручивались мелкие водовороты студенческого флирта.
       Мне кажется, временами Аня его искренне любила - за то, что он любит ее, почти ничего не требуя взамен. За то, что она могла рядом с ним чувствовать себя взрослой, любимой - и в то же время свободной.
       После окончания университета выяснилось, что устроиться работать по специальности ей трудно.
       Времена вновь становились суровее. Что говорить о поводах - победы Израиля над арабами, события в Чехословакии... Дальнозоркостью наше государство не отличалось.
       Аня начала задумываться...
      
       По существу разойдясь с И.А. и помирившись с отцом, она наконец смогла устроиться переводчицей в аэропорт.
       Правда, тоже ненадолго.
      
       - Анька в Израиль собралась, -говорит И.А. - Вышла наконец замуж за своего Мишу и собралась, вот так.
       Кто такой Миша я не знаю, но это не важно. Важна обида И.А., его страдание. Он смотрит на меня, по птичьи наклонив сухую головку. Ждет реакции.
       - Я думаю, главное, что ей захотелось уехать, а Миша - так, средство... У меня тоже была возможность уехать, в двадцатые годы, но я ей не воспользовался... Иногда жалею. У меня тогда была девушка, она уехала.
       - Ты ее видел потом?
       - Видел, лет пять назад. Приезжала к нам, чистая француженка. Дистанция как до туманности Андромеды. Как ни странно, что-то помнит, но...
       - Девичья память.
       - Вечной любви не бывает.
       - Ну да, Лермонтов... Циник ты.
       - Так легче.
       - Все равно давай - за любовь.
       - Давай...
      
       Не знаю, зачем я говорил в этот момент о Лиде, да еще в таком тоне, ведь мои чувства были совсем другими. Возможно, чтобы облегчить его страдания, и в то же время разбередить собственную рану, почувствовать в глубине души что-то похожее на то, что испытывал И.А.
      
       Через несколько дней мне предстояла та самая, ключевая встреча с самим собой...
      

    7

      
       Выйдя из-за угла, я подошел поближе к высоким дверям, откуда должны были высыпать школьники. Внезапно я испугался - а как я себя узнаю? Правда, тут именно пригодится та лесная экспедиция, которую я, не зная еще, зачем, предпринял, чтобы взглянуть на самого себя.
       Этот страх налетел и ушел, на смену ему явился другой, более серьезный. Я помнил наизусть сцену, которую должен был воспроизвести. "Времени нет, мальчик, ты знаешь такой секрет, времени нет..." Но я себе не доверял. Старик, которого я помнил, казался носителем великой тайны. Тот, которым я стал... (Впрочем, я не чувствовал себя таким уж стариком.) Что за дело ему до каких-то тайн? И он совсем не был уверен в том, что "времени нет". Пусть он сам оказался жертвой путешествия во времени, похоже, никакие путешествия не могут вернуть молодости - в этом смысле время убивает и отнимает, как всегда. От меня требуется последнее усилие, для того, чтобы круг мог замкнуться, но как я, никудышний актер, смогу сыграть свою роль?
       Прохаживаясь около школы, я обращал внимание совсем не на те детали, которые мне запомнились с детства. День был довольно морозный - градусов двенадцать, но солнечный. Под каблуками скрипел снег. Ветви деревьев в сквере за ночь обросли инеем, как серебристой шерстью. Я сунул руки в перчатках в карманы, но все равно мерзли пальцы. Я должен увидеть у себя на пальце кольцо - значит, придется снять перчатку?
       Страх перед ролью продолжал углубляться. Получалось, что я далеко не все помню. Почему я не подумал об этом раньше? Не мог же я просто подойти к ребенку и сказать, что времени нет... Должны были быть произнесены какие-то слова, которые заставили меня остановиться и обратить внимание на одинокого старика...
       К тому же (еще один сюрприз) - возле школы я был уже не одинок. Своих потомков дожидалось явно несколько бабушек и дедушек и одна или две мамаши.
       Ожидание было мучительным - для меня. Затем двери распахнулись и целая толпа детей выкатилась наружу.
       К счастью, взрослые быстро разобрали своих.
       Я вынул руки из карманов и сдернул перчатку. Получилось неловко - перчатка упала. В этот момент я сам появился на крыльце школы. Наклониться и поднять? Но в этот момент ребенок может пробежать мимо. В том, что это я, у меня не было никаких сомнений. Ребенок спешил меньше других, стоял на ступенях, закручивая шарф. В стену рядом с ним ударила пущеная кем-то ледышка, разлетелась мелкими осколками. Он огляделся в поисках метателя. Встретился взглядом со мной. Я, наверное, сделал какой-то жест рукой. Он сбежал с крыльца, подобрал перчатку и протянул ее мне. Я взял перчатку, кивнул, чтобы не говорить не предусмотренное сценарием спасибо и улыбнулся. Он улыбнулся в ответ. Я произнес заготовленную фразу - благодаря нашим улыбкам она казалась гораздо уместнее. "Времени нет, мальчик, ты знаешь такой секрет... " Он снова посмотрел мне в глаза, улыбнулся и кивнул. Теперь у нас был общий секрет, и об этом знали только мы двое. В следующую секунду он уже думал о другом - снова огляделся в поисках опасности (метателей ледяных снарядов), поднял в каком-то, скорее, взрослом прощальном жесте руку, повернулся и пошел прочь по той улице, на которой почти не было детей.
       Обернувшись, я, как и ожидал, увидел группу одноклассников. Все теперь встало на свои места, я сразу узнал их всех. Они смотрели уходящему мне вслед, но теперь между мной-ребенком и ими был я - проживший почти до конца долгую жизнь, пришедший сюда, для того, чтобы петля могла замкнуться. Я не торопясь двинулся по направлению к ним. Теперь их внимание переключилось на меня. Они о чем-то быстро посовещались и пошли через сквер к трамвайной остановке. Я подождал, пока они уедут, и тоже поехал к себе.
      

    Последняя тетрадь.

    (Тетрадь за 12 коп., не заполненная до конца.)

      

    1

      
       Вынужденный перерыв в общении тянулся более года. (Где там я написал про нашу ссору?) И.А. мне не хватало сильнее, чем я мог предположить. И, наконец, основное препятствие для новой встречи исчезло - наступило 15 декабря. В этот день я отправился в прошлое. А что в тот день случилось с И.А.? Меня охватывает тревога. Я тянусь рукой к телефонной трубке... Гудки... Наконец отвечает дрожащий, надломленный голос.
      -- Хорошо, что вы позвонили... Приехать? Конечно. Да. Пожалуйста. Пожалуйста, приезжайте.

    2

      
       Из глубины обширной квартиры тянет паленым. Левая рука И.А. по-прежнему замотана тряпкой, как в моих давних воспоминаниях, и на серой материи виднеются бурые пятна. Похоже, что И.А. вообще не менял повязки.
       Он протягивает мне правую, но слабое прикосновение влажных дрожащих пальцев трудно назвать рукопожатием.
       - Я... я... прошу вас, Георгий Валентинович, пройдемте на кухню... я должен вам кое-что сказать... Извините. - его речь прерывает нервный зевок. На его лице нет ни следа давешнего румянца, который я так хорошо помню. Кожа серая, морщины. Рот все время слегка приоткрыт, вероятно, ему не хватает воздуха.
       (Увы, мне тоже случалось бывать в этом состоянии.)
      
       - Я... я очень рад, что вы пришли... Но... я должен вам признаться, произошло нечто ужасное.
       (Мы сидим за кухонным столом, друг против друга. Он наливает себе воду из мутного графина и пьет.)
       - У меня был секретарь, мальчик, студент. Вы его не знаете ... Мы с вами давно не виделись, он появился после...
       Вчера я попросил его мне помочь ... с одним экспериментом... Не могу себе простить, но ... что сделано то сделано...
       Я был уверен, что мне удалось создать машину времени, о которой мы с вами когда-то говорили. Да что, уверен... Я знаю! Я смог! - апатия на мгновение покидает его. - Да... Я попросил Гошу... В этом был чудовищный эгоизм, конечно. Поверьте, я хотел испытать машину сам. Но мне необходим был ассистент. Я ему ничего не объяснил.
       - И что случилось?
       Я смотрю на И.А. Он и далеко и близко. Времени нет, есть невозможность... Мне страшно жаль этого человека. Он мне очень симпатичен. Увы, логика сильнее, чем простая причинность.
       - Он исчез... Я думаю, что машина сработала. Я не знаю, куда он попал и что там с ним случилось. Возможно, он погиб, возможно - жив. По моим расчетам, должен быть в будущем, но из будущего не доходит вестей.
       С точки зрения закона - все равно, что погиб. Мне недавно звонили его родители, беспокоились.
       - И что вы им сказали?
       - Сказал, что он заходил ко мне вчера, но ушел. Просто чтобы выгадать время. Правду сказать, я не вижу выхода. Вам не кажется все это бредом? Но мальчика нет. Кроме того, мною вот-вот снова заинтересуется КГБ.
      
       Я молчу, но мне нельзя молчать долго.
       - Иван Александрович... То, что вы говорите, совсем не бред. Я знаю, что вы действительно построили машину времени. И - слушайте меня внимательно - я готов вам помочь. Вы сами знаете, что выход есть. Этот выход - снова воспользоваться машиной. Не возражайте.
       Машина работает. Я не мог вам сказать это раньше, но я знаю. Я - ваш Гоша. Она сработала. Только я попал в прошлое, а не в будущее. В 22-й год. Как видите, уцелел. Даже не сидел ни разу. Когда после двадцатого съезда вы вернулись в Питер, разыскал вас. Мне хотелось вас узнать ближе.
       Когда появился Гоша, я отошел в сторону. Вы же сами говорили - "развести причинные цепи ".
       Смотрите, - я протянул руку. - Вы должны помнить, у Гоши был на руке точно такой же шрам. Вам просто не пришло в голову сопоставить, поскольку вы познакомились со мной раньше, чем с ним.
      
       Закрыв лицо руками, И.А. плачет...
       Монотонно, рассудительно, я продолжаю.
       - Нам надо спешить. Мы не сможем доказать, что Гоша жив. В настройке машины что-то было не так. Вы ведь планировали попасть в будущее, а я попал в прошлое. После вчерашнего она у вас не сломана?
       - Извините. - И.А. берет бумажную салфетку и вытирает глаза. - Были незначительные повреждения, но я исправил. Вы хотите отправиться со мной?
       - Нет. Я просто хочу помочь вам.
       - Хорошо, пойдемте.
      
       На побелке пятна копоти, в досчатом полу выжжена борозда, по форме напоминающая восьмерку, но в целом все, как я помню.
       Приборы, правда, пока не включены.
       И.А. подходит к пульту и некоторое время возится с ним - подкручивает, переключает.
       - По-моему, теперь все, как надо.
      
       Он уже не выглядит таким убитым, как раньше.
      
       - Вероятно, лучше, если я теперь стану к столу? Не беспокойтесь, я больше не воспользуюсь машиной. Только вы должны мне объяснить, на что надо смотреть.
       Он объясняет. Когда вот эти стрелки достигнут вот этих отметок, пора нажимать кнопку. Ваша задача - дать сигнал.
       - Я махну рукой, а вы нажимайте свою кнопку.
      
       - Предположим, я остался один. Что может произойти после?
       - Если поле станет неустойчивым, может произойти взрыв.
       - Мне бы не хотелось стать жертвой взрыва.
       - В принципе, усточивости должно хватить. Если мне удастся... отбыть, сразу выключайте рубильник. Емкости должны обеспечить плавную остановку. Риск, конечно, есть...
      
       - Иван Александрович...
       - Да?
       - Мне кажется, вам необходимо взять кое-какие вещи. Я ведь в итоге оказался в другом месте, не в этой квартире. Недалеко отсюда, но...
       (Я вспоминаю сводчатый подвал, прыгающие по стенам огненные отблески.)
       - Действительно. Я сейчас, только ничего не трогайте.
      
       Он поспешно выходит. Мне хочется пожать плечами. Его отчаяние прошло, теперь им снова (как вчера) владеет суетливая жажда бегства. Я не боюсь риска, даже гибели, но он мог бы немного больше думать об окружающих (обо мне). Я хочу ему помочь, но я хочу также благополоучно вернуться домой.
      
       Он возвращается с небольшим плотно набитым рюкзаком в руках.
       - Как вы думаете, это лучше надеть?
       - Не знаю. Наверно.
       -Я взял денег. Трудно сказать, понадобятся ли они в будущем... В крайнем случае сдам в музей, - это он пытается шутить.
       - Поехали?
      
       Я стою у стола и слежу за приборами. И.А. у пульта. По мере того, как он нажимает, переключает и т.д., нарастает гудение. В центре комнаты вновь начинает формироваться кольчатое тело амфисбены...
      

    3

       За окном валит снег. Пахнет озоном, горелой изоляцией. Как мне не хочется уходить из квартиры!
      
       Мысли соскальзывают, не давая сосредоточиться на главном - что надо бежать, что нельзя здесь оставаться ни секунды.
      
       Долго звонил телефон, к которому я не стал подходить.
      
       Смешно, как И.А. со своим рюкзачком протискивался в разрез. Перекинул через край одну ногу, другую. Напрягся, раздвигая края - и исчез. Никакая это не машина времени, а чистая магия. И.А. - гений желания.
       Я выключил рубильник и все закончилось благополучно. Морок рассеялся. Без взрыва. Но И.А. исчез.
       А за день до этого я сам (на пятьдесят три года моложе себя сегодняшнего) отправился в прошлое.
       Интересно, что вместе с И.А. на этот раз исчез здоровенный соленоид и часть приборов. Со стен свисают слегка оплавленные кончики проводов. Машиной никто больше не сможет воспользоваться.
       Я обхожу опустевшие комнаты. За этим массивным письменным столом я мог бы написать историю своей жизни. Духи Петроградской стороны помогали бы мне. На окраине, на улице Олеко Дундича (с видом на покрытое снегом поле) из под моего пера (шариковой ручки) не выходит ничего, кроме обрывков.
       Но может быть я все же сумею написать ее сейчас, когда круг окончательно замкнулся? Ради И.А.?
      
       На столе стоит его военная фотография в рамке. Пилотка, солдатская форма. Раньше я ее не видел.
       Он напоминает мне тех ополченцев, вместе с которыми я закапывался в песок в 41-м. Я уцелел, они нет.
       Получается, во время войны его выпустили, потом посадили снова? "Сколько раз мне уже ломали жизнь."
       Человек может исчезнуть, но вопросы остаются.
      
       Звонят. На этот раз в дверь. Ну вот, доигрался. Нет ли в такой старой квартире выхода на черную лестницу?
       Если это КГБ, за черной лестницей тоже наблюдают.
       Звонки не прекращаются. Я крадусь в переднюю. Без пальто и уличной обуви я все равно никуда не денусь. Лишь бы они не услышали, что в квартире кто-то есть.
      
       Звонки прекратились, но через минуту ударили снова. Снова смолкли.
       Я завязываю ботинки.
       Через двойную дверь слышны голоса. (Они ничего не стесняются!)
       - Серега, сходи посмотри, есть ли выход на чердак. Там должен быть проход на пожарную лесницу. Я за отмычками сбегаю.
       Я заканчиваю одевание и жду. В последний момент мне приходит в голову взять потертую авоську из искусственной кожи.
       Когда снизу доносится еле слышный хлопок двери, я, стараясь не шуметь, выхожу на лестницу. Придерживая язычок замка, бесшумно закрываю за собой.
       Горбясь, шаркая ногами, почти волоча по грязным ступеням авоську, спускаюсь вниз. Мимо меня весело проносится вверх похожий на Гагарина парень с брезентовым портфельчиком под мышкой. Скользнув по - но не задержавшись на мне -- быстрым взглядом. Давно я не чувствовал себя таким молодым.
      

    4

      
       Я не сразу поехал домой, а отправился в свое любимое полуподвальное кафе. Боже мой, я свободен, свободен! Наконец-то я вырвался из петли амфисбены!
       За последний год я сделался тут настоящим завсегдатаем.
       Знаю почти каждую трещину в стене и пятно на полу. Знаю всех, кто заходит не просто так, а для того, чтобы поговорить с Леной. Ее считают "душевной". И меня она давно уже выделяет из многочисленных посетителей.
       Уже несколько месяцев, как мне удалось заполучить ее домашний телефон. Повод? Самый банальный - я сумел ей отремонтировать фотоаппарат. Но воспользовался им только один раз, когда относил камеру, чтобы не показаться навязчивым.
       Но сегодня мне все кажется особенным, как будто черно-белый фильм вдруг стал цветным.
       Я вытягиваю вперед руку с кольцом, купленным когда-то на барахолке.
       - Вы знаете, что это за зверюга, Лена?

    5

      
       Из желтой воронки сновидений мы поднимаемся к утру... На самом деле эта воронка (у меня) скорее не желтая, а серая... Даже когда я открываю глаза, некоторое время на вещах держится серый налет...
      
       Лена (она всегда встает рано) гремит на кухне посудой. С прошлого года она пенсионерка. Двух пенсий (пусть даже у меня - блокадно-ветеранская) нам не хватает. Кроме того, сейчас со снабжением настолько плохо, что полдня у нас уходит на стояние в очередях.
      
       Мы теперь живем в небольшой двухкомнатной квартире в районе площади Мужества. Результат обмена - моя однокомнатная плюс ее комната...
      
       У нас растет сын, Лёня. Ему скоро четырнадцать. На него не напасешься. Если бы не дочка Лены от первого брака, Алиса, которая вышла замуж в Финляндию, положение было бы катастрофическим. От нее нам кое-что перепадает.
      
       Лена знает мою историю. Быть может, благодаря ей она и вышла за меня замуж. Я, как мог, все ей рассказал в тот удивительный месяц после исчезновения И.А. Как мне тогда было легко! Я совершенно не чувствовал тяжести лет. Возможно, благодаря этой истории я не кажусь ей таким уж старым. А может, ей просто смертельно надоели грубияны и алкоголики.
       (Зато старым я кажусь себе. Серый туман подкрадывается отовсюду.)
       Я смертельно устал. Каждый день жизни требует усилий. Абсолютно нелепых - чего стоил хотя бы недавний обмен денег!
      
       Я больше не ношу кольца с амфисбеной - оно теперь висит на нитке. К символу времени, замкнутого в кольцо, добавился новый оттенок - петля с хвостиком.
      
       На улицах города мне то и дело чудится И.А. То он садится в трамвай, то сворачивает в подворотню. То некто, похожий на него, стоит в очереди. Я подхожу поближе, люди с подозрением на меня косятся - не хочу ли я пристроиться? Но это не он. И все же я держусь неплохо для своих лет. Однако полную историю своей жизни я не напишу никогда.
      
       Я слышу, как Лёня уходит в школу.
      
       Завтрак. Растворимый кофе, яичница. После завтрака Лена снаряжает меня в ближние магазины за молоком и хлебом. Сама она поедет в центр. Это труднее.
      
       Холодный, но солнечный июньский денек. (Мне вспоминаются другие июни.) Нежно-зеленая трава, в которой горят золотые пятна одуванчиков. Черная очередь у входа в магазин.
       На разбитом бетонном крыльце сидит И.А. На этот раз это настоящий И.А. - сначала я узнаю рюкзак, который он прижимает к груди, а потом мы с ним встречаемся взглядом.
      

    Послесловие издателя.

      
       С автором этих заметок я познакомился в конце горбачевской "перестройки". Повод, как это часто бывает, имел весьма слабое отношение к дальнейшему. Старика попытались ограбить по сценарию, очень распространенному в те смутные годы. Необычным был, пожалуй, только неуспех в остальном вполне банальной попытки.
       Около метро на грязном снегу толпились обменщики валюты. Старик подошел к одному из них, оказавшемуся мошенником. Молодой человек предлагал несколько более высокий курс, чем остальные. Старик протянул ему двадцатидолларовую купюру (помощь из Финляндии). В отличие от честного валютчика, недобросовестный молодец стал ее мять и разглядывать, чем вызвал подозрения старика, который ухватил его за руку на секунду раньше, нежели товарищ недобросовестного налетел на старика с намерением оттолкнуть, крича что-то невразумительное ( вроде, "шухер, милиция..."). Для своего возраста (очевидно, сильно за 80) старик был еще очень крепок, от толчка рука его сжалась сильнее. Он выронил пластиковый пакет с продуктами, который держал в другой руке, но не отпустил довольно плюгавого молодца. Последний перепугался и вернул цепкому старику двадцатку, тем более, что на них уже начали обращать внимание, в особенности лоточники и ларечники, интересы которых не обязательно совпадали с интересами мошеннической парочки. К тому же, парочка был еще неопытной и плохо освоила свое дело. Вернув двадцатку, плюгавый бежал, а старика окружили сочувствующие, в том числе и я сам.
       Кто-то подобрал и протянул старику его пластиковый мешок.
       Среди ларечников мелькнуло знакомое лицо. Еще в прошлом году этот молодой человек был моим студентом. Он кивнул мне.
       - Что тут произошло?
       - Да вот, человека попытались ограбить.
       - Я двадцать долларов хотел обменять... - пояснил старик.
       - Хотите, я вам в ларьке обменяю?
       - Да, пожалуй, лучше этого не откладывать...
       Когда операция была завершена, я предложил старику проводить его до дому. Он ответил контрпредложением, показавшимся мне необычным со стороны человека его возраста или, может, его поколения.
       - Давайте лучше... в кафе зайдем. Руки трясутся... и вообще - волну перебить надо. Я имею в виду, может, эти двое где-то рядом, или у них есть сообщники. Ну, долго-то они следить не будут, поленятся.
      
       После того, как завязалось наше знакомство, я много раз бывал у старика дома. Узнав, что я в семидесятые годы учился на математико-механическом факультете университета, он стал как-то особенно тепло ко мне относиться.
       Поначалу я считал его жену Лену - дочерью, настолько в стороне она держалась, совсем не участвуя в нашем разговоре. Она ставила чай, какое-нибудь печенье и уходила. Это заблуждение развеял однажды приход сына Лёни, долговязого подростка, называвшего Георгия Валентиновича "папой", а Лену - "мамой". Он, впрочем, тоже, вежливо поздоровавшись, сразу ушел с кухни. В дальнейшем он при мне появлялся редко.
       Георгий Валентинович никогда не говорил со мной о "петле Амфисбены". Ни словом не касался своей необычной биграфии и, почти до самого конца, не упоминал о своих записках.
       Помнится, тему обсуждения на целый вечер составили события 14 декабря 1975 года, оказавшие столь значительное влияние (как я узнал позже из его записок) на судьбу Георгия Валентиновича. Дело в том, что я сам, будучи студентом, побывал в этот день на Сенатской площади, и на всю жизнь запомнил аллергическое изобилие милиции, оккупировавшей все стратегические точки вокруг. В университете циркулировали накануне кое-какие слухи, я пошел из любопытства...Я насчитал, по диагонали пересекая заснеженную площадь, более двадцати милицейских машин, помимо черных "волг" у набережной и автобуса с "омоном" около Адмиралтейства. Мне хватило благоразумия не останавливаться и не слишком демонстративно глазеть по сторонам.
       Георгий Валентинович жадно слушал мой рассказ и засыпал меня вопросами. - Что еще я знал об этом событии? О людях, которые в нем участвовали? Что с ними стало?
       В конце "перестройки" я собирал материалы для статьи "Аллергия", впоследствие опубликованной в университетской газете, и мог рассказывать об этих событиях часами.
      
       Подобно большинству жителей СССР в то время, я испытывал необоримое искушение говорить о политике. Георгий Валентинович обычно уконялся от таких разговоров, делая исключение - как в случае 14 декабря - только для рассказов о конкретных людях и конкретных событиях.
       Чаще всего мы говорили о преподавателях мат-меха, которых он знал неплохо, и вообще о питерских ученых физико-математического круга.
       Иногда - о стихах. Принято считать, что старики чаще всего вспоминают детство, но в случае Георгия Валентиновича это было иначе. Помнится, он хорошо знал раннего Бродского. Охотно цитировал на память поэтов совершенно мне незнакомых - возможно, главным образом своего соседа Феликса, хотя лишь малую часть этих стихов я обнаружил в дальнейшем, разбирая переданные мне тетради.
       "Стихи - способ очеловечивания мира..."
       Изредка рассказывал о каких-нибудь эпизодах из собственной жизни - без начала, без конца - выхваченных вспышкой из темноты, рассказы, чем-то напоминающие странные стихи, которые ему нравилось читать.
       Меня всегда привлекали умные старики, быть может, поэтому Георгий Валентинович не казался мне таким уж необычным...
      
       Наш недолгий роман оборвался так же неожиданно, как и начался. Отшумел трехдневный августовский путч - шок и испуг первого дня, облегчение и ухмылки второго (уверенность, что путч обернулся фарсом), неожиданный кризис последней ночи (еще неизвестно, чем все может кончиться) - я даже побывал в эту ночь на Исаакиевкой площади перед городским собранием, под защитой хлипких баррикад, готовясь, правда, в случае приближения серьезной опасности, скрыться на квартире у живущих неподалеку знакомых.
       Эти события дали повод мне вызвать улыбку Георгия Валентиновича стихотворной цитатой:
      
       Глядите, приближается волна.
       Похоже, не оставит ни хрена.
       Нет, ничего, нахлынула, живем -
       Был сухостой, а нынче водоем.
      
       Наши встречи продолжались, но вскоре он сообщил мне, что в ближайшее время переезжает в Финляндию. На этом настаивала жена Лена. Помимо того, что ее дочь от первого брака уже несколько лет как вышла замуж за финна, у нее самой, оказывается, обнаружились какие-то финские корни, что давало теперь повод получить вид на жительство и социальную помощь в Финляндии, а в дальнейшем и финское гражданство.
       Горбачев потерял власть. Ельцин, Кравчук и Назарбаев поспешно подписали Беловежские соглашения, положив конец существованию СССР. В начале января раз в десять подскочили цены...Вопрос об отъезде Георгия Валентиновича окончательно решился к февралю.
       Накануне отъезда он позвал меня зайти и, впервые пригласив в свою комнату, попросил принять на хранение, а при возможности издать записки, являющиеся содержанием связки потрепанных тетрадей.
       Также его просьба состояла в том, чтобы я не заглядывал в записки раньше времени, поскольку в суете предстоящего отъезда это только помешает мне получить цельное впечатление.
       В большой комнате уже накрыли стол, в кваритире собирались к "отвальной" знакомые и родственники Лены.
       Георгий Валентинович обещал связаться со мной, как только устроится в Финляндии.
      
       Нет необходимости рассказывать здесь об "отвальной". На следующий день я помогал отвозить багаж на Финляндский вокзал. Мы простились с Георгием Валентиновичем на платформе.
      
       Дальше - всем, кто жил в эти годы в России, должно быть понятно - навалились проблемы выживания. Математика в то время оказалась одной из немногих свободно конвертируемых специальностей. Меня как раз пригласили во Францию. Пока оформлялись документы, я честно набрал в Word 3.1 записки Георгия Валентиновича и даже отнес их в два или три издательства. Когда из Финляндии раздался долгожданный звонок, я смог сообщить ему, как мне казалось, оптимистические новости: рукопись читают с интересом. В действительности, конечно, издательства тоже были озабочены выживанием. "Петля амфисбены", за которой не стояло известного имени, которая не обещала громкого скандала и не могла похвастаться зубодробительной детективной интригой, имела в то время мало шансов. Главный ее интерес - странноватая, интимная связь с советским периодом русской истории, цепко охваченном петлей времени, совсем еще не обращала на себя внимания.
       Записав телефон и адрес в Финляндии в блокнот, через несколько дней я улетел в Париж. Каюсь, позвонить из Парижа я собрался примерно через месяц. Лена сообщила мне, что Георгий Валентинович тяжело заболел и находится в больнице. Когда я позвонил в следующий раз,она сказала, что он скончался.
       В дальнейшем мои попытки звонить по этому номеру нарывались на вежливый голос, говорящий исключительно по-фински. Вероятно, Лена переехала.
      
       Примерно через полгода я вернулся в Петербург. Как выяснилось, все издательства ответили отказом. Между тем, за время пребывания во Франции мне удалось найти новый контракт, на этот раз в Дании. Два или три месяца - промежуток между контрактами - я посвятил хождению по редакциям. К этому времени я уже знал, что публикация "за свой счет" неизбежно маргинализирует книгу. Хотя кое-какие средства у меня были, мне не хотелось обрекать на эту судьбу рукопись "Амфисбены".
       На тему издательских приключений "Петли амфисбены" можно было бы написать отдельный роман, или, по крайней мере, повесть. Вряд ли стоит долго задерживаться на этом в послесловии - свидетельстве того, что долгие усилия наконец увенчались успехом. Времена меняются...
      
       Недавно я съездил в Финляндию. Перед поездкой от родственников Лены, живущих теперь в той самой небольшой двухкомнатной квартире неподалеку от площади Мужества, я узнал, что Лена умерла тоже, но, главное - узнал, что и Георгий Валентинович, и Лена оба похоронены на кладбище недалеко от Хельсинки; родственники объяснили мне, как найти в Хельсинки дочь Лены Алису, которая может показать могилу. Сын Георгия Валентиновича уже несколько лет как учился в Англии.
       Финский муж Алисы (говорящий по английски) любезно отвез меня на кладбище. Насколько я понял, уход за могилой оказался главным образом его обязанностью. Он же позаботился установить надгробную плиту серого гранита. На плите, в соответствии с последней волей Георгия Валентиновича, было высечено:
      

    Георгий

    Семенов

    (Краснопольский)

    19

    1922 - 1992

    58

    После кончины Лены снизу добавилась надпись:

    Елена Семенова

    1935 - 2002

       Владимирская. (Изд.)
       Уже нет. (Изд.)
       Вариант: Шумят/Германские ели.
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
       124
      
      
      

  • Оставить комментарий
  • © Copyright Соловьев Сергей Владимирович (soloviev@irit.fr)
  • Обновлено: 09/07/2010. 377k. Статистика.
  • Роман: Фантастика
  •  Ваша оценка:

    Связаться с программистом сайта.