Савеличев Михаил Валерьевич
Черный Ферзь (полная версия)

Lib.ru/Фантастика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
  • Комментарии: 17, последний от 02/11/2013.
  • © Copyright Савеличев Михаил Валерьевич
  • Обновлено: 16/08/2010. 1936k. Статистика.
  • Роман: Фантастика Стругацкиана
  • Оценка: 4.48*11  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Альтернативное воплощение ненаписанного братьями Стругацкими четвертого романа о приключениях Максима Каммерера на планете Саракш "Белый Ферзь". Старые герои в новом обличье и с новыми именами! Добро пожаловать в мир Островной Империи!


  • Михаил Савеличев

    ЧЕРНЫЙ ФЕРЗЬ

       I don't hear a sound
       Silent faces in the ground
       The quiet screams, but I refuse to listen
       If there is a hell
       I'm sure this is how it smells
       Wish this were a dream, but no, it isn't
      
       Tim Jensen. Rain
      
       Before we let euphoria
       Convince us we are free
       Remind us how we used to feel
       Before when life was real
      
       THE DELGADOS

      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      

    Глава первая. ДАСБУТ

      
      
       Ночью океан породил чудовище - безглазое, безымянное, громогласное. Шторм бился в ощетинившийся пирсами, остатками стапелей и обломками дасбутов внешний пояс архипелага - гноище. Вечный ураган властвовал в зените Дансельреха. Кипел океан в Стромданге, и колоссальные молнии разбивали непроглядную тьму.
       Стоя на краю уцелевшего волнолома, сквозь завывания ветра и грохот прибоя Сворден слышал странный звук, похожий на хруст ломающихся костей. Как будто там, в темноте, стихия истязала великана, выворачивала ему руки и ноги, обрушивала на грудную клетку молот гигантских волн.
       В прерывистых вспышках мирового стробоскопа мало что удавалось разглядеть. Сворден снял щелевые очки.
       Едкая взвесь оседала на коже, собиралась в капли и стекала вниз за ворот свитера. Стылый ветер дул сразу со всех сторон, цепляясь за промерзлую куртку и пытаясь сорвать ее с человека.
       Волны терзали старый волнолом, с жутким ревом вгрызалась в его бетонные бока, все больше обнажая ржавый костяк арматуры. Казалось, сооружение вот-вот не выдержит и обрушится в океан, но Сворден продолжал всматриваться во тьму, стараясь предугадать очередную вспышку молнии и сужать зрачки, чтобы не ослепнуть.
       Океан загибался невероятной чашей вверх и смыкался в зените. Клякса урагана, бездонно-черная в Стромданге, постепенно светлела по краям, лишь темные прочерки указывали где грандиозная климатическая флуктуация прорывалась сквозь установленные ей пределы, чтобы обрушиться на гноище. В тех местах черные глыбы островов немедленно окутывались мглой - ни единый проблеск маяков не мог пробиться сквозь нее.
       Церцерсис пошевелился, в который раз пытаясь раскурить носогрейку.
       - Хорошее времечко, - проворчал он.
       Вновь хрустнуло. Свордену показалось, что от погодных установок, неподвижно висящих в центре мира, нечто устремилось куда-то в промежуток между гноищем и цитаделями.
       Переливчатое сияние.
       - Ломают кости, - сказал Церцерсис. - Шторму ломают кости. Эскадра на подходе.
       От тепла ладони намерзший на очках лед стаял, и Сворден вновь надел их. Лучше видно не стало, но острые иглы взвеси уже не так болезненно кололи веки.
       Звук прибоя внезапно изменился - монотонное уханье молота разбавилось на редкость отвратительным шуршанием, от которого захотелось глубоко вздохнуть и передернуться. Именно так - вздохнуть и передернуться.
       - Эй! - крикнули из темноты. - Це!
       Церцерсис обернулся, достал фонарик и осветил узкую полосу волнолома. Через накатывающие волны, хватаясь за уцелевшие ограждения и торчащую арматуру двигалась вереница людей.
       Сворден тоже посмотрел назад. Большинство он уже знал - Паука, Блошку, Муху, Мокрицу и Гнездо. С еще двоими знакомства пока не свел.
       - Все здесь?
       - Пока все, - отозвался впереди идущий с мотком веревки через плечо. - Но кого-то сейчас смоет. Падет сме... - кулак Церцерсиса, поднесенный к зубам говорящего, заставил его замолчать. Поминать смерть перед операцией считалось плохой приметой.
       Порыв ветра содрал капюшон, и Сворден увидел, что все лицо говорившего усеивают пятна. Пятнистый заслонился от фонаря, осторожно попытался обойти Церцерсиса, который даже не пошевельнулся пропустить его по безопасной тропке. Сворден еле успел схватить пятнистого за шиворот и поставить рядом с собой. Льда на волноломе становилось все больше.
       - Оставайтесь там! - крикнул Церцерсис остальным. - Сейчас все замерзнет!
       - Отпусти, - дернулся пятнистый. Сворден отпустил, и тот вновь оскользнулся. Наконец, он кое-как устроился.
       - Новичок? - спросил пятнистый.
       - Ага, - подтвердил Сворден.
       - Как звать?
       - Сворден.
       - Сворден? - удивился пятнистый. - Чудная кличка какая-то. Вот я - пятнистый, ну и прозвали Пятнистый. Вот уж уродился, башка. Мой кореш - Клещ, так у него вместо рук - клешни. Ну, чистый рак, сечешь? У нас в своре все клички что-то значат. Пятнистый - оно и понятно - пятнистый. Клещ, сечешь, руки - клешни. А если бы руки как руки, то и назвали бы по другому. Мухой, например. Или нет... Муха уже есть, сечешь? Вон стоит. У нас все клички чего-то значат. Тебя бы Дылдой кликнуть или там - Башней, сечешь?
       - У нас имена ничего не значат, - прервал словоохотливого Пятнистого Сворден.
       Пятнистый помолчал. Недолго.
       - Хотя, вот Це тоже непонятно что. То есть, значит. У него имя длинное, сечешь? Забудешь пока докричишься. Вот и обрезали, что твой рак. А ему все равно. Зовут Церцерсис, но говорим - Це, сечешь? Це вместо Церцерсис. Но это Це. Он - башка, сечешь? Больной на башку, то есть. Кому еще в котелок придет с дасбута смыться? Гноище - оно и есть гноище. Не чета цитадели. Цитадель - это цитадель, сечешь?
       Церцерсис стоял рядом и молча слушал бормотание Пятнистого. Носогрейка разгорелась, освещая его лицо - жуткую мешанину шрамов, похожих на ледяные торосы, сквозь которые с трудом различались темные полыньи глазных впадин и рта.
       Становилось светлее. Шторм стихал. Волны вяло накатывали на камни и застывали точно желе. Морось превратилась в редкий снег, который ветром закручивался в высокие плотные столбы. Какофония непогоды все больше уступала место пробирающему до самых внутренностей треску.
       Урагану ломали кости. Погодные установки впрыскивали в тело шторма ингибиторы, заставляя густеть поверхность океана. На гребнях самых высоких волн появились плотные косяки шуги, затем откуда-то из антрацитовых глубин начали всплывать глыбы льда - зародыши рукотворного замерзания.
       Печальный крик донесся из облаков - громовые птицы, расправив гигантские кожистые крылья, спускались к океану в поисках добычи. Их тела, напитанные электричеством, светились ярчайшим огнем.
       Произошедшее походило на чудо - океан застыл. Титанические снежные вихри, потеряв опору ветра, рассыпались и обрушились на лед снегопадом.
       - Пора, - скомандовал Церцерсис.
       Нетерпеливый Пятнистый тут же соскочил с волнолома и с головой ушел под воду - внизу притаилась предательская полынья. Сворден одним прыжком перемахнул на лед, встал на колени и запустил руку в воду. Пальцы ухватили что-то похожее на капюшон, Сворден потянул и вытащил Пятнистого на твердую поверхность.
       Пока тот ворочался в снегу, отплевывая сгустки воды, остальные перебрались на лед. К Свордену подошел приземистый парень, похлопал его по плечу и присел над Пятнистым. Двупалая клешневидная ладонь потыкала лежащего.
       - Э, - позвал Клещ.
       Пятнистый встал на четвереньки. Рот раззявлен, по подбородку стекает жижа. Клещ отошел, примерился и врезал ботинком Пятнистому по лицу. От удара тот покатился вновь к полынье, но Сворден успел перехватить его за ногу и опять оттащить на безопасное место. Клещ невозмутимо вернулся к Пятнистому и пнул тому в грудь. Пятнистый кашлянул. Клещ отвесил новый пинок.
       - Наглотался ингибитора, чучело, - сказал Церцерсис. - Если не отбить легкие, то покойник.
       Клещ, растопырив руки-клешни, продолжал свою работу. Пятнистый уже не шевелился.
       - Сдохнет, - покачал головой Сворден.
       - Тут уж как повезет, - сказал Церцерсис. - Вот, помнится, у нас при прописке развлекались - наливают ингибитор и заставляют выпивать. А затем пиво отливают. Знаешь, как пиво отливают?
       - Знаю.
       - Кехертфлакш! Нет, не знаешь.
       Церцерсис шагнул к стоящему спиной Клещу и коротко ударил тому в поясницу. Клещ беззвучно рухнул. Церцерсис удовлетворенно потряс кулаком.
       - Удар по почкам, и несколько дней ссышь кровью. Зато никаких последствий после этой дряни.
       Веревку, принесенную Пятнистым, размотали, пристегнулись к ней и выстроились в длинную цепь.
       Метель усиливалась. Вытирая налипший снег с лица, Церцерсис обошел каждого и проверил крепления. Сворден оглянулся, но все скрыла плотная пелена снегопада.
       - Где научился? - Церцерсис потрогал карабин и узел.
       Сворден пожал плечами. Пальцы сами сработали.
       - У кого приманка?! - крикнул Церцерсис. Веревку несколько раз дернули.
       Они пошли. Идти приходилось осторожно - под снегом лед оказался очень скользким. То слева, то справа кто-то падал, изрыгал традиционно-смачное "кехертфлакш!", поднимался, опять падал.
       Вскоре встретилось серьезное препятствие - застывшая волна. Лед круто взмывал вверх, и даже снег не мог удержаться на гладкой поверхности. Люди упрямо карабкались, цепляясь за малейшие выступы, но стоило одному сорваться, как он утягивал за собой остальных.
       - Так не выйдет, - сообщил Сворден соседу слева - Пауку.
       Тот тащил на себе странное сооружение, завернутое в брезент. Ноша чудовищно мешала взбираться, но Паук, в очередной раз скатившись вниз, вновь поднимался, пластался по льду, раскинув невероятно длинные руки и ноги, кряхтел, шипел, но полз вверх. Однако завидная настойчивость не окупалась.
       Сворден сам несколько раз почти цеплялся за гребень. Ему оставалось лишь подтянуться, и он бы преодолел преграду, но Паук упрямо продолжал скатываться вниз, увлекая всех за собой. Пальцы, промерзшие после ледяной воды, разжимались, и Сворден оказывался там, откуда начал.
       - Кехертфлакш! - хотелось пить, но снег на вкус напоминал железные опилки.
       Придавленный ношей, Паук теперь даже не пытался встать, обессиленно делая попытки карабкаться лежа на животе по накатанной дорожке.
       Сворден перевернулся на спину. Лед холодил затылок. На фоне белесой тверди плавно двигались огни. Замкнутый мир укрылся низкими облаками, но если присмотреться, то в зените еще можно разглядеть вечное коловращение Стромданга.
       Внезапно пелена прорвалась, и сияющая крылатая тень пала вниз. Запахло грозой. Громадная птица отвратительно каркнула и взмыла. Снег взвихрился.
       - Чуют, - сказал Паук.
       - А если не взберемся? - спросил Сворден.
       - Взберемся, - глаза у Паука смотрели в разные стороны. - Взберемся и пойдем. Еще взберемся. Скатимся.
       - Не обращай внимание, - справа подал голос Муха. - Он всегда такой.
       - Заткнись, - прохрипел Паук. - Вмажу.
       - Надо что-то придумать, - сказал Сворден. - А то так и будем кататься.
       - Придумали уже, - пробурчал Муха, зачерпнул снег и залепил в Паука. - Что еще тут думать? Всегда ползли и всегда ползать будем. Клеща нет. Дался ему Пятнистый.
       Паук попытался вновь начать карабкаться, но Сворден дернул веревку и стащил его вниз.
       - Отдохни.
       Паук послушно замер.
       Подошли две облепленные снегом фигуры - Клещ и Пятнистый. Пятнистый булькал и плевался кровью. Клещ тащил его за шкирку.
       - А вот и Клещ, - Муха помахал рукой. - Он нас живо втащит! Да, Клещ? Брось ты его!
       Пятнистый упал рядом. Клещ, не останавливаясь, пошел вверх по льду, иногда наклоняясь и хватаясь за выступы. Вскоре он оседлал гребень.
       - Это же Клещ! - помотал головой Муха. - Что говорил! Клещ - мастер на дела. Что корешу ребра сломать, что яйца ко льду приморозить. Клещ!
       Дело пошло споро. Клещ бросил линь с крюком, втащил Паука, затем Свордена, который держал Пятнистого. Муха влез сам. Закрепившись, вытащили Блошку с такой же ношей, как у Паука, затем - Гнездо, который неразборчиво, но жутко ругался. Прозорливее всех, как оказалось, поступила Мокрица - она даже и не пытался одолеть кручу, дожидаясь Клеща.
       Съехали вниз.
       Там их дожидался Церцерсис.
       - Чуешь? - спросил Паук.
       Пятнистый совсем оклемался:
       - Це и не такое учует, сечешь? - сказал он Свордену. - Пусти, башка!
       Сворден пустил. Пятнистый свалился. Пришлось опять его поднять.
       - Це - башка, - продолжил Пятнистый как ни в чем не бывало. - Сечешь? Я - не башка, Клещ - не башка, Мокрица и та не башка. Здоровые мы на голову, сечешь?
       - Заткнитесь, - прошипел Церцерсис. Отставив носогрейку подальше в вытянутой руке, он и вправду к чему-то принюхивался, зажмурив глаза. Лицо его приобрело еще большее сходство с хищным насекомым.
       Лед под ногами содрогнулся. Все попадали, лишь Церцерсис остался стоять, широко расставив ноги, наклонившись вперед, точно готовясь к броску.
       - Дерваль, - пробормотал он. - Тысячу раз кехерфлакш. У них на хвосте дерваль!
       Мокрица завыла и забилась, зажав голову ладонями.
       - Надо возвращаться, Це, - просипел Блошка. - Не повезло.
       - Це - башка, - сказал Пятнистый. - Больной на голову, то есть.
       Лед еще раз содрогнулся - изнутри в него билось нечто огромное.
       - Бежать, - Паук развернулся и принялся карабкаться на ледяной склон, с которого они только что скатились.
       - Отставить! - рявкнул Церцерсис. - Успеем. Мы успеем, если резче пошевелим задницами, недоумки! Заткните дуру!
       Клещ послушно ткнул клешней в Мокрицу. Гнездо сплюнул:
       - Правильно Це толкует. Идти надо, а не ссать.
       - Туда, - показал Церцерсис.
       Они опять выстроились цепью.
       Снегопад шел неравномерно, сначала обрушиваясь на идущих плотной стеной, где только веревка не позволяла затеряться в стылой круговерти, а затем становясь таким редким, что взгляду открывалось огромное пространство между островами, превращенное в ледяную страну. Вдалеке торчали макушки гноищ. Громовые птицы кружили над головой.
       - Чуют поживу, - Муха задрал голову.
       - Это плохо? - спросил Сворден.
       - Быстро найдем - хорошо, - Муха поправил рюкзак. - Долго - плохо.
       - Почему?
       - Кинутся на нас.
       Сворден посмотрел вслед за Мухой. Светящиеся тени даже отсюда казались голодными - чересчур беспокойно вели себя - резко взмывали вверх, а затем, сложив крылья, пикировали на людей, оглушая мерзким карканьем.
       Несколько раз снова пришлось преодолевать ледовые возвышенности, но теперь заминок не возникало - Клещ ловко взбирался на гребень, непостижимом образом удерживаясь на скользком склоне, и помогал подняться остальным. Но чем дальше они отходили от островов, тем более гладкой становилась поверхность временного ледника.
       Церцерсис держался отдельно от остальных, появляясь то впереди, то окликая сзади, то вообще возникал из кратковременной пурги, весь облепленный снегом, проверял крепления и ношу идущих в связке людей.
       Пятнистый полностью оклемался, лишь изредка потирая грудь и посматривая на Клеща. Наполнены эти взгляды хоть толикой благодарности или предвещают отмщение за избиение - по испещренному пятнами и опухшему лицу понять было трудно.
       Блошка разок попытался поддеть необычно молчаливого Пятнистого, выражаясь в том смысле, что Клещ хорошо отлечил кореша, и теперь неплохо бы и корешу отлечить Клеща, например, избавив того от двупалости. Но тут из ниоткуда появился Церцерсис, молча отлил пива Блошке и так же молча исчез.
       А затем лед под ногами Мокрицы разверзся, и она рухнула вниз. Все от неожиданности замерли, но тут из полыньи вырвался гигантский фонтан тягучей дряни, которая расправилась в морозном воздухе широким полотнищем и опустилась на людей.
       - Режь концы! - заорал Муха, оказавшись крайним у открытой воды.
       Веревку сильно дернуло, Сворден упал, отпихивая липкую пленку, но на холоде та мгновенно приобрела невероятную крепость. Он попытался дотянуться до резака, однако рука запуталась, и ее сжало с силой стальных тисков. Сворден боролся, ворочался, но его скручивало все сильнее. Отвратительная утроба сокращалась тем быстрее, чем сильнее из нее пытались освободиться.
       Со всех сторон доносились вопли и стоны. Лед содрогался. Сворден замер. Пленка прекратила стягиваться. Но теперь он чувствовал, что его куда-то тащат, и оттуда, куда его тащат, раздается плеск воды. Совсем рядом послышалась непонятная возня, уши заложило от воя. Тьма распоролась. Сворден рванулся в сторону света.
       Рядом с ним сомкнулись гигантские зубы, обдав чудовищным смрадом. Между клыков шевелилось нечто, похожее на щупальца, сочащиеся все той же липкой дрянью. Мир кренился, и Сворден все быстрее соскальзывал в сторону пасти.
       - Держись! - заорал повисший на канате Блошка, размахивая длинной металлической палкой.
       Сворден ухватился за веревку, однако левая рука так и оставалась зажатой в пленке.
       - Я пошел, - сказал Блошка Свордену, оскалился и отпустил канат.
       Он ловка упал на торчащую из воды покрытую шестиугольными пластинами голову дерваля, примерился и вонзил палку. Дерваль распахнул пасть. Сворден увидел в глубине бездонного зева, до краев усеянного острыми зубами, торчащую человеческую ногу.
       Вдруг пластины щелкнули, встали горизонтально, превратившись в лезвия, а из под них хлынули какие-то мелкие членистоногие твари. Твари вцепились в Блошку, в одно мгновение покрыв его плотной шевелящейся массой. Ударили фонтаны крови, сбив нескольких паразитов с лица Блошки.
       Сворден сосредоточился. Время послушно растянулось, достигло предела натяжения, зазвенело струной, готовой лопнуть. Мир замер, стал хрупким, точно лед.
       Рывок. Рука свободна. Падать долго. Поворот. Ноги упираются в нависающую льдину, которая через мгновение рухнет в полынью. Накроет его и Блошку. Мгновение - это много, целая вечность. Толчок и полет вниз - к пасти, зубам и лезвиям.
       Неподвижная картинка. Теперь к пасти добавляются массивные чешуйчатые лапы с когтями. Блошка и впрямь - блошка на подводном колоссе.
       Группировка, новый поворот, приземление. Ступни - на голой коже дерваля, изрытой гниющими язвами. Из язвы торчит членистоногая тварь. Симбиот. Паразит.
       Плоть дерваля расплескивается гнойными ошметками. Ноги погружаются в нее до половины лодыжек. Увяз. Есть ли твердь? Есть. Остановка. Время уже не звенит - скрипит. Трутся друг о друга жилы мгновений, проворачивая колесо десятков мгновений, сотен мгновений. Мир с неохотой подается. Картинка размазывается.
       Воздух подобен стене. Снежинки режут лицо. Блошка на пределе досягаемости. Захват. Сильнее. Раздавить напившихся кровью тварей. Переворот в прыжке.
       Мир как мячик изнутри - даже если встать на голову, ничего не изменится. Ноги описывают полукруг - размен фигур. Блошка в обмен на Свордена. Словно невидимая рука сметает окровавленное тело.
       Членистоногие потеряли добычу. Сил на новый толчок нет. Счет - на десятки мгновений. Твари начинают вяло шевелиться.
       Шест! Спасение. Рука ноет. Ноги налиты свинцом. Что-то опускается сверху. Громадное. Жаркое. Наэлектризованное. Живая молния. Громовая птица. Разрядник потрескивает. Снег вперемежку с искрами. Успеет. Успеет. Ждать нельзя.
       Разрыв. Время не выдержало. Сворден почувствовал, как в прыжке его толкнуло в спину, закрутило, и он неловко приземлился на бок. Лед молотом врезал по плечу.
       Льдина хрустнула, накренилась, увлекая Свордена обратно в полынью, где над тушей дерваля повисла громовая птица, пытаясь подцепить приманку с оставленного Блошкой шеста.
       Сил хватило лишь на то, чтобы сделать новый вздох и вонзить пальцы в неохотно поддавшийся лед. За спиной кипела схватка. Сворден посмотрел через плечо. Громовая птица взмахнула крыльями, взмыла, развернулась и сделала новый заход. Дерваль взревел, раззявил громадную пасть, плюнул, но разряд молнии ударил в пленку, смял ее, освобождая летуну путь. Птица замерла над шестом, ухватилась за приманку и...
       Мир воспламенился. Вспышка ударила по глазам. В уши вбили по заряду взрывчатки и подорвали. Тело пронзили мириады иголок. Мышцы скрутились в тугие жгуты, судорогой свело каждую из них. Хотелось закричать, но воздух исчез. Свершилось чудо. Рухнули все преграды и легион впечатлений вторгался в мозг, который отказался складывать из них привычную картину замкнутого на себя мироздания.
       Свордена растворил мировой океан, теперь лишенный бледной палитры загаженных радиацией вод, увлек мимо грандиозной кальдеры, чьи иззубренные вершины терялись в облаках, а склоны испещряли лабиринты бесконечных лестниц, протащил сквозь узкие фарватеры цитаделей, раскинул широко в нескончаемом водовороте Стромданга, и ввергнул в чудовищный поток Блошланга, чья сила скручивала мир, выворачивала наизнанку, кехертфлакш, кехертфлакш, кехертфлакш...
       - Кехертфлакш, - проревел Блошланг голосом Церцерсиса.
       - Сечешь, Клещ? Тут тебе не легкие отбивать. Тут, сечешь, такой разряд вставило, с тебя вся шкура лохмотьями пойдет. Башка Сворден, башка!
       Пальцы надоедливо ощупывали лицо. Мир с трудом втискивался в привычное узкое русло промороженного гноища. Хаос пятен превратился в физиономию. Сворден пятерней оттолкнул Пятнистого и сел. Затем встал. Льдина покачалась и остановилась.
       - Здорово его шарахнуло, - сообщил Гнездо, опасливо заглядывая в полынью.
       - Взорвался, - сказал Паук. Потрясение родило в его манере говорить прошедшее время.
       Церцерсис наколол на нож черный ошметок, осторожно понюхал, прикусил. Задумчиво пожевал.
       - Ты чего, чучело, туда сиганул? - Сворден промолчал. - Тебя что, Мокрицей зовут, урод?
       - Нет, - сказал Сворден и поискал взглядом Блошку.
       Церцерсис выплюнул изжеванный кусок и двинулся в Свордену, отставив руку с ножом. Блошка лежал неподвижно около полыньи в луже крови.
       - Знавал таких, - сказал Гнездо. - Берутся непонятно откуда, живут непонятно и других не понимают. Не кипятись, Це. Гноище - оно на то и гноище. Отбросы. Мусор.
       Сворден приготовился отбиваться, но Церцерсис остановился и спрятал нож.
       - Ладно, на берегу разберемся - кто отброс, а кто мусор.
       Прежде чем вновь прицепиться к веревке, Сворден подошел к телу Блошки. Одежда превратилась в лохмотья, сквозь прорехи виднелась кожа, сплошь покрытая ранами. Сворден осторожно потрогал Блошку за руку. Мертв.
       - Я думал - мы команда, - сказал Сворден подошедшему Гнезду.
       Услышавший это Пятнистый хохотнул:
       - Башка, Сворден, башка. Простых вещей не сечешь!
       - Каждый полезен для дела, - сказал Гнездо. - Мокрица была кормом. Дерваль потому и кинулся на нее. Муха - и туда, и сюда - непонятный человечишка. Блошка, как и Паук, птиц приманивает. Каждый на что-то годен. И тебя приспособят.
       - Приспособим, - пообещал Церцерсис. - Так приспособим, что не отковыряешь.
       Проходя мимо Пятнистого, Сворден сказал:
       - В следующий раз из воды не вытащу.
       Пятнистый схватил его за рукав:
       - Ты это... Это, сечешь, зря ты так. Я - дело другое. Я - не Мокрица. Я дерваля не чую, от страха не ору. Меня не надо топить. Сворден, ты хорошо сделал - спас. Вытащил. Клещ, кореш, вон и то меня спасал. Так отмутузил, что вся гадость вышла. Видел? Вышла, да, - при этом он хватал Свордена за руки, суетился, неловко помогая привязаться к веревке. Пользы от его суеты не было. Чувствовалось, Пятнистый по-настоящему перепуган.
       Когда они нашли дасбут, снегопад почти утих. Мир прояснился, привычно поднимаясь вверх, чтобы сомкнуться в зените.
       Громовые птицы продолжали кружить над останками дерваля, чтобы, улучив момент, резко спикировать вниз. Крики дерущихся хищников гулко разносился в морозной тишине.
       Лодку впаяло в лед - над снегом невысоко выдавалась палуба с характерными вздутиями стартовых шахт. Дасбут было бы сложно разглядеть, если бы не рубки. На передней, самой высокой, красовался знак - рука, сжимающая факел. По бокам второй шли ряды нарисованных черепов.
       Дасбут здорово потрепало в походе - белое покрытие корпуса кое-где свезено длинными извилистыми полосами, обнажившими серый металл. Казалось, лодку исполосовало острейшими когтями умопомрачительное по величине чудовище.
       - Кто ж их так? - шепотом спросил Пятнистый смотрящего в бинокль Церцерсиса. - Дерваль?
       Церцерсис не ответил.
       - Подавится твой дерваль дасбутом, деревня, - сказал Гнездо. - Ему, гаду слюнявому, Мокрица поперек горла чуть не встала. Так ту ведь соплей умоешь. Тут посерьезнее тварь поработала.
       Пятнистый поежился и подвинулся поближе к Свордену.
       - Видишь черепа на редукторе? - продолжил шепотом просвещать Гнездо. - Каждая черепушка - поход. Прошел Блошланг, побережье почистил, вернулся - рисуй костяк.
       - Много, - сказал Паук. - Опасные. Ждать, - но сам, тем не менее, стянул с себя ношу, расчехлил и принялся свинчивать блестящие штыри.
       - Помоги, - приказал Церцерсис Клещу.
       Сворден посмотрел, как двупалый намерен исполнять приказание, но ничего необычного не увидел - Паук терпеливо указывал Клещу какую деталь подать, в какой разъем вставить, а тот ловко подхватывал нужную вещь, вдевал, закручивал, защелкивал. Дольше всего пришлось повозиться с наконечниками - тонкими полосками, которые требовали особо тщательного монтажа.
       В результате получился длинный шест, похожий на разрядник, который использовал Блошка, но, в отличие от охотничьего варианта, более массивной и замысловатый.
       Паук еще раз внимательно осмотрел орудие, зачехлил основание, поставил на взвод ловушку из восьми лезвий, удерживаемых на шестернях с пружинами.
       - Сунь туда руку, - посоветовал Пятнистый Клещу.
       - Ты туда задницей сядешь, - пригрозил Церцерсис. - Из одного дурака целый выводок недоумков получится.
       Он скатал снежок и кинул на ножи. Ловушка сработала.
       - Сворден, пойдешь с Пауком, - Церцерсис посмотрел вверх. Птицы все еще продолжали кружить в ожидании новой поживы.
       - Чуют трупяков, - сказал Гнездо. - Много трупяков.
       - Да уж, - ответил Церцерсис, вновь разглядывая дасбут через бинокль.
       - Каких трупяков? - Пятнистый облизнул губы.
       Гнездо показал каких - жутко скорчив рожу и высунув язык. Клещ похлопал Пятнистого, осклабился.
       - Ты разве не знал, что команда дасбута - вся сплошь трупяки? - невзначай поинтересовался у Пятнистого Гнездо. - Ну, не такие, что лежат и гниют, а такие, что ходят и гниют. Сечешь? Почему все они такие отмороженные? Покойнички, вот живым и завидуют.
       - Чему завидовать-то? - судорожно сглотнул Пятнистый. Кожа в промежутках между пятнами еще более побелела. - Ты гонишь! - он попытался рассмеяться. Остальные хранили суровое молчание.
       - Команда дасбута состоит сплошь из гальванизированных покойников. Ни один живой не может преодолеть Стромданг и Блошланг, - сказал Гнездо. - Об этом все знают. Только тебе мы ни о чем не говорили.
       Со стороны дасбута донесся протяжный скрип. Все тут же взобрались на горку. Лишь Пятнистый помедлил, но, тем не менее, тоже вполз вверх, уже по привычке примостившись рядом со Сворденом.
       На передней рубке откинулся люк. Появилась фигура в мохнатом облачении, похожем на длинную шубу. На голове вышедшего умещалась высокая шапка, по форме напоминающая патрон. От шеи свисали веревки разной длины с притороченными округлыми предметами. Сворден разглядел, что это небольшие человеческие головы - то ли настоящие сушеные, то ли ловко сделанные подделки.
       Человек спустился с рубки, прошелся вдоль палубы туда и обратно, встал под рулями и принялся мочиться.
       - Что он делает? - близоруко щурился Пятнистый.
       - Отливает, - объяснил Паук.
       На рубке возникло еще несколько фигур в столь же громоздких одеяниях. Они так же походили по палубе, о чем-то переговариваясь, затем откуда-то достали складной трап, скинули на лед. Двое спустилось с дасбута и двинулись в противоположные стороны, осматривая корпус.
       - Кехертфлакш, - выругался Церцерсис. - Вынесла их нелегкая.
       - Долго они так бродить будут? - спросил Гнездо.
       - Меня спрашиваешь? - еще больше разозлился Церцерсис. - Их спроси.
       - Ждать, - сказал Паук.
       Тем временем осмотр дасбута закончился, люди забрались на рубку и исчезли в люке, но когда Церцерсис уже приготовился отдать приказ отправляться к лодке, на корме появилось странное существо. Совершенно голое, бледное, оно почти сливалось с цветом дасбута. Походило существо на человека, решившего встать на четвереньки, но имело громадную лысую голову.
       - Что это? - спросил Сворден.
       - Копхунд, - пробормотал Церцерсис. - Вот сейчас и начнется забава.
       На палубу дасбута высыпал экипаж - все в шубах и шапках. Копхунд насторожился - опустил голову, выгнул спину, замер. Толпа расступилась, вытолкав из своих рядов троих, облаченных в нечто, похожее на мешки, только с прорезями для головы и рук. Эти люди переступали голыми ногами, терли предплечья. Толпа зашумела.
       Троица как-то неуверенно отступила к самому краю палубы, но больше ничего не предпринимала, присев и скорчившись.
       Копхунд двинулся в их сторону, и теперь становилось ясно, что к человеческому роду, несмотря на внешность, тварь не имеет никакого отношения - перемещалась она странно и жутковато.
       Один из толпы подошел к сидящим, схватил крайнего за руку и потащил навстречу копхунду. Двое оставшихся прижались друг к другу.
       Сворден осмотрелся. Вся свора завороженно рассматривала происходящее. Из уголка рта Пятнистого потянулась нитка слюны и замерзла тончайшей сосулькой. Гнездо почти вывалился на другую сторону ледяной возвышенности и, казалось, готов был ползти к дасбуту, дабы ничего не упустить из представления. Сворден потянул его назад. Гнездо недовольно лягнул. Клещ судорожно сжимал и разжимал двупалые кисти, точно краб, хватающий добычу. Паук комкал снег и запихивал в рот. Талая вода сочилась по подбородку на куртку и застывала неопрятными потеками.
       Церцерсис исчез. Сворден привстал и огляделся, но Церцерсиса нигде не оказалось. Сворден подобрал брошенный бинокль.
       Человек в мешке теперь лежал перед копхундом. Пошевелился, приподнялся, попытался встать. Копхунд раззявил пасть, отчего морда потеряла даже самое отдаленное сходство с человеческим, схватил затылок и рванул. Густая масса потекла по спине жертвы. Тварь выплюнула кость, прижала передними лапами человека к палубе, наклонилась, схватила руку, рванула. Конечность описала дугу. Кто-то в толпе ловко ее подхватил, помахал в приветствии, бросил двоим оставшимся. Те отшатнулись и сползли с палубы на лед.
       Копхунд поднял окровавленную морду, привстал на задних лапах, вновь приобретя сходство с человеком, если бы не растянутые губы, обнажающие звериные клыки. Выкаченные глаза пристально следили за бегущими. Те, поддерживая другу друга, бежали к тому месту, где залегли люди Церцерсиса.
       Раздался свист, впивающийся в уши даже на таком расстоянии. Тварь в два прыжка одолела расстояние до беглецов.
       Вихрем взвился снег. Сворден вглядывался в происходящее, но с трудом что-либо разбирал. Сначала он вроде бы увидел как тварь сразу растерзала беглецов, у которых, учитывая виденное, имелось мало шансов одолеть копхунда. Но потом стало казаться, что те двое каким-то чудом все таки схватили тварь за лапы и тянут в разные стороны. Затем Сворден разобрал, что копхунд рвет одного, а второй вцепился в шею твари. Летели клочья, била кровь из порванных артерий. Однако ни крика, ни стона не доносилось из гущи схватки.
       Все кончилось неожиданно. Снег осел. На утоптанной площадке остался один из людей в обрывках своего мешка. У его ног валялись растерзанные тела. Человек наклонился, что-то подобрал, запихал в рот. Постоял. Упал на колени, встал на четвереньки и принялся ползать среди останков.
       - Что он делает? - еле слышно спросил Пятнистый.
       Все зашевелились, отрываясь от происходящего.
       - Жрет, - сказал Паук и запихал в рот новую порцию снега.
       Гнездо отвернулся и лег на спину.
       Сворден продолжал смотреть.
       Человек оторвался, наконец, от кровавой трапезы, встал и побрел назад к дасбуту, изредка наклоняясь и проходя несколько шагов, помогая себе руками. Походка приобрела сходство с движениями копхунда.
       - Насмотрелись? - Церцерсис отобрал бинокль у Свордена. - Представление окончилось. Сейчас начнется работа.
       И действительно - члены экипажа один за одним исчезли в дасбуте. Палуба опустела. Лишь растерзанное тело на корме, да окровавленное место схватки напоминали о произошедшем.
       - Весело, сечешь? - Пятнистый хлопнул Свордена по плечу. - Вот развлекуха так развлекуха!
       - Ага, - поддакнул Гнездо, - уж я бы веселился, пока копхунд тебя разделывал.
       - Башка, - обиделся Пятнистый.
       Паук ткнул Свордена в бок. Сворден кивнул, подобрал мешок с наживкой. Они перевалили через вершину, скатились вниз на животах и поползли к дасбуту.
       Особенно неудобно оказалось волочь шест, который норовил зацепиться за любой выступ на ледяном поле. Паук не обращал на это никакого внимания, даже если шест застревал достаточно крепко. Он упрямо продолжал загребать руками и ногами, оставаясь на месте, тяжело дыша, хватая ртом снег. Свордену пришлось взять на себя заботу высвобождать застрявшее приспособление.
       Кое-где снег уже подтаивал, отчего куртки промокли, отяжелели. Ползти стало еще труднее.
       Изредка слышался лязг люк, выпускавшего кого-то из дасбута, и тогда они замирали, вжимались в лед, не поднимая голов.
       Когда до лодки оставалось рукой подать, Паук наткнулся на то место, где копхунд дрался с людьми. Снежный покров здесь превратился в кровавую мешанину. Валялись обглоданные кости. Посредине возвышалась слепленная из снега небольшая горка, и из нее торчал кусок руки. Сжатым в кулак пальцам не хватало факела.
       Наконец Сворден и Паук доползли до дасбута и сели, прижавшись к покатому боку. Отдышались, пытаясь разглядеть там, откуда приползли, притаившихся подельников. Ничего не видно. Лишь маячила торчащая из снега рука, грозившая кулаком.
       - Пошутили, - проворчал Паук.
       - Куда теперь?
       Паук показал в сторону кормы. Пригнувшись, они добежали до второй рубки. Ухватившись за выбитые в резине выемки, Паук ловко взобрался на палубу. Сворден передал ему шест и тоже влез на лодку.
       Пожалуй, только отсюда можно было оценить насколько дасбут огромен. Они словно оказались на широкой дороге. Белое покрытие слегка пружинило под ногами. От кормовой рубки до киля тянулась узкая полоса голой металлической поверхности. Паук отыскал на ней еле приметный люк, ухватился за рукоятку, с кряхтением повернул. Свордена расчехлил шест и передал его Пауку. Тот примерился, ткнул основание с разъемами в отверстие люка, повернул. Теперь шест крепко торчал за кормовой рубкой.
       Сворден дотянулся до затвора. Лезвия ловушки растопырились. Прицепили приманку - здоровенный кусок тухлятины. Сверху донеслось карканье - громовые птицы закружили над дасбутом.
       - Чуют, - Паук облизнул губы, поискал взглядом снег, но на теплом корпусе он таял, и лишь кое-где в трещинах и выемках покрытия чернели лужицы. - Отойдем.
       Они притулились к ледовому подкреплению рубки, спиной ощущая подрагивание дасбута - внутри работали мощные механизмы. Отчетливо различался свинцовый привкус - радиация. С трудом верилось, что торчащий нелепый шест, да еще с наколотым куском мяса, может хоть как-то повредить столь могучей машине.
       Сворден вздохнул, снял и почистил очки. Мировой свет слепил. Марево поглощало метеорологические установки. Кальдера отбрасывала длинную непроглядную тень на правый туск - изогнутый выступ внешнего материка. Устройство мира казалось таким же нелепым, как и все предприятие по нападению на дасбут.
       Громовая птица камнем упала на приманку. Ловушка щелкнула, лезвия сомкнулись. Оглушительно треснул разряд. Из отверстия повалил густой дым.
       Паук встал, помахал.
       - Видим, - сказал вновь неизвестно откуда возникший Церцерсис. - Дай руку.
       Сворден втащил на палубу Церцерсиса, затем помог взобраться остальным.
       - Гладко прошли, - заметил Гнездо.
       - Заткнись, - показал кулак Церцерсис. - А то сейчас кальдера зашевелится, кехертфлакш! Тогда и увидим, что гладко, а что шершаво. Живо на рубку!
       - Здорово их! Сечешь, башка? - Пятнистый гордо выпятил подбородок, покровительственно похлопал Свордена по плечу, привстав на цыпочки.
       Клещ схватил Пятнистого за шею и несколько раз пригнул к палубе. Паук вышел из привычной хандры, резво подбежал и отвесил Пятнистому пинок. Над головой закричали громовые птицы. Все замерли, всматриваясь в центр мира. Затем на носовой рубке возникла фигура в мохнатой шубе. Пятнистый взвизгнул, но Клещ держал его крепко.
       Человек спустился на палубу и двинулся к кормовой рубке. Испещренное шрамами и татуировками лицо ничего не выражало. Заплетенные во множество косичек волосы свисали ниже плеч. Подвешенные к ошейнику сушеные сморщенные головы глухо стукались друг о друга. От мохнатой шубы несло затхлостью, спертым воздухом. В руке человек держал короткую бугристую палку, из отверстий которой на палубу капала тягучая жидкость.
       От облика человека веяло стылой жутью. Сворден не сомневался - начни тот душить их по очереди, никто не сдвинется с места от ужаса.
       Шаг. Еще шаг. Темная фигура надвигается, поглощая, впитывая окружающий мир. Мертвые головы с пустыми глазницами кривят безгубые рты в ужасных ухмылках. Вонь полуразложившегося трупа выворачивает наизнанку. Трупяк. Насыщенный атмосферным электричеством Стромданга самодвижущийся трупяк, чьи мертвые мышцы сокращаются не волей гниющего мозга, но чудом постоянного тока. Смотрит над собой, где беснуются громовые птицы, почуяв тухлятину. Поднимает палку, целясь в птиц, сжимает ее, отчего из отверстий брызгает уже знакомая черная жидкость, а вверх устремляются тончайшие прозрачные нити.
       Что там происходит - понять трудно. Свара, избиение. Птицы каркают, бьют громадными крыльями, падают. Сверкают молнии. Сыпется почерневшая чешуя. Слышится шмяканье об лед. Вокруг дасбута - агонизирующие тела. Скребут когти. Судорожно распахиваются пасти, безуспешно пытаясь исторгнуть последний крик.
       Человек стряхивает палку и скрывается за кормовой рубкой. Палуба усеяна безобразными пятнами.
       Пятнистый тихо завыл. Гнездо упал на колени, и его вывернуло. Паук приготовился спрыгнуть с палубы, но Клещ схватил его за капюшон.
       - Успокойтесь! - прорычал Церцерсис. - Заткните его!
       Сворден шагнул к Пятнистому, взял за шиворот и встряхнул. Пятнистый замолчал.
       - К такому никогда не привыкнуть, - пожаловался Гнездо, все еще стоя на четвереньках. - Как вас только блевать не тянет?
       - Всем по местам, - приказал Церцерсис. - Не ссать. Выродки нас не видят и не чуят.
       - Почему? - спросил Сворден.
       Церцерсис уставился на Свордена, но тот глаз не отвел, лишь еще раз тряхнул молчащего Пятнистого.
       - Редуктор обесточен, - сказал Церцерсис. - А без него они не люди, понимаешь?
       - Они и так не люди, - жалобно сказал Пятнистый. - Трупяки.
       - Не полезу, - сказал Паук.
       - Я то... - начал Пятнистый, но осекся.
       Церцерсис выхватил нож и полоснул Паука по горлу. Хлынула кровь, Паук задергался. Ноги его подогнулись, но Клещ продолжал крепко держать тело.
       - Отпусти, чучело, - сказал Гнездо, поднимаясь и вытирая рот.
       Клещ отпустил, ткнул ботинком неподвижного Паука.
       - Блевать не тянет? - поинтересовался у Гнезда Церцерсис, все еще не пряча нож.
       - Нет, - хмуро ответствовал Гнездо.
       - Тебя еще что-то интересует? - повернулся Церцерсис к Свордену.
       Сворден пристально смотрел в глаза Церцерсису, пока тот не выдержал и не перевел взгляд на Пятнистого:
       - Ты чего вякал?
       Пятнистый затряс головой.
       - В дасбут. Живо.
       Первым на носовую рубку взобрался Гнездо, за ним - Пятнистый, Клещ. Церцерсис придержал Свордена за рукав:
       - Ты самый головастый из отбросов, поэтому в пекло особо не суйся, расходного материала и так хватает.
       Внутри рубки никого не обнаружилось. Скудное аварийное освещение кое-как разжижало царящую в дасбуте тьму. Что-то хрипело и булькало. Иногда чудились юркие тени, шнырявшие под ногами. И еще было холодно. Холоднее, чем снаружи. Металл обжигал даже сквозь одежду.
       Никто не разговаривал и вопросов не задавал. Гнездо уверенно повернул в сторону кормовых отсеков. Люки в переборках оставались отдраены. Легкий сквозняк бросал в лицо идущим сложные запахи механической и органической мертвечины - металла, смазки, тухлятины, сдобренных привкусом океана и радиации. Казалось, титанический стальной дерваль сожрал, перемолол весь экипаж в жерновах механизмов и одним глотком отправил их в раскаленную топку ядерного реактора, и лишь куски плоти остались догнивать, застряв в промежутках металлических зубов.
       В одном из закутков Сворден разглядел копхунда. Тварь привинтили к переборке болтами. Она таращилась громадными глазами из-под широкого лба. Какая-то мерзость стекала из пасти. Валялись обглоданные кости.
       Встретившись взглядом со Сворденом, копхунд дернулся, оскалился. Распятые конечности напряглись, но болты держали крепко. Замыкающий шествие Церцерсис нетерпеливо толкнул замершего Свордена в спину.
       Вскоре они еще раз спустились по трапу и очутились на палубе, где размещался экипаж. Здесь к аварийному освещению добавились включенные фонари, подвешенные к раздвижным дверям кубриков. Стылый синий свет позволял рассмотреть внутренности узких длинных ячеек.
       На полках лежали люди. Чтобы умещаться в отведенном для отдыха объеме им приходилось жаться, корчиться, втискиваться в коечные щели, непрерывно шевелясь личинками в тесных коконах влажных простыней, безнадежно стараясь найти удобное положение. Закрытые глаза, распущенные рты, кожа, примерзшая к костям черепа.
       Непрестанный шорох десятков тел, ищущих покоя, добавлялся к ставшему здесь громче хрипу и бульканью. Только теперь Сворден сообразил, что никакой это не хрип и не бульканье, а голос, читающий нечто монотонно, с усилием, будто пересиливая жуткую боль, изредка срываясь на крик и всхлипы. Слова казались знакомыми, но они отказывались складываться в нечто осмысленное. Как и многочисленные надписи внутри дасбута.
       Странно, но здесь свора оживилась. Они уже не шли друг за другом, вздрагивая от малейшего неожиданного шума, а заглядывали в кубрики, даже осмеливались заступать за порог, выискивая поживу.
       Гнездо вытащил целый ворох мохнатых шуб, выбрал одну, которая казалась не такой поношенной, как остальные, и поменьше воняла, и тут же в нее облачился.
       Клещ залез в один из кубриков, долго там возился, пыхтел, чем-то гремел, пока не выволок оттуда запечатанную банку. В мутной жидкости плавала какая-то отвратная дрянь, то ли живая, то ли законсервированная - в синюшном свете не разобрать. Довольный приобретением, Клещ упаковал добычу в рюкзак.
       Пятнистый поначалу опасливо заглядывал в кубрики, стараясь не заступать внутрь и крепко держась за притолоку. Он вытягивал шею, принюхивался, морщился, отшатываясь назад в проход при каждом шевелении спящих. Постепенно набираясь храбрости по мере того, как Гнездо и Клещ набивали рюкзаки и подсумки добычей, Пятнистый на цыпочках заходил в кубрики, шурудил на столе, ощупывал стены в поисках нычек. Висящая на животе торба округлялась.
       В одном из кубриков Сворден заметил на полке книжку. Гнездо, Клещ и Пятнистый, уже побывавшие тут, книгой не заинтересовались. Сворден взял ее, стряхнул крошки, перелистал.
       Книга состояла из одних картинок с короткими подписями. Описывалась жизнь странного создания, скорее даже, некоей особи женского пола, которая прислуживала бравому офицеру - судя по шубе и высокой шапке. Особь проживала в бочке с ледяной водой и периодически вовлекалась хозяином во всяческие авантюры - исключительно патологические и извращенные. Картинки отличались высокой степенью детализации. Сворден сунул книжку в карман.
       Тем временем Пятнистому не повезло. Окончательно осмелев, он потерял бдительность. В одном из кубриков Пятнистый приметил оставленную недоеденной большую горбушку консервированного хлеба. Гнездо и Клещ резко пахнущим куском побрезговали, но Пятнистый решил такую добычу не упускать. Он схватил хлеб, не заметив, что тот полностью выеден. Крыса оставила лишь корку и притаилась внутри. Пальцы Пятнистого показались ей соблазнительной добычей.
       Сворден вовремя заметил, что творится неладное. Он схватил Пятнистого, ударил по руке, выбивая хлеб, ладонью зажал рот. Крыса вцепилась когтями в обшлаг куртки, обмотала длинный хвост вокруг запястья и продолжала пожирать пальцы Пятнистого, скусывая фалангу за фалангой.
       Несчастный бился и врывался. Сворден перехватил его руку около локтя и несколько раз ударил о переборку. Крыса срывалась, повисала на хвосте, но затем ловко изгибалась, вцеплялась в кровоточащие обрубки и продолжала прерванную трапезу. Глаза твари горели красным.
       Подоспел Церцерсис, протиснулся между Сворденом и переборкой, перехватил руку Пятнистого и ловко пригвоздил крысу ножом к двери кубрика. Животное корчилось, пищало, размахивало лапами и било хвостом. Церцерсис оттолкнул Свордена, все еще зажимавшего Пятнистому рот, выдернул нож с насаженной крысой и размозжил ей череп каблуком.
       Пятнистый стонал.
       - Пригни его, - приказал Церцерсис.
       Сворден налег на Пятнистого, а Церцерсис тем временем прижал его искалеченную руку к палубе и откромсал оставшиеся обрубки пальцев.
       - Вот тварь, кехертфлакш, - выругался Церцерсис, непонятно кого имея в виду - Пятнистого или крысу.
       - Сдохнет, - сказал Гнездо. Он присел на корточки и обмотал ладонь Пятнистого бинтами.
       - Дотянет, - Церцерсис ободряюще хлопнул Пятнистого по плечу.
       По кубрикам больше никто не лазил. Из жилого отсека они спустились еще на один уровень в узкий проход между гудящими трубами и проводами. Кое-где попадались закутки, отгороженные раздвижными панелями, внутри которых мигала аппаратура, по круглым циферблатам ползли стрелки, на столах лежали раскрытые тетради с записями.
       Пятнистый нянчил раненую руку, вообще потеряв всякий интерес к происходящему. Кое-как наложенная повязка подтекала кровью. Клещ часто оглядывался на приятеля.
       Гнездо, ведший остатки своры, ловко нырял в люки, пригибался там, где трубы обрастали вентилями, норовя снести череп незваным гостям, взлетал по трапам и так же ловко по ним соскальзывал, держась лишь руками за вытертые до блеска перила.
       Иногда им встречались члены экипажа, но уже без шуб и шапок, а в серых робах и сандалиях на голые ноги. В моряках не осталось почти ничего пугающего - они походили на бледные тени умерших, которые не заметили, что жизнь окончательно ушла из тел, и безразлично продолжали выполнять свои обязанности. Лишь их глаза при случайной встрече со взглядами своры порождали дрожь - чудилось, что из пыльной пустоты зрачков этих как бы мертвых тел наблюдало за внешним миром иное существо - всемогущее и равнодушное.
       Сильнее ощущался привкус радиации. Монотонный голос, доносящийся из отверстий внутренней связи, заглушался пыхтением пара, который вырывался из соединений труб. Сворден слышал слабое шуршание под дырчатым настилом палубы. Но на крыс это не походило. Там двигалось нечто более мелкое и гораздо более многочисленное.
       Внезапно Гнездо остановился и предостерегающе поднял руку. Сворден придержал Пятнистого за плечо. Клещ присел было на корточки, но тут из дренажных отверстий поползли тараканы - сначала по одному, а затем - набирающими силу потоками. Насекомые покрыли все пространство до люка шевелящимся ковром, сотканным из обычных мелких синих экземпляров с вкраплениями больших белых и совсем уж огромных прозрачных - порождений скверно защищенного реактора.
       - Стоять, - сказал Церцерсис. - Не двигаться.
       Свет померк. Сворден увидел, что из следующего отсека навстречу им движется нечто бесформенное, заполняя весь проход. Гнездо попятился, оттесняя Клеща и Пятнистого. Сворден остался недвижим, лишь ухватился за трубы. Церцерсис пробрался вперед.
       Из темноты появились щупальца, покрытые редкими щетинками.
       - Трахафора! - Гнездо качнулся назад.
       Клещ и Пятнистый развернулись и навалились на Свордена. Руки соскользнули с влажных труб, и он опрокинулся на спину. Тем не менее, ему удалось схватить беглецов за ноги, и те тоже повалились на палубу. Они ворочались в узком проходе, пытались ползти, пинались, но Сворден держал крепко.
       В образовавшейся куче невозможно было разобрать, что же происходило впереди. Тогда Сворден ловко перекувырнулся назад, оседлав Клеща и Пятнистого. Те забились еще сильнее.
       - Тихо, - повернулся к ним Сворден и дернул каждого за ухо.
       Церцерсис и Гнездо продолжали стоять неподвижно. Трахофора шевелила усами. Под тонкой морщинистой кожей что-то переливалось. Заостренное окончание тела, густо покрытое щетинками, дергалось из стороны в сторону. Церцерсис направил на нее фонарь, и тогда стало понятно, что трахофора почти прозрачна.
       Узкий луч света впитывался белесой оболочкой, поглощался точно вода, чтобы растечься внутри громадного тела мириадами ручейков. Многочисленные течения разносили световые частицы, постепенно превращая трахофору в подобие сверкающей драгоценности. Каждая щетинка засияла глубокой синевой, а от малейшего движения на оболочке возникали светлые круги. Круги расширялись, распадались на отдельные кольца, которые сталкивались между собой, разрывались, сливались и постепенно угасали.
       Свордену показалось, что он видит внутри трахофоры нечто темное, старательно огибаемое световыми потоками. И это темное пятно прорастает множеством нитей, которые тянутся внутри тела, образуя сложные узоры.
       Свет погас. Трахофора вытянула щупальца, поднесла их к скопищу тараканов. Воинство насекомых вышло из транса, зашевелилось. Щупальца напряглись, раздулись, в оболочке вскрылись дыхальца, судорожно пульсирующие, выдавливая слизь. Насекомые принялись вбуравливаться в появившиеся отверстия. Сначала по одному, точно высылая вперед разведчиков, а затем, словно получив сигнал о безопасности выбранного пути, ринулись массой.
       Щупальца не могли поглотить всех насекомых сразу. Шевелящийся ковер покрыл переднюю часть трахофоры. Тараканы срывались, дождем падали на палубу и вновь начинали восхождение к дыхальцам по спинам собратьев.
       Тут под слоем насекомых что-то взбугрилось и выстрелило под потолок клубком новых щупалец. Они развернулись огромными зонтиками, потыкались в переборки, оставляя на трубах и проводах пятна слизи, пригнулись к палубе.
       - Кехертфлакш, - выставив перед собой нож, Церцерсис попятился, заодно оттесняя назад и Гнездо.
       - Голодная тварь, - сказал Гнездо. - За так не отделаемся.
       Зонтики ползали по палубе. К шелесту насекомых присовокупилось хлюпанье слизи. Казалось, трахофора тщательно вылизывает металл многочисленными слюнявыми языками.
       - Сворден, - позвал Церцерсис.
       - Здесь.
       - Давай одного сюда.
       Сворден оглянулся. Пятнистый и Клещ обессиленно скребли пальцами палубу.
       - Кого?
       - Любого, кехертфлакш!
       Сворден встал, схватил Клеща за шиворот, рывком поставил на ноги и развернул к Церцерсису. Пятнистый замер, сложив руки на затылке. Гнездо перехватил Клеща и подтянул к себе. Клещ слабо отмахивался.
       Тем временем одна из щупалец оторвала гигантскую присоску от палубы и потянулась в сторону людей. Внутреннюю поверхность присоски усеивало множество крючков.
       Церцерсис присел на корточки, и внутри воронки оказалась голова Клеща. Оболочка сжалась, заключив ее в плотный капюшон. Тело задергалось, ноги подогнулись. Из под края присоски заструилась кровь. Одежда на Клеще зашевелилась. Кое-где ткань порвалась, из прорех вытянулись тонкие отростки с коготками. Коготки вцепились в куртку и брюки, отростки напряглись. Тело Клеща стало втягиваться в щупальце.
       Сворден дернулся вперед, вытянул руку. Церцерсис предостерегающе каркнул, полоснул лезвием по его ладони, а Гнездо ударил локтем ему в живот. Сворден задохнулся, скрючился.
       Щупальце оторвало Клеща от пола. Кровь полилась дождем. Трахофора корчилась. По плотной оболочке пробегали волны судорог. Слышался хруст сминаемого тела. Пятнистый начал смеяться - истерично, с повизгиванием.
       - Заткни его, - сказал Церцерсис.
       Наконец-то набрав воздуха, Сворден лягнул ногой. Пятнистый захлебнулся.
       Стряхнув остатки насекомых, трахофора подадась назад. Разбухшее тело еле протискивалось сквозь люк. Нити слизи тянулись за щупальцами, которые постепенно укорачивались. Волоски щетины вибрировали, отчего трахофора порождала низкое гудение, точно электрический трансформатор. С ноги Клеща слетел ботинок и плюхнулся в лужу.
       Напоследок изрыгнув неаппетитный комок какой-то дряни, трахофора исчезла в темноте.
       Сворден посмотрел на ладонь. Царапина оказалась ерундовой и почти не кровоточила.
       - Руку дай, - попросил Пятнистый.
       Сворден помог ему подняться. Гнездо бочком подобрался к люку, опасливо туда заглянул. Под ногами хрустели приклеившиеся к слизи насекомые.
       - Вроде чисто, - сообщил Гнездо, посветив фонариком.
       - Слишком тихо, - сказал Церцерсис.
       И действительно - внутри дасбута исчезли почти все шумы. Прекратилась радиопередача на непонятном языке. Ушел за грань слышимости гул работающих машин. Даже звук шагов изменился - казалось, что ступаешь не по металлической поверхности тяжелыми ботинками, а по толстому ковру босиком.
       - Уже близко, - Церцерсис посмотрел вверх, как будто мог что-то увидеть сквозь переборки. - Кехертфлакш!
       - Успеем, - сказал Гнездо. - Если побежим, то успеем.
       - Вперед! - сплюнул Церцерсис, и они побежали.
       Вслед за тишиной начала сгущаться тьма, словно в узкое пространство отсеков дасбута откуда не возьмись высыпали тучи мельчайшей мошкары. Или кто-то неосторожным движением расколол голографическую пластину, отчего ясное изображение реальности поблекло, потеряло детали, стало зернистым.
       Мир сжимался. Сворден спиной ощущал, как мрак следует за ними по пятам, кусками жадно отхватывая отсек за отсеком, переборку за переборкой.
       Театр. Железный театр. Пришедший в негодность и теперь сминаемый колоссальным прессом. Ржавые декорации, в пыльном сумраке которых притаились жуткие маски для бутафорских трагедий. Полутрупы осклабились, пытаясь дотянуться до бегущих гнилыми руками, а черные многоножки кишели в лохмотьях разлагающейся плоти.
       Густел приторный смрад. Легкие отказывались дышать таким воздухом. Лишь воля заставляла вбирать это гноище сквозь стиснутые зубы, ощущая как зловоние заполняет рот, захлестывает горло и стекает по гортани тяжелым потоком отвратительной слизи.
       Хотелось откашляться, а еще лучше - выблевать мерзкую жижу вместе с желудком, остановиться, упасть на колени, упереться руками в палубу и до бесконечности отплевывать кровавые куски отравленных внутренностей.
       Трубы все ниже нависали над головой. Плечи задевали многочисленные выступы, рукоятки, краны. Ноги спотыкались о ступеньки трапов и камингсы. Свордену казалось, что дасбут съежился, ощетинился, выпустил металлические когти, готовый вцепиться мертвой хваткой в своих врагов.
       Внезапно пришло облегчение. Церцерсис, Гнездо, Пятнистый и Сворден протиснулись сквозь последний люк, за которым узкая глотка дасбута сменилась просторным отсеком.
       Вдоль длинного прохода темнели громады десантных машин, танков, баллист, установленных на подъемниках. Срезы направляющих шахт походили на гроздья сот.
       Церцерсис посветил на каждого фонариком. Гнездо дрожащими руками утирал пот, от которого грязные космы слиплись в сосульки. Пятнистый остекленело смотрел перед собой. Рвотная пена застыла на подбородке. Мокрые штаны прилипли к ногам. Сворден глубоко дышал. К смраду он то ли притерпелся, то ли воздух и вправду стал чище. Рука все еще сжимала капюшон Пятнистого.
       - Отпусти его, - сказал Церцерсис.
       Сворден разжал онемевшие пальцы.
       - Чучело, ты зачем этот хлам на себе тащил? - почти нежно поинтересовался Церцерсис.
       - Прилипчивая тварь, - хрипло засмеялся Гнездо и посмотрел на свои ладони. Руки ужасно тряслись.
       Пятнистый заступил за спину Свордена.
       - Он с нами, - сказал Сворден. - Если надо, я его и дальше потащу.
       - Ладно, - сплюнул Церцерсис, - некогда разбираться, кехертфлакш.
       Он повернулся и прошелся вдоль ангара. Сворден двинулся следом, притрагиваясь к каждой машине. От них пахло теплом и радиацией - оболочка ядерных двигателей порядком поизносилась. Некоторые экземпляры оказались повреждены - сорваны пластины активной защиты, броня оплавлена, покорежены гусеницы.
       - Какая? - спросил Церцерсис.
       - Вот, - Сворден постучал по борту баллисты. - Но нужно проверить...
       Тишина разбилась - ясный звонкий голос на все том же незнакомом языке объявил:
       - Ахтунг! Ихь фанге мит дем аншлиссен дэс редуциргетрибес ан. Ди координатен дес у-боотес зинд зектор хундерт айнс, унтерзектор бэ. Алле Флакш'с динстен зайен берайт цур видерхерштеллунг дер гештальт. Отсчет! Сто, девяносто девять, девяносто восемь...
       - Некогда, кехертфлакш, проверять! - заорал Церцерсис. - В машину!
       Сворден упал в водительское кресло, пробежался по клавишам. Баллиста заурчала.
       - Семьдесят три, семьдесят четыре...
       - Все?
       В соседнее кресло уселся Церцерсис.
       - Подъемник готов! - крикнул в люк Гнездо.
       Пятнистый неуклюже пробрался на место позади водителя.
       Машина дернулась. Загудел подъемник. Сворден посмотрел в перископ, но пока ничего нельзя было разобрать. Гнездо забрался внутрь и задраил люк.
       - Держитесь крепче, - предупредил он. - Сейчас сработает катапульта.
       - Шестьдесят, пятьдесят девять...
       На днище баллисты обрушился мощный удар. Свет моргнул. По навигационному экранчику пошли помехи. Задребезжали плохо подогнанные плиты защиты реактора. Запыхтели компенсаторы. Натужно взвыл гироскоп.
       Рот наполнился горькой слюной. Сворден вцепился в поручень, но это мало помогло - машину сильно мотало.
       - Выравнивай! - прохрипел Церцерсис.
       - Сорок четыре, сорок три, сорок два... - для звонкого голоса не существовало преград.
       Сворден оскалился. Пальцы соскальзывали с клавиш. Резкими хлопками срабатывали компенсаторы. Стрелка баланса неумолимо отклонялась от вертикали.
       - Утюг! - заорал Гнездо. - Летающий утюг!
       Пальцы Пятнистого вцепились в плечи Свордена, но стряхнуть их времени не оставалось. Баллисту переворачивало. Сворден ясно чувствовал как неуклюжая машина все круче заваливается на правый борт.
       - Двадцать два, двадцать один, двадцать...
       Еще один удар - куда-то в район гусениц. Баллиста затряслась, ее поволокло юзом. Перед вздыбился, и машина на мгновение замерла. Сворден выплюнул кровь и припал к перископу. Мир медленно поворачивался - баллиста кормой уходила в воду.
       - Одиннадцать, десять, девять...
       Во время падения их развернуло к дасбуту, и Сворден увидел невероятную картину. От кальдеры через весь мир протянулось нечто, похожее на ус. Колоссальное сооружение величаво изгибалось, приближаясь к дасбуту. Казалось, что оно собрано из грубо склепанных стальных колец, но вряд ли какой металл мог выдержать столь чудовищную нагрузку. Темный раструб на конце уса замер над кормовой рубкой, позади которой все еще шел дымок.
       - Три, два, один, ноль! Наведение завершено.
       Сворден вцепился в клавиши. Двигатель взревел. Баллиста рванула вперед. Машина выровнялась и развернулась. Вверху, прямо по курсу, расплывалось темное пятно гноища.
      

    Глава вторая. ГНОИЩЕ

      
      
       - Отбросы, кехертфлакш, помойка, - пробурчал Церцерсис. - И девка твоя...
       - Она не моя, - возразил Сворден.
       - Ха! - Церцерсис провел пальцем по шрамам, будто проверяя - не исчезли ли куда. - То-то она на тебе с самого начала вешалась. Почуяла защитничка...
       - Хватит уже.
       - Прикинулась, - Церцерсис плюнул. - Баба в своре - корму больше. Вот как говорят! Соображаешь? А эта... Кехертфлакш! Прикинулась мальчишкой, стерва!
       Свордену надоело возражать. Тема Пятнистой-Флёкиг и ее превращений из девочки в мальчика и обратно все еще оставалась болезненной для Церцерсиса. Стоило каким-то боком ее затронуть, как уже ничто не могло пресечь потоки яда, которые Церцерсис изливал на Пятнистую. Он так и продолжал ее звать - Пятнистая, кривя губы и сжимая кулаки.
       Несмотря на все усилия Свордена как-то предугадывать течение разговоров и вовремя отклоняться от чреватой подводными камнями темы в более глубоководные и спокойные фарватеры, Церцерсис все же умудрялся даже в безобидной болтовне напороться на шхеры по имени Пятнистая.
       Постепенно у Свордена укрепилось ощущение, что обсуждение преображения Пятнистого в Пятнистую, чучела в стерву - единственное, что по-настоящему интересно Церцерсису. Только тот это тщательно скрывает.
       - Возьми ее себе, - предложил Сворден, решив проверить догадку.
       Церцерсис закряхтел, взял со стола наушник, послушал. Ничего, кроме разрядов забортного электричества, оттуда не доносилось. Шум мира, вывернутого наизнанку. Но Церцерсиса успокаивало.
       - Страх, - он выпрямил указательный палец, возвращаясь к прерванному разговору, - страх есть кратчайший путь к цели. Скажу больше - это вообще единственный путь к цели. Убеждения, уговоры, посулы - все, что угодно, лишь маскируют стремление породить страх - страх не оправдать надежд, потерять лицо, разочароваться в идеалах.
       - Значит, Блошка и остальные умерли из-за страха? - уточнил Сворден.
       - Я говорю о людях, а не отбросах! Блошка, Крошка, Мондавошка, кехертфлакш, - все они лишь части единого организма. Один - лапки, другой - усики, третий - брюшко. По отдельности каждый - тупая скотина, червяк. Но если их собрать, то можно получить нечто похожее на человек. Заметь - похожее. Не более того.
       - Но они - люди?
       Церцерсис посмотрел на Свордена:
       - Блошка - человек? - пришла его очередь уточнять. - Пятнистый... тьфу, Пятнистая - человек?!
       - Разве нет? - спросил Сворден. - Выглядят они как обычные люди. Две руки, две ноги, голова, перьев нет.
       - Вот ты о чем, - Церцерсис потер глаза. - Слыхал я о такой мути. Слыхал. Человек - отдельно. Так вот, брось!
       - Что бросить?
       - Думать так брось! Нет никаких людей по отдельности, понятно? Нет! Если ты по отдельности жрешь или там в гальюне сидишь, то это еще не делает тебя человеком.
       - То есть, ты тоже не человек? Не отдельный человек? - поинтересовался Сворден.
       - Не отдельный, - согласился Церцерсис. - Постой, уж не считаешь ли ты себя...?
       Сворден промолчал. Церцерсис хлебнул из кружки.
       - Невозможно, кехертфлакш, жить в одном месте! Вот представь, что твоя, - Церцерсис скривился от отвращения, - твоя... хм, Флекиг вылезла из-под теплого одеяла, взяла нож и пришила бы, ну, например, Червяка. Дрянь существо, никчемное, только воздух портит, но все к нему как-то притерпелись. Ну, вот так случилась - прирезала его из-за отвращения. Считал бы ты себя виноватым?
       - За то, что она зарезала Червяка?
       - Мерзкого Червяка.
       - Она бы никогда этого не сделала.
       - Почему? - Церцерсис подался вперед так, что Сворден легко мог укусить его за нос. Но не стал.
       - Я бы ей не позволил.
       - Ты ведь спал, - объяснил Церцерсис. - Накувыркался ночью и заснул.
       - Тогда, конечно, считал, - пожал плечами Сворден. - Я ведь в ответе за нее.
       - То есть, она - часть тебя?
       - В каком-то смысле, - сказал Сворден. - Она самостоятельный человек, но...
       - Подожди, - Церцерсис еще ближе наклонился к Свордену, и тому пришлось отодвинуться. - Ты хочешь сказать, что ты и она - отдельно? Вот здесь - она, вот здесь - ты? Так? - Церцерсис развел руки.
       У Свордена возникло странное чувство, что они говорят на совершенно разных языках. Слова употреблялись те же, но смысл их не совпадал.
       - Э-э-э... так.
       - По отдельности мы бы здесь все сгнили. Кто пошел бы на поверхность? Кто бы чинил помпы? Каждый по отдельности? - Церцерсис с сомнением посмотрел на свою руку, точно ожидая, что она отделится от тела и отправится по своим делам.
       - Но если никто этого делать не будет, то все погибнут. Каждый это понимает. Поэтому и берут на себя часть общей работы.
       - Ха, даже если эта часть - быть приманкой для дерваля? - спросил Церцерсис.
       - Риск есть везде, - ответил Сворден, но тут же вспомнил Блошку - на существо, которое осознавало всю опасность предприятия, она никак не походила.
       - Где ты такого дерьма нахватался? - вздохнул Церцерсис. - Вот, посмотри, - он растопырил пальцы, - это - Блошка, это - Гнездо, это... - Церцерсис сжал кулак. - Все они - это я. И только я решаю - кому помпы чистить, а кому на корм пойти.
       - И как же ты решаешь? То есть, нет. Как ты заставляешь их выполнять то, что решаешь?
       - А как ты заставляешь себя отливать? - спросил Церцерсис. - Тут и заставлять не надо. Нужно захотеть. Все остальное - дело редуктора.
       - Редуктора? - переспросил Сворден.
       - Да, редуктора, - подтвердил Церцерсис.
       - Тот, который на баллисте?
       - Да.
       - Ну, хорошо. Редуктор. И что же он делает?
       - Вот, - Церцерсис выпрямил пальцы, затем медленно сжал их в кулак.
       Такое мы где-то проходили, мелькнуло у Свордена. Страх, презрение к человеку плюс лучевые технологии превращения гордого звучания в бурление желудка - сытого или пустого - разницы нет.
       - У меня появилась идея, - Церцерсис встал, подошел к крану и налил еще воды. Громко отхлебнул.
       - Приди с той стороны в наш мир могущественные люди, отдельные люди, такие, о которых ты толкуешь, то они немедленно начали бы наводить здесь свои порядки. Ведь они бы нас пожалели. Жуткий мир. Кровавая бойня. Блошек не бережем. Жалость - страшное чувство, Сворден. Она заставляет думать, что весь мир в твоей власти. Или желать этого.
       - Что тут плохого? - спросил Сворден. - Разве в мире нет ничего, что надо изменить? А если пришельцы так могущественны, то почему бы им не взяться за это?
       - Мир - дерьмо, кехертфлакш, - Церцерсис подергал двумя пальцами кончик носа. - Но из мешка дерьма и мешка галет получится два мешка дерьма. И даже здесь, - Церцерсис топнул по палубе, - стоя по колено в гноище, мне жутко представить, во что превратят мир твои отдельные пришельцы. Они будут жалеть совсем неправильные вещи.
       - Вовсе они не мои, - сказал Сворден.
       Что-то поскребло по обшивке, породив протяжный гул. Все внутри задрожало. Кружка с водой сдвинулась к краю. Сворден вернул ее на центр стола.
       По коридору затопали. Дверь отодвинулась, и внутрь заглянул Кронштейн, как обычно перепачканный смазкой. Кожаная шапка съехала на одно ухо, темные очки-консервы задраны на лоб. Зубами он привычно прикусил длинный болт.
       - Усадка! Утряска! - сообщил Кронштейн. - Вода просочилась в трюмы! Помпы забило! - болт на каждом слове перемещался из одного уголка рта в другой и обратно. - Трави давление в гальюнах!
       - Было у отца два сына, старший - умный, младший - трюмный, - проворчал обычную присказку Церцерсис. Он всегда ее повторял, как только Кронштейн попадался ему на глаза, непонятно что имея в виду. - Чего тебе, человек?
       - Так говорю же - вода в трюмах! - Болт переместился почти к левому уху Кронштейна. - Пожар в торпедном отсеке! Приступаю к стабилизации глубины без хода!
       - Сходи проверь, - кивнул Церцерсис Свордену.
       - Пятнистую прислать? - уточнил Сворден.
       - Кехертфлакш!
       - Я так и понял. Пошли, - Сворден вытолкал Кронштейна в коридор, вытащил у того изо рта болт и положил в карман.
       - Суши выгородки! - во рту механика чудом возник новый болт. Из карманов он точно ничего не доставал.
       Спуск на нижние уровни кладбища затопленных дасбутов замедлялся тем, что каждый люк на пути приходилось отпирать и запирать - Церцерсис свирепо следил за герметичностью отсеков. Кремальеры и клинкеты отлаживались и проверялась до тех пор, пока Церцерсис самолично не обследовал и одобрял каждую переборку. Или не одобрял. Тогда у механиков наступали особо трудные вахты.
       Но на нижних уровнях добиться герметичности почти невозможно. Там, в толще жидкого грунта, покоились самые древние дасбуты, ржавеющие и сминаемые колоссальной тяжестью многих поколений металлических отложений. Гноище постепенно просачивалось в трюмы, заполняло отсек за отсеком, палубу за палубой, пока полностью не отвоевывало мертвую машину у людей. Тогда приходилось отдавать концы переходов через затопленный дасбут, и возводить обходные из одной части колонии в другую. Если таковые пути требовались. Иначе потерявших связь просто бросали умирать.
       Выискивать тонущие дасбуты и являлось одной из обязанностей Кронштейна. Он единственный, кто знал каждый закоулок гноища как свои болты в зубах. А малейшую течь чувствовал, словно прыщ на собственной заднице.
       - Команде приступить к курсовой задаче "раз"! - проорал механик в первый подвернувшийся выгороженный закуток. Оттуда немедленно запустили обрезком трубы.
       Сворден поймал железяку и аккуратно положил на палубу. Из закутка выполз Червяк, опираясь на культи и принялся ощупывать вокруг себя единственной уцелевшей рукой. Сворден подтолкнул к нему кусок трубы.
       - Шещо шашашаша? - прошепелявил, пуская обильные слюни, Червяк. Бельмастые глаза пытались хоть что-то разглядеть в скудно освещенном проходе.
       Кронштейн остановился, вернулся и присел на корточки перед калекой.
       - Продуть баллоны гальюнов! - проорал в ухо Червяку.
       Червяк махнул железякой, но Кронштейн перехватил ее, вытащил изо рта болт и запихнул в ноздрю калеке. Червяк взвизгнул, заелозил, пытаясь уползти в закуток. Из носа потекла кровь.
       - Шашаль шашаший! Шашаль шашаший! - причитал Червяк, пытаясь ухватить головку болта обрубками пальцев.
       Сворден поковырял ногтем в зубах, терпеливо дожидаясь конца представления. Являясь существом мерзким, Червяк особого снисхождения не заслуживал. Поговаривали, что на культях он ловко пробирается по гноищу, выискивает еще более немощных - умирающих стариков и детей, и высасывает из них кровь.
       Отвесив Червяку напоследок оплеуху, Кронштейн выпрямился и сдвинул новый болт в уголок рта:
       - Команду отпустить на берег! Дежурным по вахте приступить к уборке кают!
       Он их выхаркивает из горла, решил Сворден. Выблевывает из желудка. Сворден попытался вообразить внутренности Кронштейна, забитые железками, и как тот пополняет свой запас, столь щедро расходуемый болты на Червяков и ему подобных уродов. Картина получалась сказочная.
       Чем ниже они спускались, тем тише становилось. Казалось, ледяной воздух подмораживает все звуки, отчего привычный шум пара в плохо отцентрированных турбинах, шелест воды в трубах сменялись тяжелой тишиной. Она подкрадывалась откуда-то снизу, просачивалась сквозь трещины в корпусе, постепенно затапливая палубу за палубой, отсек за отсеком. С каждым шагом Сворден и Кронштейн все глубже окунались в черное безмолвие, которое нестерпимо хотелось нарушить. Любым способом.
       Кронштейн принялся тихо бормотать. Сворден прислушался:
       - Основным боевым назначением корабля является... эээ... поражение боевым воздействием сил и средств противника. Организация корабля строится... хм... в соответствии с его боевым предназначением на основе задач... да, задач... решаемых данным классом кораблей, - Кронштейн неистово чесал затылок, вспоминая подробности Общего уложения флотской службы. - Организационно-штатная структура корабля устанавливается его штатом... Так, свистать всех наверх... Во главе корабля стоит... да, понятно, что командир корабля. В помощь командиру корабля назначается... назначается... - тут Кронштейн даже остановился, вцепившись в промасленный затылок уже обеими руками. - Ах, да, конечно же! ...старший помощник, являющийся первым заместителем командира корабля. Весь личный состав корабля составляет его экипаж...
       - Хорошо, - сказал Сворден, слегка подтолкнув Кронштейна в спину. - Откуда такие познания, дружище?
       - Читаю, - объяснил тот. - Очень много читаю.
       Образ механика, листающего на досуге "Общее уложение", "Типовое корабельное расписание" или "Незыблемые правила вахтенной службы", да и вообще держащего в руках нечто, кроме трофейных книжек с пахабными картинками заставил Свордена похлопать Кронштейна по плечу.
       Через несколько отсеков они наткнулись на прокладочные работы. В свежевырезанное отверстие внутреннего корпуса втискивался плазменный резак, вокруг которого собрались Торпеда, Сморкалка и Две полоски. Едко воняло поглотителем и остывающей металлокерамикой. Тишина, наконец-то, испуганно жалась по темным углам, уступив место жаркому спору по узкоспециализированному вопросу:
       - Глотка! - Торпеда комкал на груди прожженную куртку. - Говорю же, глотка!
       - Дифферент! - Сморкалка утирал безостановочно текущую из носа мокроту и тыкал перепачканным пальцем в схему. - Предельный килевой дифферент!
       Две полоски хранили молчаливый нейтралитет, всеми четырьмя руками расталкивая спорщиков. Судя по хрипоте в голосах, дело приближалось к поножовщине.
       - Команде по местам стоять! - проорал Кронштейн, перегнулся через руки Двух полосок и втиснул Сморкале в ноздри по болту. - Торпедные аппараты товсь!
       Сворден отобрал у Торпеды кортик.
       - О чем спор?
       - О дифференте, - сказала левая половина Двух полосок.
       - О глотке, - возразила правая половина.
       - Раком он стоит, раком! - брызгал слюной Торпеда. - Концы бросим вниз и уже на нижнем ярусе, как дерьмо в гальюне!
       - Диффергент, - уперся Сморкалка. - Эт тегя гаком за гагие штучки постагят... всех утопишь... мугак!
       - На попа... на попа... - Торпеда уже задыхался, лицо его посерело, язык выпячивался между губ синеватым слизнем. - Вертикально... глотка здесь, глотка...
       Кронштейн отобрал у Сморкалки схему:
       - Дай сюда, чучело. Мы здесь, так?
       - Так, - Сморкалка поглубже запихал металлические затычки.
       - Предельные углы где вымеряли?
       - Как и полагается...
       - По осевой, - буркнул Торпеда. Две полоски согласно закивали.
       - Сопротивление грунта учли? - продолжал допытываться Кронштейн.
       - Пго эго и тогуем, - сказал Сморкалка. Лишенный стоков, он, судя по всему, начал изнутри переполняться мокротой. Глаза его уже заволокло зеленоватой дурной мутью. - Нег готки згесь, нег!
       - А вот это что по-твоему? - указал Кронштейн. - Вот здесь что торчит?
       - Э-э-э... дасбут? - спросил Сморкалка.
       - Не пароход! - рванул на груди куртку Торпеда.
       - И какой же дасбут? - вопрошал Кронштейн, встряхивая одной рукой за шиворот Сморкалку, а другой тыча в лицо схемой. - Какой же, а?
       - Я его порву! - сообщил Свордену Торпеда. - Пусти меня. Я бешеный!
       - Порвет, - кивнула одна половинка Двух полосок.
       - Не порвет, - кивнула вторая половинка.
       Кронштейн нацепил схему на крюк, вытащил изо рта болт и нацелился воткнуть его Сморкалке в глаз.
       - Ты, чучело, когда режешь проход прежде поинтересуйся, что за канистра под тобой жидкий грунт хлебает! Ага?
       - Ага! - зажмурился Сморкалка.
       - А лежит под тобой Ее Императорского Высочества Флагманский Ракетоносец "Проныра". Усек? - Сморкалка кивнул. Кронштейн потребовал:
       - Повтори!
       - Пгоныга!
       - Полностью!
       - Иго Игегагоского Выгочегва Фгамагий Гагегоногец Пгоныга!
       - За такое произношение с тебя заживо шкуру содрать мало, - поморщился механик, но затем поинтересовался:
       - И чем знаменит Ее Императорского Высочества Флагманский Ракетоносец "Проныра"?
       Сморкалка гулко сглотнул.
       - А знаменит Ее Императорского Высочества Флагманский Ракетоносец "Проныра" водоизмещением. Он был самым большим дасбутом, пока не пошел в гноище, понял, чучело?
       - Таг тогно!
       - Боевая тревога! Дасбут к выходу в море приготовить! И что это по-твоему означает? - продолжил Кронштейн допрос с пристрастием. Но ответа дожидаться не стал. - А означает это, чучело, что Ее Императорского Высочества Флагманский Ракетоносец "Проныра" выдержит очень большое количество "глоток". Очень. Сечешь?
       - Сегу.
       - Тогда режь, - пожал механик плечами.
       Сворден отпустил Торпеду. Тот, отвесив Сморкалке оплеуху, мгновенно успокоился. Затем вместе с Двумя полосками ухватился за резак. Аппарат заурчал, погружаясь в корпус дабута. Сморкалка подтянул баллон с охладителем и принялся поливать раскаленную броню. Облака пара с шипением вырывались из отверстия.
       - Пошли, - сказал Кронштейн Свордену. - В другом месте переберемся.
       Через тамбур-шлюз они перешли в следующий отсек и спустились на среднюю палубу. Оттуда по узкому переходу переползли в другой дасбут.
       - Подняться на перископную глубину! - командовал Кронштейн. - Приготовится к поднятию перископа! Включить аварийное освещение! - источник команд флотского устава казался неистощимым. Для Свордена это тоже оставалось загадкой - откуда тот их выуживал. Как болты.
       Они продолжали погружаться. Отсек за отсеком, палуба за палубой, уровень за уровнем, "глотка" за "глоткой". Мир, сотворенный из мириад отработавших свой ресурс "дасбутов", все глубже заглатывал их. Кронштейн и Сворден шли бесконечными коридорами, открывая и закрывая люки, съезжали по перилам трапов, опускались по скобам и веревкам, шлепали по вонючим лужам гноища, в которых копошилась какая-то мерзость.
       Редкие встречные неприветливо кивали и продолжали свои непонятные дела в синем полумраке аварийного освещения.
       С какого-то момента тишина начала отступать. Кронштейн прекратил бормотать. В шумы работающих энергетических установок и пыхтящей гидравлики вплетались посторонние звуки. Гудели корпуса, сжимаемые тяжестью верхних наслоений, где все новые и новые дасбуты медленно погружались в вязкое вещество гноища. Скрежетали друг о друга обшивки лодок. Шуршали пузыри воздуха - последние выдохи раздавленных дасбутов.
       Разноцветная ржавчина расползалась по переборкам, поёлам и подвалоку. Красные, оранжевые, зеленые языки покрывали металлические поверхности бугристыми влажными язвами. Казалось, рука касается не мертвого материала, а живого тела, охваченного неизвестной болезнью, обжигающей кончики пальцев огнем лихорадки.
       - Плохо дело, - качал головой Кронштейн, проводя обслюнявленным болтом по пятнам ржавчины. - Дрянь дело, - чем глубже они погружались, тем больше вменяемых фраз разбавляли корабельно-уставной лексикон механика.
       Поначалу это были редкие вкрапления слов-оценок: "плохо", "дрянь", "никуда не годится", "все крахом идет". Затем между ними редкими пузырями, но со временем все чаще и чаще всплывали: "немедленно подтянуть крепления", "захватить сюда Штангеля и продуть гидравлику", "организовать приборку отсеков и проверку энергоустановки".
       - Трудная работа, - сказал Сворден.
       - Не девок в кубрике тискать, - согласился механик. - И здесь никуда не годится. Опять ржавчина появилась. Никому дела нет. Все надо чистить, и там тоже. А тут - болты затягивать, пробки ставить. Соблюдать режим тихого хода!
       Доставая из подсумка инструмент, Кронштейн останавливался подтянуть крепления, простучать подозрительный участок трубы, замерить напряжение в бортовой сети.
       Иногда они натыкались на ремонтные группы, которые сосредоточенно копались в переплетениях проводов силовых установок, по направляющим рельсам перетаскивали громоздкие агрегаты смутного назначения, разбирали на части округлые туши торпед.
       Свордену приходилось терпеливо ждать, пока Кронштейн обстоятельно расспросит о неполадках, со вкусом обсудит похожие случаи и методы ремонта, посетует на недостаток запчастей и толковых помощников, ободряюще похлопает коллег по спинам и, засунув очередному зазевавшемуся в нос болт, удовлетворенный потопает дальше, пряча в подсумок позаимствованный без спроса моток провода, шланг, крепление, кусачки, отвертку или какой другой инструмент.
       Но и своими запасами Кронштейн, в случае острой потребности, делился щедро и без раздумий. В его руках возникали весьма неожиданные, но, судя по восторженным восклицаниям механиков, самые необходимые приспособления. Да и на болты, которые он норовил засунуть всякому в ноздрю, особо не обижались - достаточно немного бдительности, чтобы не попасться на очередную уловку Кронштейна и не заполучить в нос железку.
       Наконец, они дошли. Спертый воздух, непрерывный вой помп, сквозь который, однако, ясно слышался хруст деформирующихся корпусов. Чудовищное давление ни на миг не переставало пережевывать крепчайшую сталь и металлокерамику, все глубже вонзая зубы в тела дасбутов. Здесь уже отсутствовали прямые линии и гладкие обводы - все искривлено, искажено, точно в болезненном сне. Бездна крепко держала свою добычу и упрямо тянула в свое логово.
       Кронштейн прекратил бормотать - перечислять встречающиеся неполадки оказалось делом безнадежным. Борьба за живучесть проиграна вчистую, и окончательное поражение оставалось вопросом времени.
       Сворден пробирался вслед за механиком сквозь завалы, образованные вдавленной внутрь обшивкой, через провода, выдранные из коробов и свисающих плотными завесами, где с трудом удавалось найти подходящий по размеру промежуток между толстыми свитками кабелей дабы протиснуться дальше.
       - Здесь уже не пройдем, - Кронштейн присел на корточки над ведущим в трюм люком. - Принять балласт и погрузиться с дифферентом три!
       Сворден лег на живот и заглянул внутрь. Свет фонаря мешал что-либо разглядеть.
       - Выключи, - сказал Сворден. - Я и так все увижу.
       Кронштейн убрал фонарь.
       - Течь под нами, - сказал он. - Два градуса влево и прямое попадание! Если рванет здесь, то не успеем задраить переходы. Дрянь дело, суши переборки! Гноище пробьет до самой поверхности.
       Сворден расширил зрачки. Чернота слегка посветлела, приобрела синеватый оттенок. Гноище действительно прибывало. Оно заполняло трюм вязкой массой, в которой возникали и исчезали странные потоки. Казалось, в ней двигаются плотные косяки рыб, почти касаясь поверхности острыми гребнями. То там, то тут надувались и лопались пузыри, выпуская еле заметные сизые облачка. Протянутые трубы помп покрылись плотным слоем склизкой дряни. Все звуки тонули в этом веществе, погружая трюм в такую же вязкую, липкую тишину. А потом...
       - Там кто-то есть! - Сворден сел на колени и попытался отдышаться. От вони в горле невыносимо першило.
       - Вахтенному доложить о повреждениях! - Кронштейн ухватился за болт и задумчиво его пожевал. - Там никого нет. Ты что-то путаешь. Гноище! Дасбуту приготовиться лечь на грунт!
       Сворден закашлял, но от гадкого ощущения стекающей по горлу в желудок дряни избавиться не удалось.
       - Почудилось, чучело, - Кронштейн потянулся к Свордену с болтом, но тот перехватил его руку.
       - Я спущусь вниз, проверю помпы, - сказал Сворден. - Заодно посмотрю - почудилось мне или нет. Понял?
       Кронштейн потер запястье. Сворден отобрал у него подсумок с инструментом, надел очки и натянул маску.
       - Почудилось, чучело, - повторил механик напоследок.
       Трап тоже покрывала слизь - миазмы гноища оседали на металлической поверхности, превращая ее в нечто скользкое, податливое, точно касаешься не твердой стали, а чего-то рыхлого, студенистого и... и живого.
       Шаг. Еще шаг. Странное ощущение. Забытое чувство. Стертое воспоминание. Такой же туман. Черная жижа, которая с каждым движением поднимается все выше и выше. Свисающие отовсюду липкие веревки и исходящее от них слабое сияние. И нечто, притаившееся во мгле, - не столько пугающее, сколько отвратное.
       Ботинок касается поверхности гноища. Видение не исчезает - оно расслаивается. Как будто тысячи отражений Свордена готовятся вступить в грязь, в жижу, в топь, в слизь, в гниль, в болото. Тысячи миров готовятся принять человека в ледяные объятия. Когда это случилось? Не вспомнить. Разноцветные камешки памяти перекатываются средь зеркал, и не уследить за изменчивым узором.
       Ноги по колено погружаются в гноище. От невероятного холода хочется крикнуть. Под кожу вбивают ледяные клинья - в каждую пору, в каждую мышцу. Воля требует еще шаг, ноги подчиняются с трудом, неохотно. Рассинхронизация души и тела. Тысячи миров, тысячи Сворденов, тысячи душ, в которых живет его отражение.
       Вот оно - странное ощущение. Мучительный поиск образа услужливо подсовывает самое очевидное - тонущий дасбут, дасбут, потерявший герметичность, дасбут, чья команда более не в силах бороться с пробоинами. Ужас, страх, отчаяние, отвращение к тому, что проникает за казалось бы непреодолимый барьер души.
       Хочется вынырнуть из ядовитых миазмов, но воля - безотказный часовой механизм уничтожения трусости - заставляет сделать еще шаг.
       Неудача. Ботинок за что-то цепляется, руки соскальзывают с перил трапа, и Сворден обрушивается в гноище - весь, целиком, с головой.
       Удар прорвавшейся воды страшен - люки с оглушительными хлопками выбиваются волной, лопаются переборки, словно кто-то запихивает в гортань бешеное сверло, сдирая слизистую оболочку панелей и перегородок, вырывая куски плоти внутреннего корпуса, в клочья разрывая кровеносные сосуды энергетических шин, паропроводов, гидравлики. Сорванные с мест гладкие тела торпед вклиниваются в отсеки, пулями прошивая агонизирующее тело. Стальной молот воды обрушивается на сердце лодки, разбивает оболочки и стискивает в удушающих объятиях пылающий огонь. Чудовищный перепад температур и давления рвет как бумагу искореженный корпус.
       Восторг первобытной стихии, в чьи жернова попал отлаженный тысячелетиями цивилизации механизм души, втиснутый в прочный корпус воспитания, просвещения, долга.
       Оттолкнувшись от дна, Сворден поднялся. Гноище стекало по одежде, залепило очки и маску.
       - Забавное зрелище, хи-хи, - раздалось в темноте. - Поучительное зрелище, можно сказать. Преисполненное самым... хм... отъявленным символизмом! - голосок походил на гноище обволакивающей липкостью, как будто каждое слово превращалось в мерзкий плевок.
       Сворден поднял очки на лоб, тяжело втянул воздух - по капле, отмеренными глоточками наполняя легкие гнилью испарений. Дыхательный аппарат пришел в негодность. Стылая слизь обволакивала все тело, насквозь пропитав одежду. Несмотря на жуткий холод, двигаться не хотелось даже для того, чтобы согреться. Наоборот, хотелось навечно замереть, только бы не испытывать неизъяснимо гадкого ощущения взаимного касания кожи и гноища.
       Нелепо изломанная человеческая фигура темнела на выступающей из слизи трубе.
       - Кто ты? - медленно выдохнул Сворден, с усилием задавливая рвотные позывы. Виски стиснуло стальным обручем.
       Фигура шевельнулась. Совсем не так, как человек. Имелась в ее даже столь ничтожном движении изрядная примесь чего-то чужеродного, почти потустороннего.
       - Зови меня Парсифаль, хи-хи, - сказал человек.
       - Мерзко выглядишь, Парсифаль, - признался Сворден.
       - Да. Септические условия. Подтверждаю как бывший медик.
       Внезапно Сворден осознал, что Парсифаль говорит на незнакомом ему языке, очень похожем на тот, что он слышал в затертом льдами дасбуте. И Сворден не только его понимает, но и сам свободно извлекает откуда-то эти лающие, шершавые фразы.
       - Что ты здесь делаешь, Парсифаль? Тебе нужна помощь?
       - И каково оно - впервые погрузиться в ту гниль, которую из тебя так заботливо выкачали этой, как ее... ах, да, - Высокой Теорией Прививания? - участливо спросил Парсифаль, пропустив вопрос Свордена мимо ушей.
       Стальной обруч сжимался все сильнее. Сворден схватился скрюченными пальцами за виски и застонал.
       - Вы когда-нибудь замечали сколь противоречива наша позиция? - продолжил Парсифаль. - С одной стороны - Высокая Теория Прививания, культура самых великих человеческих отношений, дружбы, участия, любви, а с другой - легкость, с какой мы окунаемся в чужие страдания, извращения, где озверевшие люди, окормленные до кровавой рвоты человечиной, творят собственную историю? Откуда в нас подобное высокомерие? От непереносимых мук сострадания или от тайного желания в полной мере познать гнилые стороны человечности?
       Вытянутый на поверхность дасбут безжалостно резали гигантскими пилами. Они вгрызались в искореженную обшивку, все глубже проникая в хаос палуб, отсеков, кубриков. Все ближе их вой, громыханье выдираемых кранами бронированных плит защиты, под которыми пыталась затаиться покрытая струпьями душа.
       Хотелось проломить себе череп, впиться пальцами в мозг и вырвать невыносимую боль неимоверного страдания.
       - Муки совести переносимы, - сказал Парсифаль. - А знаете в чем заключается счастье?
       - Что есть счастье? - Сворден заскрипел зубами. Он уже с трудом понимал Парсифаля. Смысл некоторых слов ускользал - чудесная способность понимать и говорить на чужом языке давала сбои.
       - О, да вы опытный крючкотвор! Что есть счастье? Что есть истина? Что есть, если кроме как человечины есть нечего? - Парсифаль зашелся смехом.
       Сворден понял - сейчас он упадет. Тело все больше кренилось, как окончательно потерявшая равновесие башня, вокруг продолжал раскручиваться гигантский маховик, трюм поглотила мгла, и лишь фигура Парсифаля обретала жуткую четкость и гниющую плоть.
       Кожа свисала струпьями, в почерневших разрезах, разрывах кишели черви, на пальцах не осталось ни клочка мяса - лишь голые размозженные кости. На голове зияла чудовищная рана от неряшливо снятого скальпа. Один глаз вытек, второй повис на тонкой ниточке сосудов полусдутым шариком, и из него сочилась слизь. Губы отрезаны, и лицо приобрело пробирающую до костей ухмылку.
       - Могу поспорить на что угодно, но ОН, - Парсифаль сделал ударение, как будто Сворден знал о ком идет речь, - он сказал: "Боюсь, его не просто убили". И скорбно помолчал! Пару мгновений, не больше, - вполне достаточно для близкого друга.
       Сворден с трудом заставил себя оторвать пальцы от висков и ухватиться за трубу, на которой восседал Парсифаль. Голова должна взорваться, понял Сворден. Вот сейчас сработает заряд, и кровавый фонтан окатит кошмарную тварь. С ног до головы. С головы до ног. Эти пакостные останки, склонные к философии... А что есть философия?
       - Так вот, товарищ, - Парсифаль ткнул костяшкой в грудь Свордена, - величайшее счастье - умереть без мучений. Заснуть и не проснуться. Упасть и не подняться. Закрыть глаза и не открыть их. Вот так, - он щелкнул фалангами. - Как свет.
       Парсифаль подвинулся еще ближе к Свордену, который вдруг понял, почему эти гниющие останки перемещаются так странно. Они находились повсюду. В каждой точке заполняемого гноищем трюма - миллионы теней давно исчезнувшего тела. Стоило на чем угодно сосредоточить взгляд, как пустота пучилась все тем же болтливым и злым гнильем, послушно выдавливая ловкими пальцами скульптура из слизистой мглы скальпированный череп, истерзанное тело, обглоданные пальцы. То, что именовало себя Парсифалем, паразитировало на внимании, выпадая на нем как роса.
       - В человеке чересчур много жизни, - заявили останки, копаясь фалангами в отверстых ранах и выковыривая оттуда червей и многоножек. - Надо пробить в человеке огроменную дыру, чтобы жизнь быстрее схлынула. Это особое искусство! Искусство не уступающее лекарскому. Вас этому, увы, не учат. Мимикрия, социальная адаптация, интриганство, скрадывание. А вот здесь, - Парсифаль стиснул длинную многоножку зубами, - здесь упущение.
       Сворден сделал еще шаг. Только бы эта тварь продолжала сосать его мозги и дальше. Урча от удовольствия и разглагольствуя. Где же она таится в спутанных кишках агонизирующего дасбута?
       - Я представляю что он рассказал, хи-хи, - Парсифаль кашлянул, и черная жижа выплеснулась изо рта. - Как наяву вижу эту феерию! Ночь. По бетонному полю мечутся лучи прожектора. Автоматные очереди режут темноту. Вокруг передвижной платформы со странным яйцеобразным сооружением стоит плотная цепь солдат. И наш герой, затянутый в черный комбинезон, с телом друга через плечо пытается прорваться сквозь ураганный огонь! - Парсифаль подцепил висящее глазное яблоко и приставил его к глазнице, словно пытаясь разглядеть подробнее нарисованную им картину. - Лицо героя искажает сумасшедшая гримаса. Он движется невероятно быстро, а иногда вообще исчезает с тем, чтобы возникнуть в совсем неожиданном месте... Но все напрасно! Мертвое тело мешает ему. Тогда он принимает нелегкое решение - бросает труп под пули, а сам совершает невероятный прыжок, одним махом покрывая расстояние до платформы. Скупые слезы катятся по его щекам... Ну? Каково?
       - Приготовиться к погружению! - орет Кронштейн, и раструб огнемета протискивается между Сворденом и переборкой. - Осушить трюмы, выгородки, цистерны грязной воды! - тлеет, а затем ярко вспыхивает запал, и гигантская струя огня разрывает вязкий сумрак трюма, обнажая колоссальное белесое тело, что ворочается в гноище. - Продуть баллоны гальюнов!
       Огненный вал прокатывается по твари. Топорщится кожа. Извиваются и вспыхивают щупальца по всему трюму. Бурлит гноище, выбрасывая на поверхность остатки трапезы трахофоры - тела людей, облепленные крючковатыми спорами нового потомства. Трупы вспухают, лопаются, извергая мириады полупрозрачных личинок. Дасбут содрогается. Воздух наполняется оглушающим воем.
       Новая порция огня.
       Рвутся трубы. По поверхности гноища растекается черная жижа, от соприкосновения с которой металл пузырится, оплывает, обнажая уступы и уклоны подкрепления внешнего корпуса.
       Удар! Еще удар! Словно некто громадным молотом бьет снаружи по дасбуту, оставляя вмятины. В многочисленные трещины продавливается гноище.
       Трахофора напрягается, приподнимает переднюю часть туловища, обнажая устьица и жевала. Щетинки, которые оканчиваются обычными человеческими ладонями, ухватываются за скобы, пытаясь повыше подтянуть колоссальную тварь. Распахивается зев, усыпанный зубами, что-то шевелиться в густых потеках слизи.
       - Равнение на флаг! - Кронштейн вбивает очередной огненный плевок в пасть трахофоры.
       Сохранять равновесие почти невозможно. Одной рукой Сворден вцепился в скобы аварийного выхода, а другой держит напарника, вошедшего в раж. Дасбут мотает из стороны в сторону. В корпус уже не бьют молотом, а мнут его в могучих пальцах, словно он сделан из пластилина.
       Огненное облако расширяется, заполняя пространство между людьми и трахофорой, в пронизанной черными жилами багровой тучи возникает стремительное движение, и Сворден опрокидывается навзничь, утягивая за собой Кронштейна.
       Рвется огненная завеса, выпуская насаженную на длинное, бугристое сочленение пасть, отверстую в жадном броске к добыче. Клацают изогнутые крючья клыков, разлетаются огненные брызги напалма, с шипением вбуравливаясь в стылую толщу гноища. Сверху бьет автоматная очередь. Пасть дергается и разлетается ошметками.
       Сворден с головой погружается в гноище. Омерзительная слизь залепляет глаза и уши, просачивается сквозь крепко сжатые губы в рот, и на смену багровой мгле вдруг приходит кристальная ясность восприятия.
       Все вокруг пронизано светом. Океан света. Бездна света. Невероятная прозрачность, взгляд ничем не ограничен. Она сродни абсолютной тьме, но не порождает мучительного желания всматриваться в пустоту, пытаясь хоть за что-то ухватиться взором. Абсолютная тьма рождает иллюзию света, без которого не может существовать. Абсолютный свет не нуждается ни в каких примесях тьмы - он просто есть.
       Неизъяснимое наслаждение подчинения таинственным течениям, в которых дрейфует тело. Это не полет и не головокружительное падение, а растворение в мировом потоке жизни, слияние со всеми и с каждым. Так покоится личинка, дожидаясь взрыва метаморфоза.
       Бездна света неоднородна. В ней имеются точки сгущения тепла и сил, что рождают дремотное движение волн. В расслабленности, отрешенности нет ни капли беспокойства, отчаяния от столь полной отдачи себя во власть могучих и равнодушных сил. Покой и растворение, растворение и покой.
       Но самое удивительное происходит в восприятии самого себя, точно некто вывернул наизнанку прихотливую запутанность привычных нор, по которым столь долго бегали суетливые мысли, рождая своей предсказуемостью поддельную точку Я - скопища мусора и обглоданных костей чувств.
       Исчезло Я ограниченной телесности, надоедливой повторяемости поступков, ощущений, чья сила и глубина одобрена и откалибрована жалкими сотнями тысячелетий предшествующих поколений, и возникло Я пространственной и временной беспредельности, сравнимого с мощью сгущений абсолютного света, в чьих объятиях покоится тело.
       - Он грезит.
       - Разбуди его.
       - Он грезит, - повторяет голос.
       - Так разбуди его!
       - Он видит что-то чудесное.
       - Сейчас мы все увидим что-то чудесное, кехертфлакш!
       Заколдованное слово окончательного пробуждения. Сворден открыл глаза. Голова покоилась на чьих-то костлявых коленях. Ледяные, скользкие пальцы касаются щек. Появилось лицо - поначалу расплывчатое, неясное, как будто всплывающее из толщи мутной, грязной воды. Волосы неопрятными сосульками, кожа, испещренная пятнами. Пятнистая!
       - Ты что тут делаешь? - одними губами спросил Сворден. Память тщится сохранить осколки минувших грез, но они тают, оставляя лишь пятна сожаления в море усталости.
       - Пошла за тобой, - улыбнулась Флекиг.
       - Врет тварь, - ткнул болтом ей в щеку Кронштейн. - Церцерсис послал присматривать. Суши днище, трахофора!
       - Сам такой, - улыбка превратилась в злой оскал.
       - Хо-хо-хо, - болт неумолимо приближался к ноздре Свордена.
       Сворден оттолкнул руку Кронштейна и сел. То, что он поначалу принял за головокружение, оказалось болтанкой. Дасбут раскачивался с кормы на нос и, к тому же, заваливался на один борт. В их компании обнаружился еще один новоприбывший - в проеме люка в обнимку с огнеметом сидел Патрон и замазывал новые ожоги вязкой дрянью, черпая пальцем из банки.
       - Дотла еще не сгорел? - поинтересовался Сворден.
       - Не-а, - огнеметчик потрогал почерневшие остатки носа и осторожно потер стекла темных пенсне, с которыми не расставался, хотя не мог их носить. Затем вновь приделал пенсне проволокой к кожаному шлему.
       Флекиг схватила Свордена за локоть:
       - Он не хотел за тобой в трюм спускаться.
       - Не-а, - согласился Патрон.
       - Всем отсекам доложить о неисправностях! - объявил Кронштейн. Дасбут тряхнуло. - Дерьмовые у нас дела.
       - Сорвались? - спросил Сворден, хотя и так ясно - дасбут погружался все глубже. Механизмы кряхтели и сипели, сдерживая чудовищное давление.
       - Нахлебались гноища по самые уши, - сказал Кронштейн. - Патрон, ты чего сюда приперся? Подыхать?
       - Не-а.
       - Ну, тогда мы в безопасности, - Кронштейн с такой силой прикусил болт, что из уголка рта потекла струйка крови. - Раз Патрон сюда притащился, да еще со своей дерьмокидалкой, то лучше места в гноище не сыскать.
       - Может... э-э... Башка нас выведет? - предположила Флекиг.
       - Заткнись уж, доска с дыркой, - Кронштейн сплюнул и встал, держась за скобы.
       Что-то заскрипело, заскрежетало, а затем принялось мучительно выдираться с оглушительным хрустом.
       - У нас кок служил, - сказал Кронштейн, - так он точно так зубы щипцами драл. Настоящий мастер.
       - Не-а, - подал голос Патрон, закончив пользовать раны. - Не кок. Электрик. И не щипцами, а разрядником. Зубы вместе с зенками вылетали!
       Флекиг вскочила на ноги, сжала пальцы в кулаки, зажмурилась и завизжала.
       - Не парь кость, - сказал Кронштейн, дождавшись паузы в визге Флекиг. - Кок был, кок.
       - Не-а, электрик.
       Хруст сменился астматическим сипением.
       - Открыть кингстоны! - Кронштейн выпрямился и отдал честь. - Команде приготовиться к затоплению! Переходник сорвало.
       - Жила у нас приблуда, - сказал Патрон и мечтательно зажмурился, - так у нее такие кингстоны имелись - полное затопление! И без всяких переходников рубку срывало.
       - Мы так и будем подыхать? - всхлипнула Флекиг.
       - Сколько у нас времени? - спросил Сворден.
       - Ни хрена нет у нас времени, - сказал Кронштейн. - Сейчас зацепимся за топляк, встанем раком и уйдем вниз иглой.
       - А если дырку прожечь?
       - Что скажешь, Патрон? - Кронштейн повернулся к огнеметчику. - Твоей дерьмокидалки на хорошую дырку хватит?
       - Не-а, - помотал головой Патрон. - Ее на две хорошие дырки хватит.
       Сворден попытался представить происходящее с дасбутом. Лодка набрала гноище и теперь продавливала жидкий грунт, чтобы окончательно погрузиться в бездну. Вокруг них пока находился слой топляка - дасбутов, нахлебавшихся гноища, но все еще соединенных с кладбищем кораблей.
       Сорвавшийся дасбут никогда не тонул один - гигантское сооружение цеплялось за себе подобных, порождая цепную реакцию. Хрупкое равновесие в топляке нарушалось, времянки-пробки выбивало, пробоины расширялись, и все больше лодок отрывалось от архипелага.
       Если пробить дыру в месте временной сцепки тонущего дасбута и топляка, то можно перебраться на лодку, с уцелевшим переходником, а оттуда перейти на более безопасный уровень.
       - Такое получается только в бреду, - сказал Кронштейн, выслушав Свордена. - Особенно если накануне пришили твоего лучшего корешка.
       - Слушай, что Башка говорит! - разъярилась Флекиг. - У самого-то кумпол железками набит, а туда же! - она вскочила на ноги, выдернула из зубов Кронштейна болт и затолкала ему в ноздрю. Механик со стоном упал на колени. Флекиг гордо выпрямилась, пальцы сжались в кулаки:
       - Есть возражения? - спросила она у Патрона.
       - Не-а, - огнеметчик поправил шлем, чтобы пенсне закрывали глаза.
       - Я тебя... - Кронштейн кое-как вытащил окровавленный болт из носа, с отвращением осмотрел железку, стиснул ее в ладони. - Я тебя... Я тебя такими пятнами разрисую...
       Флекиг с ноги залепила каблуком механику в лоб. Кронштейн принял удар, но устоял, схватил руками ботинок девчонки и резко повернул.
       - Хватит! - Сворден перехватил падающую Флекиг и оттащил ее подальше от Кронштейна. Тот на четвереньках кинулся вслед за обидчицей.
       Сворден запнулся и тяжело упал на спину, все еще прижимая яростно дрыгающую руками и ногами девушку. Не обращая внимания на удары, Кронштейн тянулся к ее горлу. Сворден впервые видел механика в таком бешенстве. У Флекиг обнаружился талант первостатейной стервы.
       Все происходило как во сне. Одежда цеплялась за тысячи выступов, крючков, кранов, кронштейнов, откуда-то сверху падали провода, липкой паутиной опутывая руки и ноги, обматываясь вокруг горла тугой петлей, палуба содрогалась в мучительных приступах кашля, оглушительный скрип вгрызался в барабанные перепонки.
       - Дифферент на корму! - заорал Патрон.
       Каким-то чудом Свордену удалось стряхнуть с себя сцепившихся Флекиг и Кронштейна, перевернуться на живот и выбраться из витков проводов. Ухватившись за трап, он посмотрел назад.
       Распахнутые люки между отсеками позволяли видеть дасбут почти до самой кормы. Коридор, освещенный рядами тусклых аварийных ламп, выписывал странные петли. Казалось, неведомый великан ухватил лодку за хвост и нетерпеливо дергает ее то вверх, то вниз, то из стороны в сторону. Двойной корпус, собранный из металлокерамики, не мог вести себя как резиновая труба или агонизирующая личинка, которую птица выковыряла из земли.
       С визгом вылетали скрепы и пулями впивались в облицовку, створы шкафов с оборудованием, шины гидравлики и электроснабжения. Лопались плафоны. Трубы отплевывали вязкую черную жидкость. По стенам сочилась вода, а из трещин выдавливалась густая жижа, и в ней ворочалось нечто белесое - какие-то отвратные плети, останки и целые экземпляры мерзкой живности, населяющей гноище.
       Дифферент увеличивался. Держась за трап, Сворден дотянулся до провода, на котором повисли Флекиг и Кронштейн. Они изо всех сил старались выпутаться из огромного мотка, который все быстрее сползал к корме.
       Патрон тем временем ухитрился уцепиться за скобы лаза, что вел через шхеры на первую палубу дасбута. Тяжеленный огнемет тянул его назад, трубка с насадкой раскачивалась толстым хвостом, и вообще огнеметчик напоминал уродливую крысу, попавшую под лучевой удар.
       Сворден нащупал упор для ног, ухватился за кабель и начал тянуть его на себя, стараясь вытащить девушку и механика из образовавшегося мотка.
       - Помогайте! Толкайте! - Сворден пытался перекричать предсмертный рев гибнущего дасбута.
       Флекиг заработала ногами. Кронштейн кончиками пальцев дотянулся до аварийного рундука, вцепился в рукоятку, но тут нечто мелькнуло в воздухе и опуталось вокруг запястья механика бледной лентой. Лицо Кронштейна побелело, рот раззявился в ужасном, но не слышном за плотной завесой грохота, крике. Кожа руки, опутанной живой лентой, запузырилась, точно ее облили кислотой. Механик отпустил кабель и медленно покатился вниз. Сворден рывком вытащил Флекиг и прижал к себе.
       Страшный удар в корму резко изменил ситуацию. Нос дасбута нырнул, на какое-то мгновение дифферент вообще исчез, и Сворден ухитрился отодрать от себя вцепившуюся Флекиг, чтобы втолкнуть ее на трап.
       Патрон снова спрыгнул на палубу, замахал руками, удерживая равновесие, присел, ухватил Кронштейна за грудки и поставил на ноги.
       Дасбут замер. Грохот стих, уступив место тихому звону радиационных счетчиков да журчанию прибывающей воды. В густой пелене внезапной тишины ощущался грозный ход неминуемой катастрофы. Несколько мгновений покоя перед окончательным обрушением лодки в бездну.
       - Наверх, - почти прошептал Сворден, встретившись взглядом с Патроном. - Встретимся там.
       Кронштейн оглянулся через плечо и покачал дымящейся ладонью.
       Сворден не стал медлить и начал взбираться вслед за Флекиг. Ноги девушки постоянно срывались с узких ступенек трапа, и Свордену приходилось подхватывать ее, не позволяя упасть. Казалось, одного вот такого падения достаточно, чтобы выбить дасбут из неустойчивого равновесия.
       Воздух насыщался миазмами гноища, в нем возникли какие-то темные точки, которые от соприкосновения с кожей лопались перезревшими нарывами, выпуская облачка обжигающей дряни. В трещинах шевелились те самые белесые нити, источая прозрачную жидкость - кислоту, судя по дымящейся палубе. Лужи гноища медленно просачивались в дренаж, оставляя в решетках обломки человеческих костей.
       Лампы аварийного освещения тускнели, уступая место багровому туману. Он клубился под потолком, выбираясь из вентиляционных щелей многочисленными щупальцами.
       - Башка, - прошептала Флекиг и нащупала руку Свордена. - Там... Там...
       - Нет там никого. Закрой глаза и не смотри, - ногти Флекиг впились ему в ладонь. - Не смотри! - Он схватил ее за волосы, развернул к себе, но оказалось уже поздно - выкаченные глаза, раскрытый в немом крике рот, из которого с бульканьем выдавливается рвота, дрожь такой силы, что он с трудом удерживал девушку в руках.
       Сворден пригнул Флекиг к палубе. Девушка билась и вырывалась, но он крепко держал ее, сам пытаясь разглядеть в кровавом мраке то, что ее испугало.
       Пелена послушно отступала, обнажая дно реальности, усеянное бледными завитушками, похожими на моллюсков без раковин. Огромные головы, крошечные конечности, теребящие обрывки пуповин, - скопище нерожденных созданий, что возятся в вязкой грязи колонией червей в гниющей ране.
       Шлеп! Шлеп! Голые ступни безжалостно ступают по моллюскам, превращая их в слизь. Руки, достающие почти до палубы, загребают головастых созданий, подносят к широкому рту. Зубы впиваются в мягкие черепа, рвут, жуют их еще живыми. Кровь и мозги стекают по подбородку, шее и расползаются по голому телу. Длинные грязные волосы не дают рассмотреть лицо, лишь глаза свирепо блестят сквозь завесу косм, усеянных насекомыми.
       - Колокольчик, - шепчет Флекиг. - Колокольчик.
       Останавливается. Замирает. В какой-то нечеловеческой и оттого неудобной позе - отвернув левое плечо назад, выставив правую ногу, скособочившись так, что под кожей протянулись и напряглись жилы, удерживая тело от падения. Отчетливо проступили раны, будто тело сначала разбили на множество кусков, а затем неряшливо склеили.
       Флекиг тянет к нему руки. Пытается ползти, но Сворден крепко держит ее.
       - Колокольчик...
       Пахнет стылой зимой и безлюдным пространством - таким огромным, что готово вместить любых странников, принять в ледяные объятия, только бы обрести тех, кто готов созерцать вечный пейзаж с пустынным берегом и ледяной горой, похожей на зуб.
       - Я виновата, - всхлипывает Флекиг. - Ужасно виновата. Грязная. Уродливая. Гнилая.
       Сворден опустился на колени и прижал ее к себе.
       - Сворден, - донесся шепот из-за спины. - Сворден.
       Он обернулся и увидел Патрона.
       - Где Кронштейн?
       Патрон неопределенно покачал головой. Перехватил поудобнее огнемет.
       Сворден потряс Флекиг за плечо. Палуба опустела - ни зародышей, ни чудовищ. Лишь ставшая привычной картина полуразрушенного дасбута.
       - Грязная... Уродливая...
       Патрон осмотрел раструб огнемета, осторожно снял пальцем капельку напалма, растер, понюхал.
       - Здесь, - показал Сворден. - Режь здесь.
       Патрон поплевал на ладони:
       - Посторонись! - перехватил наконечник поудобнее, прижав его к животу, оскалился.
       Из раструбы потянулась блестящая ниточка слюны - огнемет предвкушал пиршество. Щелкнуло зажигание, и ослепительное жало вонзилось в бортовую перегородку. Во все стороны брызнул расплав. По краям растущей дыры вспыхнуло пламя и начало расползаться по панелям и коробам дымными ручейками.
       Взвыла сирена. Разошлись отверстия автоматического пожаротушения, и вязкая пена потекла прямо на Патрона, чья одежда уже потрескивала от высокой температуры. Огнеметчик расхохотался.
       - Сиди здесь, - Сворден отпустил Флекиг и встал. Закрывая лицо от жара, протиснулся между хохочущим Патроном и переборкой и пробрался в отсек, откуда появился огнеметчик.
       Это оказался пост главного энергетика. Почти все пространство отсека занимал планшет электроснабжения с многочисленными переключателями, вокруг которого теснились шкафы управления реактором. В единственном уцелевшем кресле скорчился Кронштейн, выставив вперед поврежденную руку.
       Кожа с пальцев и ладони почти вся сошла - отслоилась струпьями, обнажив мышцы. В мешанине глубоких ран нечто шевелилось - множество тонких, витых нитей, отчего казалось будто рука механика живет отдельной от тела жизнью.
       - Помоги наложить жгут, - попросил Кронштейн и показал ножом, что сжимал в здоровой руке, где. - Зараза...
       Сворден кортиком взрезал рукав куртки механика и туго перемотал запястье.
       - Всем свободным от вахты перейти в зону кубриков! Вахтенной смене стоять согласно курсовой задаче "три"! - прохрипел Кронштейн. - Давай!
       Сворден перехватил покрепче поврежденную руку механика и одним ударом отсек ладонь. Кишащий червями кусок мяса упал на палубу. Обрубок кровоточил, и Сворден обмотал его бинтами. Получилась толстая культя.
       За время ампутации ни один мускул не дрогнул на лице механика. Он безучастно смотрел за действиями Свордена, и даже привычный болт в уголке рта торчал неподвижно.
       Запнув обрубок под планшет, Сворден помог Кронштейну подняться.
       - Идти можешь?
       - Пожар в третьем отсеке, - пробормотал Кронштейн. - Спасательному расчету локализовать место возгорания!
       Патрон утирал пот, рассматривая проплавленную дыру. Противопожарная пена пузырилась на ее раскаленных краях. Отсек заполнился оглушительным треском остывающей металлокерамики.
       - Раз! - сказал Патрон и осторожно подул на наконечник огнемета.
       Сворден заглянул в получившийся проход, но ничего необычного не заметил - все те же металлические коридоры еще одного топляка. Тем временем Флекиг достала из аварийного рундука раздвижные сходни. Они с Патроном закрепили секции и протиснули их в дыру.
       - Боевому расчету прекратить борьбу за живучесть и покинуть дасбут! - скомандовал заплетающимся языком Кронштейн. Болт выпал у него изо рта и закатился в отверстие дренажа.
       Сворден подергал сходни. Они почти не нагрелись, однако от дыры продолжал накатывать такой жар, что даже в холодном отсеке от него перехватывало дыхание.
       Прикрывая лицо, Сворден быстро пробежал сквозь отверстие и осмотрелся. Оглянулся и помахал сидевшему на корточках Патрону. Тот помог взобраться на сходни Кронштейну, а затем Флекиг.
       Слой ржавчины покрывал все металлические поверхности топляка. Пластиковые панели покоробились и местами осыпались. Аварийный свет еле пробивался через плотные клубы пыли, которая сыпалась из щелей пожаротушения. Внутренний корпус отслаивался струпьями, обнажая ребра шпангоутов.
       - Ну и древность! - высказался Патрон.
       - Нужно рвать отсюда, - поежилась Флекиг. - Здесь мертвяками воняет. Да, Башка?
       - Это от нас воняет, чучело, - Кронштейн нянчил культю.
       Сворден принюхался. Попахивало и впрямь чем-то непривычным - смутно знакомым и беспокоящим, как мучительное воспоминание, не до конца утопленное в омуте забвения.
       Дасбут качнуло. Из проделанной дыры выплеснуло гноище, словно из вскрытого нарыва. Все вскочили на ноги и замерли. Лодка, из которой они пришли, медленно опускалась. Отверстие постепенно перекрывалось находящим бортом. С хрустом ломались остывшие нити металлокерамики.
       Кронштейн выпрямился и приложил ладонь к голове. Флекиг вцепилась в Свордена.
       Поток гноища усиливался.
       - Уходим, - сказал Сворден.
       Они навалились на люк и загерметизировали отсек.
       - Этот топляк тоже долго не выдержит, - Кронштейн постучал по трубам. - Гидравлика сдохла, помпы забиты.
       - Гиблое место, - Патрон поводил из стороны в сторону наконечником огнемета. - Не нарваться бы на пакость.
       Копхунд ожидал их перед трапом. Он сидел на нижней ступеньки и что-то выкусывал между пальцев. Огромные глаза светились. Лоб собирался в могучие складки, точно тварь о чем-то глубоко задумалась. Зверь изо всех сил прикидывался человеком, и это ему почти удавалось.
       За спиной копхунда скорчилось маленькое костлявое существо. Оно держалось тонкими лапками за перила. Голое тельце покрывала плотная сеть кровоточащих царапин. Оно принадлежало к человеческой расе, но прикидывалось зверем.
       Копхунд посмотрел на людей и оскалился. Толстые губы отвернулись, обнажив крепкие клыки. Слюна стекала по подбородку. Тварь заурчала и внезапно пролаяла:
       - Nennen Sie ihre Name, Nummer der Einheit und Zuschreibungshafen! Nennen sie Name von eurem Kommandant. Nennen sie Namen von euren Oberoffiziere! Der Widerstand gegen Besatzungstruppen wird laut Kriegsgesetzen bestraft!
       Сидящее позади существо заскулило и наделало лужу.
       Все те же шершавые слова знакомого языка, понимание которого то появлялось, то исчезало.
       - Пакость, - пробормотал Патрон.
       - Успеешь? - одними губами спросил Сворден.
       - Не-а...
       Не отрывая глаз от копхунда, Сворден взял за плечо Флекиг и толкнул ее вперед. Девушка споткнулась и упала перед тварью на колени.
       Копхунд, казалось, не обратил на это никакого внимания. Он продолжал тяжело смотреть на стоящих, поводя нижней челюстью, будто разминаясь перед очередной порцией непривычных для его речевого аппарата фраз.
       Девочка за его спиной вытянула шею, сделала шажок вперед. Копхунд зарычал.
       Не успеть, понял Сворден. Ни за что не успеть. Узкий проход. Низкий потолок. Путаница проводов и труб. Мгновения достаточно, чтобы тварь повернула башку и раскромсала ребенка. Не прыгнуть, не пошевельнуться. Лишь круглые глаза взирают с мрачной усмешкой.
       Zeitnot. Слово одиноко всплыло из бездны.
       Дальше события пошли вскачь.
       Флекиг протянула руки и вцепилась в горло копхунду. Кронштейн рванул повязку, фонтан крови брызнул твари прямо на морду. Патрон щелкнул зажигалкой, и потоки огня растеклись по обшивке отсека.
       Сворден прыгнул, отводя руку для удара.
       Копхунд исчез. Это казалось невероятным, но даже сейчас, когда время замерло, обратившись в стеклистую массу, большеголовая тварь ухитрялась перемещаться еще быстрее. И не только перемещаться.
       Расстановка фигур полностью изменилась. Флекиг отлетела к переборке. Ее ноги ниже колен превратились в лохмотья. Медленно падал Кронштейн, с удивлением провожая взглядом оторванную руку. Безголовое тело Патрона продолжало заливать отсек огнем.
       Что-то почти нежно коснулось плеча Свордена, но этого оказалось достаточно, чтобы его закрутило, завертело, ужасная боль хлестнула по коленям, и он влетел в паутину кабелей, покрытых липкой дрянью.
       Воздух продолжал густеть, сжимая людей в вязких объятиях. Огонь погас, но обезглавленное тело Патрона все еще сохраняло вертикальное положение. Сворден видел, как над остатками шеи возникло неясное роение, словно стая мух налетела на свежую мертвечину. В роении образовались устойчивые завихрения, которые уплотнились, обрели студенистую консистенцию.
       Метаморфоз завершился, и над замершим телом Патрона, укутанным в пелену широких лент, распахнулась пульсирующая глотка в обрамлении щупалец. Щупальца впились в плечи и грудь мертвеца, напряглись, набухли, отрывая тело от палубы и запихивая в глотку. Хруст раздираемой плоти затопил отсек.
       Полупрозрачная пелена позволяла видеть, как прокатывались волны по жрущей глотке, как тысячи зубов-крючьев впивались в добычу, вырывая из нее кровоточащие куски, как струи крови высасывались ползающими среди этих крючьев червями, отчего их тела раздувались, чернели, они отрывались от кровоточащих ран и мощными глотками пропихивались куда-то внутрь пасти вслед за кусками человечины.
       Копхунд вновь сидел на своем месте и все так же что-то выкусывал между пальцев. Перепачканные в крови губы растягивала довольная ухмылка.
       Тощая девочка потрепала тварь по загривку, отчего та довольно заурчала. Ребенок спустился с трапа, зажмурил глаза, упал на колени, ужасно выгнулся назад, словно пытаясь достать до палубы головой, и вытянул вперед руки. Маленький рот разинулся - ни дать, ни взять - птенец, требующий свою долю корма.
       - Вдали от бурь бушующих над ним во тьме пучин, под бездной вышних вод извечным сном, безмолвным и глухим спит Кракен крепко, - внезапно ясным голосом сказал Кронштейн.
       Копхунд повернул в его сторону башку, но механик оставался неподвижным, привалившись к переборке. Кровь с журчанием вытекала из громадной прорехи на месте левого плеча.
       - Редкий луч блеснёт в бездонной глубине, укрыта плоть боков, гигантских губок вечною бронёй, и смотрит вверх на слабый свет дневной из многих потаённых уголков, раскинув чутко сеть живых ветвей полипов исполинских хищный лес...
       - Прекрати, - прохрипела Флекиг. - Прекрати, - она сползла на палубу, ухватилась за решетки дренажа и подтянулась. - Тварь, маленькая, гадкая тварь, - широкая черная полоса тянулась тянулась за ней.
       Сворден напрягся, но стеклистая масса не отпускала, липкие плети сильнее стиснули тело, растянули руки и ноги. В каждое колено вгрызлось по сверлу - большому, ржавому сверлу, они нехотя крутились от работающего с перебоями мотора. Сворден закричал, но в разинутый рот немедленно втиснули что-то настолько стылое и мерзкое, отчего дыхание перехватило, и тело скрутил приступ отчаянного удушья.
       Слезы заливали глаза, но никакие мучения не могли затмить картину происходящего. Она рождалась в голове, всплывая из черной бездны изуродованной памяти неясной тенью, обретая плоть в промозглом чреве проржавелого дасбута.
       Коленопреклоненный ребенок, который протягивал в мольбе руки, внезапно оборачивался не менее жуткой тварью, чем ее большеголовый сопровождающий. Дитя жадно заглатывало полупереваренную кровавую жижу, что стекала из возникшего ниоткуда хобота.
       Ползущая, истекающая кровью Флекиг, содрогалась не от боли, но от сладострастных мук, пронзающих искалеченное тело, заставляя вновь и вновь цепляться за палубу, сдирая ногти и кожу, превращая пальцы в кровоточащие обрубки. Жертвенная агония обращалась в бесстыдство наслаждения.
       И даже лишенный рук полумертвец ухитрялся бессовестно залезть в потаенные глубины памяти Свордена, чтобы вырвать оттуда:
       - Он спит давно, морских огромных змей во сне глотая, но дождётся дня, наступит час последнего огня и в мир людей и жителей небес впервые он всплывёт - за гибелью своей...
       Копхунд поднялся, подошел к девочке, толкнул ее лапой в спину, заставив встать на четвереньки. Длинный язык прошелся по выступающему позвоночнику и ребрам. Копхунд надвинулся, прижался брюхом к тощему тельцу и принялся совокупляться.
      

    Глава третья. ТУСК

      
      
       - Господин Ферц! Господин Ферц! - в дверь каюты стучались.
       Ферц потер глаза. От бессонной ночи в них будто снега насыпали. Хотелось зевнуть и потянуться. Потянуться и зевнуть.
       - Господин Ферц!
       - Кехертфлакш! - пробормотал во сне Канерлак, нащупал стоящий на столе ботинок и запустил им, не просыпаясь, в дверь. Движения были отработаны до совершенства и не требовали пробуждения. Если бы вестовой на свою беду отодвинул дверь и заглянул в каюту господ офицеров, то ботинок угодил бы ему в голову.
       Ферц сел на койке и пошевелил пальцами ног. Нащупал бутылку, понюхал и сделал глоток. Вестовой не унимался.
       В каюте царил обычный разгром. Скудный свет налип грязной пленкой на скомканной одежде и постельном белье, на разбросанных и растерзанных чьей-то пьяной рукой журналах и книжках пахабного содержания, на тарелках с недоеденной дрянью с камбуза, чью команду еще вчера заочно приговорили к мучительным пыткам и медленному расчленению, на упаковках с пайком, таким сухим, что вставал поперек горла, а малейший глоток воды немедленно превращал его в стремительно разбухающую в желудке клейкую массу, что, в общем-то, и спасло коков от немедленного растерзания, но обрекло интенданта на еще более жуткие пытки. Сухим пайком же.
       С верхней полки возникла лохматая голова:
       - Ферц, это вроде тебя.
       - Слышу, слышу, - пробормотал Ферц и прикрикнул в сторону двери:
       - Уймись! Сейчас выйду.
       Вестовой затих, только слышалось поскрипывание сапог, когда он переминался с ноги на ногу.
       Цоцинелл потянулся к бутылке, сделал глоток, пролил часть на Ферца.
       - Что с интендантом?
       - Это случилось уже без меня, - сказал Ферц.
       Цоцинелл повозился, зашуршал бумагами, которые держал под подушкой, выругался.
       - Одного бланка не хватает!
       Ферц натянул ботинки, зашнуровал.
       - Проверь пистолет, - жалобно попросил Цоцинелл. - И у Канерлака проверь, а?
       Ферц проверил. Чисто. Обоймы полны.
       - Значит, мы его не расстреляли, - сделал глубокомысленное заключение Цоцинелл. - Неужели в пыточную запихали?
       - Кишка тонка, - сказал Ферц. Мундир оказался мятым. Кто-то использовал его как подушку.
       - А?
       - Кишка тонка у вас против интенданта, говорю. Такую крысу за хвост не схватишь.
       Цоцинелл спустился вниз с вместилищем документов и принялся раскладывать бумажки на койке Ферца.
       - Контрразведка, - покачал тот головой, пристегнул кортик. - Радуга в сапогах. Крысы штабные, а не радуга.
       Цоцинелл невидяще смотрел на Ферца, шевеля губами, видимо пересчитывая бланки строгой отчетности.
       - Без бумажки и прыщ не сковырнем. А еще пайком недовольны, - пистолет в кобуру. - Что выслужили, тем и кормят.
       - Точно, одного не хватает, - Цоцинелл пнул храпящего Канерлака. - Эй, чучело, куда бланк дел?!
       Кобура не застегивалась. Ферц вытащил пистоле. Внутри обнаружилась скомканная бумажка.
       Цоцинелл отложил вместилище и крепко ухватился за шиворот Канерлака:
       - Куда... дел... бланк... урод... - на каждом слове он встряхивал спящего, но тому было все равно. Можно даже сказать, что Канерлаку и вовсе стало хорошо, судя по довольной ухмылке.
       - Расстрельный список не досчитался? - поинтересовался Ферц, изучая обнаруженную в кобуре бумажку.
       - Куда... дел... расстрельный... список... - Цоцинелл замер. - Где?
       - Вот, - помахал Ферц бумагой. - Все по форме, как и надо. Приказом Высшего Трибунала. За неисполнение приказов. Тяжкие последствия. Приговорить. В кратчайшие сроки.
       - Кого? - выдохнул Цоцинелл.
       - Ну, у нас троих еще есть время в запасе, - Ферц скомкал лист и перекинул Цоцинеллу. Тот судорожно разгладил его на колене.
       - Ладно, - сказал Ферц. - Вы как хотите, а я пошел сдаваться расстрельной команде.
       - И главное - все правильно заполнил, - тоскливо сказал Цоцинелл. - Не придраться.
       Вестовой стоял навытяжку. Сапоги блестели даже в тусклом бортовом освещении, а идеально подогнанная и отглаженная форма ласкала взор полным уставным соответствием. Выпяченную грудь украшали семиугольные значки отличника боевой и моральной подготовки. Выкаченные от усердия глаза даже не моргали.
       Ферц мрачно оглядел вестового с ног до головы, но так и не нашел к чему бы прицепиться. Как в расстрельном списке. В солдате не оказалось ничего достойного сурового наказания, кроме подчинения приказу вышестоящего начальства. А так хотелось кого-нибудь прирезать!
       - Господин Ферц, господин Зевзер приказал вам явиться в каюту три А дасбута Ка двести тридцать семь! - отрапортовал вестовой.
       - А где звания, сынок? - со зловещей ласковостью поинтересовался Ферц. - Или нас тут уже всех в банщики разжаловали?
       - Никак нет, господин Ферц! - проорал вестовой. На лбу проступили крупные градины пота. - Согласно приказу господина Дзевзера запрещено обращаться к господам офицерам по званию!
       Ферц с некоторым разочарованием покрутил обнаженный кортик, но не придумал ничего лучшего, чем срезать заусенец. Вестовой шутя уделывал раздраженного контрразведчика неумолимым следованием Уставу и приказам.
       - И за что же нам такая привилегия?
       - Не могу знать, господин Ферц! Осмелюсь предположить - конспирация, господин Ферц!
       Дверь каюты напротив отъехала. Из темноты возникла заспанная рожа, прищурилась на тусклый свет и пробормотала:
       - Еще раз крикнешь - кожу заживо сдеру.
       Ферц вздохнул:
       - Ладно, пошли.
       - Уроды, - покачала заспанная рожа. Дверь захлопнулась.
       Ферц взялся за кремальеру и тут до него дошло:
       - Какой дасбут, сынок?
       - Ка двести тридцать семь, господин Ферц, - вестовой опасливо покосился на закрывшуюся дверь.
       - Кехертфлакш! Что их туда понесло? - Ферц пошел по коридору. Вестовой затопал сзади. Почти что уставным топотом. Идеальный солдат, кехертфлакш. - Это ведь флагман Группы Ц? Когда их перебросили?
       - Так точно, господин Ферц. Флагман Группы Ц, господин Ферц. Время переброски мне неизвестно, господин Ферц.
       - Курить есть, солдат?
       - Так точно, господин Ферц.
       Ферц остановился.
       - Давай.
       Вестовой замялся.
       - Осмелюсь напомнить, господин Ферц, что корабельным распорядком строжайше запрещено...
       - Кехертфлакш!
       Вестовой протянул пачку. Сигареты оказались дрянными - "Марш Дансельреха". Отрава для крыс, а не сигареты.
       - Давить интенданта, - пробормотал прикуривая Ферц.
       Кивая встречным, Ферц и вестовой поднялись на первую палубу, а оттуда - на носовую рубку. Там, кутаясь в доху, стоял кап два и рассматривал в бинокль дасбуты.
       Свет с трудом просачивался сквозь узлы и переходы туска. Черная вода парила, еще больше скрадывая гигантские тени дасбутов. Ферц нащупал очки и нацепил их на нос. Кораблей действительно прибавилось. Особенно бросалось в глаза появление флагманской глыбы, что нависала над окружающими дасбутами гигантской скалой.
       - Тоже вызвали? - спросил кап два.
       - Тоже?
       - Командир уже там, - объяснил кап два.
       - За каким, кехертфлакш, они явились? - Ферц придавил окурок. - Обычная операция по зачистке. Они бы сюда еще флот Д пригнали.
       - Стоит на рейде, - сказал кап два.
       Ферц потер щеки, надеясь проснуться.
       - Вторжение с материка?
       - Это тебя надо спросить, - усмехнулся кап два. - Вы же у нас контрразведка. Проспали врага?
       - Никак нет. Враг, как обычно, остановлен на дальних подступах к Дансельреху. Разгромлен и позорно драпает, бросая технику и добивая раненых.
       - Ну-ну, - кап два снова припал к окулярам. - Катера так и шныряют. Может, очередной заговор раскрыли?
       - Так точно. Интенданта против флота. Интенданта приговорили к немедленному расстрелу, но эта крыса ухитрилась подменить бланки. Пришлось распороть брюхо героям-контрразведчикам.
       - Весело живете, радуга в сапогах.
       - Обхохочешся, кехертфлакш.
       Ферц вслед за вестовым спустился на палубу, поплотнее завернулся в дежурную доху и побрел к катеру, ошвартованному аж у кормовой рубки. Под ногами то и дело хрустел мусор - обломки костей и черепов. Вестовой вышагивал строго по уставу - так, чтобы носок сапога на подъеме находился на уровне нижнего края ремня впереди идущего.
       - Эй, кехертфлакш, вестовой, - позвал Ферц.
       Вестовой остановился, вытянулся и повернулся назад - как и полагается через левое плечо.
       - Да, господин Ферц!
       - Крюс кафер, - поправил Ферц.
       - Так точно, господин... - вестовой запнулся. - ...господин крюс кафер. Разрешите напомнить, господин... крюс кафер...
       Ферц вытащил изо рта сигаретку, подул на нее, разжигая огонек, и ткнул вестовому в щеку. Тот взвизгнул, отшатнулся, но Ферц перехватил его за шиворот и пододвинул к себе:
       - Еще раз, чучело уставное, услышу обращение не по званию, нос откушу и глаза высосу. Понял?
       - Так... точно... господин... крюс... кафер...
       Ферц поверх очков внимательно посмотрел вглубь выкаченных от страха глаз вестового, ощупал его карманы, достал пачку сигарет, прикурил новую.
       - Так, солдат, слушай вводную. Доблестный экипаж дасбута Дансельреха в результате коварного предательства оказался захвачен материковыми выродками. За ледовым подкреплением кормовой рубки расположилось звено пулеметчиков и не дает доблестным морякам Дансельреха добраться до аварийного люка, чтобы прорваться внутрь дасбута и освободить выживших. Твоя задача - доползти до пулеметной точки, забросать врага гранатами, а если не удастся подавить огонь, то героически пожертвовать своей жизнью - собственным телом лечь на пулемет. Выродки должны захлебнуться в своей крови. А если своей крови им на это не хватит, то тогда и твоей! Вводная ясна, солдат?
       - Так точно, господин крюс кафер!
       - Приказ ясен?
       - Так точно, господин крюс кафер!
       - Приступайте к выполнению. Ложись!
       - Осмелюсь напомнить, госпо...
       Ферц кулаком сбил вестового с ног.
       Враг действительно попался коварный. Вестовому долго не удавалось доползти к пулемету хотя бы на расстояние броска гранаты, не говоря уж о том, чтобы героически залить выродков потоками чистейшей имперской крови. Чтобы усложнить задачу и приблизить ее к боевым условиям, Ферц неотступно следовал за ползущим вестовым и отвешивал тому пинки, изображая взрывы гранат и прямые, но не смертельные, попадания пуль в живучее имперское тело бравого солдата.
       - Давай, солдат, - подбадривал господин крюс кафер, - враг не дремлет! Тяжело в учении, легко в бою! Пуля - дура, штык - молодец!
       Пробираясь среди выступов палубы, мусора и экскрементов, вестовой поначалу тяжело дышал, взвизгивая от очередного попадания офицерского сапога по ребрам, затем хрипел, лишь вздрагивая под градом тычков, а потом и вообще засипел, заклекотал, как идущий ко дну дасбут, однако продолжал упорно цепляться за резиновое покрытие палубы, медленно передвигаясь в сторону кормы.
       Ферцу полевые занятия вскоре наскучили, и он уселся на выступ ракетного люка, наблюдая как среди отбросов ворочается то, что осталось от вышколенной штабной крысы.
       Дело кончилось тем, что из-за кормовой рубки появилась темная фигура, ошалевший от непрерывной череды атак вестовой сделал попытку подняться и кинуться с кортиком на врага, горя желанием побыстрее избавиться от своей жизни, а заодно и от мучений, но сил осталось лишь встать на четвереньки и жалобно взвыть.
       - Ферц, кехертфлакш, долго еще развлекаться будешь?!
       - Боевая готовность и боевой дух - превыше всего! - отчеканил Ферц, но сигарету погасил, встал, поднял за шиворот вестового и подтащил его к вахтенному.
       Тот осветил их фонариком, поморщился:
       - Эта вонючая крыса мне весь катер перепачкает. Развели тут скотобойню!
       - Дасбут... должен... устрашать врага... не только видом... но и запахом... - пробормотал вестовой.
       - Дерваль! - одобрительно встряхнул вестового Ферц. - Благодарю за службу, солдат!
       - Отмыть бы его, - с сомнением принюхался вахтенный.
       - Так точно, господин вахтенный офицер! - отчеканил Ферц, развернул вестового лицом к борту и отвесил могучий пинок. Вестовой без плеска вошел в черную воду.
       - Кехертфлакш! - вахтенный напряженно уставился на маслянистую поверхность, в которой отражались бледные вспышки далеких взрывов. - Утонет!
       - Ну так спасай, - зевнул Ферц.
       Вахтенный посветил фонарем. По воде пошла рябь, появилась голова.
       - Эй, солдат, греби к корме!
       - Такое не тонет, - заметил Ферц. - Откуда их только берут?
       - Воспитателем себя возомнил, господин крюс кафер?
       - Так точно, господин кафер! - Ферц лениво приложился пальцами к виску. - Поддержание высокого морального духа - главнейшее оружие контрразведки. Предательство легче предупредить, чем ликвидировать его последствия.
       На катере воспитательный зуд Ферца слегка ослаб, и он даже любезно предложил продрогшему солдату его же сигареты, которые господин крюс кафер весьма предусмотрительно оставил у себя перед случайным падением за борт зазевавшегося вестового.
       Господин крюс кафер даже одобрительно высказался об уровне тактической и полевой подготовки господина вестового и позволил себе слегка потрепать бравого солдата по плечу, предусмотрительно натянув кожаные перчатки, однако пригласить в теплую каюту дрожащего бойца не соизволил, так как места там имелось аккурат для господ офицеров, которые отнюдь не жаждали сидеть рядком с мокрой штабной крысой и обонять стекающие с нее нечистоты.
       В каюте на койке разлегся Эфиппигер, курил и разглядывал банку с заспиртованной головой, поставив ее себе на живот. Пепел он стряхивал в банку же.
       Ферц уселся напротив и некоторое время наблюдал, как отчаянно чадящий окурок силится поджечь горючую жидкость, разбрасывая во все стороны искрящие крошки табака. Пара искр уже метко угодила в банку, но воспламенения пока не происходило.
       - Сгорим, - наконец соизволил заметить Ферц.
       - Ерунда, - сказал Эфиппигер.
       - Как воюем? - продолжил беседу господин крюс кафер, на что Эфиппигер, используя крепчайшие выражения, вежливо выразился в том смысле, что как стучим, так и воюем.
       Под столом завозился копхунд.
       - Стучите плохо, - посетовал Ферц. - Хреново, надо сказать, стучите. Никакого рвения при выполнения патриотического и воинского долга. Может, бумаги у вас не хватает? - озаботился внезапно господин крюс кафер.
       Глубоко затянувшись, используя непонятные непосвященному идиоматические обороты и игру слов, Эфиппигер подтвердил, что бумаги действительно не хватает, поэтому грязные зады приходится обтирать чем попало, например, камнями.
       Подхватив тему, господин крюс кафер выразил свою неосведомленность в столь необычном способе удаления оставшихся экскрементов и попросил поподробнее рассказать ему о революционном методе поддержания гигиенически-санитарным норм в полевых условиях.
       В ответ Эфиппигер подробно описал процесс от начала до конца, ничего не скрывая, рассказал господину крюс каферу о некоторых тонкостях выбора необходимых камней в зависимости от свежести съеденных перед этим консервов и прочих привходящих обстоятельствах (как то - лимит времени, характер окружающей местности, оперативно-тактическая обстановка и пр.), а так же поделился своими собственными секретами о наиболее экономных и эффективных траекториях движения камней, углах их вхождения и положения пальцев для наилучшего удержания столь необычных гигиенических средств.
       - Сам скоро узнаешь, - пообещал Эфиппигер. - И как жопу подтирать, и как доносы писать.
       - Не доносы, а добровольные рапорты, - поправил Ферц. - Мы не работаем с доносами. С кляузами пускай разбирается суд чести, а наше дело - следить за чистотой помыслов, за боевым духом, за благородством ярости. Мы - духовники матросов и солдат. Мы берем мерзких подонков, грязными червями кишащих в злачных притонах, и превращаем их в совершеннейшие инструменты, счищаем с них ржавчину и грязь, обнажая сверкающее лезвие воли и разума. Мы - радуга в сапогах, первая и последняя буква Дансельреха, сильнейшие из сильных, мудрейшие из мудрых.
       Эфиппигер сел и отставил банку на стол. Консервированная голова уставилась на Ферца выпученными глазами.
       Тут до Ферца кое-что дошло:
       - Что ты там сказал насчет моего близкого знакомства с особенностями полевой жизни?
       - Контрразведка, - презрительно загасил окурок в банке Эфиппигер. - Сами ни хрена не знаете, а все туда же - шпионов ловить. Думаешь, тебя в штаб вызвали очередное звание присвоить за то, что в бане на мыле подскользнулся?
       Ферц пожал плечами и достал окончательно измятую пачку "Марша Дансельреха". Протянул ее Эфиппигеру, но тот лишь брезгливо поморщился.
       - Трагическая проблема нашей службы в том, что мы не можем знать больше того, что знают наши информаторы, - Ферц выпустил аккуратное колечко дыма и стряхнул пепел в банку. - Даже пыточная машина не может извлечь из наказуемого то, в чем он не осведомлен. Хотя... Хотя некоторые утверждают, что в процессе резки по живому невыносимая мука открывает в воспитуемом способность извлекать информацию прямо из мира, этакое третье ухо, которым мы и прослушиваем благонадежность подданных Даесельреха.
       Эфиппигер тяжелым взглядом смотрел на витийствующего господина крюс кафера. Пальцы его возлегали на сдвинутой чуть ли не в промежность кобуре и слегка подрагивали.
       - Припоминаю, - невозмутимо продолжал Ферц, - что одно время получила распространение безумная идея совместить эффективность пыточной машины с агрегатом глубокого ментососкоба и толковать полученные из мозга испытуемого образы. Но работы, несмотря на перспективность, как-то сошли на нет. И знаешь почему?
       Эфиппигер покачал головой. Копхунд приоткрыл налитые кровью глаза. Ферц хохотнул:
       - Все подсознание испытуемых оказалось забитым дерьмом и совокуплениями! У любого! Одно дерьмо и сплошные совокупления! Причем не просто так, а с вывертом... Какая уж тут информация!
       - Пристрелить бы, - вздохнул Эфиппигер, обращаясь, судя по всему, к проснувшемуся копхунду. Зверь шевельнул маленькими полукруглыми ушами в том смысле, что да, не мешало бы.
       - Не любите вы нас, - пробурчал господин крюс кафер. - Не любите. Хотя оно и понятно. Кто же любит собственную совесть? Постоянно пыхтит, покоя не дает, по ночам мучает. Захочешь чего-то этакого, а она уж тут как тут - устав читает. Захочется, например, господину... м-м-м... ну, хотя бы Эфиппигеру позаимствовать на армейском складе пару "шквалов", чтобы толкнуть выродкам из гноища, - обратился Ферц к внимающему копхунду. - Мелочь, конечно. Полное дерьмо эти "шквалы", если уж честно, но выродкам выбирать особо не из чего. И вот наш господин Эфиппигер подделывает документ, а может и не подделывает, а просто подпаивает господина младшего интенданта до скотского состояния, в которым не то что акт приемки-выдачи, но и приказ о собственном расстреле подпишешь. И, оп-ля, получает со склада эти несчастные "шквалы". А совесть-то не дремлет! И у пьяного господина младшего интенданта совесть не дремлет, и у господина Эфиппигера совесть не дремлет.
       Ферц вздохнул:
       - Но если у господина Эфиппигера совесть - это всего лишь чувство легкого неудобства, легко заглушаемое чувством глубокого удовлетворения от весомой пачки купонов, то у господина младшего интенданта совесть овеществилась и приняла вид крепкого молодца с тяжелыми сапогами. И если у господина Эфиппигера совесть приучена лишь что-то там неразборчиво шептать ему на ухо во сне, то у господина младшего интенданта совесть приучена крепко его обрабатывать все теми же тяжелыми сапогами по ребрам, по ребрам. В результате, измученный муками совести господин младший интендант пишет покаянное письмо в ближайший отдел контрразведки и просит принять все меры, чтобы и у господина Эфиппингера совесть не только заговорила в полный голос, но и обзавелась чем-то более действенным - ну, там, железной палкой, например...
       Уголки губ копхунда растянулись, обнажив желтоватые клыки.
       - Понимает, - с удовлетворением отметил господин крюс кафер. - Одобряет.
       Эпиффингер выхватил нож и ударил. Ферц отклонился ровно настолько, чтобы широкое лезвие скользнуло по предплечью и вонзилось в переборку. Мгновенный ответ, но кортик зажало между пластинами бронежилета. Эпиффингер осклабился, шевельнулся, ломая острие.
       - Ты мертв, солдат, - предупредил Ферц.
       Эпиффингер ухватился за край стола, голова запрокинулась, и на шее раскрылся идеально прямой разрез, как будто еще один зев, откуда вниз обрушился густой поток крови.
       Крупные капли упали на морду было задремавшего копхунда. Тот открыл глаза, слизнул их языком, вытянул башку и принялся лакать из кровавой лужи.
       Ферц с сожалением осмотрел испорченный кортик. Со ломанным лезвием он теперь никуда не годился, но выброси его и придется ходить с пустыми ножнами, нарушая уставные требования. А когда еще сволочь господин интендант сподобится выдать замену?
       - Ну, ты здесь приберешься, - сказал Ферц копхунду. Тот в ответ грозно взрыкнул и ухватил тело за голень.
       Смотреть на процесс питания твари не хотелось, и Ферц выбрался на палубу. Закутанный в одеяло вестовой сидел на корме и наблюдал как суденышко пробирается между покатыми стенами бортов дасбутов.
       Громадный залив, что глубоко врезался в тело туска, теперь оказался забит кораблями. Зона перегиба, где мировой поток Блошланга вновь возвращался в тело Флакша, вонзаясь в материковую плиту, чтобы затем растечься по бесконечной поверхности, во всех лоциях определялась как наиболее опасная для судоходства из-за непредсказуемости гравитационных градиентов. Достаточно посмотреть на то, что здесь творилось с сушей, чтобы стараться избегать без крайней нужды заходить в здешние воды.
       - Неплохое местечко, - сказал Ферц.
       От неожиданности вестовой вскочил, путаясь в отдеяле:
       - Так точно, господин крюс кафер.
       - А знаешь, солдат, сейчас достаточно небольшого заряда, чтобы лишить Дансельрех части его флота?
       - Так точно... То есть, никак нет, не знаю, господин крюс кафер.
       - Ты чего орешь, как на параде? - поморщился Ферц. - И какого нас сюда всех занесло?
       - Вооруженный мятеж воспитуемых, господин крюс кафер, - осмелился предположить вестовой. - Поганые выродки растоптали оказанное им доверие и милосердие...
       Ферц поморщился.
       - Ты, солдат, я гляжу, совсем очумел после купания. Чтобы два флота сосредоточили в здешнем мелководье ради кучки выродков со содранной кожей? Не вздумай об этом прошептать какому-нибудь моряку, солдат.
       - Я слышал... - неуверенно начал вестовой.
       - Ну?
       - Ходят слухи, что материковые выродки прокопали ход с той стороны мира, господин крюс кафер.
       Ферц поперхнулся, закашлялся, застучал себя в грудь кулаком.
       - Прокопали... - сипел он и снова закашлялся.
       - Так точно, господин крюс кафер, прокопали могучими горнопроходческими машинами, секрет которых коварно украли у лучших умов Дансельреха. Но чудовищный план оказался раскрыт, и сейчас два флота Дансельреха готовятся нанести последний удар бронированным кулаком по ползучей гадине материковых выродков.
       - Кехертфлакш, - простонал, давясь от смеха, Ферц. - Тебе, солдат, только в флотской самодеятельности выступать придурком разговорного жанра, - но тут же стал серьезным, посуровел, шагнул к вестовому, ухватил за грудки, приподнял над палубой и прошипел в испуганное лицо:
       - Кто сказал? Где сказал? Когда сказал?
       - Писарь... секретного... отдела... - прохрипел вестовой.
       Ферц отпустил вестового, и тот упал - ноги не держали. Господин крюс кафер закурил и облокотился на поручень, наблюдая как катер, вывернув из лабиринта бледных туш, прямым ходом направляется к флагманскому дасбуту, который айсбергом возвышался над окружавшими его лодками.
       - Эй, солдат, - позвал Ферц.
       - Слушаю, господин крюс кафер, - сипло ответил вестовой.
       - Приказываю тебе подробно написать о ваших разговорах с писарем секретного отдела, вспомнить - где и когда они происходили, кто выступал их зачинщиком...
       - Он, господин крюс кафер, он...
       - ...в каких выражениях говорилось о непобедимости материковых выродков и как принижалась несокрушимая мощь флота Дансельреха...
       - Так точно, господин крюс кафер, говорилось...
       - ...кто из среднего офицерского состава присутствовал на этих беседах, а так же свои соображения - кто из высшего офицерского звена мог негласно их провоцировать...
       - Простите, господин крюс кафер, но... Что значит - негласно... про-во-ци-ро-вать... Я не совсем понял, господин крюс кафер.
       - Это значит - быть замешанным в заговоре против Дансельреха, - отчеканил Ферц, повернувшись к вестовому.
       От ужаса у того в глазах, наконец-то, возник проблеск понимания:
       - Так точно, господин крюс кафер!
       - И теперь полностью от тебя зависит, солдат, - удастся ли пресечь заговор, отрезать ядовитой змее голову и растоптать кованным сапогом ее коварное тело.
       Совсем я его запугал, решил Ферц. Как бы он и вправду чего не учудил. Например, решил бы пристрелить меня... Ферц снова отвернулся от вестового и покрепче ухватился за поручни. Нет, такой не решится... Такой по прибытии тут же усядется за вдохновенный донос, потея и портя воздух от усердия. Или побежит к своему куратору, докладывать как господин крюс кафер из соперничающей конторы пытался перевербовать господина вестового, и что господин вестовой для вида согласился, но сам тут же примчался сюда и надеется, что сможет оказаться еще полезней как двойной агент...
       - Не вздумай своему слухачу на ушко шептать, солдат, - сурово бросил через плечо господин крюс кафер. - У меня руки длинные. Из-под воды достану и кожу на ремни пущу, понял?
       - Так точно, господин крюс кафер, понял!
       Катер направился не к носовой рубке, а развернулся и двинулся вдоль флагманского дасбута к корме, где и ошвартовался. Ферц вслед за вестовым поднялся на палубу и спустился в люк.
       Жизнь внутри кипела. По отсекам носились сосредоточенные адъютанты в парадной форме и с папками подмышками, суетились вестовые, разыскивая по каютам мирно храпящих господ офицеров, а злобные псы-ординарцы отбивали кулаками их попытки нарушить сон своих командиров.
       По такому случаю люки между отсеками оставались распахнутыми, но моряки, озверевшие от пустопорожней, по их мнению, суеты, все равно каждый раз дергали кремальеры, герметизируя отсеки.
       Ферц шел за вестовым, пока они не уперлись в один из таких запертых люков. Перед ним переминался адъютант в отутюженной форме, шитой золотом, увешанной чуть ли не до пупка какими-то юбилейными значками. Он колотил кулаком по металлокерамике, бестолково дергал за ручку, вертел головой, выискивая подмогу.
       Вестовой кинулся открывать, но Ферц пригвоздил его к месту железной хваткой за плечо.
       - Эй... Как тебя... - адъютант изображал потуги памяти, из которой силился извлечь столь незначительное звание Ферца. - Кафер... Да, кафер, немедленно открыть дверь!
       Ферц состроил рожу потупее и осмотрелся, вытирая тыльной стороной ладони слюни с подбородка:
       - Дверь... э-э-э... кхм... мэ-э-э... да.... где?
       Вестовой с открытым ртом наблюдал за невероятным преображением господина крюс кафера в потомственного придурка из утилизационного дока.
       - Господин адъюнкт-адъютант, скотина! - прошипел адъютант. - Почему не по уставу обращаешься к вышестоящему по званию, урод?!
       Бессмысленная и унизительная борьба с люком требовала излить накопленные запасы раздражения на кого-нибудь побезобиднее. На подвернувшегося кстати кафера, например.
       - М-э-э-э... - как можно жалостливее застонал Ферц, изображая неутоленное желание выслужиться перед мундиром в значках. - Разрешите доло... Обра... Разрешите обратиться, господин адюкта... господин камер-юнк... адъюнкт...
       - Господин адъюнкт-адъютант, - еще раз повторил мундир. Столь небывалая благосклонность наверняка объяснялась особой гордостью за недавно полученное звание. Сколько унижений пришлось претерпеть, какие хитрые комбинации провернуть, сколько задниц вылизать, причем далеко не всегда чистых, прежде чем заветный приказ не ушел в Адмиралтейство! А каких усилий потребовало сопровождение драгоценной бумажки по запутанным канцелярским лабиринтам, где бесследно исчезали, точно дасбуты в гноище, и более серьезные документы!
       - Так точно, господин адью... диктант... - от невероятных потуг кафер бешено заворочал глазами.
       - Эй, вестовой!
       - Да, господин адъюнкт-адъютант! - отчеканил вытянувшись в струнку вестовой, но пальцы господина крюс кафера сильнее впились в плечо, и вестовой вдруг ослаб, накренился, как лишенная такелажа лодка.
       - Вот как надо обращаться к высшему по званию, солдат, - адъютант удовлетворенно перевел пылающий начальственным гневом взор на дуркующего Ферца.
       - Я тебе не солдат, крыса штабная! - прорычал в бешенстве Ферц.
       - Что... Что... - пролепетал адъютант, ощутив на шее стальную хватку пальцев Ферца. - Да как ты сме... - пискнул мундир.
       - Я - моряк! Моряк! Понял, чучело?! - проревел озверевший господин крюс кафер в выцветшее от ужаса лицо адъютанта. - Повтори, урод!
       - Мо... мо... мо... - начал икать в такт звона значков мундир.
       Ферц вцепился зубами в покрытый бисеринками пота кончик носа адъютант, стиснул челюсти до боли в скулах, рванул со звериным рычанием. Адъютант заверещал смертельно раненым зверьком, отлетел на поёлы. Кровь ручьем текла из откусанного носа. Ферц сплюнул окровавленный кусочек и пинком отправил его к адъютанту:
       - Подбери, солдат. Авось пришьют.
       Из неприметного закутка стуча когтями и тяжело дыша выбрался копхунд - судя по поблекшим глазам, отсутствию зубов и свисающему из пасти желтому языку - экземпляр весьма древний. Зверь оттолкнул горячим как утюг боком Ферца, пошевелил носом, забитым гноем, подошел к валявшемуся куску адъютантского мяса, лизнул его, задумчиво постоял, полуприкрыв глаза, осторожно подобрал и принялся жевать.
       - Пошли, - сказал Ферц вестовому, тычком выводя его из оцепенения.
       Люк распахнулся, и в отсек заглянул моряк:
       - Кто колотил?
       - Вот он, - кивнул Ферц. - Нос люком прищемил, бедолага.
       - И что с ним теперь делать? - моряк с сомнением посмотрел на адъютанта, сидящего у рундука, зажимая ладонями рану. Сквозь пальцы толчками выплескивалась кровь, которую слизывал копхунд.
       - Хочешь - пристрели, а хочешь - в лазарет, - Ферц перешагнул через каммингс и втащил за собой вестового. - А можно и так оставить - как праздничный обед.
       Копхунд, словно услышав, осторожно куснул адъютанта за колено. Адъютант завыл.
       - Я его все-таки в лазарет, - решил матрос. - Сдохнет - вонять будет, а этот дурашка только значками подавится.
       Каюта 3 "А" оказалась штабом адмиралтейской контрразведки, временно переоборудованным из кают-компании. Часть столов подняли и прикрепили к переборкам, высвобождая место для оборудования по глубокому зондированию и бурению. Металл резаков блистал непривычной чистотой, а резина загубников ошеломляла гладкостью - еще ни один испытуемый не прошел сквозь растопыривший лезвия механизм по штучному и конвейерному производству достоверной информации.
       Около машины возились наладчики, что-то подкручивая и подтягивая в сложном механизме, отчего та недовольно пыхтела и шевелила сверкающими пластинами изголодавшимся насекомым. Наладчики уверенно запускали в ее внутренности руки, прикрытые от запястья до плеча защитными пластинами с глубокими царапинами, подсвечивали фонариками, что-то бормотали, проворачивая настроечные шестерни.
       Главный техник стоял рядом и прикладывал медный слухач к клацающим узлам. При этом он размахивал из стороны в сторону свободной рукой, всем своим одухотворенным видом напомнив Ферцу нечто весьма знакомое, но в данном месте совершенно неуместное.
       Начальник отдела оперативных изысканий Комиссии контрразведки Адмиралтейства штандарт кафер Зевзер расположился за соседним столом и, зажав могучий лысый череп мосластыми ладонями, наблюдал за отладкой пыточной машины. Морщинистые веки без ресниц изредка опускались на круглые темные глаза, и в помещении становилось ощутимо теплее. Стиснутые в неприметную ниточку бесцветные губы иногда распускались, как будто расходились края плохо сшитой хирургами раны, обнажая крупные кривые зубы.
       В дальнем углу оборудовали кодировочную, где на крюках развесили упакованные в тетраканителен освежеванные и утыканные проводами тела, что дергались в такт поступающим сигналам, брызгая кровью и вырисовывая закрепленными в держателях руками пиктограммы ментальной связи.
       Около стены притулились мешки и ящики с амуницией, где на корточках сидел человек с двумя узкими полосками растительности на выбритом черепе, в форме без знаков различий, и довольно ловко снаряжал обоймы. Ферц заметил, что стоило ему войти в каюту, как ухо у бритого шевельнулось, он напрягся, точно изготовившись к смертельному прыжку, краешек рта потянулся вбок, и между губ сверкнуло нечто металлическое.
       Штандарт кафер Зевзер глаз на Ферца не поднял, соизволив лишь шевельнуть мизинцем, подзывая крюс кафера к себе.
       Ферц оттолкнул вестового в сторону пыточной машины и, чеканя шаг, приблизился к столу.
       - Разрешите доложить, господин штандарт кафер...
       Зевзер перевел один глаз на Ферца. Второй продолжал следить за наладчиками. Ферц заледенел. Уголок рта господина штандарт кафера оттянулся, словно изготавливаясь выплюнуть смертельный яд, но Зевзер неожиданно приторно-ласково спросил:
       - Отдохнул, сынок?
       Ферц покачнулся.
       - Хорош ли улов? - продолжил вопрошать господин штандарт кафер, бессменный руководитель КомКонтра по прозвищу Душесос.
       Ферц открыл рот, но второй глаз Душесоса оторвался от созерцания пыточной машины и окончательно раздавил крюс кафера. Ферца перемололи меж жерновов, а прах втерли в землю.
       - Сколько посеяно - доброго, вечного? - один глаз Зевзера уставился в лоб Ферца, а второй скользким щупальцем спустился к ногам. В полном согласии с миром, где Душесос являлся единственным властелином, тело господина крюс кафера зажали с двух сторон стальными клещами и растянули, превращая в туго натянутую струну - достаточно шевельнуться, чтобы разорваться пополам.
       - Сколько совершено необратимых поступков? - продолжил интересоваться Зевзер. Глаза поменялись местами - теперь правый смотрел вниз, а левый - вверх, отчего Ферца словно перевернуло ногами к потолку.
       Мир превратился в стальной полый шар, ощетинившийся внутрь лезвиями, крючьями, иглами, между которыми угораздило застрять господину крюс каферу. Безжалостная рука взвела пусковой механизм, и гигантская пыточная машина начала проворачиваться вокруг собственной оси, все глубже впиваясь в тело Ферца режущими, рвущими, вспарывающими приспособлениями.
       - Нужно найти одного человека, - внезапно сказал Зевзер, закрыв глаза.
       Ферц постарался отдышаться. Воздух с сиплым усилием процеживался сквозь сведенную судорогой гортань, словно нечто ужасно терпкое застряло в ней - по неосторожности проглоченный кусочек, так и не пожелавший скатиться в желудок.
       Мир постепенно приходил в норму. Больше всего хотелось оттянуть пальцем узкий воротник мундира, но Ферц позволил себе только крохотное движение головой. Руки оставались прижаты кулаками к бедрам, оттопырены в локтях, подбородок выпячен, каблуки сведены. Идеальная поза отменного служаки. Демонстрация полного и беспрекословного подчинения любому приказу начальника КомКонтра. Если бы Ферцу приказали лечь в пыточную машину для испытания ее готовности к работе, то он не раздумывая козырнул бы, четко развернулся на каблуках и с чувством исполненного долга отдался на растерзание изголодавшихся по работе ножей.
       - Найти его нужно быстро, - продолжил Зевзер. Не открывая глаз он потянулся куда-то в стол и положил перед собой папку. - Еще вчера.
       Ферц непонимающе сосредоточил взгляд на покрытой бледными веснушками лысине Душесоса.
       - Найти его нужно было еще вчера, - соизволил пояснить Зевзер, и Ферца продрал мороз - господин штандарт кафер НИКОМУ и НИКОГДА не соизволял ничего пояснять. Поясняли его заместители, поясняли его помощники, поясняли, кехертфлакш, оперативные сводки и стенограммы допросов. Зевзер ТОЛЬКО приказывал. Закрыв глаза и выплевывая слова бесцветным тоном, в котором, тем не менее, ясно различался лязг запущенной на полных оборотах пыточной машины.
       - Сегодня - уже поздно, завтра - очень поздно, послезавтра - непоправимо, - Зевзер монотонно то ли процитировал, то ли сказал собственные слова. - У тебя один день, найти и ликвидировать этого человека.
       Ферц дернул подбородком, подтверждая - приказ ясен и, несмотря на абсолютную невыполнимость, будет исполнен.
       - Этот человек - Навах, кодировщик штаба группы флотов Ц. Откомандирован в качестве спецсвязного в исследовательское подразделение. По имеющейся информации, вчера подразделение попало в засаду. Навах пленен. Поскольку он владеет кодами флотской группировки, есть вероятность их взлома. Вопросы? - Зевзер приподнял тяжелые морщинистые веки, но взгляд был устремлен на лежащую перед ним папку.
       - Насколько достоверны сведения, что Навах жив? - Ферцу показалось, что воздух в каюте выкачали и на каждое слово приходилось делать вдох - глубокий, до боли в грудной клетке, но не освобождающий от мучительного удушья.
       - Абсолютно, - Зевзер сцепил пальцы. Ферцу показалось, что длинные, заточенные ногти Душесоса внезапно полиловели, затем почернели, и из-под них проступили темные капли.
       - Сколько человек в моем распоряжении?
       - Двое, - веки поднялись, и взгляд начальника КомКонтра пресек и так затянувшийся диалог. - Все необходимые документы здесь, - оттянувшийся мизинец скользнул по папке.
       Как в кошмарном сне, где по какой-то причине всегда приходится идти навстречу невыносимо жуткому, что притаилось во мраке, Ферц сделал шаг вперед, протянул руку, пальцы прижали рыхлую обложку вместилища документов, отчего по телу побежали мурашки, и осторожно подтянул папку к краешку столешницы.
       - Иди работай, - сказал напоследок Зевзер и перевел взгляд на механиков.
       Прижимая папку к груди, Ферц развернулся на каблуках и шагнул к двери.
       Там его уже ждал тот двуполосочник, что снаряжал магазины. Он смотрел на Ферца и щерил стальные зубы:
       - Поступаю в ваше распоряжение, господин крюс кафер, - отрапортовал с металлическим клацаньем железнозубый. - Унтекифер, господин крюс кафер.
       - Господин штандарт кафер, машина приведена в рабочее состояние и готова к проведению калибровки! - бойко отрапортовали сзади.
       - Приступайте.
       Последнее, что видел в кают-компании Ферц, - выкаченные белые глаза вестового, которого техники общими усилиями устраивали поудобнее в сложной системе ремней и держателей пыточной машины.
       - Катер нас ждет, - сказал Унтекифер. - Госпо...
       - Проще, - махнул папкой Ферц.
       - Так точно, Ферц, - железнозубый подхватил две сумки с амуницией и пошел вперед, весьма ловко перебираясь из отсека в отсек со столь громоздкой ношей.
       Из-за двери донесся истошный крик, перешел в звериный вой и оборвался. Ферц двинулся вслед за Унтекифером. Идти пришлось недолго. Унтекифер провел Ферца по кратчайшему пути через только ему ведомые шхеры флагманского дасбута.
       - Кто еще идет с нами? - спросил Ферц в спину железнозубого.
       - Фехлер - радистом.
       - Ты его знаешь?
       - Пару раз ходили в одной связке. Надежное мясо, - Унтекифер повернул голову к Ферцу и привычно осклабился.
       - А ты?
       - Что я?
       - Надежное мясо?
       Унтеркифер клацнул зубами:
       - Чересчур костляв. Но таких, как Навах, за завтраком парочку разгрызаю.
       - Был с ним знаком?
       Тамбур-шлюз распахнулся, и они оказались перед трапом.
       - Нет, не был. Где они - адмиралтейские крысы, и где мы - крысы подводные, - Унтеркифер ухватился за перекладины, но подниматься не стал, а сделал какое-то странное движение головой, отчего рот растянулся точно резиновый, кожа лица собралась складками, как маска, готовая сползти с черепа, сверкнула сталь, и вот уже Ферц держит в руке вырванный из трапа кусок металлокерамики.
       Унтеркифер двумя пальцами вправил челюсть, пошевелил подбородком, убеждаясь, что механизм встал на свое место.
       - Дайте мне приказ, и я прогрызу мир насквозь, кехертфлакш, - залихватски подмигнул железнозубый.
       Ферц постучал куском перекладины по переборке, удостоверяясь, что здесь обошлось без фокусов.
       - И еще, Ферц, - сказал Унтеркифер. - Раз меня поставили с тобой в одну связку, то дело с этим Навахом смердит как тысяча дохлых дервалей. Даже как две тысячи дохлых дервалей.
       Фехлер сидел на корточках на палубе, курил и смотрела на катер, где суетились пара моряков, готовясь к отплытию. Увидев Ферца и Унтеркифера, радист сделал глубокую затяжку, отчего "Марш Дансельреха" вспыхнул десятком разлетающихся искр.
       Ферц оглядел радиста, увешанного сушеными побрякушками, уставился тому в район переносицы и неумело-ласковым тоном поинтересовался, довольно скверно копируя неподражаемого Зевзера:
       - Сколько раз Блошланг проходил, моряк?
       Радист немедленно вспотел:
       - Ни разу, господин крюс кафер!
       Ферц взял за нос одну из сушеных голов с особенно мерзким оскалом, поводил ею из стороны в стороны, точно ожидая, что кусок мертвечины все же соизволит перестать корчить гнилую плоть и примет подобающее испуганное выражение, какое и положено иметь поверженному врагу при виде торжествующего имперского моряка.
       - Хорош, а, Унтеркифер?
       - Так точно, господин крюс кафер. Красавчик.
       Ферц вгляделся в мертвую рожу и с деланным изумлением произнес:
       - А ведь я его знаю! Точно, знаю. Бронетех-мастер группы "Огненная голова" Беггатунсорганхинтерлиб собственной персоной. Храбрец, хоть и солдат! - Ферц выпрямился, щелкнул каблуками и отдал честь.
       Ошеломленный радист как величайшую драгоценность держал на вытянутых руках сушеную голову бронетех-мастера, пока Ферц стоял перед ним на вытяжку, мыча государственный гимн Дансельреха.
       Закончив с почестями, Ферц с кровожадной задумчивостью посмотрел на радиста:
       - Что будем делать, моряк?
       - Захоронить в пучине с торжественным залпом из табельного оружия, - предложил Унтеркифер.
       - Он хоть и "Огненная голова", но солдат, сухопутная крыса, - резко ответил Ферц.
       - Тогда предать земле. С коротким залпом из табельного оружия.
       Радист, выпучив глаза и раскрыв рот, смотрел на совещавшихся. Мерзкая ухмылка бронетех-мастера стала еще омерзительней.
       - У нас задание, моряк, - соизволил напомнить господин крюс кафер. - А мы не похоронная команда. Жри! - рявкнул Ферц.
       - Так точно, господин крюс кафер! - рявкнул в ответ Фехлер, то тут смысл приказа дошел до радиста. - Осме...
       Ферц протянул руку и ухватил Фехлера пальцами за кадык:
       - Приказ понятен, моряк?
       - Так точно, господин крюс кафер, - еле слышно просипел радист. Голова бронетех-мастера подрагивала в его руках, точно заходилась в мерзейшем смехе.
       Сжимая крепче пальцы, Ферц пристально вглядывался в глаза Фехлера и, наконец, дождавшись нужного ему выражения, ослабил хватку.
       - Я слышал, в Южных морях живут выродки, которые считают, что пожирая тело отважного врага, они становятся такими же храбрыми, - сказал Унтеркифер.
       Ферц отпустил радиста:
       - В таком случае, моряк, тебе повезло. Бронетех-мастер был достойным врагом. На его счету не один сожженный десант. Хитрый был засранец. Сколько людей пришлось положить, прежде чем заполучить его башку!
       Фехлер вцепился в почерневшую губу бронетех-мастера.
       - Дело у нас пойдет, моряк, - одобрительно похлопал радиста по плечу Ферц. - Набирайся отваги.
       Унтеркифер скинул амуницию в катер и спустился вслед за Ферцем. Учитывая сложность и срочность задания, командование расщедрилось на редкостную рухлядь - катер чем-то напоминал высушенную голову бронетех-мастера - не формой, конечно-же, но гнилым видом. Глубокие язвы ржавчины покрывали корпус, защитная броня зияла множеством сквозных отверстий, а пробковое покрытие палубы, судя по всему, неоднократно горело, прогоркло воняя теперь напалмом и крошась под подошвами ботинок. Резкий свинцовый привкус ядерного движка казался незначительной мелочью.
       Ферц посмотрел на дозиметр и достал из кармана пузырек с таблетками. Горечь настроение не улучшила.
       - Этот танк плавать умеет, моряк? - спросил Унтеркифер моториста.
       - Да кто его знает, господин кафер, нас только сегодня сюда прикомандировали.
       - Три тысячи дохлых дервалей! - Унтеркифер посмотрел на мрачно жующего таблетки Ферца. Щелкнул стальными челюстями.
       - Давай карту, - сказал Ферц и сплюнул за борт.
       Они спустились в каюту вместе с рулевым, расстелили кроки с прихотливым узором туска и какое-то время молча их созерцали - вот центр мира, вот Блошланг, который гигантской петлей выходит за пределы Дансельреха, чтобы затем вернуться в точку перегиба, обрушивая поток уже по ту сторону Флакша. А в перегибе суша и воды перемешивались в кехертфлакш знает что, неопрятными лохмотьями больше напоминая перегнившую плоть, где не существовало выверенных фарватеров, и приходилось с большой осторожностью двигаться по узким и широким каналам между полосками земли.
       - Последний сигнал от группы пришел вот отсюда, - показал Унтеркифер. - Похоже здесь они и попали в засаду. Искать нужно рядом.
       - Его могли утащить куда угодно, кехертфлакш, - Ферц похлопал папкой по столу.
       - Не могли, - сказал Унтеркифер. - Он здесь.
       Ферц посмотрел на железнозубого, но задал совсем другой вопрос:
       - Сколько туда нужно добираться?
       - Сутки.
       - Путь в один конец.
       - Как обычно.
       - Кехертфлакш!
       - Четыре тысячи тухлых дервалей, - согласился Унтеркифер.
       Ферц прижал пальцами веки, всматриваясь в темноту, отпустил, потер виски.
       - Если бы приказ исходил не от Зевзера...
       Унтеркифер щелкнул челюстями, осклабился, обнажив стальные клыки:
       - Но приказ исходит от Зевзера, господин крюс кафер.
       - Ладно, отправляемся.
       Унтеркифер сложил карту и вышел, а Ферц остался сидеть, рассеяно перелистывая вместилище документов. Глаза скользили по извивающимся буквам, но те извивались столь отвратительно, точно попав под лучевой удар, и мозг отказывался извлекать из обреченных уродцев хоть каплю смысла. Рыхлая бумага официальных бланков и доносов, рапорты топтунов и отчеты соглядатаев - вехи человеческой жизни, обреченной на неминуемой забытье. Сколько бы таких вот бумажек не копилось в архивах Адмиралтейства, но ни одна сволочь не вспомнит...
       Ферц потряс головой. О чем это он? Тянуло проблеваться - горечь засела в горле.
       Зашумела турбина. Катер затрясся мелкой дрожью. Каюта наполнилась гулом. Папка начала сползать к краю, и Ферц еле успел ее подхватить. Хотелось подремать, но нечего и думать прикорнуть внутри этого камнедробительного агрегата. Оскальзываясь на трясущихся ступеньках трапа, господин крюс кафер выбрался на палубу.
       Они медленно двигались вдоль флагманского дасбута, их сопровождалислепящими прожекторами. Гладкий белесый бок блестел как туша дерваля, поднявшегося из бездны и заснувшего на поверхности черных вод.
       Ферц надел очки и увидел бредущего по палубе древнего копхунда, чье тело покрывали редкие клочки шерсти. Он раскачивал огромной башкой из стороны в сторону, а задние ноги его подкашивались, но тварь упрямо пробиралась по выступам ракетных шахт и катапульт.
       Ферц пнул оставленные на палубе сумки, присел на корточки, расстегнул пуговицы и вытащил первую попавшуюся машинку. Привел ее в боевое состояние, отщелкнул оптику, заглянул в глазок. Перекрестье нащупало огромный круглый глаз копхунда, из черноты которого всплывало беловатое пятно бельма. Ферц выстрелил, и башка твари взорвалась темным фонтаном. Обезглавленное тело отлетело куда-то вглубь палубы.
       Господин крюс кафер заложил машинку за плечи, покрепче ухватился за ствол и приклад, потянулся. Желание убить кого-нибудь еще слегка отпустило. Ферц посмотрел на Фехлера. Тот сидел на палубе, прижавшись спиной к бортику. Радист равнодушно жевал длинную полоску дубленой кожи.
       - Больше жизни! - подбодрил его Ферц. - Смелость бронетех-мастера пребудет с тобой!
       Катер обогнул нос флагманского дасбута и погрузился во влажную глинистую тьму. Сверху потекло - из антрацитовой бездны туска спадали полотнища воды. Струи, потоки и водопады, перехлестывали через края каналов и срывались вниз. Они разбивались о стальной навес, прикрывающий палубу катера от носа до кормы, заключая пыхтящую посудину в непроницаемый кокон.
       Унтеркифер стоял рядом с рулевым и всматривался в навигационный экран, усыпанный блестками дасбутов и еле заметной пылью перемещающихся между ними катеров.
       Вода затекала под козырек навеса и по ржавым руслам устремлялась к дренажным решеткам. Ферц натянул капюшон.
       - Как в Стромданге, - оскалился Унтеркифер.
       - Так точно, господин кафер, - немедленно отозвался промороженным голосом рулевой и даже сделал попытку встать по стойке смирно и щелкнуть каблуками разбухших от влаги ботинок. Унтеркифер времени на воспитательную работу не жалел.
       - Ходил в походы?
       - Никак нет, господин кафер!
       - Штурвал держи, моряк, - лязгнул Унтеркифер. - Слышал, Ферц?
       - Ты о чем?
       - Необстрелянное мясо нам с тобой нагрузили.
       - Мясо оно и есть мясо.
       - Не скажи, крюс кафер. Вот было у нас дело...
       Продолжить Унтеркифер не успел - где-то наверху вспыхнул ослепительный свет, и мир замер. Застыли потоки воды. Воздух приобрел леденящую прозрачность, взгляд потерял спасительную опору вязкой тьмы и соскользнул вниз по чаше бухты к бледным тушам дасбутов, как никогда похожих на стаю разомлевших от кормления дервалей. А откуда-то сверху ниспадало сияние, в расплывчатой белизне которого различались темные червоточины.
       По червоточинам скатывались яркие шары, выдавливались на поверхность сияния, отрывались, набирал скорость, превращаясь в тонкие прочерки молний, и впивались в тела дасбутов. Навстречу им устремлялись огни перехватчиков, и там, где встречи все таки происходили, беззвучно расплывались черные пятна.
       Ферц видел, как корпуса дасбутов содрогались от попаданий, как в палубах возникали страшные прободения, откуда фонтанировали огонь и дым, но молнии продолжали впиваться в избранные жертвы, все глубже вбивая их в воду.
       Тяжелый гул взрывов продавил вязкое тело тишины. Обжигающий ветер лизнул борт катера, и тот мгновенно окутался едким паром. Маслянистая гладь бухты с треском порвалась, принимая в чрево обломки перехватчика. Волна ударила в днище, катер нырнул носом, принимая порцию ледяной воды.
       Ферца опрокинуло на спину, поволокло, но он успел ухватиться за выступ палубы. Фехлер с залитым кровью лицом держался за поручни, все еще сжимая зубами кусок высушенной плоти господина бронетех-мастера.
       - Так держать! - свирепо лязгнул сквозь грохот взрывов Унтеркифер. - Кехертфлакш!
       Катер завалился на правый борт, словно специально открывая Ферцу вид на ужасающее зрелище - взрыв дасбута.
       Он взорвался весь и сразу - от носа до кормы, вместе с клубами огня и дыма выплевывая металлические внутренности - раскаленные ошметки палуб, трапов, люков, труб - то искореженные до неузнаваемости, то странным образом уцелевшие почти до полной неприкосновенности. Обе рубки с неповоротливостью ракет оседлали могучую волну пламени, приподнялись над вывернутым наизнанку корпусом дасбута, но потеряли равновесие, накренились и вновь опрокинулись в бушующий огненный шторм.
       Черный смерч дыма потянулся вверх, обволакивая зону перегиба липкими щупальцами, делая видимым спутанный клубок полос земли и водных потоков, которые парили в вышине без всякой опоры, закручиваясь вокруг колоссального столба Стромданга, что расширяющимся основанием уходил по ту сторону мира, а вершина его терялась в мареве чудовищной рефракции.
       Ударная волна хлестнула катер, тот нехотя перевалился на другой борт. Стылый язык вновь обслюнявил Ферца с ног до головы, ухватился крепко за лодыжки, дернул, а когда ладони уже почти соскользнули с перил, хватка ослабела, и катер выровнялся.
       Свинцовый привкус в воздухе стремительно усиливался. Казалось, лижешь аккумуляторные решетки, вот только дозиметр от подобного занятия отнюдь не примет столь угрожающий цвет. Не вставая с палубы, Ферц достал из кармана флакончик и вытряхнул в рот еще порцию таблеток.
       - Все на месте? - просипел он от сводящей горло горечи.
       - Все, - лязгнул Унтеркифер.
       - Фехлер!
       - Здесь, - подтвердил радист.
       Откинулся люк в машинное отделение и оттуда показалась голова моториста, вся в глубоких ссадинах и графитовой смазке.
       - Что случилось?
       - В ходе коварного нападения материковых выродков героически погиб один из дасбутов Группы флотов "Ц" Дансельреха, - Ферц встал, выпрямился - ладони на бедрах, локти слегка растопырены, подбородок смотрит слегка вверх. Щелчок каблуками с одновременным прижатием двух пальцев левой руки ко лбу - последняя дань уважения погибшим морякам.
       Моторист тоже козырнул, насколько позволял люк, и исчез в машинном отделении.
       - Фехлер, срочно нужна связь с Зевзером, - приказал Ферц.
       - Задание останется в силе, - сказал Унтеркифер. - Не стоит беспокоить господина штандарт кафера по пустякам. Моя рекомендация.
       Ферц уставился на Унтеркфира, но тот в ответ еще больше растянул губы, так и не разжав их. Зверская гримаса должна была изображать миролюбивую улыбку, догадался господин крюс кафер.
       - Радист, ты слышал приказ? - Ферц опустил руку на кобуру.
       - Радист, господин крюс кафер отменяет свой приказ, - проскрежетал Унтеркифер.
       Из каюты выбрался копхунд - огромная молодая тварь, чьи круглые глаза мрачно отражали багровый свет пожара. Тварь пошевелила полукруглыми ушами, наморщила лоб и растянула губы, точно пытаясь скопировать ухмылку Унтеркифера. Громадные клыки не уступали стальным челюстям кафера. Зверь процокал к правому борту, положил огромную голову на бортик и замер неподвижно непреодолимой преградой между Ферцем и Унтеркифером.
       - Что за... Кехертфлакш! - железнозубый оттянул пальцем ворот комбинезона.
       Ферц почти нежно ухватил Унтеркифера из-за спины, двумя пальцами впившись тому в глаза, а кортиком подцепив челюстное крепление. Кефер попытался дернуться, но так и не нащупал изъяна в блоке. Пальцы еще глубже втиснулись во впадины, готовясь выдавить глазные яблоки. Ферц повернул кортик, и стальная челюсть с противным хлюпаньем выскочила из гнезда. Тросики и шестеренки натяжения заклинило, отчего весь механизм неловко перекосило. Унтеркифер застонал.
       Катер продолжал взбираться по чаше бухты, оставляя внизу озаренные багровым пламенем дасбуты. Из-за чудовищных астигматизмов в точке перегиба особых подробностей разглядеть не удавалось. Двигались какие-то темные и светлые пятна, нечто обрушивалось вниз или наоборот - взлетало вверх, но копхунд продолжал в полной неподвижности созерцать происходящее, будто и впрямь мог проникать взором сквозь оптические флуктуации туска.
       - Что ты знаешь такого, чего не знаю я? - прошептал зловеще Ферц на ухо Унтеркиферу.
       Лишенный возможности хоть что-то произнести членораздельно Унтеркифер замычал.
       - Не хочешь говорить? - с деланным сожалением уточнил господин крюс кафер.
       Оставалось сделать крохотное движение - сущую мелочь, вполне вместившуюся в мгновение, а то и в полмгновения, но Ферц не успел. Он даже не заметил никакого движения - вот он только что стоял, готовясь удавить Унтеркифера, а вот теперь лежит на палубе, прижатый лапой копхунда, чья пасть широко разявилась, готовясь сомкнуться на лице господина крюс кафера.
       Рядом присел Унтеркифер, ножом и пальцами помогая стальным челюстям вернуться на свое место. Надсадно выл моторчик, звенели тяги. Под глазами кафера расплывались темные пятна. По подбородку стекала кровь.
      

    Глава четвертая. ЛЕС

      
      
       Языки огня лизали веточку с нанизанными ядовитыми грибами. Сворден Ферц осторожно взял пальцами импровизированный шампур и понюхал ярко-оранжевые шляпки, похожие на мясистые тушки какого-то местного зверька.
       - Будете это кушать? - растерянно спросила Шакти. Она сидела перед компактной полевой кухней и ждала завершения цикла. Должна была получиться гречневая каша с мясом.
       - Мы все это будем кушать, - хохотнул Навах, тряхнув длинными до плеч волосами. - Закон местного гостеприимства - накорми гостя до отвала поганками.
       - Если их хорошо прожарить, то вполне можно есть, - вежливо сказал Кудесник. С его плеча вспорхнула колченогая птаха, неловко махнула растрепанными крыльями и уселась на палочку с жареными грибами прямо перед лицом Свордена Ферца.
       - Брысь, птица, - Сворден Ферц дунул на это нелепое существо, но птаха еще крепче вцепилась в палочку, нахохлилась, недовольно зыркнула бусинами глаз и клюнула один из грибов.
       Лишь Планета ничего не сказал, неподвижно всматриваясь в костер. По его черным очкам-консервам и лысине перекатывались багровые отсветы. Он смахивал на идола, которого местные аборигены вытесали из громадного сухого куска дерева и вкопали здесь, на поляне, для пущей грозности обрядив его в валявшиеся по всему лесу остатки военной амуниции - следы некогда сгинувшей армии.
       Птаха вцепилась клювом в гриб, лапки ее разжались, и она повисла на веточке, махая крыльями. От неожиданности Сворден Ферц чуть не выпустил шампур. Гриб разломился, и птаха с добычей все так же неуклюже вернулась на плечо Кудесника. Тот приоткрыл рот, принимая половинку трофея, пожевал, проглотил.
       - Отравы еще многовато, - вежливо высказал свое мнение и состроил такую уморительную рожу, что все со смеху покатились. Кроме Планеты, конечно же, на которого чары Кудесника никак не действовали.
       Мировой свет окончательно угас. Между деревьев там и тут разгорались светильники, разбавляя мрак ночи сиянием розовых нераскрывшихся бутонов. Один из таких светильников вырос на поляне среди нагромождений взорванного давным-давно бункера, чьи огромные блоки с торчащими во все стороны арматурины покрылись плотным одеялом мха.
       - Похож на фонарный столб, - сказала тогда Шакти, когда они только вышли на эту поляну.
       - Кто похож? - не понял Навах.
       - Он еще и светится, - объяснил Сворден Ферц. - Вон, видишь бутон на самом верху? Там и светится. Сильнейший люминофор.
       Теперь же светильник и впрямь еще больше походил на старинный фонарный столб. По странной случайности эти растения образовали ровные ряды, и казалось, что от поляны, где разместилась экспедиция, расходятся узенькие улочки, быстро теряясь в гуще леса.
       - Здесь, наверное, когда-то был город... - тихо сказала Шакти.
       Сворден Ферц достал из мятой пачки сигарету, прикурил от уголька. В рассеянном свете ночи дымок приобрел неожиданно ярко-розовый оттенок. Грибы уже скворчали, топорщились, будто живые.
       - Вряд ли, - сказал Навах.
       - Что - вряд ли? - Шакти не поднимая глаз следила за полевой кухней. Устройство, в искусственном желудке которого путем сложных реакций и готовилась каша, никаких запахов не испускало, лишь бодро подмигивало огоньками.
       - Не было здесь никакого города. Это очень древний лес.
       - А руины?
       - Беспорядочное нагромождение камней, - поправил Навах, почти дословно процитировав отчет предыдущей полевой партии.
       - А вы как думаете... Кудесник? - Шакти немного запнулась, все еще не привыкнув к колоритной личности аборигена.
       Кудесник задумчиво продолжал пережевывать гриб, пока обеспокоенная птаха не долбанула его по мочке уха. Тот встрепенулся, отвел пальчиком птаху подальше от уха.
       - Если вы этого хотите, то город обязательно отыщется, - улыбнулся абориген, демонстрируя редкие зубы.
       - Что вы имеете в виду?
       - Мир создан так, чтобы в нем могли появиться люди. Люди создают мир так, чтобы сделать возможным в нем свое появление.
       - Не понимаю, - растерялась Шакти. - Какая-то странная логика.
       - Антропный принцип, - пробурчал Планета. - Неужели не слышала?
       Сворден Ферц стряхнул пепел в костерок, принюхался. Грибы на подходе - пара минут и от яда ничего не останется.
       - Я слышала об антропном принципе, - почти съязвила Шакти. - Но он звучал как-то по иному. И причем тут вообще это принцип?
       - А тебя никогда не удивляло, что восемьдесят три процента открытых нами рас относятся к тому же гумоноидному фенотипу, что и мы? - спросил Навах. - Почему вселенная устроена так, чтобы в ней появились мы и похожие на нас разумные существа, с которыми мы можем достигнуть взаимопонимания?
       - Но ведь есть еще семнадцать процентов рас совершенно иного фенотипа? Поэтому не надо думать, что вселенная крутится только вокруг нас!
       - Это вполне укладывается статистическую погрешность. Да и отсутствие возможности контакта с негуманоидами еще окончательно не доказано ни теорией, ни практикой. Если наше существование определяется одними и теми же фундаментальными законами, то и в сфере сознания...
       Спор приобрел глубоко специализированный характер. Даже Кудесник откровенно заскучал от такого обилия узкоспецифических терминов из самых дремучих дебрей высшей ксенологии.
       - Пустынные варвары говорят, что на границе леса водится необычный зверь, - Кудесник говорил очень тихо, почти шепотом, но каждому из сидящих на поляне казалось, что тот шепчет ему прямо на ухо. Чудилось, закрой глаза и почувствуешь горячее дыхание аборигена. - Его называют Тот, Которого Не Видно. Очень древний зверь. Он живет с тех времен, когда мир еще не свернулся вокруг мирового света. Он настолько древний, что у ныне живущих нет таких глаз, чтобы увидеть его, и нет такого носа, чтобы унюхать его, и нет таких ушей, чтобы услышать его, и нет таких рук, чтобы нащупать его. Но и этот зверь не обладает такими глазами, чтобы увидеть нас, таким нюхом, чтобы учуять нас, таким слухом, чтобы услышать нас, такими лапами, чтобы нащупать нас. Ему кажется, что он бродит по пустыне и нет вокруг ничего, что может утолить его жажду и его голод. Он очень голоден. Очень. Но говорят, что все-таки найдется такой человек, который сможет узреть зверя...
       Колдун замолчал. Надолго. Даже птаха, до того слушавшая его, склонив потешно голову набок, прикрыла глаза-бусины и закачалась в полудреме.
       Планета продолжал смотреть к костер. В уголке рта его дымилась сигарета, хотя Сворден Ферц готов был поклясться - еще мгновение назад ее там не было. Навах точил самодельным костяным ножом палочку и бросал стружки в угасающий костерок. Стружки сворачивались в спирали и отчаянно дымились. Огонь еле тлел, отплевывая в небо плотные клубы. И только Шакти не отрываясь смотрела на Кудесника. С самого начала знакомства тот производил на нее гипнотическое воздействие.
       - И... Что дальше?
       - Как только человек увидит зверя, тогда и зверь увидит человека. И все умрут, ведь зверь очень-очень голоден, - улыбнулся Кудесник.
       - Если вселенная - чей-то сон, то это сон человека, - кажется процитировал Планета.
       - Каша готова, - сказала Шакти.
       Как всегда Кудесник отказался от посуды и принял полагавшуюся ему порцию в ладонь, сложенную лодочкой. И здесь имелась еще одна загадка - помещалось туда удивительно много. Шакти опрокинула в подставленную руку два полных половника, прежде чем Кудесник сказал "Спасибо", вернулся на свое местечко на замшелом валуне и принялся кушать, аккуратно направляя в рот гречку двумя деревянными щепочками. Кусочки мяса, которые он не ел, доставались птахе.
       Сворден Ферц взял тарелку и понюхал. Для походной киберкухни пахло совсем не плохо. Шакти ухитрилась отрегулировать процесс так, что металлического привкуса, свойственного этим капризным устройствам, почти не чувствовалось.
       - Вкусно, - сказал он. - Киберкухня сработала идеально. А вот у нас однажды был случай, когда в лагерь вместо полевой кухни забросили полевую стиральную машину.
       - Это как? - поинтересовался Навах.
       - Сидели мы тогда на Расвунчоре, связь - отвратительная, сплошные флуктуации нейтринного поля, интендантская служба на ушах стоит, как всегда при первом десантировании, а у десятка голодных мужиков - только сублимированные полуфабрикаты и стиральная машина...
       - И как же вы? - всплеснула руками Шакти.
       - Пришлось готовить в стиральной машине, - пожал плечами Сворден Ферц. - Как оказалось, некоторые режимы стирки близки процессам варки и тушения. Ха, по первому разу получилось такое, что даже у нас аппетит пропал, но потом мы догадались отключить режим отжима и глажки.
       - Не представляю, как такое возможно, - призналась Шакти, а Навах ухмыльнулся.
       - К концу второй недели опытным путем мы даже придумали несколько рецептиков - пальчики оближешь! - вошел в раж Сворден Ферц. - Как сейчас помню: "Мясо по-расвунчорски в режиме стирки цветного белья с отбеливателем"...
       - У этой байки вот такая борода, - показал Планета.
       - Так это выдумка? - грозно свела брови Шакти.
       - Предание, - с трудом сдерживая смех поправил Навах. - Старины глубокой.
       Сворден Ферц виновато пошевелил носом.
       - А я вам почти поверила, - с осуждением сказала Шакти.
       Использованную посуду сунули в утилизатор и принялись укладываться. Свордену Ферцу выпало дежурить первому. Он закутался в одеяло от пронизывающего ветерка и уселся у костерка, подбрасывая в него щепочки и искоса поглядывая на пеленгатор. Где-то далеко-далеко в лесу нечто двигалось, вело обычную звериную ночную жизнь, но "золотой петушок" оставался спокоен, не обнаруживая в тайной возне леса угрозы для экспедиции.
       Планета и Навах уже спали, когда Шакти перестала ворочаться с боку на бок, сбросила с себя одеяло и села:
       - Не могу заснуть.
       - Бывает, - зевнул Сворден Ферц. - У нас есть снотворное...
       - А куда делся Кудесник? - оглядела поляну Шакти.
       - Пошел погулять. Подышать свежим воздухом.
       - Тут где-то водоем.
       Сворден Ферц принюхался. Определенно пахло водой - не рекой, а ручейком или даже озерцом.
       - Вон там.
       - Отлично, - Шакти встала, разворошила короткие волосы руками. - Пойду окунусь.
       Сворден Ферц поперхнулся, закашлялся, несколько раз ударил себя кулаком по груди, пытаясь избавиться от першения, пока Шакти не хлопнула его пару раз по спине.
       - Спасибо... но... не... стоит...
       - Экий вы скучный, - усмехнулась Шакти. - Дама изъявила желание ночного моциона, а кавалер не понял намека.
       - Виноват-с, сударыня, одичали-с.
       - Угостите этой вашей сигареткой, что ли.
       Пришлось встать, достать пачку. Шакти внимательно осмотрела палочку, набитую мелко нарезанной сушеной травой, осторожно понюхала, поморщилась, взяла в рот.
       - Если не хочешь... - начал было Сворден Ферц, но Шакти нетерпеливо защелкала пальцами. Пришлось дать прикурить.
       Шакти затянулась и, даже не поперхнувшись, осторожно выпустила дымок в слабо фосфоресцирующее небо. Присела на корточки, зажала сигарету в зубах, протянула к костерку руки, словно пытаясь согреть их. Огонь робко осветил лицо с кокетливой родинкой на верхней губе, заплясал в серых глазах, окрасил вьющиеся каштановые волосы багрянцем.
       - Я думала моя карьера навсегда закончена, - сказала она очень тихо. Будто разговаривала сама с собой. - И всю оставшуюся жизнь проведу в музее, описывая артефакты внеземных культур.
       - Почему? - Сворден Ферц присел рядом, ощутив тепло ее плеча.
       Шакти помолчала, вытащила изо рта сигарету, повертела ею, словно размышляя - бросить ее в костер или докурить, снова сделала глубокую затяжку.
       - А вы будто не знаете.
       - Не знаю, - признался Сворден Ферц. - Ей богу, не знаю. Я здесь уже черт знает сколько времени, а тут ваша экспедиция как снег на голову. И все быстрее, и все впопыхах...
       - Слышали об операции "Колыбель"? - прервала его Шакти.
       - Н-нет, - мгновение поколебался Сворден Ферц. - И что за операция такая?
       - А, неважно... Теперь уже все неважно, - бросив окурок в огонь, Шакти поднялась и пошла прочь. Туда, откуда пахло водой.
       - По... - начал было Сворден Ферц, но осекся, так как на границе света и тени Шакти остановилась, стянула с себя всю одежду и шагнула вглубь леса.
       Ничего не оставалось, как плюнуть, подхватить карабин, одеяло, скомканные майку, шорты и, напоследок пнув "золотого петушка", отправиться вслед за женщиной.
       Когда-то здесь взорвалось нечто очень мощное, оставив в земле огромную, идеально круглую воронку. Постепенно она заполнилась водой, искореженные деревья обросли мхом, как и вывороченные из земли громадные каменные блоки. Неохватные стволы вздымались вверх, переплетались ветвями, а с них к воде спускались лианы.
       Свинцовый привкус почти не ощущался, но глыбы оказались горячими - даже сквозь подошву ботинок это ощущалось. В промежутках между блоками и кое-где вокруг озера виднелись каменные изваяния - не то абстрактные скульптуры, не то скульптурные абстракции.
       - Я здесь, - помахала рукой Шакти почти с середины озерца. Мокрые волосы облепили голову, из воды виднелись бледные плечи, похожие на русалочьи.
       - Не замерзни, - проворчал Сворден Ферц, устраиваясь на глыбе, которая краем скрывалась в озере.
       - А тут вовсе и не холодно, а очень даже тепло.
       - Ага.
       - Окунись.
       - Что-то не хочется.
       Шакти засмеялась, нырнула и вынырнула почти у самых ног Свордена Ферца. Встала из воды во весь рост, встряхнула мокрыми волосами. Сворден Ферц отвел глаза, пытаясь сосредоточиться на рассматривании одной из нелепых статуй, напоминающей огромноголового зверя.
       - Здешние девушки красивее?
       Сворден Ферц пожал плечами:
       - Н-нет... Наверное, нет...
       - Почему?
       - Загаженная биосфера... Война... Радиация... - перед мысленным взором вдруг возникло лицо аборигенки - той самой, первой - тощего, мосластого создания с пергаментной кожей, редкими волосиками и слезящимися глазами. Селедка, силой волшебного порошка и заклинания "мутабор" превращенная в подобие человека. - А ты его знаешь давно?
       - Да, - она сразу поняла о ком идет речь. - Мы воспитывались в одном из корневых интернатов, у нас даже был один Учитель, пока...
       - Пока...?
       - Не важно. Уже ничего не важно... Ты быстро догадался.
       Сворден Ферц не ответил, теперь не отрываясь разглядывая нелепую статую. Чем-то она его внезапно обеспокоила, и даже не обеспокоила, а окатила ледяным страхом. Он подтянул карабин поближе.
       - Пожалуй, еще окунусь, - сказала Шакти.
       - Одевайся, - как можно спокойнее попросил Сворден Ферц.
       - Что?
       - Одевайся, но не слишком торопись. Не делай резких движений, - господи, только бы она не начала задавать ненужных вопросов, а еще хуже - паниковать.
       Теперь их разделяло только нагое женское тело. Тварь пока колебалась - нападать или нет, и Сворден Ферц чувствовал, что чаша весов голода, злобы, хищного инстинкта медленно перевешивает любопытство, опаску, осторожность огромноголового зверя. Позиция оказалась взаимно невыгодной - зверю предстояло еще вскочить на высокий валун, и уж оттуда совершить смертельный бросок, а вот Свордену Ферцу ужасно мешала Шакти, которая продолжала смотреть на него широко раскрытыми глазами, заслонив большую часть сектора стрельбы.
       Сворден Ферц очень медленно поднял карабин и поудобнее устроил его у плеча. Шевельнул большим пальцем, включая автоматику, и пот еще обильнее проступил на лбу от количества обнаруженных целей. Они повсюду!
       Шакти беззвучно шевельнула губами, словно хотела что-то сказать, но так и не смогла произнести ни единого звука. Дуло карабина почти упиралось ей в грудь, а у Свордена Ферца где-то на втором или даже на третьем уровне сознания вдруг возникла нелепая мысль, что здешние аборигенки не могут идти ни в какое сравнение с холеными плодами гедонистической цивилизации, как нельзя сопоставить жалкие, сморщенные, отвислые молочные железы с бесстыдно выпертыми сосками с этой вот упругостью, подтянутостью, аккуратностью и при всем том - целомудренностью крошечных наверший, предназначенных, кажется, лишь для эстетического наслаждения, а не для запихивания в жадно раззявленные рты уродливых порождений так называемой любви.
       Шакти шагнула вперед. Теперь дуло карабина устроилось у нее на плече. Еще шаг, еще. И вот она прижимается к нему, руки смыкаются вокруг его талии, и Сворден Ферц, башней возвышающийся над хрупкой фигуркой, ощущает дрожь ее тела.
       Это не возбуждение, нет. Скорее, ПРОбуждение. Запах чего-то полузабытого, но такого родного. Теплота и мягкость щедро выплескиваются на него, обволакивают влажным коконом. Дыхание далекого, но огромного мира, к которому он прикован физически и духовно пуповиной рождения. Заброшенный в пекло ада скиталец, вдруг ощутивший на щеке осторожное касание прохлады, возвещающей о скором конце его мук.
       Близость женщины растворяет плотную накипь одиночества, размягчает коросту на кровоточащей душе, очищает от налета спасительного цинизма, врачует раны огрубевшего сердца. Он задыхается. Пот заливает глаза. Руки сводит судорогой.
       Озверевший мир, с которым он почти примирился, огрызающийся злой щенок, которого он тщился приручить, клоака пороков и грехов, где он увяз в безнадежье отыскать хоть крошечный осколок драгоценности настоящего человека, мир, уничтоживший наивного гедониста предательством и смертями, но взамен подаривший странное освобождение от пут и кандалов Высокой Теории Прививания, что беспощадно культивирует каждый росток души, этот мир вдруг начал подаваться, отчаянно скрипя, как несмазанный механизм, отступать, взмывать куда-то вверх ветхой декорацией, где среди душных портьер когда-то и происходило чудо преображения человека воспитанного, человека совестливого, человека заботливого, человека сострадающего, человека, отягощенного еще тысячами и миллионами свойств, в просто человека - без всяких свойств и коннотаций.
       Оружие выскальзывает из рук и с глухим стуком падает на омшелый камень. Ладони стискивают хрупкие плечи, еще теснее прижимая к себе эту мягкость, эту нежность, это тепло, этот уют. Он глубже, еще глубже вдыхает свежий запах волос, приправленный медовым ароматом яркого солнца, чистого неба, луговых трав, и из него, помимо воли, рвется совсем уж неожиданное, наивное и даже, быть может, жалкое:
       - Мама... мама... мама...
       - Да, мой колокольчик, да... - тихий шепот в ответ, принимающий его таким, каким он когда-то был - наивным и чистым.
       Подкашиваются ноги или сам он жаждет преклониться пред алтарем женщины, так долго ждавшей своего блудного сына - скитальца по проклятым мирам, чьи кривые зеркала уже почти примирили его с собственным искаженным отражением, почти заставили поверить - именно таков он и есть - упырь, сосущий проклятую кровь из чумных больных во имя их же выздоровления, но вместе с заразой лишающий бессильных мира сего и самой жизни, превращая в ходячих мертвецов, потому что чума и есть их единственный способ существования.
       Ибо нет у них такого алтаря с нежной кожей, что шелком переливается под щекой, движущейся вниз, ибо нет у них таких сосцов, что двойней молодой серны пасутся между лилиями, ибо нет у них живота ее, что как круглая чаша, в котором не истощается амброзия, и нет чрева ее - вороха пшеницы, обставленный лилиями, а есть только капище с нечистой, прыщавой кожей, грудью, похожей на выпотрошенные тушки с жесткими и бесплодными сосками, торчащими как иссохшие сучки некогда плодоносящего древа, впалым животом и выпирающим крестцом проклятьем ожившей мумии, с бесстыдством лона, напоминающим опаленную, треснувшую от жара землю...
       Возвращались молча. Сворден Ферц все время оглядывался - ему казалось, что откуда-то из-за деревьев за ним продолжают наблюдать огромноголовые звери с тускло желтеющими круглыми глазами. Шакти растирала покрытые гусиной кожей предплечья. В лагере ничего не изменилось - Планета и Навах посапывали в своих мешках, а "золотой петушок" спокойно перемигивался, подтверждая отсутствие какой-либо опасности.
       - Там кто-то был? - неожиданно спросила Шакти. Она уже засунула ноги в спальник и вытирала полотенцем волосы.
       - Мне показалось... - неуверенно сказал Сворден Ферц. Черта с два - показалось! Но пугать Шакти не хотелось. Огромноголовые твари. Целый выводок огромноголовых тварей.
       - У него всегда хорошо получалось с собаками, - тихо и словно бы не к месту произнесла Шакти. - Вообще со зверями. Но в приюте почти не было другой живности, только собаки, одичавшие собаки... Они часто выходили из леса - какие-то огромные, страшные, четырехугольные. Шерсть клочками, клыки. Выходили и смотрели. На нас.
       Хотелось курить. Ужасно хотелось курить. И еще - женщину. Любую. Пусть даже Селедку, но только бы избавиться от привкуса неловкости, от нелепого поклонения совершенному творению десятков тысячелетий горизонтального прогресса.
       - Но щенки ничего не боялись. У них, наверное, еще не стерлась генетическая память о служении человеку. Они мохнатыми шариками катились к нашей детской площадке... Девчонки ужасно пугались, визжали, мальчишки пытались отогнать собак палками, и лишь он хотел с ними подружиться. Подкармливал котлетами, и сам оставался голодным. Трепал за уши и терпел их укусы... Его за это дразнили сукиным сыном... А он не обращал внимания. Он ни на кого не обращал внимания...
       - Надо спать, - Сворден Ферц поворошил носком ботинка остывшие угольки. Тонкая струйка дыма устремилась в бледно-молочное небо.
       Шакти не ответила. Она уже спала, как-то ужасно неудобно съежившись почти на голой земле. Сворден Ферц подошел к ней, осторожно пригладил забавно торчащие во все стороны волосы, хотел кончиком пальца тронуть кокетливую родинка, но передумал, осторожно приподнял спящую и подтянул под нее спальник.
      
       - Тот, Кто Охотится в Ночи и Пьет Кровь Своих Врагов, - сказал Кудесник. - У них здесь логово.
       Планета взял планшет и постучал ногтем:
       - Под нами огромные пустоты. Может они там и прячутся? Дьявол!
       - Они очень опасны? - спросила Шакти, а Навах хмыкнул.
       - Что будем делать? - поинтересовался Сворден Ферц.
       Планета задумчиво почесал лысый череп:
       - Бросить все вот так на полпути... Scheiße!
       - Так как они выглядят? - спросил Навах.
       - Похожи на собак, но с огромной головой и выпученными глазами, - терпеливо в который уже раз повторил Сворден Ферц.
       - А может это и есть собаки? Местная разновидность? Собаки-мутанты?
       - Они умеют разговаривать, - сказал Кудесник.
       - Лаять? - повернулся к нему Планета.
       - Разговаривать. По-человечески. Попадаются такие твари, которые могут делать это почти как люди. Иногда они заманивают людей в лес, изображая из себя заблудившегося или раненого.
       - Ерунда, - сказал Планета, не давая тягостной тишине ни мгновения на появление. - Местные попугаи. Имитируют человеческую речь, а дикарям кажется, что звери с ними разговаривают. Суеверия!
       - Не знаю, что такое суеверия, - вежливо возразил Кудесник, - но предполагаю, что это такое ваше название для несуществующих вещей, в которые верят люди. Эти звери - не суеверие. И то, что они могут говорить, - тоже не суеверие. Не повторять слова за человеком, а говорить как человек.
       Голос Кудесника оставался ровным, но птаха на его плече демонстрировала высшую степень раздражения - скакала туда-сюда, выдирала клочки шерсти из одежды, хватала за ухо хозяина, широко разевала клюв и клекотала.
       - Новая разумная раса? - спросила Шакти.
       - При обнаружении на планете любых следов разумной деятельности следует немедленно эвакуироваться, по возможности уничтожив все следы собственного там пребывания, - процитировал Навах злополучное дополнение к Уставу. - Значит, эвакуация?
       - Следов разумной деятельности большеголовых мы еще не обнаружили, - поправил Сворден Ферц. - И вряд ли обнаружим, кроме каких-нибудь нор.
       - А может это - они? - вскинула голову Шакти.
       - Кто - они? - Планета тяжело посмотрел на нее.
       - Ну...
       - Они не были собаками, - отрезал Планета.
       - Насколько мне помнится, еще ничего не доказано... И вряд ли когда будет доказано, - поправил Навах.
       - Эти твари, к тому же, опасны, - сказала Шакти. - Они могут в любой момент напасть на нас...
       Кудесник вдруг хохотнул, словно услышал нечто забавное. Птаха присела, растопырила крылья, вытянула шею и широко разинула клюв. Сворден Ферц никогда не видел как смеются птицы, но, наверное, они делают именно так.
       - А что вы тогда почувствовали? - поинтересовался Навах у Свордена Ферца.
       - Сложно описать... Какой-то очень неясный эмоциональный фон. И злоба, и голод, и желание напасть, и... что-то еще... - Сворден Ферц бессильно защелкал пальцами, но не мог подобрать нужного слова.
       - Зависть, - вдруг сказала Шакти. - Когда мы стояли обнявшись, в них вдруг появилась зависть.
       - Хм... Может они вам завидовали, - пробурчал Планета.
       - Вряд ли. Они ведь звери, они не могли в полной мере оценить эротические отношения представителей чуждой расы.
       - Могли или не могли? - Планета живо обернулся к помрачневшему Наваху.
       - Я не знаю какого рода эротическим отношениям стали свидетелями гипотетические представители неизвестной разумной расы, - сухо ответил Навах.
       Планета требовательно посмотрел на Свордена Ферца.
       - Мы стояли... ну, почти обнявшись.
       У Свордена Ферца возникло стойкое ощущение, что его помимо воли хотят затащить в какую-то весьма запутанную сеть взаимоотношений между Планетой, Шакти и Навахом. Причем, если Планета делал это почти открыто, Шакти играла на недомолвках и откровенно передергивала, то Навах, изображая из себя нечто вроде уязвленной жертвы, на самом деле прекрасно понимал все ходы своих коллег. На мгновение Свордену Ферцу показалось, что каким-то чудом он перенесся в почти родную атмосферу Адмиралтейства со всеми его интригами, заговорами, временными союзами, полунамеками, подставами и провокациями, цена которым не только завоеванный статус, а сама жизнь.
       Спектакль, вот что это. Выездное представление странствующей группы скоморохов, разъезжающих по невидимым фронтам борьбы за спрямление чужих исторических путей, прикрываясь легендой поиском сокровищ давным-давно сгинувшей сверхцивилизации.
       Даже Кудесник, кажется, догадался. Ни разу в своей жизни не видевший спектаклей, представлений, концертов, он словно по капле воды узрел не только существование океанов, но и живность, населяющую их глубины. Вон как его птаха заходится.
       - Мне нужен полный ноэматический разбор ваших переживаний, - вдруг хлопнул ладонями по голым коленкам Навах. - Сворден, вы ведь владеете феноменологической методикой? Хотя бы по Прусту?
       - Что-то такое помню, - неуверенно признался Сворден Ферц.
       - Не беспокойтесь, я дам вам подробную инструкцию. А Шакти тогда займется разбором по Гуссерлю-Брентано. Как более подготовленная. У нас ведь будет время? - Навах посмотрел на Планету.
       Как оказалось, писать отчет об интроспекции следовало строго от руки - обычным стилом на обычной бумаге. Сворден Ферц покорно принял из рук Наваха то и другое, а вдобавок еще и отпечатанную таким же древним способом брошюру со скучным названием "Методические указания к осуществлению феноменологического Пруст-анализа нетипологических интенциональностей в полевых условиях".
       Усевшись под деревом и прислонившись спиной к грубой, морщинистой коре, он полистал методичку. Шакти пристроилась с другой стороны, и Сворден Ферц, продираясь сквозь дебри полевой феноменологии, слышал как она шуршит бумагами, как скрипит по листу отвратительно сваренное стило, как написанное стирается, перечеркивается, вымарывается, а потом скомканный лист отлетает в сторону.
       Белое, непаханное пространство лежащей на коленях бумаги пугало. Предстояло заполнить его сотнями слов, тысячами закорючек, запечатлеть в суждениях акты сознания, и даже не сознания, а души - мельчайшие флуктуации нескончаемого потока чувств, переживаний, которые захлестнули так, что заставили преклониться перед лоном, точно алтарем. Можно назвать это как угодно, хоть "анализом нетипологических интенциональностей", но суть не менялась - предстоял тягостный стриптиз души, собственноручное глубокое ментоскопирование, выворачивание Я во имя сомнительного торжества полевой ксенологии.
       Нужно сосредоточиться на главном, убеждал он себя. В конце концов, что такого необычного случилось? Такие вещи происходили от века и будут происходить во веки веков, аминь. Мужчина и женщина - что может быть зауряднее? Физическое тяготение тел при общем непротивлении душ. Разумная дань природному инстинкту продления рода в крайне неблагоприятных условиях.
       Окажись на месте каштановокудрой красотки с кокетливой родинкой на верхней губе преклонных лет дама, высушенная до костей вредными испарениями внеземных культур, пришлось бы им сейчас двигаться прихотливыми путями похотливых структур сознания, счищая с ноэзиса-ноэмы впечатления мертвую шелуху суждений или торжество ксенологии было бы достигнуто менее жертвенно и не столь откровенно?
       Кстати, почему именно она? Что могло не сработать в сложном механизме Verbindungkommission, чтобы вместо лучшего полевого специалиста-практика, не одну собаку съевшего на исследованиях материальных следов Вандереров, сюда попала серая мышка-кладовщица паноптикума вещей невыясненного назначения, а попросту говоря - материальных экскрементов декаденствующих цивилизаций, почти без остатка стертых из вселенских коллекторов рассеянной информации? К тому же имеющую самые нелестные характеристики по результатам участия в присно памятной операции "Колыбель"? И почему здесь они оказались вместе с Навахом? Что могло свести в крошечной точке вселенной давно разошедшиеся мировые линии их судеб? Случайность? Предопределенность, которая есть не что иное, как обращенная вспять все та же случайность?
       Сворден Ферц посмотрел на поляну, где Навах колдовал над инерциальным передатчиком, Планета лежал на земле, задрав ногу на ногу и покачивая тяжелым ботинком, а Кудесник чем-то подкармливал свою птаху. Не хватает только стяга с болтом - не дать, не взять - экспедиция Следопытов на привале.
       Послышалось шуршание - Шакти перебралась поближе, почти коснувшись его локтем. Сворден Ферц подсмотрел - в отчете она продвинулась не дальше его.
       - Не знаю, что писать, - призналась она. Постучала стилом по бумаге, пытаясь выправить его заусенцы. - Ужасное стило. Ужасная ситуация. У меня дар создавать ужасные ситуации. Если бы кто-то замыслил нечто ужасное, то без меня он не обошелся.
       - Между вами... - начал было Сворден Ферц, но осекся, почувствовав как на него обрушился ледяной ветер. На какое-то неуловимое мгновение ему вдруг привиделась какая-то совсем уж невозможная картина - свинцовый расплав океана, пустынный берег с похожим на пожелтевший зуб айсбергом, который вломился туда тысячи лет назад и так и намерен простоять там еще тысячи лет, в унылой, жухлой дали возвышаются неприютные горы, над которыми торчат нечто совсем уж невероятное - узкие, длинные хлысты, похожие на тараканьи усы, если можно вообразить себе такого колоссального таракана.
       - Спрашивай, - Шакти выводила по бумаге линии. - Если хочешь...
       Только она этого не хотела - Сворден Ферц ясно слышал как где-то глубоко внутри себя она кричит: "Молчи! Прошу тебя - молчи!"
       Навах оторвался от передатчика и посмотрел в их сторону. Сворден Ферц виновато опустил очи долу. Навах укоризненно покачал головой.
       - Смешно, - сказала Шакти. - Смешно и мерзко. Во имя интересов человечества, прогресса науки и всеобщего счастья нужно рассказать - почему ты разделась догола на глазах у мужчины. Почему завлекла его в лес, почему обнималась с ним... Если бы только рассказать... Нужно описать малейшие оттенки собственных переживаний, разложить их по полочкам, классифицировать, налепить ярлыки. Как в музее. Холодным скальпелем разума препарировать душу. Еще раз обнажиться. Перед всеми, а не перед тем, кого ты хочешь...
       Больше она не произнесла ни слова, начав писать, зло и яростно покрывая бумагу плотной вязью закорючек, отчеркивая наиболее важное и вымарывая второстепенное. Она словно вступила в сражение с гораздо более сильным противником, поставив свой шанс победы не на точный расчет, не на хитрость, а на отчаяние и безнадежность. Ее лоб и верхнюю губу покрыли крохотные капельки пота. Заправленная за ухо прядь волос выбилась и свисала по щеке. Серые, почти прозрачные глаза блестели, а в уголках собирались предательские слезы, которые приходилось вытирать дрожащими пальцами.
       Белобрысый сероглазый мальчуган присел напротив него и взял исписанные листы бумаги. Нахмурился, зашевелил губами, читая про себя отчет.
       - Плохо, очень плохо, - вынес вердикт, но затем, кажется, немного смягчился. - Вот это хорошо - озеро, ночь, романтика, зорька, а все остальное - плохо. Как-то вяло, без огонька.
       Мальчуган встал, вздохнул, потянулся, как после не слишком трудной, но весьма надоедливой работы, хлопнул по башке стоящего рядом зверя - еще очень молодого, не заматеревшего.
       - А тебя-то кто просил вмешиваться, дурашка? - ласково спросил мальчуган.
       - Мне... Мне... - зверь замялся, и Свордену Ферцу показалось, что таким образом тот излагает свое, звериное мнение на зверином языке, но огромноголовое собакообразное вдруг совершенно ясно произнесло с извиняющимися нотками:
       - Мне показалось, так будет лучше. Неизвестность сближает, маэстро.
       Мальчуган передернул плечами и сунул зверю под нос пачку листов:
       - Неизвестность сближает, неизвестность сближает, - передразнил он. - Найди хоть одно подтверждение столь спорному тезису!
       Зверь прищурил глаз, а другим посмотрел вверх. Могучие складки собрались на огромном лбу. И внезапно до Свордена Ферца дошло, что зверь кривлялся. Даже умение говорить этой невероятной твари произвело не такое сильное впечатление, как умение действовать в том же эмоциональном поле, что и человек.
       Ни одна из гуманоидных и уж тем более негуманоидных рас не обладала подобным умением: вот так, сразу устанавливать эмоциональное взаимопонимание - пожалуй, самое трудное, что только может быть в Контакте. Если теорема Пифагора являлась вселенским инвариантом - своего рода опорой для cogito-Контакта, то для seel-Контакта подобных инвариантов не существовало и существовать не могло. Но зверь легко преодолел пропасть.
       - Маэстро, мы ведь только начали. Всегда есть возможность переиграть по новому.
       Мальчуган взял зверя за нижнюю челюсть, пристально уставился в золотистые глаза. Задние лапы подвернулись, и зверь как-то неловко сел на траву.
       - Уж не этого ли ты добиваешься, хитрюга?
       Хитрюга потупился. Длинным языком облизал пересохший нос.
       - Дай-ка подумать, - мальчуган перехватил зверя за маленькие уши, потряс из стороны в сторону. - Дай-ка подумать. Ага! Вот оно что! Собаки-то тебе чем не угодили? Миленькие одичавшие создания?
       - Мерз-з-з-з-кие твари, - буквально прошипел зверь. В неуловимое мгновение он преобразился из хитрована-увальня в пышущего злобой хищника. Губы его растянулись, обнажая плотный ряд острейших зубов.
       Но мальчуган нисколько не испугался, наоборот - рассмеялся.
       - Ну, ну, мелкий ревнивец. Разве тебе мало всемогущества? Вечных скитаний? Бесконечного веселья? А может тебя превратить в созвездие Гончего Пса? Пара пустяков! Посветишь с десяток миллиардов лет, на своей шкуре узнаешь вкус космологической постоянной.
       - Не люблю я светиться, - буркнул зверь.
       - Знаю, знаю, - махнул рукой мальчуган. - Вы любите быть с сильными, да? Человечество кстати подвернулось вам под лапу, и вы его охотно сопровождали по всей вселенной, пока не появились мы.
       - А кто не хочет быть на стороне сильного? - пробормотал зверь и принялся вылизываться. - Съешь ты или съедят тебя.
       - Глубокоуважаемый Псой Псоевич, да вы мыслитель! - покатился со смеху мальчишка. - Понабрался ума-разума в небесных сферах и хрустальных чертогах!
       Зверь промолчал, лишь зыркнув из-под сморщенного лба.
       - Утомительный уровень, - пожаловался мальчуган, обмахиваясь бумажками. - Постоянно забываешь ради чего вновь напялил личину. Ты не в обиде? Назначал встречи, назначал, а сам не приходил, не приходил. Слишком уж интересно в тех мирах. Мирах, - повторил он, склонив голову набок, словно пробуя слово на вкус. - Мирах... Ужасно бедный и блеклый язык. Все равно что объяснять тонкости квантовой механики по-неандертальски...
       Зверь кашлянул, мальчишка прикрыл ладошкой рот:
       - Прости-извини. Не хотел тебя обижать. Отвыкаешь от всех церемоний, от роскоши человеческого общения... - последние слова он произносил, едва сдерживая рвущийся наружу смех. На глазах аж слезы выступили.
       - Нечего на рожу пенять, коли зеркало криво, - заявил глубокоуважаемый Псой Псоевич. - Демиург, сотвори себя сам.
       - Ты еще про медведя вспомни с велосипедом, - посоветовал мальчуган. - И вообще - это наши внутренние дела. Сами откровенно разберемся.
       - Маэстро, - зверь постучал лапой по земле. - Отвлекаетесь, маэстро, отвлекаетесь.
       - Я думаю, думаю.
       - Извините за мое собачье мнение, маэстро, но с самками вы что-то перемудрили. Вот у нас...
       - Оставь свое собачье мнение при себе. И уволь от подробностей ваших брачных обрядов. Со своей мамой я разберусь как-нибудь сам.
       - Зачем это вам, маэстро? Там! - зверь задрал морду вверх. - С вашими масштабами! Возрастом! Возможностями! А может вам сине-зеленые водоросли не нравятся? Давайте и их заодно переделаем. В буро-малиновые?
       Мальчуган задумался.
       - Глупость, конечно, - признался он. - Латать прошлое человека, которого лишь очень относительно можно назвать мной самим... Вновь и вновь возвращаться, мучая тех, кто еще помнит забавную гусеницу, которая давно превратилась в бабочку...
       - И я о том же, - проникновенно сказал зверь.
       Мальчуган уселся, скрестив ноги, еще раз полистал бумаги:
       - Встреча в чуждом мире - хорошо, экспедиция к артефакту - хорошо, бывший дружок... хм... Хорошо или плохо? - почесал затылок. - Вспомнить бы... Или спросить? Ты как думаешь, глубокоуважаемый Псой Псоевич?
       Зверь отвлекся от выкусывания свалявшихся клочков шерсти с лап и ядовито заметил:
       - Она несомненно будет рада. Столетняя разлука как ничто другое укрепляет чувства. Но не тело.
       Мальчуган аж передернулся, покраснел.
       - Рип ван Винкль какой-то, - продолжал изливать порции желчи Псой Псоевич.
       Мальчуган щелкнул пальцами, и зверь исчез. Растворился без следа.
       - Утомительный уровень, - опять пожаловался мальчуган. - Эмоции, гармоны. Как я отвык от всего такого! Ты не обижайся, но это как если бы тебя вот сейчас в подгузнике, спеленутого по рукам и ногам снова засунуть в колыбель. И поить грудным молочком. И петь колыбельные. И заново учить говорить.
       Он вернулся к бумагам, но тут же вновь отвлекся.
       - И на Псоя не обижайся. Зверь - он и в космологических масштабах зверь. Собственные тараканы в башке. Собаки ему, видите ли, не нравятся. Надо сделать так, чтобы они одичали! И чихать, что они с человеком вот уже сорок тысяч лет. Как пожили в тепле сорок тысяч лет, так теперь и в лесу сорок тысяч лет поживут. Хи-хи. Управляемая эволюция! Сингулярный прогресс! Новая сигнальная! Скажу тебе по секрету - управлять эволюцией гораздо легче, чем заставить двух примитивных существ полюбить друг друга. Никто до меня не пытался. Да и зачем? Кому там, - мальчуган ткнул пальцем вверх, - может понадобиться формула любви? Гравитация - это понятно. Слабое взаимодействие - тоже понятно. А вот любовь - непонятно. Но я добью, добью! - он стукнул кулаком по земле. - Вот увидишь, увидишь...
       Сворден Ферц очнулся от того, что его трясли за плечо. Все тело задеревенело от неудобной позы, в которой и сморил сон. Перед ним сидела Шакти и внимательно рассматривала.
       - Ты во сне слюни пускаешь, как маленький ребенок, - заявила она.
       Подбородок и впрямь оказался мокрым.
       Странное ощущение - словно из одного сна тут же, не просыпаясь, провалился в другой. Все вокруг заполняло мягкое желтоватое сияние. Пахло чем-то ужасно знакомым, но здесь абсолютно невообразимым - как если бы полуразложившийся труп благоухал ладаном.
       - Похоже на янтарь, да? - Шакти наклонилась и погладила ладонью пол. Сворден Ферц отвел глаза от свободного выреза ее майки. - Предположение, в общем-то, подтверждается.
       - Предположение? - он все никак не мог прийти в себя.
       - Развалины - никакие не развалины, а сложный комплекс, возведенный предположительно Вандерерами, - Шакти приблизила лицо к лицу Свордена Ферца, словно собираясь сообщить ему что-то по секрету. Взяла его руку, приложила к груди, которая оказалась небольшой и поместилась в ладони. Сердце отчаянно стучало.
       - Я не прошел кондиционирования, - пробормотал Сворден Ферц.
       - Ну и что? - прошептала Шакти, почти касаясь губами его губ.
       - Я могу тебя напугать... оскорбить...
       - Все так запущено?
       - Нет... Не в этом дело...
       - С девяти лет я была вещью, меня не испугать сексуальными паттернами дикарей племени мумба-юмба.
       - Какой вещью?
       - Личной и исключительной. Но строптивой. Которую лупили почти каждый день...
       Сворден Ферц сжал пальцы. Шакти прикусила губу. Он было ослабил хватку, но она затрясла головой:
       - Нет... Продолжай...
       - Это ненормально.
       - Что устраивает двоих, вполне нормально... Я ведь была полной дурой... Строптивой дурой... Хотела освободиться... Я и сейчас дура...
       - Почему?
       - Разве можно новому любовнику рассказывать о старых? Лучше сделай со мной то, что здесь делают с аборигенками...
       - Это будет больно и неприятно. Оскорбительно.
       Короткий смешок:
       - Высокая Теория Прививания убила физическую любовь. Она много чего сгубила, но этого человечество ей точно не простит...
       - О чем ты?
       - Нельзя оставаться воспитанным в постели. Настоящая любовь всегда запретна. У тебя случалась запретная любовь?
       - Нет.
       - А я слышала, что некоторые из вас вступают в связь с аборигенками. Так романтично! Боги, спустившиеся с небес, чтобы устроить на свой лад жизнь примитивных народов, и рыжекудрые красотки, делящие с ними постель, в надежде понести героическое потомство. Извечный миф.
       - Тебе больно?
       - Делай со мной все, что хочешь. Меня правильно воспитали. Назло учителям и докторам. Назло Высокой Теории Прививания. Только я это не сразу поняла. Мне казалось, что он испортил мою жизнь.
       - Если не хочешь...
       - Но тебе ведь надо знать.
       - Надо?
       - Разве ты теперь не женишься на мне?
       - Злая шутка.
       - Злая. Я вообще злая. С тех самых пор, как все открылось. По-дурацки. Набежали психотерапевты, наставники, охали, ахали, строчили диссертации, пичкали таблетками. А Учитель со мной ни разу с тех пор не заговорил. Представляешь? Я единственный человек в Ойкумене, который больше не имеет своего Учителя. Ох...
       - Ты не кричишь.
       - Да. Я доступная, но в постели нема как рыба. Легкое побочное действие терапии.
       - А по-моему ты очень даже разговорчивая.
       - Навет и диффамация. Утехи требуют тишины. Особенно здесь. В этом месте никто и никогда не занимался утехами.
       - Откуда знаешь?
       - Я же специалист по внеземным культурам. Забыл? Посредственный, конечно. Можно сказать, некудышный, но все же...
       - Чересчур сурово.
       - Зато справедливо. А ведь я во всем винила себя. Вот дура. Думала, что его сделали специалистом по спрямлению чужих исторических путей из-за меня. Сослали в космос. Сделали все, чтобы он никогда не вернулся. Хотя в нем с детства проклевывался зоопсихолог. Поэтому и собаки к нему липли. Дикие, страшные...
       - Так ты за ним в космос полетела?
       - Ага.
       - Сумасшедшая.
       - Вещь. Вещь не может обходиться без хозяина. Вещь решила стать космонавтом, разыскать его в Периферии, снова принадлежать ему. Самое смешное, что это ей почти удалось... К несчастью, некоторые мечты сбываются.
       - И что?
       - Короткая встреча на перекрестке дорог... Он учился орудовать мечом, чтобы успешнее спрямлять чьи-то там пути, а она готовилась к участию в очень гуманной, но опять же никому, кроме человечества, не нужной операции. Дура. Дура. Дура.
       - ...
       - Нет, молчи, - теплая ладонь прикрывает рот. - Ничего не говори. Когда женщина рассказывает о старых любовниках, новым лучше помолчать... Заткнуться... Как сейчас помню тот день... Величайшие дюны во вселенной. Океан. И он. Бог. Властелин того мира, который навеки сгинул. Первое, что увидела вещь, - он так и не вывел шрам. Самое яркое воспоминание - он, еще мальчишка, стоит бледный, из вспоротой костяным ножом руки хлещет кровь, а он улыбается и спрашивает: "А теперь?" И представляешь, вещи стало приятно. Нет, не так. Вещь вдруг ощутила, что она - вещь. Во веки веков. Она вновь обрела смысл собственного существования. Хозяин вправе поменять вещь, но вот сама вещь не в состоянии поменять хозяина...
       - ...
       - Я же сказала - молчи. Хозяин вправе... Но вещь опоздала. Из хозяина сделали блестящего специалиста по спрямлению чужих исторических путей, но некудышного спрямителя своей собственной судьбы. Одной ногой он уже был там - в темном, грязном, зачумленном мире, он даже с дурацкими мечами не расставался, таскал их повсюду. И его совершенно не интересовали выброшенные вещи... Он же не антиквар, ха-ха-ха. Даже любовником он оказался посредственным... Видишь, какая я стерва? Но уж лучше быть стервой, чем ненужной вещью.
       - ...
       - В результате вышло как вышло. Брошенная вещь почти провалила важнейшую операцию человечества, и ее запихнули подальше - к таким же выброшенным вещам так и не понятого назначения, где она бы и прозябала до своего полного износа, если бы не чудо... Хотя, почему чудо? Параграф музейного устава, гласящий, что музейные экспонаты не выдаются никому, даже господу богу, на руки, и если кто-то, даже господь бог, пожелает с ними поработать, то для этого ему придется явиться в музей, продемонстрировать соответствующий уровень компетенции и получить в свое полное распоряжение необходимую аппаратуру, интересующий его экспонат и любые консультации специалистов. И небольшое примечание: в случае необходимости вывоза экспоната в место своего бывшего местонахождения, музей готов рассмотреть прошение о его выдаче, если соответствующая необходимость будет веско мотивирована, и обеспечить его сопровождение музейными специалистами. Вот это и есть чудо...
      
       Странные тени чудились внутри стен, светящихся тусклым золотом окаменевшей смолы. Словно и здесь миллионы лет назад неведомые создания увязли в субстанции колоссального строительства, что развернули неведомые чудовища во имя неведомой цели. Увязли, оцепенели, окаменели ценными мушками, пялясь мертвыми фасеточными глазами в пустоту времен, что протекли с тех пор, когда в здешних коридорах вновь появились разумные существа.
       - Очень похоже на брошенные приполярные города, - сказал Навах.
       - Похоже, да не совсем, - Планета присвистнул. - Отсюда они ничего не успели демонтировать. Можно прибавить свет?
       - Да, конечно, - Навах ткнул клавишу, и пронизывающее сияние заиграло на потеках и гранях.
       - Мы живем во тьме, иначе нам был бы не нужен свет, - пробормотал Планета.
       Иллюзия пустоты исчезла. Странное ощущение, но казалось, что свечение ламп медленно впитывается в губчатую поверхность множеством ручейков, которые поначалу медленно, а затем все быстрее и быстрее растекаются по древним, пересохшим световым руслам, заполняя до того невидимые полости и каверны, распадаясь на сверхчистые радужные потоки, чтобы затем причудливо перемешиваться попарно, по три, по четыре, создавая бесчисленные вариации цветов и оттенков на зависть художнику-хроматисту, а в конце концов все-таки опять слиться в тончайшие нити ослепляющего белого света - точно координатные линии, нанесенные на псевдосферу наглядной демонстрации аксиом неевклидовой геометрии.
       - Потрясающе! - только и смог промолвить Навах, сжимая кулаки так, что ногти почти до крови впивались в ладони. - Жаль, Кудесник отказался сюда спускаться!
       - Кудеснику кудесниково, а Наваху навахово, - усмехнулся Планета.
       Навах не обратил на слова Планеты никакого внимания. Он был потрясен. Он был очарован. Ему вдруг показалось, что каким-то чудом оказался за кулисой вселенной и вместо примитивного и унылого механизма, творящего поддельные чудеса на сцене, вдруг узрел если не самого творца, то зримые следы его подлинного присутствия. Ему хотелось все потрогать, ко всему прикоснуться, точно маленькому ребенку. Ему внезапно захотелось нарушить царящую здесь тишину совсем уж несуразным криком: "Счастья! Всем! Даром! И пусть никто не уйдет обиженным!"
       Навах повернулся к Планете, и тот увидел, что щеки специалиста по спрямлению чужих исторических путей, железного человека, мастера скрадывания и имперсонации мокры от слез, как у расчувствовавшейся барышни:
       - У меня совершенно дурацкое ощущение, будто я вернулся домой, - он положил руку на сердце. - Чудовищный приступ ностальгии... Никогда и нигде не испытывал ностальгии, но это, наверное, она и есть...
       Планета внимательно всматривался в лицо Наваха.
       - Я ведь даже не имею права на подобное открытие... Я понимаю. Я все понимаю. Я лишь оказался в нужном месте в нужный час... Никудышный специалист, который всю жизнь мечтал стать зоопсихологом, а оказался совершенно непригодным... - он закрыл лицо руками, став похожим на стеснительного ребенка. Преображение оказалось настолько стремительным и подлинным, что Планета вздрогнул.
       - Как же я хотел вернуться из тех миров, - глухо пробормотал Навах из-за ладоней. - Все бросить. Всех предать. И вернуться на планету. И никогда не покидать ее. Еще бы немного, и я бы сорвался. Я бы побежал сломя голову. Через всю вселенную. Туда, откуда раздается зов...
       - Зов? - переспросил Планета. - Какой такой зов, Навах?
       Не открывая лица, Навах пожал плечами. Опустил руки, и совершенно трезвым голосом, без единого следа возбуждения сказал:
       - Фигура речи. Просто фигура речи.
       - С тобой все в порядке?
       - Со мной все в порядке, - Навах сделал стремительный шаг вперед и ухватил Планету за ворот куртки. - Зачем я здесь? Зачем?!
       Планета изобразил широкую улыбку ничего не понимающего человека:
       - Навах, о чем ты?
       - Почему меня притащили сюда?! Почему среди сотен специалистов по Вандерерам выбрали именно меня, к Вандерерам никакого отношения не имеющего?! Почему в экспедиции оказалась еще и она?!
       - Кто она?! - заорал Планета. - Ты вообще в своем уме?! Возьми себя в руки! Мальчишка!
       Навах повернул кулак так, чтобы ткань еще больше натянулась, глубже впиваясь в горло Планеты. Планета побагровел, захрипел. Навах приблизил к нему лицо и жутко осклабился, точно изготовившись вцепиться зубами в пористый потный нос. Планета дернулся, Навах отлетел и упал на спину. Но тут же вскочил, чтобы оказаться в жестких объятиях Планеты.
       - Успокойся, только успокойся, - прошептал ему на ухо Планета. - Мы сейчас с тобой оба успокоимся и поговорим. Мы будем спокойны, как два носорога, договорились?
       - Мы будем спокойны, как два носорога, - подтвердил Навах и обмяк.
       Планета разжал руки и отступил.
       - Ты чертовски шустр, мой мальчик. И чертовски догадлив.
       - Что вы хотите сказать?
       - Добро пожаловать домой, мой мальчик.
       Навах упал на колени, зажал уши руками и жутко закричал.
      
       - Ее здесь нет, - Шакти продолжала ощупывать сложенную грудой амуницию. - Почему-то ее здесь нет...
       Сворден Ферц не мог обернуться, потому что перед ним стояло давешнее собакообразное и насуплено взирало на него исподлобья. Не шевельнуться под пристальным взглядом выпученных глаз.
       Зверь изготовился к прыжку. Это чувствовалось по взбухшим мышцам и странному покачиванию тела. Иногда кошки совершают подобные движения, прежде чем взмыть в воздух и обрушиться на добычу.
       И еще очень мешала похожесть твари на собаку. Даже огромная голова, светящиеся глаза с тарелку и многочисленные зубы, как у акулы, не могли ослабить сбивающее с толку ощущения, будто перед ним стоит пусть и уродливый, но все-таки пес - из славного рода псовых, что когда-то, очень давно, сопровождали человека, служили человеку, делили с ним кров и пищу, прежде чем загадочно исчезнуть, бросить бывших хозяев во имя свободы леса, из которого они когда-то явились к первобытному костру за куском мяса в обмен на службу.
       Малейшее движение, и нить ожидания оборвется, взведенные пружины мышц вытолкнут массивное тело с несуразно огромной башкой, сотни зубов вопьются в тело, кромсая и разрывая на куски, а он, обездвиженный и анестезированный болевым шоком сможет лишь наблюдать за кровавой трапезой чудовищной твари.
       Как нередко бывает в моменты истончения жизни, когда вдруг начинает приоткрываться последняя дверь, ведущая в смертельное ничто, даже самому мужественному разум услужливо подкидывает успокаивающие ощущения нереальности, вычурной театральности, нелепой клоунады, которые будто бы и есть подлинное содержание происходящего. И тогда хочется, преодолев боль, добродушно улыбнуться, протянуть руку врагу своему, взывая к примирению.
       - Ее нет! - в отчаянии воскликнула Шакти.
       Зверь осклабился и сел. Вернее будет сказать, что его задняя часть вдруг повалилась набок, словно парализованная, одна лапа оказалась придавлена, а вторая весьма неловко выпрямлена в сторону. Иногда так сидят мягкие игрушки, сшитые неумелой рукой.
       Сворден Ферц шагнул назад, схватил Шакти за руку.
       - Помоги мне найти... - она осеклась, когда Сворден Ферц дернул ее к себе. - Что, что?
       - Смотри, кто пожаловал, - прошептал он одними губами, хотя зверь больше не выказывал никакой агрессивности.
       - Кто? - спросила Шакти, разглядывая лицо Свордена Ферца и кусая губы.
       - Там... Там... - он еще крепче сжал ее ладонь, болью пытаясь отвлечь от поиска того, что она потеряла.
       Кстати, а что это было?
       Мысли потекли в два уровня. Так в У-образной трубке уравновешиваются две различные по плотности жидкости после неудачных попыток вытеснить друг дружку и смирившись наконец с тем, что более плотная опускается вниз. Точно так же, как порой за внешней шелухой повседневных забот и мимолетных впечатлений совершается тяжкая, неблагодарная работа подлинных чувств и настоящей жизни.
       - Я ничего не вижу...
       Зверь еще больше осклабился, шевельнул огромным влажным носом, невероятным образом напомнив кого-то очень знакомого.
       - Там пустой коридор... - и как бы в ответ зверь принялся шумно и яростно чесаться, распространяя не вяжущийся с живым созданием запах разогретой смолы.
       Сворден Ферц еще сильнее сжал ее ладонь, удерживая Шакти рядом с собой.
       - Пусти. Мне больно.
       - Пусти-пусти, - почти весело посоветовал зверь, на мгновение перестав чесаться. - Нужно поговорить.
       Жутко захотелось проснуться. Вырваться из липкого абсурда безостановочного безумия, когда строгий сценарный сюжет последовательно и логично сменяющих друг друга эпизодов без всякого перехода, предупреждения, знамения обращается необъяснимым хаосом, где привычка к пониманию тщится выискать пусть извращенный, но все же смысл.
       - Это на него похоже, - сообщил зверь доверительно. - Заварить кашу, а потом все бросить. Как хочешь, так и расхлебывай. Не специально, конечно, не специально. Оборотная сторона всемогущества - беззаботность.
       - Что тебе надо?
       - Мне? - искренне изумился зверь, если только звери могут быть неискренними. - Ничего! Я тут, так сказать, мимо пробегал, решил заглянуть на огонек... Впрочем, если честно, давно наблюдаю за ним во всех мирах и хотел бы предупредить... Он и впрямь все забывает. Мнит из себя всемогущего, а сам забывает. Для бога это непростительно, а? Трудно быть богом. Мир ведь не заведешь как часы, чтобы тикали и тикали. Его надо творить и творить - каждую секунду, каждое мгновение. Поэтому ты на него особо не полагайся, и не надейся, что кривая вывезет. В ста мирах не вывезла, почему же здесь все должно сложиться иначе? - Зверь клацнул зубами, точно сболтнул чего-то лишнего. - Имей в виду. Судьбу не переиграешь. Золотых шаров на всех не напасешься.
       Зверь внезапно встал на задние лапы, шагнул вперед, покрепче ухватил Свордена Ферца за плечи и потряс. Хотелось оттолкнуть от себя навалившуюся тушу, отдышаться от забившего нос запаха разогретой смолы, но тело одеревенело, отказываясь подчиняться даже столь страстному желанию, потому что несмотря на кошмары вдруг расхотелось выныривать на поверхность сумрачной реальности, куда его настойчиво продолжали тянуть чьи-то руки.
       Сворден Ферц отпихнул одеяло и сел. Рядом стоял Планета.
       - Тише. За мной.
       Вязкая темнота окутывала все вокруг, а память отказывалась подсказать, где же они находятся. Неприятное и раздражающее ощущение потери ориентации. Словно плотный косяк рыб, из юрких тел которых сложено Я, вдруг разбился, рассеялся вторжением огромного хищника, широко раззявившего пасть, и, чтобы окончательно не сгинуть в едкой темноте его желудка, на какое-то время приходится поступиться столь привычным самосознанием, превратившись в судорожное метание рыбок-мыслей - крошечных искорок, из которых и должно сложиться единство воспоминания о том, кто отважился пересечь океан сонного забвения.
       - Вот, держи, - Планета сунул Свордену Ферцу сумку с чем-то громоздким и тяжелым внутри. - За мной. Бегом.
       И они побежали.
       Обряженный в странный развевающийся плащ, Планета походил на демона. Он несся с невообразимой для его лет и здоровья скоростью по извилистым коридорам сооружения, возведенного предположительно Вандерерами с непроясненной (пока) целью.
       Тускло блестевшая облицовка стен, похожая на окаменевшую смолу, создавала иллюзию освещения, но даже если вплотную поднести к желтым панелям руку, то вряд ли можно разглядеть хотя бы кончики пальцев. Если во вселенной существовали запасы тьмы египетской, то значительная их часть сосредоточена здесь - во чреве колоссального сооружения, брошенном в незапамятные времена неведомыми чудовищами.
       Приходилось напрягать зрение, слух, обоняние, чтобы не отставать от Планеты, который, казалось, парил, а не бежал, крыльями раскинув полы плаща, чей шелест и служил единственным надежным ориентиром в таинственной погоне.
       Ручки сумки врезались в плечо, тяжелый ящик стучал по спине, как бы напоминая о своем присутствии почти что дружеским, но уже раздражающе-надоедливым похлопыванием. Только через некоторое время до Свордена Ферца дошло, что его ноша еще и горяча, как утюг, и лишь ткань сумки предохраняет тело от ожогов, хотя щедрое тепло все же просачивается наружу, обдавая поясницу жарким дыханием.
       Коридоры вздувались в обширные помещения, помещения сужались в коридоры, а те вновь вздувались и вновь опадали, будто это и не развалины, не загадочный артефакт, а нечто до сих пор еще живое, сохранившее толику когда-то вложенной в него жизни - не настоящей, конечно же, а вот такой - спроектированной, возведенной, раскинувшей во все стороны щупы, через которые поглощалась почти вечная энергия тепла, воды и ветра.
       А древняя регулярность пустот внезапно стала разрушаться возведенными в хаотичном порядке странными скульптурами, словно бы многомерными геометрическими абстракциями, воплощенными во все том же неизменном материале, похожем на окаменевшую смолу.
       У Свордена Ферца возникло сильнейшее ощущение уже виденного, будто все это когда-то и где-то уже случалось, что он не первый и даже не второй раз бежит по бесконечным коридорам, краем глаза ухватывая нелепые и мучительные для понимания не то произведения искусства, не то научные модели, бежит туда, куда необходимо успеть, ибо от этого зависит чья-то жизнь, бежит, понимая, что ему ни за что не успеть и вот сейчас грянет роковой выстрел, а затем еще и еще...
       Ему хочется ухватить демона смерти за кожистые крылья, задержать его бег, давая несчастному слуге все-таки совершить свою попытку бегства в Самарру, но тут же понимает всю бессмысленность своего порыва, ведь именно в Самарру они и спешат, ибо там назначено роковое свидание слуги давно сгинувших господ со своею погибелью.
       Похоже на сон. Очень похоже на сон. Пусть окажется только сном, кошмарным, надоедливым сном, что снится на одном боку, но стоит на мгновение вынырнуть из него, набрать воздуха реальности, не позволяющего окончательно заплутать в лабиринтах сознания, перевернуться на другой бок, как циркуляция безумия уступает место воплощению желаний - пиршеству фрейдистских толкований.
       Сон всегда отличает внутреннее отсутствие памяти. Он - та глубина, глубже которой ничего не сможет быть, и поэтому воспоминания, желания, страхи в нем тотчас претворяются в ожившие образы, кружащие вокруг назойливым хороводом странных, абсурдных вещей - теми пресловутыми вазами-мирами с заключенным внутри прахом впечатлений, похожих на иссохших вампиров. Нужна свежая кровь самой жизни, пролитая в них, дабы оживить самою жизнь.
       Если он не в силах догнать летящего демона, почти не касающегося носками ботинок пола, хотя он точно знает, что демону - дьявол знает сколько лет, что сердце демона требует электрической подпитки стимуляторов, а выработавшая свой ресурс печень - глотания таблеток, то означает ли это лишь кошмар сновидения, а не кошмар неодолимой судьбы? Как и где нащупать, найти ответ, от которого зависит не какой-то там эфемерный выигрыш, чувство глубокого удовлетворения от собственной удачливости, а вся дальнейшая жизнь, здесь и сейчас поставленная под огромный знак вопроса?
       Все так реально, рельефно - цвета, запахи, текстура, даже внезапно пересохшее горло - все они вопиют о своем подлинном существовании. Чет или нечет? Орел или решка?
       Планета внезапно остановился, и Сворден Ферц чуть не налетел на него.
       - Здесь.
       - Что это?
       Исчезли пустоты и тишина огромных помещений, оставленных загадочной расой космических скитальцев. Громоздкие сооружения заполняли все вокруг нечеловеческой регулярностью неевклидовых объемов и плоскостей, и приходилось силой удерживать взгляд, по привычке следующий путями земных склонений и тут же теряющий опору, воспринимая нечеловеческую гармонию хаосом мельчайших деталей. Так можно разглядывать таинственные знаки нерасшифрованной письменности, даже не представляя, что скрывается за вычурными пиктограммами - буквы, слова, фразы или сама неуловимая материя мысли, но догадываясь о величии запечатленных в них событий.
       - Сначала его назвали саркофагом, - ответил Планета. Дыхание с клекотанием вырывалось из глотки, выдавая ветхость ночного демона. Пр-р-роклятая старость...
       - Сначала? - переспросил Сворден Ферц.
       - Да. Артефакт обнаружили почти сразу после открытия этого мира. Установили принадлежность развалин Вандерерам и даже не стали обследовать. Решили, что они пусты... Как обычно, - в слабом свечении Сворден Ферц видел сползающие по лицу Планеты крупные капли пота, неприятно похожие на слизней. - Самым важным находкам, как всегда, не придают особого значения. Рутина. Понимаешь? Рутина освоения неизвестного. Выйдя в космос, человечество оказалось в магрибском подземелье, набитом золотом и драгоценностями. Мы стоим перед их сверкающей кучей и не знаем что схватить первым. Мы даже не обращаем внимания на старую лампу, которая, стоит только ее потереть, подарит нам такое могущество, что... - Планета поперхнулся, зажал рот, переломился, и Сворден Ферц еле успел подхватить его за локоть, чтобы не дать упасть.
       Планета вытряхнул из склянки таблетку, разжевал. Сморщился:
       - Нет ничего лучше, чем снадобье на основе гнилой печени зверя Пэх из соанских лагун...
       - Шутить изволите, шеф?
       - Прокол он и есть прокол. Нелепый и досадный. Десятки лет угробить на чужую кровавую кашу, не подозревая, что вот тут, рядом тикает бомба для всей Ойкумены. Совсем из головы вылетел у меня найденный артефакт, а когда здесь высадилась экспедиция, то было уже поздно, что либо предпринимать... Хотя, почему поздно? Все нити сплелись вот здесь, - Планета показал сжатый кулак. - Здесь. Контролируемый кризис, внезапная операция имперских легионов, десант Дансельреха, кровожадные ублюдки из устья Блошланга... Мало ли способов принести на алтарь науки еще несколько десятков жертв? Никто бы и слова не сказал... Никто бы и не подумал... Но нет. Нашлись более неотложные дела, чем какие-то раскопки на вверенной территории!
       Планета ударил кулаком по лежащему перед ним продолговатому ящику, извлеченному из сумки, и бешено посмотрел на Свордена Ферца.
       Сдает старик, пришла в голову тоскливая мысль. Сдает на глазах совершенно невероятными темпами. Словно гранитная плита, дотоле массивная, надежная, пролежавшая вечность, которая вдруг начинает трескаться, крошиться от накопившейся в ней усталости противостояния ветрам, жаре, стуже, тысячам и миллионам человеческих ног, поднимающихся к храму. А ведь было время...
       Точно прочитав мысли Свордена Ферца, Планета так же внезапно успокоился. Ощерил зубы в злой усмешке. Мол, не дождетесь, черти, мне еще рановато в ад - не все грехи человеческие на душу взяты, не вся скверна собрана, не все проклятые тени переправлены через Стикс.
       - Это - эмбриональный архиватор.
       - Архиватор? - не понял Сворден Ферц.
       - Хорошее словечко, да? Неведомые чудовища сорок тысяч лет назад пришли сюда и основали генную библиотеку, чтобы терпеливо дожидалась - когда же внутрь заглянут считающие себя разумными существа, дабы скопировать их код, разобрать по составляющим, каталогизировать, а затем еще раз сложить и выдать собственную эмбриональную импровизацию аж в тринадцати экземплярах! Тринадцать орущих, пачкающих пеленки, но совершенно здоровых как бы человеческих младенцев. Если не считать того, что появились они из недр фабрики по производству проблем вселенского масштаба.
       Планета тяжело опустился на приступок и, не снимая ладони с раскаленного ящика, точно опасаясь, что тот исчезнет, одной рукой покопался за пазухой, вытащил измятую пачку сигарет, вытряхнул, вытянул одну губами за фильтр, посмотрел на Свордена Ферца. Тот достал спички.
       - Может, все обойдется? - попытался он если не утешить, то как-то отвлечь Планету от мрачных мыслей, избороздивших лоб глубокими морщинами. - Мало ли какие совпадения случаются? Закон больших чисел - если уж выбрались на просторы вселенной, то готовься к исполнению самых невероятных ожиданий.
       - Утешаешь? - Планета глубоко затянулся и выдул дым в пол. - Утешай, утешай. Случайность... Как было бы здорово! Случайно открыли мир, случайно запустили машину, оставленную сверхцивилизацией десятки тысяч лет назад, случайно решили все же принять ублюдков в семью, случайно подружка одного из ублюдков оказалась хранительницей зажигателей. Мириады случайностей - это уже железная детерминированность, не находишь? Как там наш уважаемый Кудесник толковал? Видит горы и леса и не видит ни хрена? Прозорливец.
       - Что такое зажигатели? - спросил Сворден Ферц. Нестерпимо захотелось курить.
       - Бери, - Планета протянул пачку. - Не здешнее дерьмо, а земной табак... Пришлось восстановить небольшое производство для пристрастившихся специалистов по спрямлению чужих исторических путей.
       - Спасибо, - вкус разительно отличался от дансельреховской отравы. Все равно что мед по сравнению с навозом.
       - Зажигатели, черт их подери, - Планета забарабанил пальцами по ящику. - Знаешь сказку о Кощее Бессмертном? Ну, чья смерть - в сундуке, в утке, в зайце, в яйце, на кончике иглы? Вот это про них. Про ублюдков. Иногда мне кажется, что весь здешний невозможный мир создан лишь с единственной целью - защитить артефакт и его порождения. Я не говорю даже о физике, я имею в виду цивилизацию, не вылезающую из вяло текущей глобальной войны все исторически обозримое время. Воюют долго, жестоко, без какого-либо смысла и цели, даже номинальных, и ухитряются при этом не стереть себя окончательно, как-то управлять разрухой, прогрессировать, особенно в вооружениях. Разве такой мир может существовать? Его придумали, понимаешь? Его кто-то когда-то придумал - до нас и без нас. Вот поэтому у нас ничего здесь тоже не получается! Ни примирения, ни замирения, ни позитивной реморализации.
       - Мрачная сказка, - честно признался Сворден Ферц, обхватил себя руками, почувствовав легкий озноб. Ему вдруг показалось, что у стен появились глаза - тысячи глаз, которыми они рассматривают двух нежданных гостей - не как люди, а именно как стены - тяжко и немо. - А зажигатели, значит, и есть пресловутая иголка? А посмотреть-то на них можно?
       Планета подтолкнул ящик к Свордену Ферцу:
       - Да сколько угодно.
       - Здесь?
       - Здесь.
       - Так значит она... Сотрудник отдела предметов...
       - Догадливый.
       - Это невозможно! Она здесь ни при чем! Она...
       - Остынь, - холодно пробурчал Планета. - Не будь бабой. Надоели уже эти истерики.
       Странное, почти неестественно чистое, как бы пропущенное через призму, а не замутненное действительностью чувство потери, пустоты, куда нечего поместить, потому что ничего больше не осталось. Кто-то ледяной рукой сжал сердце, и пронизывающая боль неожиданно показалась облегчением, ведь она лучше, чем непроглядная тьма абсолютного вакуума.
       - Я все сделаю сам, - сказал Планета и вытер пот со лба рукой с зажатым пистолетом. - Ты только подстрахуешь. Надеюсь, навык еще не потерял?
       Сворден Ферц вцепился ногтями в гладкую крышку ящика и сдвинул ее в сторону. В аккуратных гнездах покоились продолговатые предметы, на вид сделанные из грубого, необработанного металла. Каждый имел собственную маркировку - расплывчатый значок, более похожий на язву ржавчины, начавшей поедать непонятные штуковины.
       - Осторожнее! - каркнул Планета, но не обращая на него внимания, Сворден Ферц ухватился за одну из них и потянул из гнезда. Она оказалась невероятно тяжелой и какой-то неустойчивой, словно внутри имелась пустота, где переливалась ртуть. Вслед за штуковиной потянулись розовые волосинки, которыми она крепилась в выемке.
       Сворден Ферц хотел поднять выскальзываюший из пальцев зажигатель повыше, но Планета перехватил его запястье:
       - Не стоит.
       Сворден Ферц посмотрел ему в глаза, и откуда-то пришло совершенно ясное понимание - да, не стоит.
       - Для чего они нужны?
       Убедившись, что предмет возвращен на место, Планета тяжело затянулся:
       - Никто толком не знает. Но каждый из ублюдков помечен соответствующим знаком - один на зажигателе, другой на теле. По баклашке на ублюдка. По ублюдку на баклашку. И еще... Между ними имеется связь. У баклашки и ублюдка идентичные ментососкобы.
       - Как такое возможно?!
       - Наверное тот, кому первому в голову пришла идея засунуть этот дурацкий предмет в ментососкоб, тронулся умом... Причем дважды. Первый раз - задумав произвести такой эксперимент, а второй - убедившись, что оказался прав, - Планета тяжело закашлял, но Свордену пришла в голову мысль, что таким образом тот пытается скрыть истерический смех. - Представляешь? Решить прослушать сердце у мертвой деревяшки и обнаружить, что оно действительно бьется!
       - Что же это? - растерянно спросил Сворден Ферц.
       - Наверное, душа, - пожал плечами Планета. - Очень, кстати, удобно, не находишь? Тело отдельно, душа отдельно. А совесть вообще непонятно где...
       Воздух содрогнулся, вспучился и как-то неловко, даже нехотя подхватил Свордена Ферца и уложил его на спину. Вроде бы ничего не произошло, ни боли, ни ноющего неудобства, какое обычно возникает при попадании под удар, но сил и желания шевелиться не возникало. Лишь одинокая мысль навязчиво жужжала в опустевшей голове: "Как же меня так..." И еще - обида за пропущенный "поворот вниз" - прием простой, классический, особенно если его проводит настоящий профессионал. А провел его даже не профессионал, а мастер экстра-класса, нанеся удар из такой позиции, из какой его вроде бы невозможно нанести.
       Планета устоял. Он успел сделать крохотное движение и увернуться от атаки. Хотя по асматическому дыханию чувствовалось - уход дался ему тяжко, очень тяжко. Руки висели плетьми, массивная голова склонилась, плечи сгорбились. Лишь пальцы крепко удерживали пистолет.
       - Я все слышал, - предупредил Навах и вытер кровь с подбородка. - Отныне я сам буду решать - что мне делать и как жить.
       - Не будь патетичным, сопляк, - сказал Планета.
       - Вы искалечили мне жизнь! - жуткая усмешка исказила лицо Наваха, сделав его похожим на первобытного человека, встретившего стаю волков и решившего дорого отдать жизнь. - Вы, вы, мерзкий старик... Своими руками... - ярость душила Наваха, не давая произнести ни слова.
       Сворден Ферц физически ощущал, как в кровь молодчика закачиваются чудовищные порции адреналина. Выдрессированный, вышколенный, отлаженный механизм убийства работал на пределе, и лишь последние защитные блоки Высокой Теории Прививания не давали ему запустить смертоносную программу. Моральный императив "не убий" сдерживал колоссальный напор желания "убий, убий, порви на части, вырви сердце!" Так долго продолжаться не могло. Энергия требовала выхода, или механизм грозил перегореть.
       - Мальчик мой, - неожиданно мягко сказал Планета, - ведь ты сам должен понимать, что иного выхода у нас не было. Представь себя на моем месте, - крупная дрожь пробежала по телу Наваха - то ли от отвращения, то ли от страха даже представить подобную возможность - оказаться на месте мерзкого старика. - Что бы ты сделал? Убил ни в чем неповинных детей? Взорвал артефакт?
       - Надо было все мне рассказать. Нам рассказать... И не делать из нас тех, кем вы нас сделали. Почему мне запрещено появляться на Земле?! Только андроидам запрещено появляться на Земле. Разве я - андроид? Я могу доказать - я обычный, живой, - Навах медленно поднял левую руку, вонзил в запястье свой неразлучный костяной нож и начал медленно, чудовищно медленно вспарывать ее.
       Поначалу крови не было - кожа расходилась в стороны, выворачивалась, обнажая бледно-розовую подложку. Навах продолжал взрезать плоть до сгиба локтя, где нож слегка замер, точно задумавшись, затем резко повернулся вокруг оси, буравя в мышцах рваную дыру. И тут кровь прорвало - она ударила фонтаном, забрызгав бледное как полотно лицо Наваха, затем, точно полноводная река, вышла из берегов разреза и хлынула на пол.
       - Видишь?! Видишь?! - хрипел Навах. - Отец, видишь?!
       Сворден Ферц попытался пошевелиться. Тело казалось туго надутым шариком, но кончики пальцев уже начинали двигаться. Почти смертельный удар... Попади Навах на миллиметр левее... Или он и хотел попасть на миллиметр левее, но я успел увернуться? Плохо успел... Оказался не готов. Или же Навах попал туда, куда и метил? Ему нужен свидетель - бесстрастный, ибо неподвижный, не могущий ничего сделать, а тем более - изменить, только наблюдать за схваткой двух людей...
       Полноте, людей ли? Или под покровом оболочки из плоти и ненависти разыгрывалась иная драма, нежели эдиповская, - вечный миф предательства творением своего творца? А может - трагическое непонимание порождений двух цивилизаций, разделенных не только необозримыми пространством и временем, но и разумом, который не есть для них двоих со-знанием - условием всякого понимания, а есть тем самым пресловутым скальпелем, что безжалостно отсекает любые альтернативы, излишние с его, отточенного железа анализа, точки зрения.
       Тончайшие нити ощущения протягивались по рукам и ногам. Быстро множащимися корешками жизни они опутывали каждую мышцу, каждое сочленение, каждое сухожилие, вдыхая в них тепло. Еще неокрепшие проводники воли трепетали, тщась пропустить по хрупким канальцам чудовищный по силе заряд желания вырваться из-под брони холодной отстраненности, втиснуться в написанную и раз за разом повторяемую пьесу, что бы все-таки вырвать из нее сердце смысла и избавиться от нескончаемого кошмара вечного возвращения.
       - Ты не андроид, - сказал Планета и поднял пистолет. - Ты машина, созданная десятки тысяч лет назад неведомыми чудовищами с неведомыми нам целями. Автомат Вандереров. Бомба.
       Навах покачиваясь стоял в лужи крови, которая продолжала растекаться под его ногами. Вспоротая рука опустилась, с пальцев струились алые ручейки.
       - Не... бомба... - костяной нож выскользнул из ладони. - Я... докажу... тебе...
       Навах сделал шаг вперед.
       Выстрел.
       С каким-то жутким хрустом пуля впилась в плечо Наваха, слегка развернула его, качнула назад, но он удержался - уперся ногами, согнулся, будто противостоял встречному ветру, даже не ветру - буре.
       Он выпрямился. Лицо приобрело невозможное спокойствие, то самое, которое не подделаешь никакой силой воли, ибо никакая сила воли не сможет ни на миллиметр сдвинуть уголки рта - неизменной печати достигшего просветления божества.
       - Глупый, злобный старик, - сказал Навах. - Отдай пистолет...
       Еще шаг вперед.
       Еще выстрел - как будто кто-то наступил на сухую веточку и переломил ее в тишине предрассветного леса.
       Навах прижал ладонь к правому боку, с недоверием посмотрел на еще одну рану и сделал новый шаг, уже заметно приволакивая ногу.
       - Глупый, злобный старик...
       Сворден уперся в пол и с трудом сел. Кружилась голова. До тошноты. Хотелось закрыть глаза, только бы не видеть мелькающую карусель из злобных и спокойных лиц, кровоточащие раны и обрюзгшую плоть, слипшиеся от крови сосульки длинных волос и лысину, испятнанную старческими веснушками, вздрагивающий от плевков пуль пистолет и перепачканный нож.
       - Нужно встать, - сказала Шакти.
       Она? Почему она здесь? Ах, да... Она ведь должна быть здесь. Как тогда. Все как тогда. Все ли?
       - Нужно обязательно встать, - повторила Шакти и погладила его по щекам.
       Нужно? Кому нужно? Больше всего ему хочется уткнуться лицом в ее белые колени и вдыхать ее запах, ощущая, как она гладит его по голове, точно испуганного ребенка. И большего ему не нужно. Только так, только так.
       - Они убьют друг друга.
       Убьют? Чересчур хорошо, чтобы стать правдой. Как было бы замечательно, если б они убили друг друга! Застрелили, зарезали, задушили.
       Все. Решено. Его место там - лицом на теплых женских коленях, прочь от всего остального мира, и пусть все катится тартарары. Ты ведь умеешь такое делать? Творить миры и наводить иллюзии? Что тебе стоит обустроить рай в шалаше с любимым? Майя...
      
       Величайшие дюны в Ойкумене. Нескончаемая полоса пляжа, огибающего почти весь континент, омываемый теплым, безопасным морем. Бронзовые от загара тела богов, вкушающих амброзию, подставляющих каждому из солнц совершенную наготу. Лень и усталость мира, истощенного борьбой за вечное счастье для всех и даром.
       - Тебе не кажется, что они стали больше? - спросила она, устроившись у него на животе. Было не тяжело и даже возбуждающе.
       Он приоткрыл один глаз. Она словно бы взвешивала на ладонях свои груди.
       - Ага. Особенно левая. В два раза.
       - Хм, - она прищурилась. Потеребила пальчиками. - Это я возбудилась.
       В чреслах разливалась истома. Она поерзала, оглянулась:
       - И не надейся. В этот период врачи рекомендуют ограничить близость, - погладила себя по животику.
       - Тогда слезай, - сурово приказал он. - Нечего в такой позе да без купальника рассиживаться.
       Она послушно поднялась и, стоя над ним, внимательно огляделась по сторонам, выискивая кого-то.
       - Никого нет. Во всем обозримом пространстве только мы - ты да я.
       Он сел, тоже огляделся, словно сомневался в ее востроглазости, взял за талию и усадил рядом. Она прижалась к нему, схватившись за руку и положив голову на плечо.
       - Тебе не скучно?
       Помотала головой:
       - Вечности мало, чтобы соскучиться. Но ты - вредный.
       - Почему?
       - После вчерашней истории я думала - не засну.
       - Извини.
       Они помолчали, разглядывая разноцветные блики солнц на волнах. Из тончайшего песка полузатопленными кораблями выглядывали витые фестоны раковин - рубиновые, изумрудные, аквамариновые пятна на белоснежном полотне пляжа. Когда прибой накатывал на них вспененную волну, раковины ослепительно вспыхивали, и в воздухе рождались причудливые живые картины самых странных обитателей Великого Рифа. Даже после исчезновения своих хозяев, чудесный механизм жизни продолжал воспроизводить заложенную в раковинах программу, когда-то завлекавшую рыб в щупальца хищных моллюсков.
       Он осторожно освободился от объятий и поднялся, стряхивая с колен налипший песок.
       - Не уходи, - она утомленно распростерлась на песке.
       Влажный песок приятно холодил ступни ног. Он походил взад вперед вдоль кромки воды, осторожно перешагивая раковины.
       Тишина, нежную пелену которой слегка колыхали ветер и волны. Шелк умиротворения, в который завернули весь мир.
       - А что случилось потом? - робко, как будто даже саму себя спросила она.
       - Потом... Потом... - он присел на корточки и принялся осторожно освобождать из песочного плена антрацитовый завиток аммонита.
       - Он все-таки получил... схватил... взял, - нужное слово ей удалось подобралось не сразу, - детонатор?
       Аммонит сурово смотрел из-под песка - трещины древности причудливо сложились в глаз. Или это и был глаз? Мертвый, окаменевший, взирающий на редкие кучевые облака, волшебными башнями плывущие по небу.
       - Зажигатель, - поправил он. - Да, он взял зажигатель.
       - Но ведь в него стреляли?
       - Я не позволил больше стрелять, - рука дрогнула, острый край раковины оцарапал кожу. - Потом... Потом... Потом я только догадался... Он хотел посмотреть... Посмотреть, что необходимо сделать с зажигателем - приложить к родимому пятну, проглотить, плюнуть...
       - Зачем?
       - Чтобы точно знать, что зажигатель - неотъемлемая часть... Ну, их. Их неотъемлемая часть, а не какая-то там нечеловеческая система учета или слежения.
       - И что он сделал с зажигателем?
       - Приложил вот сюда, - он показал.
       - Если не хочешь рассказывать, то не рассказывай.
       Он пожал плечами.
       - Да вот собственно и все. Зажигатели оказались... подделкой. Точной копией тех самых. Ну, вернее, точной внешней копией тех самых. И еще снабженные механизмом ликвидации - инжектором яда. Понимаешь? Получается, он сам себя убил. Покончил жизнь самоубийством. Так задумали. В него даже стреляли так, чтобы не убить, но чтобы все выглядело по-настоящему. А все оказалось обманом. Провокацией.
       - Иди ко мне.
       Он бросил раскопки, подошел, протянул навстречу руки.
       Ей вдруг показалось, что его ладонь испачкана клубникой, которую они ели.
       Но это была просто кровь.
      

    Глава пятая. КРАКЕН

      
      
       Дасбут трясся. Содрогался от носа до кормы, и громадные волны прокатывались по корпусу, словно сделанному из желе, а не прочнейшей металлокерамики. Хрустели, сминались и рвались, точно бумажные, переборки. Тяжело подпрыгивали на установочных платформах двигатели, грохоча, будто пара великанов били лодку громадными молотами. Винтовые оси изгибались туго натянутыми луками, а дэйдвудный сальник растягивался и сжимался, как резиновый, глотая порции гноища. Кокон ядерного реактора трепыхался загнанным сердцем, и безжалостные пальцы деформации глубоко пальпировали массивные плиты радиационной защиты.
       Воздух в отсеках густел. В нем возникли темные точки, похожие на назойливую мошкару, что сбивалась в плотные тучи, растягивалась по палубам гудящими потоками, роилась, пока не превратились в лабиринт лент, опутывающих внутренности дасбута.
       Липкие полотнища сплетались в мышцы вокруг стальных костей и хрящей гидравлики, водоводов, электрошин, шпангоутов. Прорастала паутина сосудов, багровыми фестонами оплетая каждый мускул.
       Тончайшие ледяные нити проникали в каждую пору кожи Свордена, как разбухала вбитая в горло плотная пробка слизи, заполняя легкие и желудок, тело теряло ощущение границ, расползаясь по колоссальному кракену, что таился в гнилой бездне гноища.
       Малейшее движение порождало боль. Воля отказывалась соединять желание и упрямство с химией и механикой распятого тела, ужасаясь кровавым фонтанам, что били из разверстых артерий и расплывались горячими облаками по заледенелой коже. Кровь тут же впитывалась прозрачными капиллярами, прорисовывая сложный лабиринт сосудов, опутавших Свордена скопищем трупных червей.
       - Помоги... - тяжкий хрип, густо замешанный на близкой смерти. - Помоги...
       - Все... корм... - то ли смех, то ли агония.
       Мир постепенно расширял свои границы. Отсек дасбута раздувался, взмыл подвалок, унося вслед за собой короба проводов и связки труб, обрушились поёлы, уступая место чему-то бугристому, узловатому, живому.
       Расправлялись ленты прозрачных мышц с блуждающей мошкарой напряжения, что собиралась там, где дасбут не желал расставаться со своей проржавелой оболочкой. Тогда кристальная чистота мира кракена, лишь слегка подсвеченная розовым, вдруг мутнела, напитывалась мрачной чернотой, уплотнялась до полной непроницаемости, чтобы затем глухо взорваться.
       Разлетались по пологим кривым листы обшивки, увлекая за собой тучи мусора. Отламывались шпангоуты прочного корпуса, и казалось будто хищники растаскивают останки дерваля, выброшенного на берег. Обломки корабельной плоти медленно погружались в гигантский лес эпителия, почти без следов перевариваясь кракеном.
       - Мне больно... Мне больно... Мне больно... - навязчивый шепот тысяч и тысяч глоток. Так стонет мелкая рыбешка, попавшая в ненасытный желудок дерваля, корчась под проливным дождем желудочного сока.
       Сворден засмеялся. Ужасно смешно почувствовать себя проглоченным куском мяса. Даже не пережеванным.
       Чудесное ощущение. Он, наверное, никогда не переживал такого подъема сил. Почему же другие так страдают?! Ведь боль ушла. Исчезли пределы тела, и жалкий кусок полупереваренного мяса больше уж никак нельзя назвать вместилищем души и разума. Он свободен!
       Сворден дотрагивается до щеки Флекиг. Точнее, до того, что осталось от щеки Флекиг. Крупные прозрачные капли стекают по ее телу. Они сочатся из сморщенной воронки над ее головой - кап, кап, кап - упокаивающий дождик, что омывает измученные останки.
       Медленно сползая вниз, капли, больше похожие на крупных улиток, постепенно мутнеют, напитываясь частичками тела Флекиг.
       - Мне больно... - дрожь сотрясает нагое тело. - Убей... Убей... Убей...
       Улитки проложили дорожки среди выпуклостей и впадин - тропинки вьются в скульптурной красоте сжираемой заживо плоти.
       - Ты должна жить, - Сворден рассудителен. С этими глупыми девчонками нужно только так. - Ты обязана жить. Здесь вы все чересчур привыкли умирать! - нечто, похожее на нежность, охватывает его истомой.
       Темная жижа вытекает из отверстий в теле Флекиг. Сворден сгребает с груди жмень липкой слизи и залепляет раны. Флекиг корчится.
       - Так нельзя, - качает головой присевший рядом тощец. - Так нельзя. Еда - отдельно.
       Сворден не обращает внимание на крохотное существо. Их много здесь. Они творят ужасные вещи, которые лучше не замечать. Он даже название им придумал - тощецы. Навязчивая деталь пейзажа.
       - Он попросил меня найти человека, - Сворден доверительно берет Флекиг за руку. - Думкопф. Ищу человека! Ха! Ты ведь помнишь - тогда мы и встретились? Печальные, печальные обстоятельства, - Сворден скорбно умолкает, краем глаза наблюдая за тощецом.
       Тот делает очередную Очень Ужасную Вещь. Впрочем, как всегда. Их репертуар неистощим. Оксюморон. Неистощимые на выдумку тощецы.
       - Я выдавал себя не за того, - сказал Сворден. - Я всегда выдаю себя не за того. Даже сейчас. Я - на я. Покрыт непробиваемой броней забытья. Понимаешь?
       Назойливая улитка вползла в глаз Флекиг. Заворочалась в глазной впадине, окуталась слизью, протискиваясь внутрь головы.
       - Вот так рождаются впечатления, - поучает Сворден мертвое тело. - Механика тела проста и понятна. Как проста и понятна механика общества. Главное - не обращать внимания на жертвы, на кровь, на муки. Младенец счастья криклив, грязен и, что скрывать, ужасен на вид.
       - Чучело, - хрипят обглоданные кости, что валяются в яме с отбросами. - Подойди сюда, чучело.
       Сворден отпихивает ногой тощеца, который выдумал очередную Очень Ужасную Вещь и самозабвенно ей предается, взваливает на плечо толстое щупальце, вросшее в грудь, и подходит к яме.
       Принюхивается, недовольно шевелит носом, щурит глаза:
       - Дерьмо!
       - Уместное замечание, - скалится голый череп Кронштейна. То, что это Кронштейн, легко догадаться по зажатому челюстями болту. - Дерьмо должно накапливаться и испражняться.
       Сворден дергает щупальцу, перехватывает ее покрепче и наклоняется над ямой. До черепа не достает полпальца.
       - Бедный, бедный Кронштейн, - скорбит Сворден. - Когда-то я знавал его.
       - Не из той пьесы, - сурово осаживают Свордена кости. - Оглядись, чучело!
       Сворден делает вид, что осматривается, крепко зажмурив глаза и хихикая - ловко же он провел валяющийся в дерьме костяк.
       - Что видишь?
       - Прекрасный мир, полный чудес.
       - Теперь я понимаю, что видели съеденные мной куски мяса, - ворчит череп. - Они узрели прекрасный мир желудка и набитый чудесами кишечник.
       - Оп-па! - Сворден поднимает палец. - Несчастный Кронштейн вряд ли знал строение пищеварительного тракта. "Желудок" и "кишечник" - не из его лексикона, череп.
       - Будь ты поумнее, чучело, ты бы задумался - а как может разговаривать скелет, - застучал гнилыми зубами череп. - У меня ведь и легких нет.
       - Легкие! - Сворден счищает с лица слизь, что постоянно проступают из под кожи. - Знавал я некого Парсифаля, так он учудил не менее забавную штуку. Воскрес, представляешь? Ну, не так, чтобы уж совсем стал живым, но те останки, что провалялись в грунте, он носит с большим достоинством.
       - Значит, ничего не замечаешь? - челюсть отходит чересчур далеко, и ржавый болт проваливается внутрь костяка.
       - Я все замечаю, - говорит Сворден. - Ведь нам так и сказали - будете вооружены, но оружие не применять ни при каких обстоятельствах, кехертфлакш! Только наблюдать! А уж кто свой, а кто чужой - разберемся сами.
       - А из брюха что торчит, чучело?
       Сворден довольно хлопает по щупальце. Слизь обильно стекает по телу. Под ним раскрылись отверстия, похожие на раззявленные рты, жадно глотающие вязкие потеки. Подбирается парочка тощецов и робко лижут Свордену спину. На противоположной стороне ямы усаживается копхунд. Круглые глаза пристально наблюдают за Сворденом.
       - Разуй зенки, чучело! - сухим костяным смехом давится череп. - Тебя превратили в такой же корм!
       Нетерпеливый тощец кусает под лопаткой. Сворден морщится, но терпит.
       Тени сгущаются в мешках слизи и мышцах кракена. Мир обретает объем. В нем обнаруживается непрестанное движение. Могучие потоки крови и лимфы прокачиваются сквозь колоссальные сосуды, обвивающие веретена мышц. Плотные ячеистые перегородки разделяют наполненные слизью полости, где тощецы копошатся вокруг бесконечных рядов коконов с полупереваренными телами людей, дервалей, громовых птиц и других созданий, что никогда не покидают бездны, если только не попадают в щупальца кракена.
       - Тужится, - клацает зубами череп. - Готовится, тварь.
       - К чему? - становится зябко, и Сворден трет предплечья. Легкие с усилием вдыхают и выдыхают густеющую слизь, в которой появляются кровавые прожилки.
       - Испражняться, чучело, испражняться! - костяк заходится в смехе. - Наложить огромную куча дерьма на весь этот мир! Или ты думаешь оно предается глубоким размышлениям, глядя из океана гнилыми глазами?!
       Сфинктер сжимается. Внутри что-то бурлит, перекатывается. Копхунд опасливо отходит от ямы. Тощецы тянут Свордена прочь, но тот упрямится. Отверстие расширяется, вверх бьет струя отвратной жижи. Ноги оскальзываются, и Сворден съезжает на дно.
       Пусто. Никаких следов останков. Бедный, бедный, Кронштейн...
       - Прекрати, - строго говорит себе Сворден. - Сказано же - не из той пьесы.
       - А что такое пьеса? - в яму заглядывает копхунд, морщит лоб, чешется.
       Тварь, как всегда, вылаивает нечто грубое, шершавое, отчего ее шерсть стоит дыбом, но Сворден обнаруживает, что таинственный переключатель понимания вновь находится в позиции "вкл".
       Он шевелит челюстью, готовясь к ответному наждачному лаю:
       - Сгинь, псина! Я тебя открыл, я тебя и закрою.
       Псина распускает язык, тщательно вылизывает лапу. Откуда-то Сворден прекрасно осведомлен о повадках если не всей головастой своры, то этого отдельного экземпляра - точно. Ее поведение - признак смущения. Копхунд вообще трогательное существо, пока держит себя в лапах.
       К краю ямы на коленях подбирается тощец. С ним что-то неладно - тельце бьет дрожь, живот распух, на губах пузырится кровь. Копхунд косится, морщится, точно и впрямь человек, рядом с которым испортили воздух. Ленивый взмах лапой, и обезглавленный тощец скатывается в яму.
       - Вылезай, - говорит копхунд. Отправляет вслед за телом раздавленную головенку тощеца.
       Сворден смотрит на плавающий среди нечистот труп. Крохотная горка живота шевелится, словно в нем ворочается готовая к метаморфозу личинка.
       - Думаешь - это страшно? - копхунд склонен поразмышлять над тем, что не понимает своей звериной натурой. - Думаешь - это мерзко? Вы, люди, склонны действовать по первому впечатлению.
       Живот трупа шевелится сильнее. Видно, как изнутри нечто бьется, тужится, пытаясь выбраться наружу. Сворден, на всякий случай, отодвигается подальше, насколько позволяют склизкие стенки. При жизни тощец был беременной самкой.
       - Вы хотите все переделать под себя. Куда бы вы не пришли, вы первым делом начинаете рыть уютную нору, а потом удивляетесь - почему в такой удобной земляной дыре не желают жить рыбы, - разговорчивый копхунд полуприкрытыми глазами наблюдает за Сворденом.
       Живот тощеца раздувается еще больше, а затем с громко лопается. Разлетаются кровавые лоскуты. Труп раскрывается бутоном, среди мокрых лепестков шевелится полупрозрачное существо.
       - А когда оказывается, что рыбы не могут жить в земле, то вы объясняете это не своей ошибкой, а уродством рыб.
       Личинка походит на помесь тощеца и копхунда, втиснутую в хитиновый футляр насекомого. Словно природа так и не смогла изобрести ничего более прекрасного по облику, нежели членистоногие, и от бессилия принялась подгонять под их прокрустовы формы свои дальнейшие изыскания в области рептилий и млекопитающих.
       - И поэтому вы начинаете переделывать рыб. Вырезаете им жабры и плавники, приставляете руки и ноги. Селите их в норах, а потом удивляетесь - почему из них получились черви, а не люди, - копхунд облизывается, чешется задней лапой за ухом.
       Сворден наблюдает за личинкой. Та продолжает вяло шевелится в мясе родительницы. Затем подтягивает к себе кусочек плоти и начинает ее поглощать. Ротовой аппарат твари - сложнейшая система резаков. Но хитин еще не затвердел, поэтому лезвия больше перемалывают, чем отсекают.
       Хруст и, почему-то, тихое жужжание. Словно в полупрозрачном существе работает моторчик. Покровы постепенно темнеют, скрывая откровение превращения мертвой плоти в плоть живую - прихотливую вязь течений питательных веществ, что от устья челюстей распадаются на широкую дельту потоков, несущих свою долю родительского мяса к самой крохотной лапке, к самому незаметному волоску.
       Трапеза окончена. Крошечный костяк похож на потрепанную штормом шлюпку. Личинка поворачивает безглазую голову к Свордену, выбирается из грудной клетки родителя. Лоскуты кожи прилипли к лезвиям челюстей.
       - Это опасно, - предупреждает копхунд. - Очень опасно.
       Сворден ждет. Жижа, что стекает по стенам ямы, достигает коленей. Личинка неповоротливо бултыхается в ней, пытаясь приноровиться и поплыть. Крошечные лапки вязнут в слизи. Но личинка упорна. Расстояние между ней и Сворденом сокращается.
       - Мы, народ копхундов, - вещает головастая тварь, - всегда находимся на стороне сильного. А вам очень нравится, когда вас считают сильными.
       Сворден делает шаг в сторону от челюстей-лезвий и толкает личинку в бок. На ощупь она оказывается студенистой. Руки погружаются в ее тело. Неприятное ощущение, но терпимое.
       - Глупые рыбы, превращенные в червей, никогда не узнают, кто же сотворил с ними такое. Ведь у них есть... Как же это называется... - копхунд крутит башкой. - Geschichte! Да, именно так. А у нас этого нет. Мы - выродки, так напоминающие тех зверей, что вы держите дома.
       Тень падает на яму. Личинка разворачивается и вновь направляется к Свордену. Челюстные лезвия распахнуты, открывая неправдоподобно огромный зев.
       Слышится свист, и сквозь коллоид мира кракена протискиваются черные щупальца, туго пеленают личинку и возносят вверх, где величаво парит, словно в безумном сне, дерваль, расправив плавники, растопырив бахрому глаз, похожих на водоросли, облепивших тело гиганта.
       Ухватившись за щупальцу, Сворден выбирается из ямы. Копхунд невозмутимо смотрит вслед уплывающему дервалю.
       Странное ощущение. Странно знакомое и вовсе не пугающее. Здесь нет ни верха, ни низа. Здесь вообще нет выделенного направления. Как... как... где-то, услужливо объясняет память.
       Можно идти вниз головой, можно идти вверх головой, можно идти левым боком, можно идти правым боком. Можно вообще не идти, потому что движение собственного тела в мире кракена - фикция, обман. Нет больше никакого собственного тела. Оно растворено и взболтано в коллоиде колосса, который до поры до времени поселился в бездне гноища.
       - А что там? - показывает Сворден.
       - Город, - отвечает копхунд.
       - И кто там живет?
       - В городе никто не живет, - наставительно говорит головастая тварь. - Город - это такое место, где никто жить не может.
       Сворден возражает в том смысле, что город потому и называется городом, а не норой, не крепостью, не, кехертфлакш, океаном, что его строят люди, а затем в нем живут в таких огромных геометрически правильных фигурах с пустотами и отверстиями.
       На что копхунд не менее язвительно отвечает, что он городов повидал поболее Свордена, и все эти города представляли собой такие места, где не то что людям, захудалой сумасшедшей крысе местечка не найдется.
       Отлично, говорит с хитрецой Сворден, вот пойдем и проверим.
       Копхунд чешет лапой за ухом. Рот растягивается, с губ стекает пена. Затем копхунд чешет лапой за другим ухом. Лоб морщится могучими складками. Потом копхунд что-то осторожно выкусывает из шкуры на правом боку. И, наконец, шумно вылизывается по левому боку.
       Сворден терпеливо ждет. Он видит насквозь эту тварь, рожденную случайностью мутаций, а не предопределенностью эволюции. Тварь чем-то смущена, а когда тварь смущена, она изо всех сил придуркивается зверем.
       Копхунд прекращает чесаться и трусит вперед. Останавливается, поворачивает круглую башку:
       - Пойдем.
       И они идут.
       Во все стороны простираются мрачные чудеса.
       Стальными цветами раскрываются проглоченные дасбуты, окрашивая потоки и сгущения коллоида в безумное разноцветье. Хищные веретена превращаются в вязь фестонов, окаймляющих волны, которые прокатываются по кракену, приходя из одной бесконечности и исчезая в другой.
       Величаво двигаются в искусственных течениях дервали, продолжая воображать себя хозяевами океана и не замечая опутывающие их тела щупальца, по которым жизнь могучих тел постепенно вбирается кракеном, оставляя высохшие оболочки.
       Распятые тела людей - то ли невообразимое множество истязаемых тел, почерневших от мук, то ли преломление в бесконечности кривых зеркал лишь одного несчастного.
       Тощецы копошатся вокруг ям скоплениями червей, вырывая друг у друга обглоданные кости, пока все не замирают, подчиняясь какому-то сигналу, встав на колени, расставив руки и разинув широко рты, готовясь принять пищу из вырастающих в пустоте хоботков.
       Копхунд предпочитает трусить слегка впереди, слева и, к тому же, перпендикулярно. Иногда он вообще забирается наверх, вышагивая вниз головой.
       - Южные выродки называют нас "оборотнями, что трепещут во тьме и лакают кровь опоздавших к пастбищу", - сообщает копхунд. - Как бы они назвали вас?
       - Что такое оборотень? - копхунд останавливается, поворачивает голову, и Сворден оказывается нос к носу с башковитой тварью.
       - Ты любишь прикидываться, - сурово замечает зверь. - Ты всегда любил прикидываться.
       - Не понимаю, о чем ты.
       В кристальной пустоте вспыхивают лучи, и только теперь становится очевидно как деформирован мир кракена. Многочисленные спирали и складки вложены друг в друга, переходят в друг друга, переплетены друг с другом. Завораживающий беспорядок, в котором ощущается необъяснимая соразмерность. Монокосм, поглотивший весь мир, и сам ставший миром.
       - Сильным не надо прятаться во тьме, - говорит копхунд. - Сильный приходит и берет то, что ему надо. Поэтому наш народ всегда на стороне сильных.
       В бездне вспыхивают черные молнии, застывают перевернутыми деревьями, образуя непроницаемый лес, который затем корчится истязаемым живым существом, ломается с оглушающим треском. Мучительный звук отдается в голове. Сворден потирает виски.
       - Ты не хочешь вспомнить себя, - копхунд скалится. - Ты как улитка спрятан в раковине. Чтобы тебя достать, надо разгрызть раковину.
       Нечто мягкое и почти невидимое движется сквозь них. Жутковатое чувство собственной прозрачности. Сворден пытается оттолкнуть червеобразное тело, но руки лишь погружаются в податливую клейковину - не схватить, не разорвать.
       Над головой с глухим чпоканьем возникает завихрение. Оно втягивает в коловращение иззубренные обломки молний, скатывает их в комки. Хочется выскочить из-под темного колпака, но он неотступно следует за Сворденом и копхундом.
       - Не понимаю о чем толкуешь, пес.
       - Слепая, безмозглая улитка, противная на вкус.
       Они переступают порог города - скопление геометрических фигур, что непрестанно движутся, складываясь в странные конструкции. Тьма бархатистыми щупальцами охватывает Свордена и выдергивает его по ту сторону бреда...
       ...В комнате полумрак. Жарко. Мерное тиканье часов. Шум воды в трубах. Тихое дыханье рядом. Еще немного, парочка тик-так, и он встанет. Отбросит влажную от пота простыню, сядет на краешке кровати, потирая виски, с облегчением ощущая, как отвратительная пена полубессонницы, перемешанная с кошмаром, уйдет в дренаж забытья. Он скажет сам себе:
       - Хорошо, что это только сон...
       Голос прозвучит неожиданно гулко. У порога зашевелится пес, насторожит круглые уши. Перевернется на другой бок женщина. Он проведет по ее плечу рукой, собирая капельки пота.
       Он пойдет в ванну, по пути потрепав пса по загривку, встанет под ледяной душ, смывая водой, попахивающей ржавчиной, последние клочки сна, плотно приставшие к коже. Почистит зубы, разглядывая физиономию в мутном зеркальце. Потрет щеки и решит, что бриться сегодня необязательно.
       На крохотной кухоньке повторит ежедневный, отработанный до мелочей ритуал. Намелит кофе, скипятит чайник, зальет порошок горячей водой и пару раз доведет на медленном огне до появления пены. Достанет кружку, сядет на стул, пытаясь разглядеть сквозь темноту и дождь пустынную улицу.
       Не горит ни одно окно. Можно подумать, не только на этой улице, но и во всем городе не осталось людей. Когда он ей об этом расскажет, она притронется пальчиком к кокетливой родинке около рта.
       - Синдром Палле, - улыбнется. - У тебя синдром Палле.
       - Кто такой Палле? - спросит он, прихлебывая кофе. Он знает, кто такой Палле, но все равно спрашивает.
       - Мальчик, который однажды проснулся и обнаружил, что остался один на свете.
       Она сядет к нему на колени, обнимет за плечи, прижмет к груди. Он отставит чашку подальше, чтобы не пролить.
       - Мне приснился ужасный сон, - признается она. Она всегда в этом признается.
       - Это только сон, - попытается ее успокоить.
       Она отстранит его, посмотрит внимательно серыми глазами. Он почувствует, что допустил оплошность.
       - Ты даже не спросил, что мне приснилось.
       - Не хочу, чтобы ты еще раз вспоминала ужасный сон.
       Она возьмет его чашку, сделает большой глоток.
       - Горький, - поморщится. - Ты всегда пьешь без сахара.
       - Я всегда пью без сахара, - согласится он, втайне надеясь, что про сон она забудет. - Я сделаю тебе с сахаром.
       Он попытается встать, но она еще крепче прижмет его к себе. К груди. Запах любимой женщины, вот что он почувствует. Умиротворяющий запах любимой женщины.
       Крохотная кухонька позволит ей не вставая с его колен достать из шкафа чашку и сахарницу. Она отольет кофе из его чашки в свою, добавит пару ложек песка.
       Внезапно сердце заколотится, на лбу проступит пот. Во рту станет настолько сухо, что он глотнет остатки кофе - плохо сцеженную гущу. Частички молотых зерен заскрипят на зубах.
       - Мне приснилось... - она задумается, вновь притронется пальчиком к родинке, как всегда делает, когда подбирает слова, - мне приснилось, что мы с тобой не встретились...
       Он фальшиво улыбнется, погладит ее по спине.
       - Это всего лишь сон.
       - Мне приснилось, что я любила другого человека... Даже нет, не так... Это сложно сказать... Словно я принадлежала ему, как вещь. Очень ценная, но вещь. И я понимала и принимала такое отношение. Я была целиком и полностью его, только его. Вещью. Самой ценной вещью на свете. От макушки до кончиков пальцев ног.
       Он почувствует ее дрожь. Взглянет через ее плечо и встретится глазами со псом. Тот встанет в напряженной позе, точно почувствовав приближение опасного чужака, круглые глаза засветятся красным.
       Страх продерет его когтистой лапой от затылка и по всей спине. Непонятный и необъяснимый страх, которому не должно быть места в липкой темноте и пустоте.
       Он беспомощно оглянется, но ничего зримого не произошло в окружающем мирке - все так же будет капать кран, журчать вода в трубах, стоять две чашки на столе, все так же будет прижиматься к нему она.
       - Мне... нехорошо, - признается она.
       Он встанет и понесет ее обратно в кровать. Она будет слабо возражать, говорить, что еще не собрала ему с собой обед, но он не станет ее слушать, а уложит обратно, накроет одеялом, целомудренно коснется губами горячего лба.
       - Плохая у тебя жена, - скажет она. Она всегда будет так говорить, когда не сможет провожать его до двери и стоять на лестнице, махая вслед.
       - Ты самая лучшая, - ответит он именно так, как она хочет.
       Обычно после этого она закрывает глаза и вновь засыпает трудным, беспокойным сном. Лицо ее еще больше побледнеет, на лбу проступят бисеринки пота, пальцы рук мертвой хваткой вцепятся в край одеяла - так цепляется тонущий за борт спасательной шлюпки, но в ней не останется сил противостоять тьме, которая поглотит ее без остатка.
       Но на этот раз ставший привычным ритуал нарушится. Она сожмет его ладонь:
       - Прости меня, - скажет, наберет дыхания, чтобы продолжить, но он прервет:
       - За что? - сядет на край постели. Пес нетерпеливо зашевелится в коридоре.
       - Я правда очень плохая, - глаза наполнятся слезами. - Я всех предаю.
       - Ну что ты, - странно, но он не почувствует ничего необычного в ее словах, кроме болезни, что пожирает ее изнутри. Усталость и болезнь будут говорить ее устами.
       - Я заставляю делать тех, кого люблю, ужасные вещи.
       - У меня синдром Палле, - он попытается свести разговор к шутке, - разве ты забыла? Никого вокруг нет. Во всем мире остались только ты и я. Больше никого. А ничего ужасного ты меня делать не заставляла.
       - Правда?
       - Правда.
       - Никого больше нет на свете?
       - Никого.
       - И никто сюда не придет?
       - Никто.
       - Ты меня обманываешь, - скажет она тоном капризного ребенка, которому за хорошее поведение пообещали конфету. - Ты всегда меня обманываешь. С самой первой нашей встречи.
       Ему нечего будет возразить, ибо внезапно поймет, что не помнит их первой встречи. Она будет всегда, он будет всегда, даже пес будет всегда, и пустой темный город за окном, и дождь, и дерево. Все. Без начала и без конца - вечность.
       - Обманщик... Обманщик... Обманщик... - она заснет, а он еще останется сидеть рядом и разглядывать ее лицо, пока пес не встанет и не заглянет в дверь.
       - Сейчас, сейчас, - кивнет он, не в силах оторваться. - Сейчас уже пойдем.
       Пес встряхнется недовольно, вернется на свое место, но не уляжется на подстилку, а встанет перед входной дверью, уткнувшись в нее огромной башкой. Зверь так и будет стоять, пока он не вернется на кухню, не помоет посуду, не уберет чашки в пустой шкаф, не натянет на себя мятый комбинезон, брезентовую куртку, тяжелые ботинки, по которым давно не мешает пройтись щеткой, но что-то все равно будет мешать.
       Он перегнется через стоящего пса, возьмется за ручку двери, и внезапно мир начнет вращаться вокруг него, как будто некто откроет сливное отверстие, и жидкий город, булькая и закручиваясь в спираль, выльется в пустоту.
       Придется опуститься на табурет, ощущая как рот наполняется слюной, которую ни в коем случае нельзя будет сглотнуть, а лишь выплюнуть, но встать и дойти до ванной не найдется сил, а пачкать пол в коридоре не позволит брезгливость.
       Дурнота исчезнет так же внезапно и необъяснимо, оставив после себя лишь горькую слюну. Тогда он тяжело поднимется, придерживаясь рукой за стену, пройдет в ванную и будет долго споласкивать рот водой с привкусом ржавчины.
       - Идем, идем, - потреплет он пса за загривок, открывая дверь.
       Широкая каменная лестница будет вести вниз - в гулкую пустоту парадного. Такая же широкая лестница будет вести вверх - туда, где он ни разу не побывает. Еще две пошкрябанные высокие двери выходят на площадку.
       Пес обычно побежит по лестнице вниз, цокая когтями, но на этот раз он изменит своей привычке и медленно начнет подниматься вверх, пригнув башку к самым ступеням - то ли вынюхивая единственно одному ему ведомое, то ли виновато ожидая окрика.
       - Ты куда, дурашка? - захочет спросить он, но промолчит, ведь пес никогда не одобрит подобные фамильярности. Он пожмет плечами, словно оправдываясь перед отсутствующими соседями, которые могли подглядывать за ними в глазки запыленных дверей, и отправится вслед за псом, похлопывая ладонью по перилам.
       Они так и буду медленно подниматься по пустым пролетам, по ввинчивающейся в темную бесконечность лестнице, мимо запертых дверей, мимо распахнутых дверей, мимо пустых площадок, мимо площадок, уставленных детскими колясками, старой мебелью, укутанной в холщовые покрывала, делающих ее похожей на загадочные скульптуры.
       На одном из поворотов он посмотрит вниз и увидит в неправдоподобной глубине еле заметный светлячок их площадки. А откуда-то сверху начнут опускаться холодные снежинки, ослепительно сияя в невидимых лучах. Он выставит руку и почувствует легкие уколы в ладонь. Станет холодно.
       Пес остановится на последней площадке, где уже не будет никаких дверей, а только проем, ведущий на плоскую крышу.
       Пыльный порыв ветра накатит ледяной волной, захлестнет с головой, вцепится в полы куртки злобным щенком и покатится дальше вниз, закручивая снег.
       Он встанет рядом, положив ладонь на высокую холку зверя. Липкая темнота пойдет волнами, напряжется и лопнет, открыв взгляду бесконечность мокнущих под дождем крыш. Иссиня черные облака нависнут над городом плотной, вздрагивающей мембраной. Ему покажется, что достаточно поднять руку, и пальцы коснутся темного эпителия, скользкого от непогоды.
       Где-то вдалеке с могучим ревом к земле устремятся потоки серого дыма, извергаемые тяжело дышащими сифонами, основаниями уходящие в непроницаемую тьму живого фирмамента. Маслянистые клубы растекутся вдоль неосвещенных проспектов, улиц, закоулков, резко прорисовывая запутанный лабиринт города.
       Ему покажется, что волна дыма накроет их с головой, перельется через дом, и придется поглубже набрать воздуха, вцепиться в поручни, наклониться навстречу потоку, упираясь ступнями в крышу, чтобы не быть подхваченным ею.
       Но на подходе вал потеряет мощь, опадет, рассеиваясь встречным ветром, который с довольным свистом вцепится в его изрядно поредевшую плоть, вырывая из нее громадные куски и подбрасывая вверх.
       А во тьме окутывающей их живой плоти внезапно вспыхнет и упадет ослепительная точка, прочерчивая отвесный мерцающий путь.
       Он приглядится и ему покажется, что в центре крохотного огонька туго свернулась багровая спираль. Пес пригнется, точно готовясь к смертельному броску, короткая шерсть встанет дыбом, из пасти вырвется злобное рычание. Но это не произведет никакого впечатления на падающий огонь, который продолжит величавый, неторопливый и странно беспокоящий спуск к пустому городу.
       Вздрогнут гигантские сифоны, на мгновение остановят свое дымное дыхание, сомкнут устья, надувая бока, чтобы затем с невероятной для столь титанических образований скоростью метнуться к световой точке, сплестись вокруг нее и в унисон исторгнуть чернильную тьму.
       Ему покажется, будто стремительная пустота набрякнет огромной каплей, повиснет в вышине над городом, ее гладкая поверхность взбугрится, и тонкие нити протянутся вниз, заливая пустынные улицы непроницаемым сургучом ничто.
       А вслед за этим лезвия свет взрежут мантию титанического моллюска, в клочья разорвут антрацитовую подложку эпителия, вывернут наизнанку фальшивый город, разбрызгивая дома, башни, мосты, дороги, спеленают человека и выдерут его из наведенных грез спящего кракена.
       На пороге сознания закрутится в могучем водовороте глубинного взрыва истекающий слюной копхунд, безнадежно пытаясь дотянуться до Свордена зубастой пастью, в гротескный хоровод выстроятся вокруг тощецы, один за одним взрываясь кровавыми фейерверками, выпуская из раздутых животов полупрозрачные хищные личинки, но мерзкая грязь гноища вдруг сменилась тесными объятиями стылой воды, рот сам собой раззявился в отчаянном крике, набитые коллоидом кракена легкие и желудок наполнились соленой горечью, и в близком свете удушья Сворден увидел, как вместе с ним к поверхности поднимаются десятки, сотни таких же нагих тел.
       Случайные ледяные касания. Скользкая кожа. Вялые пальцы. Пустые глаза. Темные полосы то ли крови, то ли рвоты. Огромные пузыри, всплывающие к поверхности и нетерпеливо расталкивающие освобожденных пленников кракена. Световые лучи словно осторожные пальцы, кончики которых обмакивают в стылую воду.
       Вверх! Вверх! К вечному шторму, только бы навсегда убежать от мрачных чудес и грез колосса, устроившего себе ложе в гноище! Рваться из последних сил, преодолевая возрастающее напряжение ласковых нитей, что опутывают тело, не давая глупому существу покинуть до срока уютное лоно кокона.
       Чем ближе сверкающий водораздел, тем сильнее удерживающая сила, тем плотнее ряды тех, чьи тела мертво кувыркаются в потоках близкого шторма.
       Кажется, еще немного, и жуткий кукловод натянет привязанные к фантошу нити, отчего послушная его повелениям марионетка перевернется вниз головой, вытянет тело, отдаваясь во власть силе вечного тяготения охотника и жертвы.
       Океан кипит вблизи Стромданга. Резкие удары хаотичных течений обрушиваются на косяк всплывающих тел. Стальные клинья переохлажденной воды врезаются в насыщенный раствор живых и мертвых, чтобы тут же застыть бесформенными ледяными глыбами, заглотнувшими порцию человеческих душ.
       Падающий обратно в бездну Сворден хватается за торчащие из прозрачного монолита руки, но пальцы соскальзывают и уже не остается сил для последнего рывка, чтобы окончательно разрушить заклятье, наложенное кракеном.
       Все. Конец.
       Теперь только туда, где бьется обожженный глубинной бомбой колосс, где выбрасывают все новые и новые нити края страшной раны, стараясь стянуть разрыв, залатать разорванное тело кракена, не выпустить ни крошки добычи, что вечно собиралась в пищеварительных пустотах чудовищного моллюска.
       Планктон человеческих тел редеет. Сворден безнадежно смотрит вверх на неохватное взглядом кишение, а из бездны величественно всплывают темные глыбы дервалей, предвкушая обильную трапезу.
       Но вот пространство пучится новыми взрывами. Кто-то огромным молотом принялся колотить по наковальне, на которой распростерли Свордена. Ужасная боль приносит освобождение - окончательно рвутся нити, тянувшие в бездну. Что-то твердое впивается в спину и выталкивает его наверх - к первому глотку промороженного воздуха...
       - Отбросы... Отребье... Всплывает полное дерьмо или выродки от кого даже океан блюет... - недовольное бурчание перемежалось странными хлюпающими ударами, от которых решетка слегка вздрагивала.
       - Не бей винтом, - другой голос. - Такова уж наша служба.
       - Служба, кехертфлакш! Не нюхал ты еще службы, кехертфлакш!
       Сворден пошевелился. На нем что-то лежало - холодное, студенистое. В живот врезались прутья решетки, внизу виднелось море.
       Сильный ветер взметал волны чуть ли не до решетки. В бурлящей воде крутились бесформенные останки, в них с трудом узнавались части человеческих тел. Бушующая поверхность то поднималась вверх, и казалось - достаточно просунуть сквозь отверстие руку, чтобы схватить чью-то оторванную ногу или голову, то уходила вниз, обнажая грязно-белые корпуса катамарана.
       - Нашей службе тоже не позавидуешь, - сказал миролюбивый. - Особенно сейчас.
       Еще один хлюпающий удар.
       - Кехертфлакш! Смотри, когда бьешь! Силу девать некуда? - раздраженный. - Всего меня забрызгал!
       - Мне показалось еще трепыхается.
       - Посадить тебя на раксбугель и пропустить через канифасблок! Выродок!
       - Тогда сам бери молоток, а мне слухач отдай, кехертфлакш, - миролюбивый наполнялся обидой.
       - Кехертфлакш! - раздраженный поумерил пыл. - Ты же ничего не услышишь.
       - Да какая разница. Знай себе - бей по черепушке. Как будто здешние отбросы кому-то понадобятся. Ха! Вон тот вроде шевельнулся.
       - Какой?
       Сворден напрягся, с трудом перевернулся на спину и спихнул с себя мертвое тело.
       - Вон, видишь? Глазами лупает.
       Это они обо мне, моргнул Сворден, пытаясь разогнать серую муть.
       - Ну-ка, где твой слухач?
       - Что? Я по-твоему мертвяка от выродка не отличу? Бей по башке, и все дела. Только смотри, чтобы мозги вон туда летели, а не на меня!
       - Отмоешься, - фыркнул миролюбивый. - Вот помнится у нас громила был, так он вообще по туловищам работал. Все говорил, что здесь какая-то хреновина, без которой человеку этот самый раксбугель и придет.
       - Сердце, что ли?
       - Может и сердце, а может и еще как, но только он по башке никогда не стучал, чистюля, кехертфлакш! А вот сюда - примерится и шарах! Только изо рта - брызь!
       - Что - брызь? - не понял раздраженный.
       - А то - кровь! Иногда почище душа получалось. Там тонкость имелась, сечешь? Надо одной ногой на голову встать, на ухо, чтобы она в сторону дырками смотрела, а уж потом - кувалдой, кувалдой.
       Две огромные фигуры возникли около Свордена. Голые по пояс, в длинных фартуках, заляпанных красным. Тот, что встал слева, держал на плече молот с длинной ручкой. Тот, что справа, ткнул в Свордена трубкой с набалдашником. Приставил ухо к набалдашнику:
       - Готовый. Спекся.
       Сворден моргнул. Сил пошевелиться не оставалось.
       - Лупает, - миролюбиво возразил тот, что с молотом.
       - Да хоть свистит! - раздраженный еще сильнее уперся трубкой в Свордена. - Мертвяк он и есть мертвяк.
       Миролюбивый стряхнул молот с плеча и присел, держась за ручку. От него жутко несло непередаваемой смесью тухлятины, водорослей, резины и лекарств.
       - Нет, - сказал миролюбивый, встретившись взглядом со Сворденом. - Не мертвяк. Что делать будем?
       - Оно тебе надо?! - обозлился раздраженный и постучал трубкой по голове миролюбивого. - Мороки не оберешься. Тащи его, сдавай карантину, бумажки заполняй. Тьфу!
       Миролюбивый задумчиво почесал нос.
       - Бумажки?
       - Бумажки, - вкрадчиво подтвердил раздраженный. - А если что не по форме, то переписывать придется. И не раз! Уж я-то знаю.
       - А как же инструктаж? - все еще сомневался миролюбивый. - Чем больше живых отыщите, тем лучше, так ведь говорят?
       - Ты бы еще о хавчике винтом побил! - плюнул раздраженный. - Ты хоть раз читал, что нам по сроку положено?
       - А? Там, бр-р-р, буквы мелкие, - признался миролюбивый. - Пока прочтешь, всю пайку уведут.
       - Буквы мелкие! - передразнил раздраженный. - На таких маслопупов как ты и рассчитано, кехертфлакш!
       Сворден безнадежно прислушивался к перепалке. Раздраженный убеждал, миролюбивый возражал, правда как-то вяло, неуверенно, чем создавал у раздраженного впечатление, что стоит немного поднажать и лежащее у них под ногами полудохлое дерьмо получит заслуженный удар по башке. Раздраженный подыскивал все новые и новые аргументы, миролюбивый сопел, пыхтел, чесал нос, бормотал о лупанье, инструктаже, господах офицерах, пайке, порывался уже встать с молотом на перевес, но затем вспоминал о лупанье, инструктаже, господах офицерах и пайке.
       Верх постепенно менял цвет, кровоподтеком высветляясь от почти черного с кровавыми прожилками до светло-фиолетового и ярко-желтого с синеватыми вкрапинами. Бурлящая поверхность Стромданга восходила над миром жуткой язвой, прободевшей бесконечную поверхность Флакша. Плотные полосы облаков ввинчивались в грандиозный шторм, где бешеный ветер взметал колоссальные волны, пытаясь разорвать океанскую толщу и добраться до предела бездны, а сами волны били в полотнища ветра, все туже взводя пружину урагана.
       Катамаран раскачивался все сильнее, взлетая вверх то правым, то левым корпусом. Гребни волн дотягивались до решетчатой платформы, глухо били в нее, проступали сквозь отверстия мутными шапками и растекались между грудами живых и мертвых тел темнеющими потоками.
       В одно короткое мгновение воздух потемнел, наполнился плотным роем снежинок, больше похожих на крупные шестерни от какого-то механизма, которые с жутким воем вращались и впивались в кожу, оставляя на ней вспухающие рубцы.
       - Давай отсюда! - заорал раздраженный, втиснув слухач в отверстие платформу, вцепившись в него обеими руками, и шире расставив ноги.
       Миролюбивый оскользнулся, упал плашмя, откатился от Свордена.
       Взвыла сирена, и скрипучий голос разорвал надсадный рев шторма:
       - Всем группам прекратить поиски и занять свои места! Ликвидационной команде приготовиться к сбросу!
       Язва Стромданга увеличивалась, быстро застилая верх, выбрасывая все новые и новые метастазы ревущих смерчей, чьи широкие хоботы спрессованного ветра впивались в океан, выкачивая кипящую воду из его стонущего тела.
       Свордену казалось, что мир стремительно рушится, больше не в силах выдерживать громоздкую ношу бесконечного кошмара, циркулирующего безумия отчаяния, страха и бессилия.
       Надо что-то сделать, иначе вновь провалишься в черное ничто сна, за которым неотвратимо наступит новый день и тогда все таки придется проснуться в невероятно теплом и уютном мире вечного полудня.
       А может именно этого он и желает, могучими силами кошмарного мира прекращая скитания души по бесконечной поверхности замкнутой на себя бутылки? Разве не удобный случай попытки бегства дают ему грезы? Кто вправе обвинить его в трусости, в страхе перед честной картографией темных и мерзких сторон собственной души, дотоле заботливо огороженных предупреждающими и запрещающими знаками Великой Теории Прививания?
       - Эй!
       Чья-то рука трогает его за плечо.
       - Эй!!
       Ледяные пальцы впиваются в ключицу, болью выдирая из цепких объятий бессилия.
       - Эй!!!
       Сворден стонет, боль пронзает тело, что-то мерзкое проникает в рот и дальше, дальше - в горло, в легкие, в желудок, гибко протискиваясь сквозь плотную пробку слизи.
       Хочется стиснуть зубы, вцепиться руками в склизкую тварь, что ворочается во внутренностях гадким паразитом, и выдрать ее из себя - с кровью, с кусками плоти, но только бы избавиться от ощущения, будто заживо высасывают изнутри и через несколько мгновений от тебя не останется ничего, кроме сморщенной кожи.
       Но руки и ноги крепко привязаны, лоб, грудь и живот перетягивают твердые полосы шипами внутрь, а челюсти раздвинуты крючьями, и нет никакой возможности освободиться от них. Однако тело все равно пытается разорвать стальную ловушку, мышцы напрягаются, холодный пот удушья плотной сеткой проступает на коже, а ужас стискивает сердце, заставляя все сильнее гнать по жилам насыщенную адреналиновую смесь.
       - Не дергайся, урод! - скрипучий голос. Так должны скрипеть шпангоуты раздираемого штормом ржавого корыта, но никак не голос человека. - Еще дозу здоровяку!
       Острое жало впивается в грудь, и словно разряд молнии пробивает от макушек до пят напряженное тело. Жуткая судорога сводит мышцы. Каждую из них начинили битым стеклом - шевельнешься, и бритвы сколов заживо разделают тебя, превращая в экспонат анатомического театра.
       - Ну что, уроды?! - продолжает вовсю скрипеть голос. - Блевать удумали?! Это вам не грелок за коленки щупать! - смех, неотличимый от дребезжания треснувших литавр.
       Сворден разлепил глаза.
       - Якорь еще не сбросил, здоровяк?! - мир заслоняет перепачканное кровью лицо. Пучки трубок выходят из-под глаз, гноящиеся раны скреплены ржавыми скобами. - Не верю, что в тебе столько дерьма скопилось! - рот раззявливается, исторгая еще одну порцию проржавелового смеха. Почерневшие зубы торчат из распухших десен.
       - Эй, блевотина, тащи новую тару! Здоровяк сегодня щедрый попался!
       Сворден дернулся.
       - Покойся с миром, здоровячок, - почти ласково шепчет гнилозубый. - На борту нашего госпиталя тебе нечего опасаться за свою жизнь. Ведь нельзя опасаться за то, что тебе уже не принадлежит, а?
       Крепление легко рвется. Рука свободна. Сворден нащупывает трубку, выдирает ее из горла - невероятно длинную, окровавленную, и садится.
       Воздух наполняет легкие, отвыкшие дышать. Наверное так чувствует себя новорожденный, покинув материнскую утробу и сделав первый вздох, - чудовищный приток неконтролируемой силы. Мир превращается в мокрую бумагу - одно неосторожное движение, и он расползется, превращаясь в неопрятные серые комки.
       Узкое помещение зажато между ржавыми стенами, ярко освещенно операционной лампой. Пять столов, голые тела, с торчащими изо рта и грудных клеток трубками, которые собираются в толстый пучок и выводятся через потолочное отверстие. Из открытых ран тянется кровь с белесыми прожилками и собирается в большие лужи - загнутые края столов не дают ей стекать на пол.
       Впрочем, пол от этого не становится чище - почти все свободное место загромождено ведрами, тазами с окровавленными останками, грязными инструментами - хирургическими или пыточными.
       Гнилозубый в побуревшем халате подмигнул Свордену:
       - Быстро оклемался, здоровяк. Сколько же я из тебя дерьма выкачал - после такого не живут, поверь мне. Везунчик! Редко такой улов попадается.
       - Кто вы? - говорить трудно и больно.
       - Рыбари! Вольные рыбари Дансельреха, кехертфлакш! - скрип впивается в уши. Хочется зажать их ладонями, только бы не слышать его.
       - Рыбари? Рыбу ловите? - Сворден сплюнул кровавую мокроту.
       Гнилозубый засипел, заклекотал, забил в дребезжащие литавры:
       - Точно, здоровяк! Точно! Рыбу! Глубинную бомбу - а она вверх брюхом всплывает, ха-ха! Эй, уроды! - гнилозубый повернулся. - Дозу здоровяку! Живо!
       В углу комнаты зашевелились и из-под крайнего стола выбралось нечто, смахивающее на жертву вивисекции, - нелепый карлик с огромной головой и бельмастыми глазами. В его черепе имелось еще несколько отверстий, откуда смотрели черные бусины дополнительных буркал. Передвигался урод на коленях, помогая одной рукой, а в другой держал шприц.
       - Соображает, тварь, - гнилозубый постучал костяшками пальцев по башке карлика. - Давай сюда руку, здоровяк.
       - Что это? - Сворден даже не пошевелился - шприц выглядел на редкость грязным, а толстая игла скрывалась под коростой засохшей крови.
       Гнилозубый прищурился, разглядывая плескавшуюся внутри дрянь, пощелкал по стеклянному цилиндру:
       - Тебе-то какая разница? Говорю - надо, значит, надо.
       Карлик за спиной гнилозубого покачал головой, затряс рукой.
       - Не надо, - сказал Сворден.
       - Кехертфлакш! Вот почему я не люблю здоровяков, - гнилозубый обернулся к карлику, который тотчас замер. - Им все приходится объяснять. То ли дело вон те, - кивок в сторону трупов, - лежат смирно, не говорят, не сопротивляются, глупых вопросов не задают. Прелесть!
       Гнилозубый, не отворачиваясь от карлика, невероятно ловко сцапал Свордена за запястье. Игла почти вошла в кожу, но Сворден перехватил его руку и крепко стиснул ее. Гнилозубый вскрикнул.
       - Из плеча вырву, - предупредил Сворден.
       - Что же такое делается! - плаксиво заскрипел гнилозубый. - Хочешь по-хорошему, по-хорошему, а тут...
       Сворден ударил, гнилозубый обмяк. Шприц покатился по полу и остановился, наткнувшись на таз с ворохом окровавленных бинтов, затем, подчиняясь качке, начал обратный путь. Карлик схватил его и поковылял к себе в логово.
       Пол оказался ледяным. Его покрывала какая-то липкая дрянь и казалось, что при каждом шаге за ступней тянутся тонкие нити клея, отчего хотелось выше поднимать колени.
       Нормальной одежды Сворден не нашел и пришлось перепоясаться грязным халатом. Он выбрал из груды инструментов парочку поострее и засунул за импровизированный пояс.
       Среди ведер и тазов обнаружился люк. Еще одна дверь вела в пустой коридор. Куда лучше направиться и вообще - как себя вести - Сворден пока не понимал.
       Судя по запахам и звукам, катамаран являлся чудовищно древней посудиной - воздух густо пропитался ржавчиной, скрипом и, вдобавок, имел резкий привкус работающего на пределе реактора - радиация вблизи котла должна зашкаливать за все мыслимые нормы не то что безопасности, а просто выживания. Людьми тоже ощутимо попахивало, но сколько их находилось на корабле Сворден определить пока не мог - слишком уж воняло мертвечиной.
       Тем временем гнилозубый зашевелился. Сворден стянул ему руки грязными бинтами и уложил на стол. Из торчащих проводов на лице сочилось нечто густое. Гнилозубый неумело притворялся все еще потерявшим сознание.
       - Отрежу веки, - мрачно пообещал Сворден. - Сколько человек на борту?
       Гнилозубый открыл глаза. Сворден уперся локтем ему в грудную клетку.
       - Де... де... десять...
       Сворден подцепил веко гнилозубого, резанул скальпелем. Глаз начал затекать кровью. Гнилозубый заскрипел.
       - Проясним наши с тобой отношения, - сказал Сворден. - Наши с тобой отношения начались на этом столе, и на этом же столе и закончатся. Как произойдет расставание - зависит не от меня. У тебя есть два пути. Первый - быстро и точно отвечать на мои вопросы. Второй - быстро и точно отвечать на мои вопросы после того, как за каждую попытку обмануть или что-то утаить некоторые части твоего организма перестанут тебе принадлежать. Какой путь по душе?
       - Первый, - прохрипел гнилозубый.
       - Разумный выбор, - одобрил Сворден. - Кто вы такие?
       - Рыбари.
       - Рыбари - это которые не ловят рыб?
       - Не ловят.
       - Чем вы тогда занимаетесь?
       - Ловлей.
       - Рыб?
       - Нет.
       - А чего?
       - Людей.
       - Ловцы человеков, значит?
       - Да.
       - Так, внимание, трудный вопрос - сколько человек на борту?
       - Десять.
       Гнилозубый не врал. По крайней мере, Сворден не ощущал в его ответе отчетливой терпкости лжи, которую не скрыть никакими ухищрениями. Да и не походил гнилозубый на мастера скрадывания. Но все равно, нечто в нем и в его ответах настораживало.
       - Что в шприце?
       - Яд, - прохрипел гнилозубый. Глазница полностью затекла кровью.
       Неприятное чувство нарастало. Где-то Сворден ошибся. Прокололся. Просчитался.
       - Куда деваете мертвецов?
       - В трюм, - шевельнул головой гнилозубый, и кровь из глазницы потекла по виску. - Там - люк.
       В шлюз-тамбур постучали. Чем-то тяжелым, возможно даже кувалдой, но как-то вежливо, можно сказать - робко.
       - Лежи спокойно, - предупредил Сворден гнилозубого. - Спроси, что надо.
       - Что надо? - послушно повторил гнилозубый. Скрипучий голос легко прошел сквозь густой шум, наполняющий корабль.
       - Капитана на мостик! - проорали из-за переборки. - Срочно!
       - Капитана на мостик. Срочно, - передал Свордену гнилозубый.
       - И кто же из нас двоих капитан? - спросил Сворден. Ощущение легкого безумия происходящего перерастало в смрад тяжкого бреда.
       - Вы... Вы - капитан... - гнилозубый с ужасом смотрел на Свордена оставшимся глазом.
       - Действительно, - пробурчал Сворден, - как я мог забыть. Так ты уверен, что капитан этой лохани - я?
       - Да, капитан, - прохрипел гнилозубый.
       - И как меня зовут?
       - Сворден. Капитан Сворден.
       В переборку застучали уже нетерпеливо.
       Сворден распахнул тамбур-шлюз, схватил вестового за грудки и прорычал:
       - Кехертфлакш!
       - Капитан... Срочно на мостик... - запричитал вестовой. - Дасбут... Срочно на мостик...
       Сворден оглянулся - ряды столов с препарированными телами, яркий свет операционной, лежащий гнилозубый, зыркающий из кучи окровавленного тряпья многоглазый карлик. Позвякивали, стукаясь друг о друга, тазы и ведра. За плечом вестового тоже ничего необычного - все тот же пустой корабельный коридор с обшарпанными металлическими стенами, низким потолком, по которому тянулись провисшие провода и ржавые трубы.
       - Пошли, - Сворден двинулся по коридору, но вестовой смущенно кашлянул:
       - Капитан, ваша одежда... Вот...
       В свертке оказались штаны, свитер грубой вязки с растянутым воротом и тяжелые ботинки на толстой ребристой подошве - все по размеру Свордена.
       Он переоделся, повесив грязный халат на кремальеру тамбур-шлюза. Только теперь Сворден понял как же ему было холодно. От соприкосновения кожи и ткани по всему телу разлилось расслабляющее тепло. Захотелось закрыть глаза, задержать дыхание и нырнуть в эфемерную непроницаемость мира, пробить стальные переборки, толщу океана, гноище, бездну, геометрическую бесконечность вывернутой поверхности и оказаться в плотной темноте вины, жалости, страха, сожаления, что опять не успел...
       Звонок. Надоедливый звонок, обессиливающий порыв отчаяния, хватающий за ноги при попытке к бегству, чтобы вернуть в кокон зацикленного кошмара:
       - Капитан, мостик, - вестовой протянул трубку циркуляра.
       - Что на мостике? - Свордену вдруг почудилось, будто смысл слов начал ускользать от него, а фразы, которыми он говорил, внезапно стали чужими - грубыми, неповоротливыми, неспособными на тот безостановочный внутренний монолог, что поддерживает силы собственного Я творить привычный ему мир. Остался лишь хаос заученных выражений, которые натренированная память услужливо извлекает на кончик языка.
       - Капитан, дасбут в зоне прямой видимости. Идет параллельным курсом. Никаких сигналов не подает, на связь не выходит.
       - Понял. Сейчас буду на мостике. Ничего не предпринимать, оставаться на курсе.
       - Слушаюсь.
       Узкое хищное тело грязновато-белого цвета с двумя горбами рубок резало волны. Плотные шапки тумана разлетались в клочья, когда дасбут тяжелым тараном врезался в них. Лодка совершала небольшие циркуляции, то сближаясь с катамараном, то удаляясь от него, и тогда высокие стены волн обрушивались на палубу дасбута, перекатывались через него, расползались неопрятными кружевами по люкам шахт.
       - Связи нет, - доложил радист.
       - Такие твари по одиночке не ходят, - процедил старший помощник. - Еще парочка под водой рыщет.
       Сворден опустил бинокль и принялся рассматривать отражение в стекле мостика. Кроме него в рубке находились старший помощник, истово чешущий неопрятную бороду, которой он зарос почти до глаз, радист, худобой смахивающий на изголодавшееся хищное насекомое, и рулевой - достойный образец пиратской команды, опухший от возлияний, с чудовищно набрякшими мешками под выцветшими глазами. При каждом движении штурвала рулевой мучительно морщился и кренился.
       - Говорил же, что нам нужен акустик, - помощник поскреб щеку. - Положили бы всех на кракена глубинными бомбами.
       - Самый полный вперед, - приказал Сворден.
       - Самый полный! - рявкнул помощник и щелкнул телеграфом.
       - Бесполезно, - зевнул рулевой и поморщился. - На нашей лоханке с ними не посоревнуешься.
       Крупная лихорадочная дрожь прокатилась по кораблю. Гул усилился. В него вплетались визгливые ноты расшатанных шпангоутов, дребезжание плохо подогнанных броневых плит радиационной защиты, скрип такелажа. За катамараном потянулась белесая полоска взбитого винтами океана.
       Дасбут отстал на полкорпуса, видимо не ожидая подобной прыти от гнилой лоханки, но затем расстояние вновь сократилось, и даже более того - дасбут начал вырастать из туманной пелены, предприняв очередную циркуляцию.
       Только теперь Сворден и его команда могли в полной мере оценить чудовищные размеры подводного корабля, который навис над катамараном горой цвета нечистого снега.
       - Нас сносит к дасбуту, капитан, - доложил старший помощник.
       - Лево руля.
       - Есть лево руля, - вяло сплюнул рулевой и повернул штурвал.
       Дасбут походил на могучего пловца, который упрямо раздвигал, разбивал в мелкие клочья стылую плоть океана, но тот с не меньшим упрямством и силой накатывал на корабль, бил в его покатый нос увесистыми кулаками волн, внезапно отступал, откатывал, расходился глубокой западней между пенными гребнями, отчего титаническое тело бессильно кренилось, ухало вниз, подставляя спину и башни рубок ударам шуги - полупереваренным останкам ледяных гор, что имели неосторожность сползти с материка и отправится в бесконечное путешествие.
       Каскады отброшенных от корпуса дасбута волн, перемешанных с мелкими льдинами, округлыми и почти прозрачными, разлетались во все стороны осколками от мощного взрыва. Они накрывали катамаран с регулярностью и меткостью тщательно выверенной артподготовки. Град ледяных снарядов вонзился в смотровое стекло мостика, наполнив рубку мучительным гулом вибрации, от которой хотелось зажать уши ладонями. Бронестекло покрылось звездчатыми студенистыми пятнами.
       Туман уплотнялся, нависая над ревущим океаном ячеистым телом. Оба корабля словно оказались в запутанном лабиринте ледяных пещер, чьи своды мерцали отраженными вспышками гигантских молний Стромданга.
       Резко похолодало, что сразу стало заметно по растущему обледенению такелажа - прямо на глазах ванты, перила обрастали неопрятными клочьями, а вода, которая разбегались по палубе при каждом нырке в волну, застывала слоистыми натеками.
       - Кехертфлакш! Скоро куском льда станем! - старший помощник извлек из недр куртки фляжку и глотнул.
       - С метеоустановок идет кодированный сигнал, - сообщил радист. - Хотите послушать, капитан?
       Сворден взял наушники. Механический голос произнес:
       - Внимание всем подводным лодкам, чье местоположение попадает в квадраты с девяносто восьмого по сотый включительно! В связи с проводимой калибровкой метеорологического оборудования ожидаются значительные отклонения погодной обстановки. Требуем срочно покинуть предписанные коридоры...
       - Дасбут погружается! - сообщил старший помощник. - Надоело развлекаться мертвякам!
       Бледный колосс быстро уходил под воду. Волны цеплялись за его обшивку, пытаясь вырвать из океанской толщи стальную занозу, но она все глубже вонзалась в зеленоватую плоть.
       - Лево руля! Держать самый полный! - скомандовал Сворден.
       Катамаран резко накренился. Правый корпус почти выпрыгнул из воды, взрезая поверхность острым длинным килем, а левый глубоко ушел вниз, точно идущий на глубину дасбут. Высокая стена воды обрушилась на корабль. Катамаран просел еще глубже.
       - Круто взяли, кехертфлакш, - пробормотал старший помощник.
       Звякнул циркуляр:
       - Капитан, кехертфлакш, что у вас там происходит, кехертфлакш?! Сейчас, кехертфлакш, взлетим, кехертфлакш и тысячу раз кехертфлакш! Реактор на пределе, кехертфлакш! Турбины на пределе, кехертфлакш! Взорвемся!
       Старший помощник зло хохотнул:
       - Дальше Флакша не взлетим!
       - Машинное отделение, так держать, - приказал Сворден.
       И тут что-то с огромной силой ударило по днищу левого корпуса, словно катамаран напоролся на мель. Все, кто находился в рубке, полетели на пол. Корабль застонал. Штурвал медленно поворачивался из стороны в сторону, самостоятельно выбирая новый курс в отсутствие рулевого, а затем бешено закрутился, так что спицы слились в серый круг.
       - Держать штурвал! - проревел Сворден, поднявшись на ноги и отчаянно пытаясь сохранить равновесие.
       Палуба ходила ходуном. Рулевой сделал героическое усилие дотянуться до штурвала, но ручки с хрустом ударили ему по пальцам. Рулевой взвыл.
       Катамаран закручивало вокруг оси. Фермы крепления корпусов деформировались. Сетчатую платформу разорвало, и стальные кулаки волн довершали ее разрушение.
       Сворден, ухитрившись вцепиться за штурвал, пытался выправить движение корабля, однако тот не слушался руля.
       Старший помощник что-то кричал в циркуляр, но рев ветра и гудение изогнутых до предела ферм наполнял рубку непроницаемой шумовой завесой. Радист, растопырившись, налег на тревожно мигающую аппаратуру.
       А волны под судном внезапно расступились, откатились назад, расталкиваемые гигантским белесым телом, встречную отвесную стену разбили вдребезги, точно хрупкое стекло, высокие рубки, плотно сидящие во вздутиях ледового подкрепления, и катамаран нелепо застрял в межрубочном промежутке всплывающего дасбута.
       С высоты мостика Сворден увидел как разошлась диафрагма люка, и на площадке носовой рубки появились люди в длинных черных плащах.
       Низкий полог свинцовых облаков разорвался, просыпал крупный снег, в его пелене закрутился, налился серой металлической весомостью вихрь и застыл невероятной трубой, собранной из грубо, даже неряшливо склепанных пластин, покрытых плотной патиной. Один конец трубы терялся в облаках, а другой завис мрачно зияющим отверстием над катамараном.
       Мир остановился. Стих безостановочный скрежет титанических механизмов, взгоняющих океан по бесконечной поверхности вывернутой наизнанку бутылки. Встал вечный двигатель кошмара, и тело уже готовилось провалиться сквозь поредевшую пелену сна, упасть в объятия скомканных простыней и одеял, дурно пахнущих потом совести, охваченной лихорадкой отчаяния. Но черный гипнотизирующий зрачок не выпускал из своей цепкой хватки.
       Что-то исчезло в ощущениях, растворилось в потоках бессилия. Оплавились нити, которые опутывали корабль и людей, соединяя их в единое целое, что двигалось волей, желанием, бредом одного лишь человека.
       Сворден вновь остро ощутил муку потери, так, наверное, продолжают ныть давно ампутированные конечности - память тела об утраченной целостности.
       И тут люди закричали.

    Глава шестая. КРЕПОСТЬ

      
      
       Ночью воммербют надоело сидеть в бочке, и она залезла к господину Ферцу под одеяло. От соседства холодного и мокрого тела крюс каферу снились исключительные по мерзости сны.
       Открыв глаза, когда в проемы уже проникал мировой свет, он долго лежал, пытаясь вспомнить хоть один из кошмаров. Но те, как назло, не желали всплывать из отвратительной тьмы забвения, и лишь какие-то отрывочные, смутные картины мелькали перед внутренним взором. Привычной злости и бодрящего раздражения они не вызывали. Напротив, тело переполнилось тоскливым ощущением, которое не смогла изгнать даже податливая воммербют.
       Отцепив от себя ее пальцы, господин Ферц уперся прилипчивой твари в живот и спихнул с кровати, предусмотрительно удерживая одеяло. Та звучно шлепнулась на пол, но и от этого в душе не шевельнулось ни единого волоска злорадства.
       День, судя по всему, предстоял омерзительный.
       Поджимая пальцы, крюс кафер прошелся до проема и поднял заиндевевший экран. Точно всю ночь дожидаясь именно этого, ледяной ветер ворвался внутрь, и снежные вихри закрутились по комнате.
       Воммербют взвизгнула, попыталась залезть в бочку, но вода уже давно остыла и покрылась льдом. Тогда она скорчилась, обхватила плечи руками и умоляюще посмотрела на господина Ферца, который, не поведя и бровью, выполнял комплекс рекомендованной к выполнению физзарядки.
       Температура снижалась, дотоле мокрая простыня обрела звонкую твердость под стылым дыханием океана, и воммербют ничего не оставалось как упереться ладонями в ледяную корку, продавить ее, отогнать кусочки льда к краю и проскользнуть в полынью.
       Размахивая руками и ногами, господин Ферц признался себе, что на морозе воммербют двигалась особенно грациозно, но никакого особого желания не возникло - ощущения от разгоряченных мышц, проступающего пота возбуждали больше, нежели созерцание тощей задницы домашней грелки.
       Повернувшись к проему, господин Ферц уперся кулаками в каменное основание и принялся отжиматься, щурясь от снежных шлепков сквозняка.
       Океан походил на расплавленный свинец, почти полностью покрытый застывающей пленкой. Под ней перекатывались тяжелые валы, кое где прорывая тусклую пелену шуги, отблескивая под случайными ударами маяков цитаделей, как стадо дервалей, подставивших серебристые бока мировому свету.
       Отсюда, из узкого проема, виднелись три цитадели внешнего круга - гладкие полосатые камешки, воткнутые в бескрайнюю лужу расплава. Две из них светились множеством точек проемов жилых и служебных палуб, соединенных линиями внешних галерей, а у самого края воды через равные промежутки багровели метки доков.
       Еще одна цитадель была мертва, погребенная почти до самого верха снегом и льдом. Ее облюбовали для гнездовья громовые птицы, мрачными тенями кружась над сожранными стужей останками человеческого пристанища.
       Господин Ферц лег грудью на широкое основание проема так, чтобы подбородок упирался в край, уцепился за внутренний выступ, напрягся и медленно задрал ноги вверх, стараясь коснуться кончиками пальцев затылка. Взгляд скользил по внешней стене цитадели со сложным такелажем быстрых переходов с палубы на палубу, где уже осторожно двигались люди, придерживаясь одной рукой за страховочные канаты, а другой за шапки, которые ветер сдирал с их голов.
       Поза скорпиона требует особой сосредоточенности, если балансируешь на краю пропасти. Достаточно случайного порыва, пальцы соскользнут с камня, отполированного до блеска ветрами, и полетишь вниз нелепой загогулиной, сшибая такелаж и времянки, пока не наткнешься на что-то попрочнее и не повиснешь хорошо отбитым куском мяса с кровью.
       Неплохо, если повезет зацепиться животом за какой-нибудь крюк, чтобы кишки затем тянулись вслед за телом бледно-синей веревкой. Или удариться черепом о случайный выступ, снести себе половину башки и размазать остатки серого вещества по просоленным стенам цитадели. Совсем хорошо увлечь в падение еще парочку подвернувшихся служак, торопящихся на службу, задав патологоанатомам нелегкую работенку по разделению неряшливой кучи останков и складыванию мозаики готовых к погребению трупов.
       Скорпион получился - господин Ферц замер над пропастью, ощущая как внутри постепенно затихает волна напряжения, по телу растекается штиль покоя, а голова очищается от суицидальных намерений, уступая место здоровым инстинктам готового к охоте ядовитого существа.
       Скорпион? Что такое - скорпион? Откуда выплыл образ чего-то ядовитого, жалящего? Выполз из-под нагромождения то ли снов, то ли слов, что шепчет себе под нос воммербют, плескаясь в бочке? Родился в изуродованном на пыточном станке теле, просочившись по изломанным костям, вывернутым членам, изорванным сухожилиям и изрезанной коже во тьму сознания, чтобы возникнуть на экране ментососкоба картинками овеществленных мук?
       Вода степлилась и обрела столь нелюбимую господином Ферцем температуру, когда кожа не ощущает ни бодрящего пощипывания холода, ни расслабляющего поглаживания тепла. Воммербют скорчилась и исподлобья смотрела на хозяина, ожидая справедливую выволочку.
       Господин Ферц намотал на кулак ее волосы и окунул с головой. Воммербют задергалась, пустила пузыри. Вода стремительно нагревалась. Господин Ферц соизволил отпустить провинившуюся, но в воспитательных целях пару раз приложил ее к стенке бочки. Из разбитого носа всхлипывающего создания потянулась кровавая юшка. Впрочем, горячая скачка на чреслах хозяина поправили дело, и когда господин Ферц решил, что с водными и прочими процедурами пора завершать, воммербют обессиленно свешивалась через край бочки с самым довольным выражением физиономии.
       Натянув форму, господин Ферц вышел в коридор начистить сапоги. Дверь в соседнюю комнату оказалась распахнута, и около нее неподвижно стоял часовой, надвинув каску чуть ли не до кончика носа и как можно мужественнее выпятив челюсть. Бравого вида вчерашнему тюремному отбросу это не добавляло.
       Попахивало кровью.
       Господин Ферц тщательно прошелся щеткой по тонко выделанной коже дерваля, стараясь, чтобы волоски стояли торчком, не прилипнув к голенищу. Здесь требовалась не только тщательность и осторожность, но и навык, приобретаемый лишь со временем. По количеству залипших волосков ничего не стоило определить истинный статус служаки, пусть хоть от тяжести звезд на лычках у него плечи сутулятся.
       Наведя блеск, господин Ферц еще раз тщательно осмотрел сапоги со всех сторон. Как утверждал незабвенный ротмистр Чича, воспитывая новобранцев, в начищенной обуви бравого матроса должны отражаться половые органы тех девок, которых примерился отпендюрить. И самому приятно, и в лазарете меньше проторчишь, сгоняя подцепленную гниль с пендюры.
       Девок на офицерской палубе не проживало, поэтому пришлось довериться собственному мнению. Мнение о блеске сапог осталось самым благоприятным.
       Напоследок господин Ферц решил выкурить сигарету. Наиболее удобным ему показалось расположиться прямо перед часовым, выдыхая едкий дым "Марша Дансельреха" тому под каску.
       - Может, закуришь? - благодушно предложил господин крюс кафер и, не дождавшись ответа, спрятал пачку в карман.
       Поначалу бравый служака крепился. Туман вокруг его головы уплотнился настолько, что скрыл до того отчетливо проступающее на физиономии дурное наследие трюмных отбросов.
       Шевельнулась массивная челюсть, отлично приспособленная для разгрызания костей, дернулись толстые губы - совершенный агрегат высасывания мозгов из разгрызенных костей, дрожь прокатилась по толстым щекам, за которыми скрывался великолепно отлаженный мышечный механизм для разгрызания и последующего высасывания. Рожа цвета гниющих водорослей приобрела оттенок изгаженных птицами скал.
       Часовой попытался отклониться назад, но узость зазора между спиной и стенкой не позволила ему выйти из густеющего табачного облака, которое, достигнув предельной консистенции, отдельными струями сползало по плечам бравого служаки. Тогда тот решил сдвинуться в сторону, но господин Ферц предупредительно оперся руками об стену, будто обнимая старого боевого товарища.
       Зажатая в зубах сигарета опасно приблизилась к изрытому оспинами лицу часового. "Марш Дансельреха" чадил и стрелял крохотными искрами смешанного из отменной дряни курева.
       Господин Ферц заглянул под край надвинутой каски, но в сизом дыму мало что получалось разобрать. Даже тлеющий огонек не слишком помогал.
       Чуя близкий жар сигареты, часовой вспотел. Крупные градины пота неторопливыми слизнями стекали по пористой коже, оставляя липкие дорожки.
       - Вблизи даже самый образцовый солдат выглядит куском дерьма, кехертфлакш, - посетовал господин Ферц. А принюхавшись, добавил:
       - И воняет!
       Часовой молчал, безуспешно стараясь перебороть пробивающую тело дрожь.
       Опершись поудобнее локтем на стенку, господин Ферц зажал тлеющий окурок двумя пальцами и поводил им над лицом солдата. Нескончаемая непогода дурной наследственности до такой степени выветрила рельеф физиономии, что даже самые примитивные чувства с трудом на ней укоренялись. Здесь требовалась усиленная культивация муштрой и насилием, насилием и муштрой, что бы хоть как-то прикрыть уставным благообразием тавро вырождения.
       - Что случилось, солдат? - благодушно поинтересовался крюс кафер.
       Часовой оглушительно сглотнул. Челюсть еще больше выпятилась, глаза, настолько близко сидящие, что их можно выдавить одним пальцем, уставились вдаль. Не глаза, а дробины, засевшие в эпицентре паутины разбитого прямым попаданием зеркала. Господин Ферц аж скривился от возникшей в голове еще одной неуместной метафоры. Мушиное дерьмо, а не глаза, поправил он себя мысленно.
       - Язык отъел?
       Тлеющий окурок переместился в район базирования губ - выпяченных средь морщинистой плоти шхер, чересчур каменистых, изъеденных глубокими трещинами от мерзкой пленки грязи до неожиданно розовой внутренности еще живого тела. Такие наросты не приспособлены ни для разговора, ни для эмоций - слишком уж неповоротливы. Не губы, а клюв для размалывания костлявой трюмной падали.
       - Открой пасть, солдат!
       Челюсть еле заметно дрогнула, инстинктивно реагируя на командный тон, но осталась на своем месте.
       Господин Ферц озадаченно выпрямился:
       - Ты еще и глухой?
       Сглатывание - то ли подтверждение, то ли опровержение.
       Крюс кафер нервно огляделся. Длинная галерея пустовала. Перехлестывающий через через края проемов свет приобрел грязно-серый оттенок, а ледяной ветер, что прокатывался вдоль коридора, резче пах гниющими водорослями.
       Лучший выход - мысленно утереться, пожать плечами, плюнуть и забыть. Для пущей важности и душевного спокойствия можно плюнуть прямо в эту тупую рожу, только вчера выползшую из самых смердящих закоулков трюма. Но господин Ферц вошел в раж. И выйти из него избавлением от толики вязкого секрета слюнных желез уже не представлялось возможным.
      
       В комнате царила тишина, лишь слегка приправленная свистом ветра, да журчанием воды. Запах крови и еще чего-то, похожего, скорее, на раскаленную смазку, сгущался. Багровые отсветы внезапно возникали на сырых стенах и так же внезапно гасли. Нечто скользнуло мокрой каплей по щеке, и господин Ферц посмотрел на потолок. Захотелось истошно завыть, потому что никакого потолка там не оказалось.
       На месте грубой бетонной поверхности с обычными пятнами ржавеющей арматуры, бугристыми плесневелыми островками сочащейся влаги и кольцами тусклых светильников теперь находилось нечто черное, студеное, как бездна Стромданга.
       Странное и непривычное ощущение молотом обрушилось на темя господина Ферца, отчего колени его подогнулись, и он бы упал, не ухитрись в последний момент уцепиться за висевший на крючке парадный мундир.
       Острые края орденов врезались в ладонь. Чуть-чуть полегчало. Крюс кафер заскрежетал зубами и еще сильнее стиснул кулак. Боль, как всегда, оказалась если не спасением, то единственно верным направлением к нему.
       Ужасающая пустота над головой притягивала. А то, что там действительно НИЧЕГО не было, отнюдь не казалось и, даже, не чувствовалось, а являлось абсолютной уверенностью, как только можно быть уверенным в том, что господин Ферц - это господин Ферц, а распростертый на полу человек с перерезанным горлом давно мертв.
       - Мертв, - подтвердила фигура, заслонявшая проем, отчего серый свет обрисовывал темный и какой-то бесформенный силуэт. - Давно и безнадежно мертв. Распалась связь причин.
       Говорящий протянул руку и потрепал стоящего рядом копхунда по загривку. Зверь принял настороженную позу, неотрывно следя за господином Ферцем глазами-блюдцами.
       Крюс кафер осторожно выпрямился и непроизвольно еще раз посмотрел вверх.
       В темной мантии бездны прятались крохотные огоньки всех цветов. Некоторые из них сияли в одиночестве, другие толпились, одни быстро двигались, другие оставались недвижимы.
       Журчала вода, вытекая из бочки, через край которой свешивалась воммербют. Зеленоватое тело распухло, стало рыхлым, безобразно раскрылись жабры, из них сочилось нечто отвратное. Слив забился комьями слизи, и вода разливалась по полу, заполняя одну впадину за другой. Сбитая простыня свешивалась с кровати насквозь промокшей багровой тряпкой.
       - Wer mit Ungeheuern kДmpft, mag zusehn, dass er nicht dabei zum Ungeheuer wird. Und wenn du lange in einen Abgrund blickst, blickt der Abgrund auch in dich hinein, - сказал человек у проема. - Не находите?
       - Бездна? - переспросил господин Ферц. - Какая бездна?
       Длинные черные волосы трупа щупальцами шевелились в потоках воды.
       Господин Ферц еще раз глянул на отсутствующий потолок. Теперь ему показалось, что разноцветные огоньки из чего-то ужасно далекого и равнодушного преобразились в жутковато живое - огромное, стылое, плотное, как безымянное подводное чудовище, что с голодным безразличием разглядывает жертву мириадами крохотных глаз.
       Зачесалась щека. Крюс кафер поднял к лицу руку и обнаружил, что сжимает окровавленный кортик. Кровь запеклась на широком лезвии, к крестовине рукоятки прилипли волосы и клочки чешуи. У господина Ферца появилось чудовищная по глубине уверенность, будто эта рука принадлежит вовсе не ему.
       Человек у проема шевельнулся и как-то внезапно оказался рядом с распростертым телом. Теперь стало видно, что он почти обнажен, если не считать коротких серебристых штанов, не достающих до колен. Копхунд попытался лизнуть кровавую рану, но человек мягко его оттолкнул:
       - Оставь, - присел на корточки, поправил прядь волос мертвеца. Взглянул на господина Ферца:
       - Поневоле задумаешься об иронии судьбы, - шевельнул коротким носом. - И о ее медлительности. Чтобы убить этого кроманьонца, понадобились десятки тысяч лет, освоение галактики, создание Высокой Теории Прививания и изобретение алапайчиков...
       Светлело. Господин Ферц посмотрел вверх, и ему вновь захотелось завыть - нечто округлое, гнилостного цвета, испещренное прободениями, откуда медленно выдавливались потоки отвратной жижи, наползало на бездну. Меркли пристальные огоньки глаз, но от этого не становилось легче - точно огромный каменный шар вкатывался на плечи, заставляя мышцы напрягаться, взводиться до того предела, за которым их скрутит судорогой, человек рухнет на пол и будет размозжен, как гнусный паразит. Так давят ногтями вшей, вытаскивая отвратных червей из их убежища в гнойных кавернах кожи, желая очиститься не от скверны и зуда, а лишь от отупляющей скуки трюма.
       Копхунд прижал маленькие полукруглые уши, слегка присел на задние лапы и взвыл - неожиданно тонким голосом, что ввинтился в виски крюс кафера ржавыми сверлами.
       - Легко быть специалистом по спрямлению чужих исторических путей, - заметил человек. Вой твари ему нисколько не мешал. - Отгородиться от мира ледяной стеной полного отчуждения во имя высокой цели, либо отретушировать мир согласно ложной теории, втиснув его тело в прокрустово ложе воображения, отделившись от грязи огненной стеной правдоносца.
       Господина Ферца выворачивало - как слишком тесную нитяную парадную перчатку, когда стаскиваешь ее со вспотевшей руки - медленно, неотвратимо, ужасно.
       - Но на Флакше не проходят такие шутки, - непонятно к кому обращался темный полуголый здоровяк. То ли к трупу, то ли к копхунду, то ли все-таки к господину Ферцу. - Стоит очутиться внутри него, под твердью, не знающей ни солнца, ни звезд, как сразу же лишаешься ложных гипотез. Этот мир безжалостен к людям, он пропитан смертью и ненавистью. Человеческая жизнь здесь ничто...
       Колоссальный камень взвалился на темя и замер там в неустойчивом равновесии, размышляя - катиться дальше или остаться до того момента, когда подвернувшееся по пути тело окончательно не сплющится, сомнется, растечется лужицей слизи.
       Крюс кафер схватился за лезвие кортика и сдавил его пальцами. Никакой боли.
       - Но только здесь можно получить бесценный опыт. Кто прошел горнило Флакша уже никогда не станет человеком...
       Ужасно похолодало. Господин Ферц попытался переступить с ноги на ногу, чтобы хоть как-то облегчить резь в мочевом пузыре, но сапоги вмерзли в лед. Только теперь он заметил - вода, вытекавшая из бочки, превратилась в громадную сосульку, внутри которой зеленело тело воммербют. Пар вырывался изо рта, осаживаясь на каменных стенах рыхлыми наслоениями инея.
       Господин Ферц обхватил себя за предплечья и чуть не завопил от ужаса - собственные ладони ему показались раскаленными утюгами. Окровавленный кортик со звоном упал на пол.
       Стужа пробирала и копхунда. Поначалу он морщился, поджимал поочередно лапы к брюху, яростно прядал ушами, затем как-то нелепо съежился, словно из него выпустили половину воздуха, крупная дрожь пробежала по телу, башка зверя ходила ходуном, глаза свирепо вращались, и когда уже казалось, что тварь завалится на бок в сильнейшем приступе лихорадки, копхунд вдруг замер. Теперь его шерсть стояла торчком, отчего он превратился в мохнатый шар и выглядел бы весьма потешно, если бы не налившиеся кровью, яростно выпученные глаза, каждый в эпицентре крупных морщин.
       Что касается человека, сидевшего на корточках над трупом, то на холод он не обращал никакого внимания. Вокруг его голых ступней образовались проталины на заледеневшем полу.
       - А может мне научить тебя играть в трик-трак? - спросил самого себя человек. Он как-то незаметно перетек в вертикальное положение и скрестил руки на груди. Мышцы рельефно прорисовались сквозь кожу.
       Резь в мочевом стала невыносимой. Господин Ферц простонал сквозь стиснутые зубы.
       - Это очень легко, - человек пристально вгляделся глазами, цвета воды в доках, в глаза крюс кафера, медленно поднял правую руку и щелкнул пальцами.
       Последнее, что успел подумать господин Ферц, - действительно, как просто...
       Комната удалялась с невероятной скоростью. Будто кто-то ухватился за кусок резины и принялся его растягивать - до предела натяжения, когда податливая масса истончается до толщины волоска и готова вот-вот лопнуть, а в воздухе повисает еле ощутимый привкус разогретого каучука, предвещающего - сейчас это и произойдет.
       Господину Ферцу показалось, что теряет равновесие, пытаясь удержаться в несущемся коридоре он вытянул вперед руки, нащупывая опору в пространстве абсолютного движения, и с ужасом увидел, как перепачканные кровью пальцы вытянулись в неимоверную даль, увлекая за собой запястья, локти, предплечья, будто все еще не желая безнаказанно отпустить странного человека в коротких штанах и его копхунда, для чего, против воли остального тела господина Ферца, они пытались дотянуться до шеи ореховоглазого, сомкнуться на ней и не выпускать до тех пор, пока из разинутой пасти не вывалится почерневший язык.
       Но что самое странное, никто из проходящих мимо по бесконечному коридору не обращал никакого внимания на несущегося спиной вперед крюс кафера и его руки, похожие, скорее, на нелепый такелаж заброшенной крепости, провисающий под тяжестью намерзшего льда, осевшей соли и гуано громовых птиц, нежели на часть тела. Да и выглядели прохожие так же странно, как и тот коротконосый, до чьей шеи все никак не могли дотянуться пальцы, - обряженные, вне зависимости от пола, исключительно в серебристые штаны, не достающие и колен, в сопровождении копхундов всех мастей, расцветок и возрастов, по-хозяйски прогуливаясь по уносящемуся коридору, входя и выходя из многочисленных дверей, за которыми усматривались все те же казарменные клетушки офицерского состава.
       Впрочем, обычные люди также наличествовали. Торопясь по своим делам, на господина Ферца внимания они не обращали, равно как и на полуобнаженных, даже если, а это случалось не так уж и редко, их угораздивало с ними столкнуться.
       Выпученные глаза военных, которые шли, натыкались, порой падали, но невозмутимо поднимались и продолжали шагать с уверенностью заведенных механизмов, безмятежные улыбки короткоштанных, насупленные морды копхундов - все постепенно сливалось в ускоряющемся падении в бездонный колодец.
       Наверное, так чувствует размазываемый по хлебу растаявший кусок масла, пришла в голову господина Ферца весьма странная мысль, потому как он не мог вспомнить - что же такое хлеб и что такое масло...
       Ревела сирена, разрывая плотную завесу шумов завода - туго взведенного от внутренней гавани до верхней палубы цитадели, снаряженного белесыми тушами дасбутов, разной степени сборки и сохранности, бесконечного в циркуляции колоссальных доков и платформ, более похожего не на механизм, а на чудовищное по плодовитости животное, с регулярностью приливов отсаживающего в океан очередную волну стального, злобного потомства.
       Если вслушаться в какофонию звуков, до поры скрывшихся за пронзительным воем уставного начала дня, то протиснувшись сквозь скрип титанического такелажа, уханье молотов, визжание пил, угрюмый хруст шпангоутов, нагружаемых плитами корпусов, взрыкивание турбин, тяжкие вздохи турбозубчатых агрегатов и всхлипывания осушительных насосов, можно, если повезет, добраться до еле различимого плеска воды, принимающей и отдающей тела лодок.
       Покрытый плотным слоем мусора, смердящий человеческими экскрементами и экскрементами механизмов, стиснутый в узком лабиринте пирсов и доков, крохотный клочок океана, раскинувшегося в конечную бесконечность за пределами цитадели, приносил, тем не менее, какое-то необъяснимое облегчение.
       - Вам плохо, господин крюс кафер?
       Открывать глаза не хотелось. Но надоедливый голос продолжал:
       - Я могу чем-то вам помочь, господин крюс кафер?
       Господин Ферц внезапно вспомнил, что именно с такой интонацией господин Зевзер интересовался самочувствием у распятого на пыточной машине испытуемого. Крюс кафер вздрогнул и открыл глаза.
       Он действительно сидел на лавочке в центральном доке. Перед ним навытяжку стояло нечто в промасленном комбинезоне не по размеру. Тощее сероватое личико, гноящиеся глаза, жесткие патлы, обильно пересыпанные насекомыми и собранные во множество косичек, выдавали крысу, неведомо какими путями выползшую на верхнюю палубу из мерзкой трюмной норы.
       От подобной наглости господин Ферц несколько остолбенел. Начало текущего дня выбивалось, конечно, из привычной колеи скромного служащего контрразведки группы флотов "Ц", но если явление полуголого здоровяка еще можно объяснить последствиями чрезмерного употребления психокорректоров, то теперешний случай ни на видение, ни на сновидение списать невозможно.
       Крыса была реальна, как только может быть реален отвратный слизняк, ползущий по влажной стене, оставляя бурую полосу смердящей слизи. И нет ни сил, ни желания придавить склизкое порождение трюма, и остается лишь сидеть и оцепенело взирать на его медленное перемещение от пола до потолка и обратно.
       Грохот дока заглушил верещание крысы. Громадный ковш с лежащим на ржавом основании дасбутом заполнял обозримое пространство. Гигантские водопады обрушивались из дренажа, отчего в воздухе повисла мутная взвесь. По белесой туше бродили фигуры в плащах до пят. А сверху, навстречу доку, спускался ремонтный такелаж, похожий на вынутые из корпуса узлы и агрегаты пыточной машины.
       Крыса сделала шажок вперед, вытянула длинную тощую шею и наклонилась к господину Ферцу, словно собираясь сообщить нечто конфиденциальное. Хотя, в таком грохоте и реве сложно представить себе, что кто-то как-то ухитрится подслушать - какую общую тему для беседы нашли крюс кафер и зачуханный выродок.
       Замерев в полупоклоне, расставив мосластые руки и неестественно вывернув шею, крыса продолжала пристально смотреть на господина Ферца и шевелить губами. Крюс кафер вместо того, чтобы полоснуть наглое животное кортиком по горлу, попытался понять ее бормотание, но крыса говорила на неизвестном ему варианте трюмного арго.
       Туша дасбута в сухом доке и разделочные механизмы ремонтного такелажа сомкнулись с таким грохотом, что заложило уши.
       Сверкнули молнии, вспыхнули факелы резаков, взвыли пилы, разбрасывая жмени разноцветных искр, заухали копры, вбивая в корпус блестящие колы.
       Люди на палубе засуетились, вцепились в свисающие с платформы кольчатые заиндевелые трубы, потянули их туда, где ремонтная механика с голодным урчанием вгрызалась в тело дасбута.
       Откуда-то из-за плеча господина Ферца высунулся брусок игломета, в ухо выдохнули: "Не шевелись", оружие дернулось, и крюс кафер увидел как остановившийся мир пронзают черные дротики, буравя в тягучем мареве сходящую к обвисшей нелепой куклой крысе спираль траекторий.
       Когда стрелам оставалось навылет пробить впалую грудь трюмной твари, та вдруг задергалась в припадке наркотической ломки, руки зашлись в уродливой пляске, вовлекая за собой все тело, которое даже не изогнулось, а обломилось перегруженным рангоутом, с неимоверной скоростью, но все той же неуклюжей трясучкой уводя крысу от смертельной дозы стального противоядия.
       С двух сторон в мир, начавший потихоньку - со скрипом и искрами - набирать обороты, протиснулись тени, похожие на бесформенные клубы дыма, щетинясь все теми же брусками иглометов, что пялились на невозможно ловкую тварь восемью сверкающими жерлами, сыто отрыгнувшими очередную порцию снадобья, затем еще и еще.
       У крысы не оставалось никаких шансов. Плотно нашпигованное иглами пространство сжималось вокруг нее без единой щели, сквозь которую она могла бы просочиться.
       Работали профессионалы - не те липовые охотники за липовыми шпионами, что бултыхаясь в трюмной грязи строчат липовые доносы на опоенных ими же самими крыс, а точнее и не на крыс даже, а на распухшие, ревматические и подагрические полутрупы, догнивающие в сырых лабиринтах цитадели. Здесь и сейчас на охоту вышли настоящие гончие, что намертво вгрызаются в смертельно опасную добычу, а значит и сама добыча лишь прикидывалась жалкой крысой.
       Волны сомкнулись на пустом месте, прокатились друг сквозь друга и с нерастраченным упрямством обрушились на гончих. Звякнули металлизированные плащи, скрывая охотников от пронзающего ливня своих же дротиков, один из которых повис у самого лица господина Ферца, и тот осторожно взял его двумя пальцами из воздуха и вонзил в обтянутую черной перчаткой руку, державшую игломет у самого уха крюс кафера.
       Сверху пала тень, грязные пальцы сомкнулись там, где мгновение назад находилась шея господина Ферца, а сам он, вырвав игломет из омертвевших рук гончей, ткнул бруском в патлатую голову крысы и вдавил спуск.
       Такого не могло произойти, но как в дурном сне чудовищно медлительный игломет чудовищно медленно выдавил из себя дротик, и тот чудовищно медленно скользнул сквозь пряди растрепавшихся волос оскалившейся крысы.
       - Dummkopf! Rotzanse!
       А дальше тело господина Ферца превратилось в огромный надувной баллон - такое же упруго-звенящее, неповоротливое, удивительно легкое - чуточку толкни, и крюс кафер воспарит - мимо револьверного механизма сухих доков с различной степенью препарирования бледных туш дасбутов, мимо встречных спиралей галерей, идущих от палубы к палубе, с короткими отростками стыковочных узлов, отдувающихся паром при каждом соединении с доком, мимо бесконечного потока машин и людей, везущих, тянущих, несущих контейнеры, ящики, тюки, сквозь плотную сеть такелажа, где сотни и сотни кранов поднимали и опускали лоснящиеся веретена торпед, угрюмые обрубки баллистических ракет и упрятанные в шестигранные корпуса хищные тела ракет крылатых, все выше и выше - к дырчатому куполу цитадели.
       Но подобное воспарение духа господина Ферца к загадочным высотам оказалось прерванным самым грубым способом - вцепившись в крюс кафера обеими руками, крыса с неимоверной силой сдернула его с лавки, подтащила неповоротливое и непослушное тело к поручням, вскочила на них, развернулась, ловко взвалив добычу к себе на плечо, и сиганула вниз - в тухлую бездну трюма.
       Дут! Ду-дут!
       Вновь как в кошмарно медленном сне господин Ферц видел, что их падение сопровождают пристальные зрачки иглометов, свесившихся за поручни, что плотный воздух, сквозь который с трудом протискиваются падающие тела, взрезают, неумолимо приближаясь, темные прочерки дротиков, но когда соединение траекторий становится неизбежным, все пространство заполняет патлатая крысиная башка с выпученными глазами и ощеренным ртом с гнилыми пеньками зубов.
       Крыса содрогается от множества попаданий, и господин Ферц с отвращением видит как изнутри ее вонючей пасти прибывает вязкая волна бурой жидкости, накатывает на язык, похожий на белесого ядовитого слизня, переливается через изъязвленные дёсна и брызжет в лицо крюс кафера.
       - Dummkopf! Rotzanse!
       ...Запись остановилась. Тусклый экран мозгогляда погас, и господин Ферц с раздражением стащил с головы обруч:
       - Ничего не понимаю! На каком языке они говорят?
       Человечек на стульчике шевельнулся, затряс могучими жировыми складками и попытался дотянуться до покрытого обильным потом лица. Рука оказалась чересчур коротковата, чтобы преодолеть вязкую трясину оплывшего расплавленным стеарином тела. Даже пальцы нелепо торчали в стороны из распухшей подушки ладони разваренными сосисками, готовыми вот-вот лопнуть.
       На мгновение Ферцу показалось, будто увиденный в последнем кадре язык издыхающей крысы каким-то чудом избежал участи сгнить вместе с телом, выполз из гнилой пасти твари, пробрался из трюма на верхние палубы, облачился в белый халат и ухитрился зажить собственной жизнью, уже как Пелопей - начальник отдела ментососкобов.
       Пелопей взял со столика веер и принялся обмахиваться. Господин Ферц ждал.
       - Похож... с-с-с-с... на диалект... с-с-с-с... материковых... с-с-с-с... выродков... с-с-с-с... - просипел предположение толстяк.
       Слова с трудом находили выход из лицевых складок, проходя по множеству закоулков, прежде чем вырваться из удушливого плена ожиревшего чудовища. Кроме того, в своем побеге они претерпевали столь тяжкие муки, протискиваясь сквозь завалы липом, словно каждую фонему пропускали через резцы пыточного станка, который оставлял на них множественные отметины астматических придыханий, удушливого свиста, асфиксивного бульканья и хрипа.
       Разобраться в изуродованной речи с трудом передвигающейся фабрики по производству сала оказывалось не легче, чем понять диалект материковых выродков.
       - Похож? - с недоверием переспросил господин Ферц и посмотрел на экран мозгогляда, где еще проступала омерзительная морда трюмной крысы. Материковые выродки выглядели, конечно, не лучше, но они хоть отдаленно походили на людей. Не случайно на таких тварей в доках даже пуль не тратят, а разбивают им головы молотками. - И что это означает? Пароль? Явка?
       Пелопей тяжко вздохнул, отчего складки на месте губ втянулись в ротовое отверстие. Жирдяй задумчиво принялся их жевать, пуская обильную слюну и похлюпывая кнопкой носа.
       - С-с-с... дурак... с-с-с... сопляк.... с-с-с... - соизволил он в конце концов пробулькать.
       Крюс кафер взбеленился:
       - Кехертфлакш, и это все?! Все, кехертфлакш, ради чего потрачено столько, кехертфлакш, средств?! Угроблено столько, кехертфлакш, агентов и, тысячу раз кехертфлакш, осведомителей?! Только ради того, кехертфлакш, чтобы какая-то, кехертфлакш, крыса обозвала нас дерьмом, умгекерткехертфлакш?!
       - С-с-с-сопляками... - просипел Пелопей.
       Господин Ферц взрыкнул страдающим газами дервалем, спрыгнул с табурета и, волоча за собой провода мозгогляда, подбежал к жирдяю. Пелопей утомленно взглянул из-под нависших козырьками лобных жировых отложений на крюс кафера, но даже не вздрогнул от проникающего в брюхо лезвия.
       Рука оказалась бессильной протолкнуть кортик глубже, чтобы достать острием до мышц, если они вообще имелись у толстяка. Упругая подушка сала поначалу подалась, втянулась внутрь, чтобы затем крепко прихватить крюс кафера по самый локоть влажной, жаркой, творожистой массой. Подобного отвращения господин Ферц не испытывал давно, пожалуй с того самого раза, когда участвовал в десанте на побережье, кишащее выродками.
       Как наяву он увидел рожи уродов, которых расставили на коленях длинной цепью вдоль берега, и пришлось идти вдоль них и бить, колоть, стрелять, только бы избавиться от жуткого ощущения невозможности находиться с ними в одном объеме мира.
       И сначала он только стрелял, наслаждаясь крохотной капелькой облегчения, когда очередной череп - подлое надругательство над теорией расовой чистоты - взрывался фонтаном крови и мозгов, и, кехертфлакш, окатывал с ног до головы, но тебе на это наплевать, и делаешь еще шаг, поднимаешь руку, приставляя дуло к очередной пародии на человека, нажимаешь на спусковой крючок, оттираешь очки от наслоения бурой мерзости, что гниет в жилах уродов, и переходишь к новому отвратному порождению, и так шаг за шагом продвигаешься вдоль невообразимо длинной очереди на ликвидацию, делая передышку лишь затем, чтобы сменить обойму, а когда кончаются обоймы, то достаешь кортик, а когда надоедает и он - уж чересчур аккуратно клинок приносит смерть, вонзаясь в темя преклоненного уродца, - и тогда начинаешь действовать голыми руками...
       Пелопей булькнул, и господину Ферцу стало непереносимо находиться вблизи преющей, податливой, разбухшей, перебродившей массы, принявшей сходство с человеком, как будто человек и есть всего лишь нечто с четырьмя конечностями и парой комочков грязи - глаз.
       Крюс кафер выдернул руку из геологических напластований жира, а кортик выскользнул из покрытых липким и склизким потом пальцев и остался где-то там, внутри складок. Рукав мундира подмок почти до локтя и невыносимо смердел. Хотелось содрать с себя форму и залезть в бочку с воммербют, чтобы та своим шершавым телом оттерла, очистила от малейших следов метаболизма этой колоссальной кучи сала.
       Господин Ферц воспользовался, за неимением лучшего, полой халата Пелопея. Жирдяй засипел, выдавливая из ожиревших легких очередную порцию протухшего воздуха, шевельнулся, и кортик брякнулся на пол. Никаких следов крови на лезвии не оказалось - за наслоениями плоти толстяк неуязвим.
       - С-с-с-продолжим-с-с-с? - выплюнул изо рта окончательно обмусоленные губы Пелопей.
       Отпнув испачканный слизью кортик в угол, крюс кафер вернулся на свое место и в раздражении перелистнул пару страниц дела.
       Заккурапия содержала свыше трехсот сброшюрованных и прошитых страниц, исписанных убористым почерком полковых писарей, обильно пересыпанных ссылками на законы, указы, декреты почти до полной его (дела) нечитабельности. Процесс работы над бумагами вызывал не только длительные приступы зевоты, но и, как теперь догадывался господин Ферц, неконтролируемые припадки острейшего желания кого-нибудь убить.
       - Что еще есть? - пробурчал крюс кафер, не поднимая головы.
       - С-с-с-смерзкие... с-с-с-сцены... с-с-с-с... - просипел с громким клекотанием Пелопей. - С-с-с-смерзкие...
       - Кехертфлакш, - процедил господин Ферц, уже и не пытаясь себе представить, что же такого мерзопакостного даже по мнению этого ублюдочного выкидыша самой паскудной помойной дыры, рядом с которой трюм выглядит командной палубой, он может увидеть в оставшихся ментососкобах.
       - С-с-с-сне-с-с-с-советую-с-с-с... - комочки грязи под лобовыми складками, что прикидывались глазами, зашевелились от кишащих там червей.
      
       - ...Сопляк! Дурак! - кровью выплевывает крыса, а плотный кокон все туже пеленает их, стягивая, прижимая другу к другу, и господин Ферц с невыносимым ужасом чувствует - тело его разжижается, теряет границы, растекается внутри оболочки, что еле сдерживает ураганный вихрь, который слой за слоем размазывает их по шершавой поверхности - слой крысы, слой господина Ферца, слой крысы, слой господина Ферца, слой господина крысы, слой крысы Ферца, слой ферца Крысы, крыс ферц Слоя...
       Обратная сборка оказалась мучительней нуль-транспортровки, проведенной из таких неудобных условий, из которых ее не только не проводят, но и категорически запрещают к исполнению всеми существующими инструкциями. Единственное исключение - непосредственная угроза жизни специалиста по спрямлению чужих исторических путей.
       Сколько же ему еще раз изображать из себя остатки подсохшего варенья на стенках банки неприкосновенного запаса, которое сначала пытаются отскрести ложкой, затем ножом, а когда не удается и это, то, ничто же сумняшеся, заливают емкость кипятком и терпеливо ждут, когда раскатанное по гиперповерхности тело все-таки соберется в слегка подпорченный трехмерный оригинал.
       Малоаппетитная процедура. Столь же малоаппетитная, сколь и развитие человеческого эмбриона - девятимесячный спринт по миллиардолетней марафонской дистанции эволюции. Из рыб - в люди. Вот как сейчас - на глазах у операторов, что пристально наблюдают за потугами избавиться от жабр и начать дышать. Зачем? Ведь вокруг только вода - теплая, солоноватая, маслянистая. Она омывает жаберные щели, вопрошая - разве можно дышать иначе?
       Асфиксия кажется бесконечной. Он уже готов вдохнуть в себя насыщенный бульон первичного океана, но оболочка искусственного лона сжимается и выталкивает его на холодный восприимный стол. Ослепительный свет впивается в глаза, ледяные щупальца упираются в грудь - мощный толчок, от которого остатки воды извергаются из носа, высвобождая легкие для долгожданного вздоха.
       Когда-то ему понадобилось девять месяцев, чтобы избавиться от жабр. Сколько же ему понадобиться, чтобы вырвать из души совесть - вредный привой Высокой Теории Прививания?
       Горячий воздух окатывает тело. Предплечья целуют инъекторы, вгоняя в кровь органику, которой предстоит достроить ту мелочь, что не успела воссоздать нуль-пространственная матка.
       Почему же так больно?
       - Не двигайтесь, - скрипит бездушный робот-хирург. - Процедура комплементации еще не завершена. Восстановлено восемьдесят семь процентов калибровочного объема. Восстановлено восемьдесят восемь процентов...
       - Заткнись! - хочется крикнуть педантичной машине, но не удается издать ни единого звука.
       - Восстановлено девяносто процентов калибровочного объема...
       Он поднимает правую руку, с усилием преодолевая тянущиеся за ней волоски псевдоэпителия. Прозрачные трубочки истончаются и лопаются. Пальцы и ладонь покрыты шевелящейся бахромой, сквозь которую проглядывают перевитые сосудами обнаженные мышцы.
       - Девяносто один процент...
       Неимоверно хочется закричать, чтобы скрипучая жестянка все-таки заткнулась, - до спазма в глотке, до боли в легких, когда воздух уже набран до упора, когда голосовые связки уже изготовились отмодулировать могучий поток ярости и ненависти, но... Он касается кончиками пальцев лица, ощупывает...
       Он не может кричать, потому что у него нет рта.
       - Сто процентов калибровочного объема. Комплементация завершена успешно. Ошибки сборки - в пределах допустимых. Рекомендуется комплекс стандартных процедур.
       Смачно чпокает пленка псевдоэпителия, выпуская тело из своих объятий. Он садится и встречается взглядом с собственным двойником - калибровочный болван моргает глазами и пускает слюни. Лицо абсолютного дебила. Кусок мяса. Ходячий образец.
       - Парсифаль, зайди ко мне, - щелчок интеркома.
       Вандерер ждать не любит. Любит... Есть ли во вселенной - от Стены до Великого Аттрактора - хоть что-то, что может полюбить эта глыба покрытого изморозью мрамора? Раз за разом все глубже окунаться в кровавую баню Флакша? Разглядывать раздавленное вдрызг тело - последствие инерционной нуль-транспортировки? А какая еще может быть нуль-транспортировка, когда вырываешься за пределы реализованной модели одномерной плоскости?
       Он хихикает. Образ Вандерера, изучающего лягушку, попавшую под гусеницу танка, кажется ему забавным. Хочется отмочить чего-то этакого, учитывая, что он под постоянным наблюдением недремлющего ока.
       Вот, например, так. Он шагает к пускающему слюнявые пузыри болвану, расстегивает ремни, освобождает руки и складывает их на чреслах, где те поначалу покоятся неподвижно - ужасно огромные, нелепые, более подходящие какому-нибудь землекопу, нежели молекулярному хирургу, но затем пальцы вздрагивают, оживают, теребят плоть и принимаются за столь привычное у болванов дело.
       - Развлекаешься? - сухо вопрошает Вандерер, не поворачивая головы. Он сидит в излюбленной позе - перед экраном с огромной кровавой каплей Флакша, заложив ногу на ногу, одной рукой теребя башку молодого копхунда, а другой барабаня по подлокотнику бравурный маршик.
       Копхунд поворачивает голову, приоткрывает круглый золотистый глаз. Оттягивает губу, обнажая клыки.
       - Стало жалко себя. Должно и ему развлечься. Быть образцом для подражания - нелегкое занятие, - короткий смешок. Подленький и пугливенький. Каким и должен обладать молекулярный хирург, загубивший свою жизнь несанкционированными экспериментами на людях. - Может, Exzellenz, соорудить им бабенок побезмозглистей? Или мальчиков... - словно раздумывая пробормотал себе под нос.
       Багровый отсвет колоссального сооружения заливает террасу. Чудовищная геометрия Флакша корежит и рвет пространство, словно тупой резец безжалостно полосует еще живое тело, и из рваных ран брызжут кровавые фонтаны.
       - Отсюда он похож на сердце, вырванное из груди, - внезапно говорит Вандерер таким тоном, что мороз продирает от макушки до пяток. - Дансельрех питает его новыми порциями проклятых душ, а Блошланг раз за разом впрыскивает их туда, где должно находиться тело. Раз за разом, раз за разом... - Вандерер отрывает руку от подлокотника, сжимает и разжимает пальцы. - Не находишь?
       Тварь продолжает коситься золотистым глазом, который постепенно наполняется коричневой мутью. Нитка слюны стекает из уголка пасти.
       - А если это и есть сердце? Сердце вселенной? Переполненное созревающими душами, которые мы по неведению своему и гордыни принимаем за нечто несовершенное, стоящее гораздо ниже нас, а? - лысая голова тоже слегка поворачивается, обращая к собеседнику мутно-золотистый глаз и уголок рта.
       - Спросите у теологов, Exzellenz, я всего лишь скромный молекулярный хирург, по совместительству - личный врач вашего специалиста по спрямлению исторических путей.
       - Нет. Ты - не врач, а он - не специалист, - появляется совершенно жуткая уверенность, что сейчас в тишине оглушительно хрустнут, разъединяясь, позвонки, и Вандерер окончательно развернет голову на сто восемьдесят градусов, чтобы уставиться гипнотизирующим взглядом удава Каа на подопечного бандерлога.
       - Шутить изволите, Exzellenz?
       - Ты - не врач, а он - не специалист, - задумчиво повторяет Вандерер и возвращается к созерцанию Флакша.
       Заявиться на ковер к начальству в костюме Адама уже не кажется столь блестяще эпатирующей идеей. На Вандерера не производят впечатления подобные шуточки молекулярного хирурга. Мерзлые глаза безжалостного убийцы всегда полны стылого равнодушия. Если теория космического льда верна, то Парсифаль точно знает на что пошли его вселенские запасы.
       Зад и предплечья холодеют от бьющего из индевелых щелей воздуха. Космическая стужа и багровый диск Флакша, и впрямь смахивающий на сердце, вырванное из груди колосса, не прибавляют уюта. Унизительно стоять вот так под пристальным взглядом сверкающих Единых Нумеров и растерянно разглядывать бледные веснушки на лысине руководства.
       - Он - бомба, - вдруг произносит Вандерер, и в его голосе чудиться оттенок страха, отчаяния, бессилия. - Он - бомба, отлично сделанная и прекрасно обученная. Собранная и отлаженная неведомыми чудовищами на заре Человечества, сорок тысяч лет ждавшая своего часа и, наконец, затикавшая по вине нашей идиотской беспечности.
       Внезапно возникает острейшее желание помочиться. До рези в мочевом - следствие замерзших ног. Ему противопоказано мерзнуть. Что-то с метаболизмом, странный взбрык организма, реагирующего на малейшее переохлаждение невозможно обильным водоотделением.
       А стоит ему во сне скинуть с себя одеяло, так тут же начинают одолевать мерзейшие кошмары, где он озабочен лишь одним - поиском подходящего туалета для отправления нужды, что растягивается в безумное путешествие по отвратительным склепам, перепачканным экскрементами, провонявшими мочой, и даже если, переборов брезгливость, он все же решает воспользоваться одним из унитазов, кишащим тошнотворными личинками, то подобное опорожнение мочевого не приносит облегчения, и он обречен до самого пробуждения скитаться в лабиринтах отбросов, вдыхая густую вонь мирового сортира.
       - Самый подлый вопрос, который только можно задать, - а если они от нас именно этого и ожидали? - пальцы, теребящие загривок копхунда, вдруг с силой стискивают ухо большеголовой твари. Зверь разевает пасть в беззвучном вое, и откуда-то возникает предчувствие, что, не выдержав боли, он кинется в безумной ярости, но не на хозяина, а на жалкого, голого человека, которому не хватает мужества попроситься в туалет.
       - Ожидали, что мы наткнемся на артефакт. Ожидали, что по идиотскому недомыслию полезем его исследовать. Ожидали, что не уничтожим ублюдков, а примем в семью. Ожидали, что никто из них не будет оставлен на планете, а будут рассеяны по вселенной, точно споры тлетворной болезни. Ожидали даже, черт возьми, что некоторые из них по иронии вселенской судьбы станут специалистами по спрямлению исторических путей!
       - Он все еще человек, Exzellenz, - приходится робко добавить, потому что резь внизу живота становится непереносимой, но еще более непереносимо видеть Вандерера в состоянии глухого отчаяния.
       Рука, терзающая ухо копхунда, замирает. Зверь вываливает длиннющий язык и тяжело дышит, пуская обильную слюну.
       Вандерер начинает хихикать, и уши поначалу отказываются этому верить, ибо Вандерер нигде и никогда не был замечен не только смеющимся, но и просто с улыбкой, даже если за улыбку считать легкий изгиб уголков рта. Идеально прямой от природы разрез тонкогубого рта всегда оставался идеально прямым. Всегда.
       А уж такова привилегия молекулярного хирурга, что он видел пользуемого в разных ситуациях - когда тот любил и когда ненавидел, когда убивал и когда спасал от смерти, когда лежал под ножами корабельного киберхирурга и когда вкушал амброзию с небожителями Мирового Света.
       Черт побери, он даже видел, как этот наводящий на многих священный ужас человек мочился в гальюне, пристроившись у писсуара, и ни единой крамольной мысли не шевельнулось в голове, только - "Какая могучая струя!"
       Вандерер хихикал мелким шкодником, отмочившив особенно омерзительную пакость.
       - Что есть человек?! Хи-хи... Что есть человек?! Две точки, лежащие внутри сферы, могут разделены гораздо большим расстоянием, чем точки внутри и вне ее. Наш великий ненавистник необратимых поступков готов расширить пределы человечности до вселенских масштабов, хи-хи, вот только согласится на это сама вселенная, а?!
       Позыв становится необоримым, а сдвинуться с места невозможно, будто ступни примерзли к палубе. Последний спазм и величайшее облегчение ужасающего унижения, точно во сне, где для опорожнения мочевого пузыря приходится использовать самые неподходящие места, залитые ярким светом и переполненные спешащими по своим делам людьми, которые лишь делают вид, что не замечают отливающую в уголке фигуру, но волны презрения окатывают вперемежку с тяжелым запахом застоявшейся урины.
       Вот только в отличие от сна густо-оранжевая жидкость, растекаясь по палубе пенистыми ручьями, приносит настоящее, а не иллюзорное успокоение.
       - Мелкий шкодник, - бурчит Вандерер.
       Совершенно непонятным и неуловимым способом он оказывается впереди, во весь рост - худой, нескладный, в невообразимом балахоне, висящем на нем, как на вешалке, с огромным черепом и огромными ушами, с таким ледяным вниманием рассматривающим все подробности физиологического отправления, что хочется даже не отвернуться, а - завыть, завыть от отчаянного унижения.
       - Мелкий шкодник, - огромные башмаки остаются на месте даже тогда, когда бурные потоки добираются до них и растекаются вокруг нечистым озерцом.
       Копхунд, вставший позади хозяина неодолимой преградой, тянется носом к башмакам, нюхает, становясь похожим на крупную собаку, если бы не круглые золотистые глаза, что с почти человеческим презрением разглядывают провинившегося.
       Рука с узловатыми пальцами профессионального палача-душителя тянется к карману, несомненно отяжеленному любимой многозарядной смертью, и стыд волшебной алхимической реакцией превращается в панический страх, который костистой хваткой стискивает низ живота. Струя замирает мучительной огненной пробкой, но что такое боль по сравнению с ужасом созерцания неумолимого конца?!
       Многозарядная смерть черным оком гипнотизирует, завораживает, а глухой голос наполняет сжатую до размеров обделавшегося ничтожества вселенную почти Господним повелением:
       - Встань и иди! Встань и иди! И скажи бомбе, что если она хочет взрыва, то запал к ней у меня! Пусть придет, тогда и рассудим!
       - Господин крюс кафер! Господин крюс кафер!
       Черная дыра почти неминуемой смерти гипнотизирует, не позволяя сдвинуться с места, но лицо Вандерера внезапно обвисло, обрюзгло, поплыло разогретым парафином. Глаза сгнили, превратившись из мерзлых осколков космического льда в кишащие червями язвы.
       - Гос-с-с-с-сподин... крюс-с-с-с... кафер-с-с-с-с...
       Ужасно... Чудовищно... В голове набухает кровавый раскаленный пузырь - мозговая эмболия, сообщает равнодушный голос, вероятность - ноль ноль ноль ноль... Ошибка комплементации - в пределах статистического шума... Симптоматика - девиантное поведение... Прогноз - негативный... негативный... негативный...
       - Вс-с-с-с-стань и идитес-с-с-с-с... гос-с-с-с-сподин... крюс-с-с-с... кафер-с-с-с-с...
       Мир чудовищной метрики порождает чудовищные души. Двумерное дифференцируемое неориентируемое многообразие, компактное и без края, а значит - без дуализма добра и зла, лишенное двусторонней геометрии души, что не нуждается в односторонней "сукрутине в две четверти", которую Высокая Теория Прививания склеивает из светлой человеческой стороны, спасая дух от вакханалии нравственных проблем, но порождая неодолимые краевые эффекты, когда податель сей индульгенции воспитания заведомо действует от имени и во благо Человечества.
       Отсюда не вырваться и не убежать даже молекулярному хирургу, творившему по неведению то, что обычно подлежит по закону милосердия и гуманизма вечному погружению в черную дыру тайны личности. Разве не в последнюю очередь этот подленький якорек НЕ удерживает нас от свершения отвратительных делишек?! Какие бы преступления мы не совершили во имя разума и просвещения, благодарное Человечество заботливо укроет нас самих от мук совести, ибо неведение того, что творим, только и движет нас вперед, вперед, вперед.
       Никто не придет и не скажет, что молекулярный хирург Парсифаль напрасно искал Грааль превращения человека воспитанного в сверхчеловека, копаясь в генетических наслоениях точно археолог, поставивший целью всей своей (и не только своей, ха) жизни отыскать легендарный город и тем самым научно превратить полусказочный эпос в слегка приукрашенный отчет о реальных событиях.
       Разве может хоть кто-то заявить, что благороднейшая цель, имеющая к тому же прочный научный фундамент, не оправдывает средства ее достижения, даже если эти средства - сопливые, плачущие, ползающие, гадящие отбросы генетических экс(пери)(кре)ментов?
       Или кто-то осмелится ткнуть в него пальцем лишь за то, что Высокая Теория Прививания не позволила ему весь этот генетический хлам, всю эту свору эволюционного мусора, цирк уродов, наглядно демонстрирующих - из какого сора природа ваяет видовые шедевры, отправлять в аннигиляционное ничто?
       Разве прозябание в темных катакомбах хуже, чем смерть? Разве возня в собственных нечистотах и пожирание себе подобных - не гуманнее ослепительной вспышки в жерле портативного уничтожителя? Жизнь не требует оправданий и привходящих условий. Она - самоценна по своей сути. Вот базовый постулат Высокой Теории Прививания.
       Как же их мутило, когда они пришли к нему! Рыцари плаща и кинжала оказались слабоваты для того, чтобы принимать жизнь во всех ее проявлениях, даже если она создана таким нелепым демиургом, как он.
       Анацефалы, полурыбы, мохнатые, хвостатые, слепые и многоглазые, безрукие и безногие, бесформенные куски мяса с отверстиями для пищи и испражнений, покрытые чешуей и присосками, лишайниками врастающие в малейшие трещины, извергая тучи спор, заживо пожирающих других уродов по несчастью.
       Черновик эволюции, пропись, где еще неумелый творец тщится повторить неумелой рукой типографский образец алфавита с завитушками, ошибаясь, перечеркивая, разбрызгивая чернила, но с каждым разом приближаясь в недостижимому образцу.
       Разве можно обвинять природу в том, что она щедро извлекала из небытия сонмы отвратных чудовищ, нащупывая единственно правильный путь к человеку разумному, которому и вручила полномочия вершить управляемую эволюцию, эволюцию, укорененную в разуме, а не в примитивном желании жрать и размножаться?
       - Никогда не думал, что катаклизм окажется лысым человеком с оттопыренными ушами, - тогда он еще не утратил способность шутить, разглядывая бритвенный разрез рта Вандерера. Даже наоборот - так мог шутить только тот, кто точно знал, что бог - измышление для слабаков. - Естественная природа мельчает на выдумки, не находите? Чтобы выбраться из тупика рептилий, природе понадобился гигантский метеорит, а чтобы предотвратить появление хомо супер - всего лишь чиновник.
       Вандерер разглядывал его и даже не моргал. Пожалуй, это больше всего производило впечатление - круглые, неморгающие глаза. Словно пуговицы, пришитые к лицу куклы. Словно кусочки льда, вставленные в вылепленную из снега фигуру.
       Только потом молекулярный хирург сообразил, что ему оказали невиданную честь, потому что никакой метеорит, комета, ледниковый период не могли сравниться с той разрушительной силой, что концентрировал в себе железный старец.
       - Вы не задали главный вопрос, Парсифаль, - вот что тогда сказал Вандерер.
       - Какой же? - он сухо сглотнул, позволив себе проигнорировать вежливое обращение к воплощенному катаклизму, который обрушился на слабые всходы новых эволюционных дерев, обещавшие дать обильные плоды, но сейчас оказавшиеся бессильными против напалма, выжигающего подвалы и лаборатории.
       Дом на высоком берегу, где внизу извивалась узкая речушка, мутная от песка, какое-то время крепился, стараясь удержать внутри полымя, отчаянно всасывая ледяную артезианскую воду и извергая ее на плотные тучи огня. Но вот стены не выдержали напора, вздулись безобразными пузырями, покрылись бубонными пятнами пожирающей изнутри чумы воздаяния за вкушение плода познания, и оглушительно лопнули, выпустив фейерверк искр.
       Смоляной дым лизнул брюхо висящей низко краюхи ликвидационной команды, та дернулась и неохотно уступила место вырастающим в безоблачное небо столбам, похожим на оплывшие кресты.
       - Какой же? - повторил он, а точнее - не повторил, а просто прокатилось во внезапно возникшей внутри пустоте эхо необязательного вопроса и вырвалось наружу, шевельнув потрескавшиеся от жара губы.
       Серебристые трубки потянулись вслед за краюхой, люди медленно отступали от пожарища, а на их защитных костюмах плясали багровые блики. Ветер взметнул сноп искр, щедро бросил на высохшую трава, и та занялась множеством крохотных огоньков, жадно пожирающих сухостой, оставляя после себя черные проплешины.
       Шальные брызги пожара долетели и до них, но Вандерер даже не шевельнулся от укусов жертвенного огня. Он походил на инквизитора, приговорившего к сожжению рыжеволосую красотку-ведьму, и теперь внимательно наблюдающий за ее корчами, за тем, как очистительный жар слизывает с похотливого тела оболочку греховной плоти, высвобождая рвущуюся к небу вместе с жутким воем агонии бессмертную душу.
       Тогда ему на какое-то мгновение показалось, что эта облаченная в аспидный шелк фигура воздаяния ждет знамения, напряженно вглядываясь в буйство пожара, которое насиловало, рвало в клочья, пожирало бесстыдно открытые чужому взору потаенные уголки сераля, где шлюха-эволюция похотливо соединялась в запретной связи со своим же порождением, и тут же отрыгивало безобразную блевотину - предвестницу грядущего пепелища.
       Костлявые пальцы сдавили плечо. Стиснули так, что захотелось взвыть от боли, но вбитый в подкорку инстинкт врача заставлял предположить худшее - что чернеющая рядом глыба наконец-то дала трещину, что мотор, давно работающий на сверхпроводимости в условиях сверхнизких температур, где даже душа переливается точно гелий - без малейшего трения совести, внезапно дал крохотный сбой, от чего глыба пошатнулась, накренилась, и если бы не молекулярный хирург...
       Игривость воображения всегда являлась его слабым местом. Разве что-то могло разладиться в механизме, на плечах которого возлежала ответственность за небесную твердь, которую он, словно атлант, обречен держать до самого конца, ибо не находилось рядом Геркулеса, в чьи могучие руки он мог бы ее передать - пусть ненадолго, на чуть-чуть, на крохотную долю мгновения...
       Продолжая давить на ключицу, умело управляя вспышками мучительной боли, Вандерер склонился к его уху и прошептал вопрос на заданный вопрос.
       Распухшее, багровое солнце садилось за горизонт. Испятнанное пожарищем небо приобретало глубокий оттенок синевы, и ветер тщился разорвать в клочья плотные маслянистые клубы, что расплывались по поверхности сумерек, сажей замазывая первые звезды.
       - Что же мне теперь делать? - растерянно спросил он.
       - У меня есть для вас работа, - сказал тогда Вандерер. Достал откуда-то странную тонкую палочку, набитую какой-то высушенной травой, сунул одним концом в рот, а другой запалил, чудом добыв огонь одним щелчком пальцев. Вдохнул дым, задержал дыхание, выпустил из ноздрей.
       - Работа? - растерянно переспросил он. Тогда он первый раз увидел курящего человека и это поразило его, пожалуй, не меньше, чем уничтожение дела всей жизни.
       Поразительно. Но Вандерер всегда умел делать поражающие воображение вещи. Словно умелый трюкач, он извлекал из запасников все новые и новые фокусы, сбивал с толку, путал следы.
       - Вы должны стать другом, Парсифаль, - стряхнул пепел с сигареты Вандерер.
       Незаметно подкралась ночь. Тускло светились останки дома, тускло светился огонек сигареты. И ему вдруг показалось, что не было никакой ликвидационной команды, не было никакого пожара, а был лишь этот вот костлявый человек с оттопыренными ушами, нелепый и страшный в своем аспидном балахоне, который просто подошел к его жизни, скрутил из нее травяную палочку и задумчиво скурил до самого основания, пока тлеющий огонек не обжег губы.
       - Вы должны стать другом, Парсифаль, одному... ну, скажем так, человеку. Лучшим другом. Близким другом.
       - Разве можно стать другом по приказу? - он перешагнул ограждение и подошел к пепелищу. Поворошил носком ботинка головешки.
       - Стать другом можно по чему угодно, - в голосе Вандерера почудился сарказм.
       - Что же вы тогда понимаете под этим словом? - строительный белок дома коагулировал и вонял сгоревшей яичницей. За ограждение запах не проникал, но здесь вонь залепляла ноздри.
       - Все просто, Парсифаль. Быть другом - это значит убить на мгновение раньше, чем он убьет вас.
      

    Глава седьмая. ФУСС

      
      
       Теперь она почти не стеснялась Свордена Ферца. Впрочем, во время их совместных походов на море он все равно старался смотреть в другую сторону, пока та плескалась в заливе и удостаивал девочку вниманием лишь когда она выходила из воды. При этом ее пепельные волосы чудом тут же высыхали, облачая наготу в пушистое платье почти до щиколоток. Она представлялась ему русалкой, казалось - взгляни невзначай на ее водные забавы и непременно увидишь рыбий хвост.
       Хотя, можно сказать, он все равно лукавил. Усевшись на каменистом пляже, закрыв глаза, прислушиваясь к завыванию ветра в лабиринте узких, острых, потемневших от непогоды и времени остовов странных сооружений, любые намеки на предназначение которых безжалостно сожрало время, он вылавливал в симфонии пустынного берега еле слышный шелест ее одежды, осторожные шлепки босых ног по голышам, терпеливо дожидаясь момента соединения холодного арктического моря и теплого человеческого тела. И дождавшись, он слегка приоткрывал глаза - совсем чуть-чуть, когда узкий просвет между век и завеса ресниц превращали суровый пейзаж с тоненькой фигуркой в пастель, нарисованную профессиональной рукой художника.
       Свордену Ферцу даже казалось, что он узнает автора этой картины, которая, будь она нарисована, пробирала до дрожи ледяной суровостью, пропитавшей берег, море, скалы, одинокий айсберг, давным-давно вынесенный штормом на отмель.
       Но вот странно, на множестве пейзажей, развешанных в доме, он ни разу не видел изображения моря, только лес, поселок, крошечный садик, разбитый у самого порога, заброшенные дороги, некогда клинками рассекавшие лесную чащу, а теперь медленно и неохотно прорастающие подлеском.
       Однако стоило девочке дойти по мелководью до глубины, где свинцовый отблеск воды обретал особенную тусклость, и нырнуть в пучину, населенную лишь водорослями, как Сворден Ферц откидывался на спину, вытягивал ноги и, заложив руки за голову, разглядывал плотную пелену низкого неба.
       Странно, но нависавшая чуть ли не над головой упругая твердь не создавала ощущение чего-то давящего на темя и плечи, какое порой испытываешь в замкнутом пространстве. Чудилась за ней бездонная пустота, которая, не прикрой ее эфемерный фирмамент облаков, непременно вызвала бы головокружение и тошноту. Некий большеголовый друг сказал бы, что дыру заклеили от таких как ты, а не от таких, как я...
       Ледяная вода плеснулась на живот, от неожиданности Сворден Ферц чуть не заорал, вскочил на ноги и огляделся по сторонам, протирая кулаками заспанные глаза. Надо же, умудрился задремать! На ветру, на стылых камнях! Переливчатый смешок доносился со всех сторон - его окружили полупрозрачные, похожие на мыльные пузыри фигурки большеротой чертовки с развевающимися волосами. Попахивало нашатырем.
       - Я вот тебе! - добродушно буркнул Сворден Ферц, усаживаясь обратно на нагретые телом камни. Малышка махала ему из воды. Он погрозил ей кулаком, и та опять скрылась в пучине. Изумрудно мелькнул рыбий хвост.
       И словно в ответ на его угрозу, по камням прокатилась волна преображения - медленно, величаво, упруго, словно и впрямь морская волна, наступающая на ссохшийся от жажды берег, в чьей растрескавшейся утробе дремали закованные в морщинистую твердь семена растений и животных.
       Ее касание серых голышей взывало к жизни буйство красок, чье безумное великолепие казалось невозможным в суровом арктическом царстве. Еле заметные клочки бурого мха, окаймлявшие принесенные ледником глыбы, на глазах разрастались, насыщались ядовитой яркостью тропиков, унылые сочленения жестких кустарников, дребезжащих под ударами ветра с металлическим привкусом биомеханических созданий, вдруг украсились нежными изумрудами лепестков, а их лязг в одно мгновение сменился на теплый шелест.
       Как бы в ответ на воцарившее безобразие далеко-далеко взметнулись ввысь тонкие хлысты, похожие отсюда на случайные царапины на только что нарисованной картине, если бы не их подрагивания и раскачивания из стороны в сторону, точно возникшие усы теребил могучий ветер, хотя трудно представить себе столь грозные, почти тектонические сдвиги в атмосфере, способные поколебать колоссальные сооружения.
       Однако Малышка никакого внимания на какие-то там усы не обратила, изображая теперь из себя игривый морской народец, обожающий сопровождать белесые туши дасбутов, выпрыгивая из воды, а затем вновь вбуравливаясь в тяжелую просоленую толщу. Мертвяки обожают охотиться на беззаботных созданий, чья веселость настолько поглощает их самих, что они нисколько не расстраиваются по поводу судьбы сотоварищей, чьи искалеченные, изодранные, распластанные пулями, гарпунами тела усеивают поверхность вод, окрашивая гребни волн в зловещий бурый цвет.
       Сворден Ферц подобрал из-под ног голыш, волей Малышки обретший синеватую прозрачность, приставил к глазу и обозрел расстилавшийся перед ним мир. Пережив чудо трансформации, камень, тем не менее, упрямо пропускал сквозь холодную, шершавую толщу вид все того же безжизненного берега, унылый айсберг, стылый, испятнанный шугой океан.
       Наконец, Малышке надоело плескаться в воде, она вихрем взметнулась над свинцовой поверхностью, сделала какой-то невероятный кульбит, коснулась кончиками пальцев ног плотной шкуры ледяного океана и побежала к берегу, подгоняемая в спину ветром, спиралью завертывающий вокруг нагого тельца струящийся кокон пепельных волос.
       Рядом со Сворденом Ферцем она остановилась, замерла, затем удвоилась, утроилась, учетверилась, окружив его хороводом своих разноцветных копий, и сама встав меж ними - замерев и плохо сдерживая смех. Естественно, не выдержав такого сгущения нашатыря, Сворден Ферц тут же принялся оглушительно чихать, заглушая шум прибоя, свист ветра и прочую природную какофонию.
       Малышка не выдержала, прыснула в ладошку, но все же смилостивилась и рассеяла фантомы одним движением пальчика. Затем присела перед Сворденом Ферцем, чье лицо от мучительного чиханья побагровело, глаза слезились, нос распух, и заявила:
       - Ты слишком часто сюда приходишь!
       Сворден Ферц понимал, что неожиданный аллергический приступ - дело рук Малышки, а точнее - ее эмоционального состояния. Он никогда не видел, чтобы девчонка огорчалась, злилась, обижалась - на ее лице всегда царили лукавство и улыбка, да и трудно себе представить, будто этот невероятно широкий рот мог сложиться в какую-нибудь недовольную ижицу. Ее губам иначе не хватило на лице места, кроме как растягиваться от одного лопоухого уха до другого.
       То, что спасло ребенка в здешних нечеловеческих условиях, скорее всего не могло выражать свои желания через мимику, выражение глаз Малышки, как не могло обозначить свое присутствие иначе, чем через колоссальные усы, возникавшие ниоткуда и никуда пропадавшие. Каналами общения с чужаками для них оставались слова и дела Малышки.
       Вот и сейчас Свордену Ферцу ясно дали понять - его присутствие утомило мало склонных к гостеприимству хозяев, а потому ему пора возвращаться. Конечно, не навсегда, ведь Малышка обожала болтать, спрашивать, играть, но на достаточное время, пока Малышка будет в одиночестве носиться по берегу, плескаться в океане или сидеть на самой границе леса, размышляя с помощью веток и камней - а что же он такое и что скрывается за поворотом, в глубине лога?
       - Я сейчас уйду, - пообещал Сворден Ферц раскачивающимся вдалеке усам.
       Малышка скорчилась рядышком, обхватив длинными руками коленки. Волосы скрывали ее почти всю, но по голой коже предплечий, голеней, сплошь украшенных безобразными шрамами, можно было предположить во что превратилось остальное тело прирученного неведомыми чудищами дитя человеческого. Окружающий ее мир безжалостно жевал попавшего в пасть вечной зимы крошечного младенца, пока не исторг из уст своих таким, каким он только и мог здесь существовать.
       - Меня разорвали пополам, - вдруг призналась Малышка и придвинулась еще ближе, отчего Сворден Ферц еще сильнее ощутил исходящий от нее жар. - Одна половина меня не хочет, чтобы ты уходил, а другая - хочет. Очень хочет.
       Ему захотелось по-отечески приобнять Малышку, но он помнил - не стоит и пальцем касаться раскаленного, как утюг, тела. Когда-то он совершил подобную ошибку, всего лишь потрепав дитя по угловатому плечику, после чего Малышка внезапно встала и ушла, не говоря не слова, оставив его одного на берегу отчаянно дуть на обожженную ладонь. Потом она еще долго куксилась, прячась где-то поблизости и наблюдая как он ждет ее, отчаянно растирая и разминая промерзшие члены.
       Его рука замерла в воздуха, отдавая дань охватившему искушению, но горячая волна окатила его с ног до головы, расползлась вокруг них правильным кругом истаявшего снега, и Сворден Ферц понял - время истекло. Он встал, потянулся и принялся одеваться.
       - Что это там? - вдруг спросила Малышка. Она не повернулась к нему, но Сворден Ферц понял, о чем спрашивает девочка.
       Хм, когда-то подобное должно случиться. Или это все-таки не она, а те, кто выходил упавшего из-за предела неба младенца? Впрочем, вряд ли. Какое им дело до различий в человеческой анатомии! Взросление, созревание... Какую бы вивисекцию не произвели негуманоидные гуманисты в своих таинственных пещерах, заполненных лабиринтами зеркал, они сохранили в подопечной чересчур много человеческого. Или они всего лишь не смогли разглядеть в ней этого человеческого - трансцендентности их божественному сознанию?
       - Мы потом поговорим, - торопливо, почти трусовато сказал Сворден Ферц.
       Малышка не настаивает, а только спрашивает:
       - Пока тебя не будет, сюда никто не придет?
       Уж на это он может ответить совершенно точно:
       - Никто.
       Она провожает его до порога леса. Здесь Малышка останавливается:
       - У меня много вопросов. Когда тебя не было, я брала камни и ветки, и ответы появлялись у меня в голове. Но чем больше я разговариваю с тобой, тем меньше получаю ответов. Я думала ты ответишь на те вопросы, на которые не могут ответить ветки и камни. Но на самом деле ты поедаешь ответы! Вот так! - Малышка вдруг раскинула руки в стороны, запрокинула назад голову, широко открыла рот, став похожей на птенца, требующего корма.
       Порыв ветра внезапно подхватил копну ее волос, разметал, вздыбил, впервые открыв взгляду Свордена Ферца то, во что превратили когда-то человеческое тело неведомые чудища-гуманисты. Невольно хотелось отвести глаза, но он смотрел и смотрел, не отрываясь, не моргая, не в силах сообразить - какие же чувства вызывает в нем то, что сотворили с Малышкой.
       Если это и являлось милосердием (хотя, есть ли у них сердце?!), то что же тогда для них бессердечие?! Где проложена грань между жизнью и спасением? А ведь они тоже в каком-то смысле спрямляли исторический путь человека, точнее - его эволюционный путь, что вписал хомо сапиенс в нишу его существования, но увы - почти не приспособил выживать в чужих мирах. Спрямляли не во имя каких-то собственных целей, идеалов, ценностей, а подчиняясь развитому моральному инстинкту, который пока не угас в них вместе с желанием осваивать и преобразовывать окружающий мир. Так человек воспитанный придет на помощь страждущему, не слишком задумываясь над сутью его страданий, но целиком сообразуясь с теми стандартными формами морали, что требуют от него: "Сделай и другому то, что сделал бы и себе".
       Каждый раз, когда Сворден Ферц уходил с берега, то погружаясь в густую тень деревьев, он оглядывался и всегда заставал одну и ту же картину - Малышка, стоя на коленях, смотрела ему вслед, длинными, угловатыми, мосластыми руками перебирая разложенные перед ней камни и ветки, а у него почему-то при этом возникало тоскливое ощущение, что однажды он все-таки не вернется...
       Сегодня он не оглянулся.
       - Маленькое чудовище отпустило любимую игрушку погостить дома, - усмехнулась поджидавшая Свордена Ферца большеголовая тварь. - Кажется, у вас, людей, есть на сей счет некое предание - про карлицу и красавца?
       - Про красавицу и чудовище, и цветочек аленький, - терпеливо поправил Сворден Ферц, подавляя в себе желание со всего маху хлопнуть бесцеремонную тварь по толстому загривку.
       - Вот как? Интересно... - ни черта ему, конечно, не интересно. Тварь ловко семенила рядом на трех лапах, так как из подушечки четвертой прямо на ходу выкусывала репейник.
       Под сводом густого леса становилось жарковато. Огромные, неохватные стволы вздымались высоко в мутную твердь, широко расставив в стороны лапы ветвей, будто пытаясь дотянуться до соседей, опереться на их могучие тела и сделать еще один, теперь уже последний бросок ввысь, погружая верхушку в губчатую субстанцию слабо фосфоресцирующего неба.
       Землю покрывал пружинящий при ходьбе слой пожелтевших иголок, сквозь который там и тут пробивались островки травы и кустики полярной клубники. Крупные ягоды пламенели в сумраке, становясь похожими на рубины, щедрым чудом рассыпанные по всему лесу.
       Сворден Ферц старательно обходил, перепрыгивал ягодники, но большеголовая тварь упрямо перла напрямик, безжалостно ступая по клубнике лапами, отчего та с хорошо различимым чмоканьем лопалась, разбрызгивая в стороны алую мякоть и сок. При этом тварь, чьи родители были прирожденными ночными охотниками - ловкими и бесшумными, в отличие от них демонстративно производила уйму малоприятных звуков, длинными когтями цеплялась за траву, при каждом шаге отбрасывая назад вырванные с корнем ошметки скудной полярной природы.
       На первых порах Свордену Ферцу казалось, что большеголовая тварь просто-напросто издевается над ним, пытаясь по каким-то своим, звериным, соображениям побыстрее вывести его из себя, но потом он отказался от домыслов.
       Подобная, скажем так, небрежность проявлялась у нее во всем и со всеми. Какая-то наглая бесцеремонность, что в незапамятные времена позволяла ее предкам спать на постели хозяев, если их оттуда не сгоняли поганой метлой или хорошей оплеухой, тем самым напоминая - кто в стае главнее. По каким-то неизвестным Свордену Ферцу соображениям большеголовая тварь некогда пришла к выводу - главой здешней стаи, в которую она включала все местное население, а так же зверье, пасущееся на ягодных угодьях, является именно она и никто другой.
       Возможно, хороший пинок по брюху мог бы ее разубедить в столь ошибочном умозаключении или хотя бы заставить в нем усомниться и с большей церемонностью относиться к окружающим. Вот только никто на такой пинок не решался. Даже наоборот, тварь, умело изображавшую из себя добродушного уродца, обожали, особенно дети, которые висли на ней гроздьями, трепали за медвежьи уши, дергали за короткий хвост, а особо мелкие - даже седлали и, подгоняя хворостинкой, разъезжали по поселку.
       Кто-то по доброте душевной выстроил для твари домик, сообразуясь со своими, сугубо человеческими, представлениями - что для зверя удобно, а что нет, снабдив жилище всеми благами цивилизации, включая ванну, туалет, линию снабжения и узел коммуникаций, управление которыми опять же приспособив под неуклюжие лапы огромноголового создания.
       Но с большим интересом и любопытством обследовав предлагаемую к заселению "конуру", даже пометив ее в некоторых местах и разок воспользовавшись линией снабжения для заказа живой крысы (крысу, на удивление, доставили, однако в замороженном виде), зверь жить здесь категорически отказался, предпочтя вырыть под домом огромную нору, что можно считать за высшее проявление любезности весьма бесцеремонной твари.
       - Вы, люди, любите изображать из себя богов, - вдруг ни с того ни с сего заявила тварь, а Сворден Ферц от неожиданности споткнулся о корень дерева. - Для вас любимое занятие - отыскать мир погнуснее, и вместо того, чтобы предоставить его самому себе гнуснеть и дальше, вы с жаром принимаетесь его исправлять. При этом натягиваете на себя две маски: одну - бога, а поверх - благородного гнусоча, чтобы хоть как-то сойти за своих среди тех, кого презираете, - тварь даже остановилась от пришедшей ей в огромную башку идеи. - Да! Презираете! И исправить их хотите лишь потому, что они отвратительно воняют! А вы не любите когда кто-то отвратительно воняет. Вы любите только тех, кто воняет вратительно!
       - Приятно, - машинально поправил Сворден Ферц. Если честно, он не совсем понимал о чем толкует тварь. Впрочем, в оригинальности звериным мыслям, переложенным на человеческий язык, трудно отказать.
       - Неважно, - буркнула тварь и клацнула зубами, вырывая из земли особенно густо покрытый спелыми ягодами куст. - Если уж вам так претят гнусачи, то зачем их спасать? Уничтожить всех до единого! В распыл! - тварь в ярости затрясла головой, разбрасывая во все стороны слюни. Но тут же успокоилась и ядовито поинтересовалась: - А что, если в ваш мир богов однажды явится человек? Не вы к гнусочам, а человек - не гнусач! - к вам? С богами вы тоже особо не церемонитесь, я в курсе...
       За поворотом тропинки что-то желтело. Сворден Ферц замедлил шаг, пытаясь разглядеть источник приглушенного сияния, но стволы деревьев стояли плотно, ничего толком не рассмотреть.
       - Вы бы его опять к деревяшке приколотили? - поинтересовалась как бы между делом большеголовая тварь.
       Но поскольку Сворден Ферц ничего не ответил, свернул с тропинки и направился к загадочному свечению, то тварь последовала за ним, продолжая болтать:
       - Нет, гвозди, деревяшки, суд, пусть и неправый, бичевание - для великих гуманистов не комильфо... Здесь нужен особый выверт, столь огромное бремя вины взгромоздить на несчастного, чтобы он сам возопил о собственной смерти. Вы ведь это умеете! Чем человек может угрожать богам? Какая разница! - последние две фразы тварь произнесла не своим голосом, очень ловко спародировав кого-то очень знакомого Свордену Ферцу. - Разве может человек не оказаться гнусью, а стать равным нам, богам? Наверняка есть в нем какая-то червоточина! Есть! А как же! То подружку почем зря лупит, то ножом себя режет, то червяков после дождя спасает!
       Слушая вполуха звериные разглагольствования и не особенно стараясь им возражать, поскольку тема речений большеголовой твари оставалась для него весьма смутной, Сворден Ферц все глубже забирался в чащобу, ощущая легкое беспокойство. Причина беспокойства ему самому оставалась неясна - не боялся же он и в самом деле потеряться в двух шагах от поселка! Возможно, таково свойство человеческой природы вообще - отзываться на все неизвестное и необычное учащенным сердцебиением и адреналиновым впрыскиванием. Если бы еще эта тварь не надоедала велеречивым гундением над ухом. Но тварь и не думала униматься.
       - В том-то и проблема, что мы не знаем, чем человек может угрожать нам, богам! Ведь наше всемогущество настолько всемогущее, что мы даже камень можем сотворить, который сами поднять не сможем... Или сможем? - тварь остановилась как вкопанная от пришедшего на ум парадокса. - Сможем или не сможем? Сможем или не сможем? - бормотала она, морща и разглаживая могучий лоб.
       Ягодник стал гуще. До того редкие заросли, усыпанные спелой клубникой, теперь раздались вширь, перебрасывая усы через узкие промежутки голой земли, покрытой лишь пожелтевшей хвоей, - словно многочисленные канаты все ближе и ближе притягивали друг к другу красно-зеленые острова. Приходилось с осторожностью ставить ноги, чтобы не запутаться в неожиданно прочных отростках, не споткнуться и не упасть, точно новый великан, на мягкое ложе, погрузившись с головой в духмяную подушку ароматов земли, леса, травы, клубники и еще чего-то, похожего на запах разогретой канифоли...
       На мир наплыла луна - огромная, желтая, с прожилками багровых сосудов и дыркой посредине, которая то сжималась, то разжималась, уводя в непроглядную бездну. Странно, подумал Сворден Ферц, ведь здесь никакой луны не должно быть видно. Луна есть, но ее как бы нет... да и не луна это вовсе, а огромный звериный глаз пристально вглядывается в человека, но отнюдь не для того, чтобы оценить степень бесчувственности жертвы, ее гастрономические особенности и свежесть, а с насмешливым недоумением, более подходящим случайному попутчику, нежели безжалостному ночному охотнику.
       - А ведь я вас убивал, - сказал Сворден Ферц глазу, только бы он сгинул или хотя бы моргнул, освобождая от неожиданно крепких гипнотизирующих пут. - Убивал в вашем убежище, убивал в джунглях, убивал в поселках мутантов. Не жалел никого - ни молодняк, ни самок. Убивал как самых опасных тварей, не задумываясь, не раскаиваясь. Вы были моими личными врагами, но до сих пор не знаю, кем я был для вас.
       Огромный глаз приобрел задумчивое выражение, затуманился, будто на огромную луну пало облачко сепии. Морщинистое веко дернулось, приспустилось над выкаченным буркалом, ослабляя ту силу, что тысячами тончайших, но крепких ниток распяла Свордена Ферца на мягком ложе ягодника.
       - Проще простого управляться с богами. Они так велики, что не замечают ничего у себя под носом, - сказала тварь. - Однажды там, - зверь неопределенно мотнул огромной башкой, - взошла особенная луна. Зеленая и квадратная. И к нам вновь пришла охота. Не такая, как обычно, которую можно утолить кровью молодости или дряхлости, а настоящая, свинцовая. Тогда мы перешли реку и выгнали из норы одного из богов, который умел говорить с нами, - тварь внимательно осмотрела подушечки на передних лапах, вгрызлась в одну из них, выдирая плотный ком репьев, продолжая при этом бормотать нечто малоразборчивое. Затем вскинула башку, наклонила ее набок, на мгновение обретя жутко миленький вид забавной игрушки.
       - Ему тоже понравилось, - сообщила тварь. - Мы гнали его по лесу, покусывая за ноги, когда он начинал уставать. Ведь боги любят простоту? Сила на силу, ловкость на ловкость, зубы на зубы, - кошмарное создание ощерила мощные клыки, изображая ухмылку. - Но, наверное, он принимал все это за игру. Поэтому так и не решился никого из нас убить. Даже когда мы рвали его на части. Еще живого.
       Сворден Ферц поднялся. Бедный, бедный Б.! Их не так сложно понять, сколь сложно перевести, говаривал он, в какой-то мере прозревая собственную участь. А ведь он даже не был стражем, коротая дождливые дни в бетонном капонире у моста, что вел во владения огромноголовых тварей. Так, безвредный связной, забавно преображавшийся, когда переходил на родной язык столь любезных ему тварей. Теперь его кости зарыты где-то в чащобе. Что ж, не самая худшая участь. Разве не почетно принять смерть от того, чему посвятил жизнь свою?
       Плотная стена деревьев раздвинулась, и Сворден Ферц вместе с тварью оказались на краю обширной полянки, залитой мягким желтоватым светом. Исходил он от модуля переброски, облицованного полупрозрачными панелями цвета жухлой листвы. Модуль походил на высокий узкий стакан, заполненный фосфоресцирующей жидкостью, что просачивалась сквозь узкую щель полуоткрытой двери. Медовые потеки образовали вокруг стакана лужу, испятнанную крупной клубникой.
       Сочетание лесного лога и модуля переброски являлось настолько нелепым, что Свордену Ферцу показалось будто он спит и видит странный сон, учитывая то, что на поляне кроме них находился еще и мальчишка лет семи. Самый обыкновенный мальчишка в шортиках и курточке-распашонке. Даже лицо его показалось Свордену Ферцу знакомым. Наверняка они не раз встречались в поселке, вот только имени он его не знал, а может и забыл.
       Мальчишка сидел на корточках в нескольких шагах от модуля переброски, зябко ухватив себя за предплечья. Курточка на спине задралась, и Сворден Ферц ясно увидел выступающие позвонки. Точно загипнотизированный ребенок смотрел на стакан, а из распущенного рта тянулась ниточка слюны. В странном сочащемся свете его глаза казались неприятно белыми - без радужки и зрачков.
       В соответствии с жанром ночного кошмара у Свордена Ферца возникло какое-то липкое ощущение, что в модуле переброски находится НЕЧТО. Неприятное, отталкивающее, мерзостное, хотя опасным это назвать, пожалуй, нельзя. Как нельзя назвать опасной случайно выкопанную на огороде огромную личинку, что отвратно лопается, разбрасывая в стороны столь старательно собираемый материал для так и не случившегося метаморфоза.
       - Привет, - сказал мальчишке Сворден Ферц. - Маму ждешь? - только мгновение спустя он осознал весь мрачный юмор своего вопроса, потому как ребенок тихонько взвизгнул, покачнулся, еще больше скорчился и вперил в пришельца жуткие глаза.
       Вставшая рядом тварь довольно заухала, отчего по поляне прокатилось гулкое эхо. Сворден Ферц ухватил загривок твари и изо всех сил сжал пальцы. Зверь тут же заткнулся.
       - Не бойся, - одними губами произнес Сворден Ферц.
       - Базовые понятия некротических явлений, - непонятно сказал мальчишка. По штанишкам расплылось темное пятно. - Некробиоз и его роль в воспроизводстве саркомных биоценозов...
       Тварь клацнула зубами, мальчишка замолчал. Так и впрямь оказалось лучше.
       Странная, нереальная, гулкая тишина повисла над поляной. И чем больше в нее вслушиваешься, тем глубже погружаешься в непроницаемую, обволакивающую трясину.
       - Там что-то есть, - сказал Сворден Ферц, чтобы хоть как-то наполнить глубокий звуковой вакуум этого гиблого места.
       - Там ничего нет, - живо возразила тварь, и Сворден Ферц был готов поспорить - сказала не столько из собственного упрямства, сколько из того же самого желания - избавиться от липких объятий беззвучия.
       - Оно забавное, - мальчик протянул руку и показал пальцем на модуль переброски. - И пахнет ягодами.
       Если бы не состояние, в котором находился ребенок, то его замечание вполне можно было принять за подтверждение абсолютной безопасности происходящего.
       Ну, поставили какие-то бедолаги модуль переброски не в поселок, как о том ходатайствовали жители, а посредине леса.
       Ну, схалатничали. Ошиблись в расчетах, в конце концов. Не учли поправку на кривизну и силу Кариолиса. Не они первые, не они последние. В конце концов, и ножками можно дойти.
       Ну, не выкачали из него консервационную дрянь, а может и вообще еще не подключили модуль к сети. Подумаешь! Здесь и не такое случалось. Совсем недавно посреди леса вообще мусорную свалку нашли - тоже кто-то по небрежности опорожнил там мусоровоз. Виноватых искать уже поздно - свалка даже леском покрылась.
       Но самое забавное оказалось, что и звери приспособились оттуда всякую рухлядь тащить и для каких-то своих, звериных, целей использовать. Представляете зайца с еще заряженным апалайчиком? Или белку с фризером? Шуму тогда много поднялось, биологи понаехали, зоопсихологи, эволюционисты. В результате виноватых наказали, ученых наградили, свалку ликвидировали, животных вернули к первоначальному состоянию, за исключением тех экземпляров, конечно, которые подохли в результате неумелого обращения с нежданными дарами цивилизации.
       Остается лишь покачать головой, поцокать языком, заведя очи горе, взять ребенка в охапку и потопать в поселок. Не будь все происходящее кошмарным наваждением, Сворден Ферц так бы и сделал - и покачал, и поцокал, и дурака повалял, развлекая мальчишку, и даже оплеуху отвесил огромноголовой твари, чтобы поменьше трепалась и усерднее изображала из себя пса.
       Вот только ничего такого Сворден Ферц не предпринял, а сделал совсем иное - решительно направился в светящемуся стакану, прошлепал по ледяной луже растекающейся дряни, ухватился за ручку (она оказалось неимоверно холодной) и потянул на себя дверь.
       Следуя логике кошмаров, по всем признакам Свордену Ферцу тут предстояло проснуться, пережив перед этим неприятное, но довольно мимолетное ощущение смерти или, во всяком случае, чего-то на нее похожего - непроницаемая темнота, падение в бездну, а затем - пробуждение в поту с неистово колотящимся сердцем.
       Однако пробуждения, несмотря на увиденное, не наступило.
       Не поворачиваясь спиной к стакану, Сворден Ферц сделал шаг назад и остановился. Он не сразу сообразил, что его не пускало. Волна жуткой паники захлестнула с головой, закрутила в непроглядной мути, сдавило горло и стиснула грудную клетку, стараясь уволочь глубже в бездну вод, где кипят самые темные человеческие страсти.
       "Рука", шепнул ему кто-то в ухо, обдав неприятным, смрадным, звериным запахом, но, возможно, эта вонь и стала спасительной веревкой для Свордена Ферца, которая вырвала его из объятий ужаса на мгновение, достаточное для того, чтобы разжать заледеневшие, посиневшие пальцы и отпустить ручку двери, ведущей по ту сторону реальности.
       - Ты чего испугался? - поинтересовалась огромноголовая тварь. - Там ничего нет.
       Мальчишка прижался к Свордену Ферцу холодным, мокрым тельцем и оказался каким-то неприятно мягким, словно бы лишенным костей. Точно лягушку обнимаешь. Огромную, склизкую лягушку. И еще мокрые штанишки.
       Повернуться к стакану спиной не получилось - Сворден Ферц не смог пересилить жуткое ощущение, что стоит только подставить беззащитную спину, и таящийся в модуле переброски ужас тут же выползет, выскочит, вылетит наружу... Поэтому он медленно отступал под сень деревьев, прочь от ядовитой желтизны, которая тихо и незаметно выворачивала полянку из привычного мира в какой-то иной.
       - Там ничего нет, - настойчиво повторила тварь.
       - Ты ошибаешься, - шевельнул пересохшими губами Сворден Ферц. - Там чудеса и страхи, передай по кругу...
       - Вы никогда ничего не видите, - почти капризно сказала тварь. - Если бездонную дырку заклеить, то вы ее никогда не приметите. Я точно знаю. Вы не можете видеть то, что может видеть мой народ. Поэтому если я говорю, что там ничего нет, ты должен верить мне, а не своим глазам.
       У Свордена Ферца возникло неодолимое желание пнуть четвероногого софиста, только бы он прекратил разглагольствовать, но самоуверенная тварь уже отвернулась и потрусила к стакану.
       - Стой, - хотел крикнуть Сворден Ферц, но из горла не вырвалось ни звука. Ноги стали совсем ватными, а в голове крутилась по замкнутому кругу единая мыслишка: "Сейчас оно его, сейчас оно его, сейчас оно его".
       Распаленное страхом воображение услужливо рисовало картинку, где дьявольски упрямая и высокомерная большеголовая тварь трусцой подбегает к стакану, неловко приподнимается на задние лапы, ухватывает когтями высокую дверь, приоткрывает ее, долго, очень долго смотрит внутрь, а затем по ее телу пробегает дрожь, задние лапы приседают, тварь начинает как-то распухать, словно ее надувают изнутри, но Сворден Ферц каким-то образом понимает - не надувают, а нечто огромное, извивающееся протискивается внутрь зверя, влезает в его шкуру, безнадежно стараясь уместиться в чересчур мелковатой одежке, отчего та начинает скрипеть, трещать, большеголовая тварь пытается оттолкнуться лапами от стакана, ее огромные глаза еще больше пучатся, слюна и кровь брызжут из разорванной пасти, тварь теперь уже неудержимо раздувается, становясь похожей на нелепый воздушный шар, а затем оглушительно лопается, исчезает в фонтане разлетающихся в стороны ошметок. И лишь огромная голова избегает подобной участи, целой и почти невредимой падая под ноги Свордена Ферца, косясь на него обиженным глазом и заявляя:
       - Виноват, был неправ!
       На самом деле ничего ужасного не происходит. Дьявольски упрямая и высокомерная большеголовая тварь трусцой подбегает к стакану, неловко приподнимается на задние лапы, ухватывает когтями высокую дверь, приоткрывает ее, долго, очень долго смотрит внутрь, затем закрывает и такой же трусцой проделывает весь путь обратно, виновато опустив голову и прижав уши.
       Тварь посрамлена. Тварь уничтожена. Возможно, ей и впрямь лучше лопнуть, как мыльному пузырю, только бы избежать неминуемого унижения, когда Сворден Ферц с оттяжкой даст ей крепкого подзатыльника, со смаком и придыханием произнося:
       - С-с-с-собака!
       Но ничего подобного Сворден Ферц, конечно же, не сделал. Он лишь повернулся спиной к полянке и пошел в сторону поселка, крепче прижимая к себе мальчишку, который немножко отогрелся, обрел обычную человеческую упругость и твердость. Ребенок горячо дышал, уткнувшись в шею Свордену Ферцу, и по его дыханию тот догадался, что мальчишка спит.
       Тварь плетется сзади и угрюмо сопит. Она даже аккуратно обходит ягодники, а не прет напролом, давя клубнику. Но Сворден Ферц прекрасно знает цену ее мнимому смирению. Его хватит максимум до поселка, куда тварь наверняка ступит с ушами торчком и хвостом пистолетом. Хочется даже ехидно переспросить: "Так от кого-кого заклеили ту бездонную дырку?", но мальчишка уютно посапывает, и не хочется его будить.
       Сгустившаяся тьма вновь разбавляется светом, который пробивается из-за неохватных стволов деревьев. Гигантские даже по здешним меркам секвойи башнями вздымаются над соснами, словно над подлеском. Слабо фосфоресцирующее небо окрашивает верхушки секвой в пепельный цвет, будто их макнули в тягучую патоку, и та медленно стекает вниз бледными потоками.
       Земля под ногами запружинила. Сухие иголки перестали колоть ступни, и Сворден Ферц понял, что они вышли на дорогу. Давным-давно обездвиженная, она все еще сохраняла запас тепла, не такого уютного, какой обогревает промерзшего странника у растопленного камина, а неопрятного, угловатого, словно и не тепло это вовсе, а крошечные разряды впиваются в тело, гальванизируя застывшие от холода мышцы.
       Бредущая позади тварь шипит и ругается. Ругается она смачно - на всех известных человеческих языках, демонстрируя то ли свою эрудицию, то ли испорченность. Если бы мальчишка не спал, Сворден Ферц обязательно прервал столь захватывающий экскурс в инвективную лексику хорошим пинком, на который тварь напрашивается аж от самого берега. А так остается только слушать. Особенно часто тварь повторяет:
       - Dummkopf! Rotznase!
       Судя по тому, с какой выверенной артикуляцией она их произносит, тварь обожает эти словечки. Причем выговаривает их с явным привкусом пародирования кого-то очень знакомого Свордену Ферцу. Не то чтобы он слышал подобное непотребство из уст имярека (тем более, что и вспомнить - кто же это такой Сворден Ферц пока не мог), но манера выговаривать слова веско, мрачно, филологически точно вызывала ощущение ускользающего узнавания.
       Мальчишка продолжал спать, безвольно опустив руки, отчего нести его стало еще более неудобно - приходилось поддерживать за спину, чтобы он не опрокинулся назад. Так иногда делают совсем малые дети, чем-то очень обиженные, даже во сне желая оттолкнуть от себя виноватых взрослых. Порой он и вовсе начинал возиться, словно пытаясь освободиться от крепких объятий, спуститься на землю и уже собственными ногами топать в поселок.
       Сворден Ферц не возражал бы, но чувствовал - мальчишка спит, и все его движения лишь отражение снов. Странных и беспокойных снов, похожих на осколки разбитого зеркала, в которых мальчишка плутал, не находя выхода из абсурдных кошмаров и кошмарных абсурдов. Их тяжкие испарения просачивались сквозь поры кожи, осаживаясь капельками пота на висках и верхней губе ребенка.
       - Зря ты его взял, - вдруг выдала тварь, прекратив ругаться. - До меня только сейчас дошло - зря ты его взял.
       - Нужно было оставить ребенка в лесу? - риторически спросил Сворден Ферц.
       - Да, - тварь протрусила немного вперед и, повернув голову назад, вперила тяжелый взгляд в ношу Свордена Ферца. - Его нужно оставить в лесу.
       - Чем же он тебе не угодил? - поинтересовался Сворден Ферц.
       Теперь, когда до поселка осталась пара шагов, и между деревьев уже видны выложенные камнями аккуратные тропинки с витыми скамейками и столбиками освещения, он не прочь поболтать со зверем на отвлеченные темы. И не беда, что тварь выбирает какие-то злые, звериные поводы для разговора. Тварь она и есть тварь.
       - Это неправильный детеныш! - резко заявила тварь,остановившись и преградив дорогу.
       - Вот те раз! - от изумления Сворден Ферц даже остановился.
       Несмотря на зверский вид и отвратительный характер тварь раньше как-то не позволяла себе высказывать подобные суждения о ком-то или о чем-то. Конечно, ей многое не нравилось в окружающем мире, но в чем-чем, а в стремлении переделать его под себя тварь сложно было уличить. В том-то и заключалась сила огромноголовых - они обладали потрясающей приспособляемостью и пластичностью к тем условиям, в которых решили жить. Они неукоснительно придерживались не ими заведенного правила: "Пришел в Рим - будь римлянином", во всех его возможных коннотациях, включая брюзжание по любому поводу, высокомерие, язвительность, кои однако оставались лишь словами, легко прощаемые великодушными богами приблудившимся к ним зверушкам.
       А если твари и обделывали свои делишки, самыми скверными из которых (с большой натяжкой) можно назвать потакание своим звериным страстям, то совершали их тихо, вдали от посторонних глаз. Собственно, не в последнюю очередь из-за этого многие подробности их общественной жизни в стае, брачные обряды, особенности воспитания молодняка до сих пор оставались тайной за семью печатями для охочих до подробностей звериной интимной жизни ксенобиологов и зоопсихологов.
       - Брось его! - потребовала тварь, встопорщив шерсть на загривке. Глаза ее выпучились, обрели злой красноватый оттенок, губы растянулись, обнажив клыки.
       - Это ребенок, просто ребенок, который заблудился в лесу, - терпеливо объяснил Сворден Ферц. - Я его знаю, видел в поселке.
       - Как его зовут? - въедливо спросила тварь. - Где он живет?
       - Я не могу знать всех по имени, - постепенно свирепея заявил Сворден Ферц. - И кто где живет. Но с этим мальчишкой мы точно встречались!
       Почему он оправдывается? - вертелась на задах назойливая мыслишка. С какой стати он должен давать объяснения какой-то там говорящей собаке?! Конечно же, не должен и не обязан. И вполне в его праве не разводить тут дискуссии - кто настоящий, а кто только вчера вылез из грязной норы, а просто-напросто по-хозяйски отвесить разжиревшему огромноголовому псу хорошего пинка под толстый зад. В конце-то концов, тварь он дрожащая или имеет право поступиться законами гостеприимства?!
       Но при всем этом вполне объяснимом, казалось бы, раздражении от попытки вмешательства какого-то там четвероногого - даже не друга, а так - попутчика, Сворден Ферц различал в себе какую-то тень неуверенности, сомнения в исключительной обусловленности столь милосердного поступка гуманизмом, любовью к детям и правилами человеческого общежития. И наличие подобной тени еще больше раздражало его, как раздражает крошечное пятнышко грязи на чистейших и белоснежных одеждах.
      
       - Обычный ребенок, - подтвердил Доктор, сворачивая стетоскоп. - Немного утомленный, но сон и еда все исправят. Лучше его сейчас не будить.
       Сложив инструменты в чемоданчик, Доктор скрылся в доме и вскоре вынес огромный плед, которым и накрыл свернувшегося калачиком на разложенном кресле мальчугана.
       - Так вы говорите, что наш четвероногий друг категорически возражал, чтобы вы вернули дитя в поселок?
       Четвероногий друг к этому моменту уже вылакал целое блюдо молока, оставив после себя неопрятную лужу, поскольку хлебал жадно, и брызги летели во все стороны, а затем, не сказав ни слова, тихо исчез во тьме, отправившись, судя по всему, на охоту. Миска с консервами осталась нетронутой, что свидетельствовало о высшей степени неудовольствия огромноголовой твари.
       - Да, - неохотно подтвердил Сворден Ферц. - Можно сказать и так - возражал. А можно - искренне недоумевал. Или - высказал альтернативную точку зрения.
       - Вы раздражены, друг мой. И чем-то обеспокоены, - Доктор удобно расположился в плетеном кресле, скинул тапочки и протянул голые ступни к лестнице, откуда дул теплый сквозняк. - Вам тоже не мешает покушать и выспаться.
       - У вас, Доктор, один рецепт для всех и на все случаи жизни? - несколько ядовито заметил Сворден Ферц.
       - Душа человеческая - материя тонкая и неопределенная. Она не терпит хирургического или медикаментозного вмешательства, знаете ли... Что может прописать врач страждущему? К тому же, только в последнее время мы, кажется, приходим к пониманию, что человеческая психика даже не бинарна, как это имеет место на пренатальной стадии развития, а многократно отражена во всех, кто нас окружает. Мы, если угодно максиму, всего лишь наложение представлений мира о нас самих.
       Сворден налил из самовара кипятку и принялся его шумно прихлебывать. Доктор покосился на него и усмехнулся:
       - Вы знаете, друг мой, по поселку бродят самые дикие слухи о том, что из себя представляет вот этот древний агрегат?
       - М-м-м... - пожевал губы Сворден Ферц. - Судя по всему - приспособление для кипячения воды?
       - Вы видите здесь источник тепла? Подвод энергии? Инерционный трансмиттер потенциала шумановского резонанса?
       - Хм... Действительно...
       - Видите ли, друг мой, данное приспособление действительно предназначено для нагрева и кипячения воды, но исключительно за счет энергии сгорания тонко наструганного дерева и сапога.
       - И сапога? - не поверил своим ушам Сворден Ферц.
       - И сапога, - с удовольствием подтвердил Доктор.
       Выждав почти драматическую паузу, Доктор принялся объяснять Свордену Ферцу все тонкости доведения воды ключевой до кипения исключительно за счет реакции горения стружек смоляных при усиленной вентиляции сапогом кирзовым.
       - Так вот, к чему это я, - задумался Доктор, тонкими длинными пальцами разминая нижнюю челюсть, словно устав от длинной речи, произнесенной к тому же на чужом языке с преобладанием шипящих звуков и открытых слогов. - Да, к чему я веду? Если кому-то все-таки взбредет в голову, что данный агрегат представляет собой холодильную установку, для приготовления охлажденного лимонада в жаркий денек, то ничто не помешает ему набить камеру сгорания не стружками смолистыми, а сухим льдом, например.
       - Самовару от этого не будет ни жарко, ни холодно, - выдал Сворден Ферц. - А вот вы, наверное, огорчитесь.
       - Огорчусь, - развел руками Доктор. - Но я использую сей пример лишь в качестве метафоры. Представьте, что будет, если душу, предназначенную к горению, вдруг начнут набивать сухим льдом.
       - Хм... Имеете в виду, мир начнет строить относительно вас сосем иные предположения, нежели есть на самом деле?
       Доктор зачерпнул из вазочки варенья, осторожно положил в рот, пожевал, запил чаем. Делал он это неторопливо, обстоятельно, тем самым выдавая свой поистине мафусаилов век, когда чудовищное бремя опыта настолько замедляет внутренний бег времени, что составляет огромного труда подстроиться под ритм внешней жизни.
       - Был в моей практике любопытный случай, - Доктор отставил чашку и откинулся на спинку стула. - Даже не то, чтобы любопытный с врачебной точки зрения, сколько, так сказать, житейской... да, житейской... Произошло это еще в мою бытность надзирающего врача-наставника в некоем санаториуме на берегу прелестного озера... Знаете, друг мой, старость - чертовски любопытное состояние души и тела. После какого-то порога все, происходящее с тобой, начинает восприниматься как дела вчерашнего дня... да, вчерашнего дня... Дело не в том, что ты сохраняешь в памяти яркий образ происходящего, вовсе нет! Старческий маразм еще никто не отменял. Успехи нашей геронтологической науки пока заключаются в том, что к последнему порогу вы приходите не руинами, а развалиной, ха-ха-ха! Но если нечто ухитрилось ускользнуть из костлявых лап небезызвестного Альцгеймера, то оно обладает, как бы поточнее выразиться, необъяснимой свежестью бытия... да, бытия...
       - Что малые, что старые, - брякнул Сворден Ферц и испугался - Доктор, несмотря на благодушие, отличался исключительной обидчивостью.
       Но увлеченный рассказом Доктор пропустил замечание гостя мимо ушей.
       - Так вот, в бытность мою надзирающим наставником врача в том санаториуме, который, надо заметить, почти не пользовался популярностью в силу своей, так сказать, комфортабельности, ибо молодежь у нас не мыслит отдыха без глухих дебрей, гнуса и сыроедения, появилась в моей вотчине Афродита озерная... да, озерная... - Доктор мечтательно поднял глаза к потолку и потер сухие руки. - Вышла она из прозрачных озерных вод, прекрасная, как богиня. Представьте, друг мой, длинные волосы цвета вороного крыла, ослепительно белая кожа, глаза... да, глаза... - Доктор аж зажмурился. - Представили?
       - Как наяву, - заверил Сворден Ферц.
       - И вот эта красотка буквально нападает на меня и требует... да, представьте себе, требует самого тщательного врачебного обследования! Скажу без ложной скромности, глаз у меня на такие вещи наметанный, как никак прежде чем встать на вечную стоянку в богом забытом санаториуме ваш покорный слуга хорошенько покуролесил... тьфу, что я говорю! поколесил по городам и весям, побывал в таких переделках... да, переделках... Короче, глаз у меня наметанный, я вполне вижу, что с красоткой все в абсолютном порядке, хотя некоторые признаки легкого нервного истощения наличествуют. Но при столь тонкой нервной организации это и немудрено... да, немудрено...
       - Специалистка по спрямлению чужих исторических путей? - предположил Сворден Ферц, самым внимательнейшим образом рассматривая ногти.
       - Что?! - Доктор аж задохнулся от подобной нелепости. - Специалистка по спрямлению чужих исторических путей?! Друг мой, только абсолютная медицинская безграмотность извиняет вас за столь чудовищное, да, чудовищное предположение! Впрочем... - Свордену Ферцу почудилось, что Доктор из-под нависших седых бровей бросил на него подозрительный взгляд. - Откуда вам знать! Но столь же безумная идея пришла не только вам в голову... Сказать по правде, ей вообще было бы противопоказано заниматься хоть чем-то, что связано с риском для жизни. Представляться донной Анной на сцене - это, знаете ли, одно, а - доной Оканой в каком-нибудь вонючем средневековом городишке - совсем другой! - и тут Доктор хихикнул. - К тому же, насколько я информирован о брачных предпочтениях исторически спрямляемых народов, некие косметические особенности тела этой дивы категорически шли вразрез с представлениями о естественности наших разлюбезных аборигенов!
       - Вот как, - пробормотал Сворден Ферц. - Любопытно.
       - Мне, конечно, тогда строить какие-либо предположения было недосуг, хотя любопытство потакало завести беседу о чем-нибудь этаком... да, этаком... Но долг врача, хоть и всего лишь надзирателя, заставлял прежде диву обследовать, накормить, да спать уложить, знаете ли... Думаю, что не открою никакой врачебной тайны или, помилуй бог, тайны личности, если скажу, что физическое состояние моей прелестной гостьи оказалось близко к тому же совершенству, что и ее внешность, да простите мне стариковскую неуклюжесть в выражении искреннего восхищения!
       Мальчишка заворочался под одеялом, выпростал руки, засучил ногами, сбивая его с себя, повернулся на бок и тяжело засопел. Сворден Ферц потянулся и поправил одеяло - в ночном воздухе протянулись ощутимые ледяные паутинки, касание которых голой кожи вызывало мурашки.
       Поселок постепенно погружался в сон, а вместе с ним и окружающий лес, чьи звуки потеряли дневную гулкость, постепенно сходя на нет, словно могучие деревья погружались в вязкую субстанцию воцаряющихся над миром человеческих снов.
       - Где же он? - Доктор посмотрел на часы.
       - Здесь, здесь, - буркнули из темноты, как будто только и дожидались столь озабоченного вопроса.
       Темное облако возникло на лестнице, огромная, бугристая ладонь вплыла в круг света, точно псевдоподия биоформа, отыскивающая путь к материнскому организму, вцепилась в перила с такой силой, что Свордену Ферцу показалось - еще крошечное усилие, и те разлетятся в щепки. Затем на пороге веранды заклубилась, постепенно обретая твердость, высоченная фигура, затянутая с ног до головы мимикридным комбинезоном.
       - И сколько же ты там торчал? - Доктор взял еще одну чашку и наполнил ее отваром.
       - Люблю послушать твои байки.
       - Это не байка, это случай из практики, - поправил обидчиво Доктор.
       Старик окончательно воплотился, при этом то ли комбинезон оказался той же степени дряхлости, что и его хозяин, то ли нечто присутствовало в лесном воздухе, что сбивало с толку химизм невидимости, но по серой ткани пробегали разноцветные полосы, создавая странное ощущение - будто смотришь кино по скверно настроенному приемнику.
       - Что скажешь?
       - Это он?
       - Да.
       Старик шагнул к спящему ребенку, наклонился к нему, пристально разглядывая лицо. Затем осторожно взял его руку, провел указательным пальцем по сгибу локтя. Отпустил, потер лысину в глубокой задумчивости.
       - Ну что? - нетерпеливо спросил Доктор.
       - Толком ничего не выяснил, - признался Старик, устраиваясь в плетеном кресле. - Никаких сообщений об утерянном ребенке по официальным каналам. По неофициальным - тоже ничего обнадеживающего...
       - Что значит - по официальным, неофициальным? Ребенок потерялся! И точка! - Доктор хлопнул по колену.
       - Не горячись, - Старик отхлебнул отвар. - Береги печень.
       - Моя печень в абсолютном порядке, знаешь ли, - Доктор заботливо потер бок.
       - Официальный канал - то, что идет сразу в информаторий, - пояснил Сворден Ферц. - Сообщения о заблудившихся детях, например. А неофициальный служит для передачи классифицируемой информации. Например, о побеге опытного экземпляра хомо супер.
       - Это - экземпляр? - Доктор резко повернулся к Старику.
       - Насколько я могу судить по внешним признакам - не похоже. Обычно они маркируются на запястье или сгибе локтя, хотя может иметься генетическая метка... Но у меня нет аппаратуры ее засечь.
       - И что будем делать?
       - Ждать, - пожал плечами Старик. - Нам выпадает редкий шанс узнать о себе кое-что новенькое...
       - Это что же? - подозрительно спросил Доктор.
       - То ли мы - компания законченных мразматиков, готовых святить воду лишь заподозрив запах серы, то ли старые боевые кони, заслышавшие звук военной трубы.
       - Это уже не новенькое, - поставил диагноз Доктор. - Утром окажется, что очередная мамаша хватилась дитя, которое, как она считала, ушло ночевать к бабушке, и только звонок бабушки любимому внуку, по которому ужасно соскучилась, поставит на уши всю службу ЧП. А два старых маразматика и один молодой маразматик с чувством исполненного долга отправятся спать.
       - Хотелось бы, - зевнул Сворден Ферц. - Поспать, - счел своим долгом пояснить он, - а не прослыть маразматиком.
       - Я думаю, мы должны отпустить молодого человека, - предложил Старик. - А мы с тобой и нашей бессонницей можем и дальше почаевничать...
       - Попрошу без обобщений, - потребовал Доктор. - У меня отроду не случалось бессонницы. Я всегда спал и сплю аки младенец.
       Сворден Ферц встал, шагнул к двери, но вдруг вспомнил:
       - А ведь я так и не узнал, что дальше произошло с вашей Афродитой.
       - Ничего интересного, - махнул рукой Доктор. - Первый официально зарегистрированный случай синдрома Палле, вот и все. Так что ваш покорный слуга вошел в анналы медицины в качестве крошечного примечания для специалистов... да, специалистов...
       - А вот я помню, - начал Старик, но Сворден Ферц закрыл дверь и больше ничего не услышал.
       Дерево даже теперь все еще поражало размерами. Комнаты располагались в несколько ярусов - вверх, к кроне, и вниз, к корням, занимая обширные пустоты. Кое-где даже имелись настоящие окна, хотя это и не поощрялось - все-таки дерево жило и росло столетиями до прихода сюда человека и останется жить и расти тысячелетия после того, как здешний поселок опустеет.
       Предыдущий хозяин вообще предпочитал естественность, отчего коридоры и комнаты претерпели лишь минимальную отделку. Никаких сервисных полов, всасывающих мусор и выталкивающих навстречу утомленному путнику сублимированное седалище, которое тут же расправляло мягчайшую емкость для приема и убаюкивания обессиленного тела. Никаких линий доставок и прочих камер переброски, а иже с ними и тысяч других мелочей обустроенного быта, кои не замечаешь, пока в них не возникает нужда, или вдруг оказываешься в такой глуши, где обычный унитаз по неразумению воспринимается шедевром керамического искусства.
       Вот и сейчас Сворден Ферц шел по коридору, освещенному лишь слабым свечением стен. Присмотревшись, можно было увидеть мириады крошечных огоньков, медленно плавающих в толще материнского дерева, - зародыши будущих гигантов, что в предназначенное для них время упадут в благодатную почву и вознесутся в неимоверную высь необъятными кронами. Если приложить к поверхности ладонь, то, словно почуяв ее тепло, огоньки оживут, засуетятся, устремятся к ней десятками ручейков, постепенно собираясь в огромный слепящий шар, заливающий коридор теплым и каким-то уютным светом.
       Сворден Ферц поднимался по лестнице из складок внутренней полости, двумя руками держась за стены, пока не почувствовал легкого жжения в кончиках пальцев. Он оглянулся и увидел как вдоль его пути пролегла ярчайшая полоса, сложенная из крошечных спеклов. Она быстро размывалась внутренними потоками древесных соков, словно инверсионная полоса самолета, разрываемая в клочья стратосферными вихрями.
       В комнате он не стал включать свет, а лишь распахнул пошире окно и посидел на подоконнике, отставив в сторону горшок с крошечным, но очень древним деревцем, похожим на миниатюрный дуб, узловатыми корнями вцепившийся в каменистую почву. Снизу доносились звуки разговора стариков. Прислушиваться Сворден Ферц не стал, хотя ему показалось, что он слышит и детский голос, отвечающий на какие-то вопросы.
       Мировой свет уступил место слабому фосфоресцированию низких небес. Необозримое лесное море захлестывало сушу, чем дальше, тем плотнее смыкая ряды, постепенно превращаясь из полярного лога в джунгли, если только можно вообразить себе подобные джунгли в самой низшей точке мира, совсем рядом с перегибом.
       Тем не менее, если спускаться и дальше вниз (или подниматься вверх - здесь это роли не играло), то на смену густым ягодникам придут заросли карликовых деревьев, сплетающихся в плотный, непролазный ковер, скрывающий под собой и топи, и озера, и даже горячие источники, что изредка взрываются фонтанами дурно пахнущей грязи, окатывая до самых крон невозмутимо возвышающиеся секвойи.
       Стелющиеся по земле деревца хватались ветками за могучих собратьев, оплетали их, стараясь дотянуться до скудного мирового света багровыми листьями вечного увядания. Поселковая ребятня развлекалась тем, что отыскивала укутанную в плотный каркас таких вот лиан секвойю и взобралась по ней как можно выше, стараясь разглядеть отроги Белого Клыка или мрачные зубцы кальдеры.
       - Любуешься?
       Только сейчас Сворден Ферц ощутил его присутствие, будто к спине приложили свинцовый брусок. Он всегда появлялся незаметно и неожиданно, а еще - неприятно, как умел делать только он. Словно в комнату внесли и положили на кровать тщательно упакованный в непроницаемый футляр кусок перегнившего мяса, которое вроде и не пахнет, и не терзает взор гангренозными вздутиями, но само осознание его присутствия помимо воли заставляет ощущать легкий привкус мертвечины.
       - Как ты сюда попал? - спросил Сворден Ферц, так и не обернувшись в незваному гостю.
       - Ты всегда об этом спрашиваешь, - со смешком заметил он. - И воображаешь всякие гадости. Но если тебе так спокойнее, то пусть я прошел ходами древоточцев. Забавные создания, скажу тебе... Есть у них увлечение - освобождать миры от разумной жизни. Прогрызают в них дырки, впрыскивают какую-то гадость, от которой на башке волосы выпадают и кожа морщится, а затем предлагают всем в дырки попрыгать - мол, там только ваше спасение и есть.
       - Никаких других миров нет, - возразил Сворден Ферц. - Согласно современным взглядам, мир представляет собой газовую полость, на внутренней поверхности которой и живут люди, а в ее центре располагается атмосферное сгущение, именуемое мировым светом, периодически вспыхивающее и угасающее. Доказать это просто. Встаньте на берегу и наблюдайте за отходящим от берега кораблем...
       - Очень интересно, - холодно подтвердил он. - Любопытно было бы послушать лекцию о неклассической баллистике, но как-нибудь в другой раз.
       - Твоих клешней дело? - резко спросил Сворден Ферц.
       - Какое? - деланно удивился он.
       - Там... в лесу...
       Он тихонько засмеялся, точно некто стиснул гниющую плоть, заставляя лопаться гнойные волдыри.
       - Так ты поэтому промолчал! А я-то голову... - он осекся, сообразив, что проговорился. Но помолчав, добавил: - Это не я. Хотя чертовски изобретательная штука!
       Сворден Ферц отвернулся от окна и посмотрел на гостя.
       Когда-то его звали Гендоз Ужасный, сейчас же величали Прекрасным. Он выполз из каких-то жутких болот в зонах Выпадения и Одержания - то ли отброс отвратительных экспериментов, то ли их побочный продукт, то ли плод внутривидового скрещивания, - скособоченный, покрытый вонючей шерстью, полуслепой, гниющий, надрывно воющий, истощенный до такой степени, что глотал все, попадавшее ему в клешни.
       Никто не знал сколько он вот так полз через лес, оставляя позади себя склизкий след гнили и нечистот, хватаясь за кусты, отталкиваясь рахитичными, полуразвитыми задними конечностями, которые и ногами никто не осмелился назвать, извиваясь раздавленным червяком-выползком, жестоким милосердием какого-то бога перенесенного с запруженной пешеходами дорожки на безопасную обочину, где и оставлен подыхать.
       Вот только подыхать он отказался.
       Подобранный и если не обласканный, то, во всяком случае, получивший причитавшуюся ему долю милосердия, высвобожденный из мерзейшей темницы своей плоти и облаченный в подобающий совершенному творению телесный облик, Гендоз Прекрасный, тем не менее, сохранил в глубине души изначальную порченность, что отравляла его существование среди людей как богов.
       Если людоеда взять в высокие чертоги, отмыть, позитивно реморализовать, втиснуть в его башку все сокровища духа и разума, то ничего другого от него ожидать и нельзя, кроме разочарования в богах, оказавшихся на поверку такими же смертными, со всеми вытекающими отсюда гастрономическими предпочтениями дикаря, и озлобленности по отношению к ним же, совершившими по неразумению столь подлый акт обмана. И пусть возвращению к людоедским привычкам мешали установленные в его башке моральные запреты, он бы наверняка своим извращенным умишком отыскал пути как подгадить своим незваным благодетелям.
       Тоже произошло и с Гендозом Ужасным. Злой волей исторгнутый из клоаки Одержания, заново сшитый, излеченный, одаренный нечаянным всемогуществом, превращенный в Гендоза Прекрасного, чьим полным правом являлось вкушение небесной амброзии, он стал несчастнейшим из несчастных.
       Он обрел всемогущество и тем самым превратился в бессильного из бессильнейших, ибо условием реализации всемогущества являлось непричинение вреда кому бы или чему бы то ни было. А поскольку он (да и не только он) и вообразить себе не мог хоть самого ничтожного божественного акта, чьим отдаленным следствием не оказывалась крохотная слезинка ребенка или оторванная лапка насекомого, то ему ничего не оставалось делать, как в бессильной ярости клацать клешнями.
       Родись он не Гендозом Ужасным, а каким-нибудь Аратой Прекрасным, и не здесь, а в каком-то гораздо более ужасном и мрачном мире (если бы иные миры могли существовать в бесконечной небесной тверди), и не превратившись милосердием людей как богов в богоподобие - Гендоза Прекрасного, а истерзанного ненавистью мрази, искалеченного, превращенного в Арату Горбатого, втоптанного в нечистоты и оплеванного, гонимого и казнимого, он бы оказался неизмеримо счастливее и не задумываясь обменялся местами, телами и судьбой со своим придуманным альтер-эго.
       - Ты должен снова помочь мне, - сказал Гендоз Прекрасный, и теперь в его голосе не чувствовалось ни яда, ни гнили, а лишь безмерная усталость, более присталая творцу всего сущего, обнаружившего провидением божьим врожденное и неизбывное повреждение его образа и подобия.
       - Нет, - покачал головой Сворден Ферц. - Я и так уже непозволительно много тебе сделал.
       - Зачем ты вообще пришел сюда! - с отчаянием воскликнул Гендоз Прекрасный и ударил кулаком по ручке кресла. - Зачем подарил надежду! Среди слепых и одноглазый - король, среди же богов лишь несовершенный человек всемогущее их...
       - Это твои выдумки.
       - Нет, - он тяжело мотнул головой. - Нет, ты не понимаешь...
       - Чего же?
       - В мире совершенства несовершенство - самое неотразимое оружие! - почти выкрикнул Гендоз Прекрасный, вцепившись в кресло так, что подлокотники захрустели. - Только ты можешь взорвать всю эту... все это... - он затих и опустил голову на грудь.
       Свордену Ферцу показалось что гость заснул, но тот пошевелился и пробормотал:
       - Зачем ты только явился сюда... подарил несбыточную надежду... я во всем привык полагаться только на себя, но твое появление сделало меня слабым... даже когда я выползал из клоаки, из Одержания, я был сильнее, чем сейчас... во мне жила настоящая ненависть, ненависть ко всем и ко всему, подлинная ненависть, а не тот протез, что пришлось сделать для своей души, чтобы вспомнить - как же это - хромать...
       А затем Гендоз Прекрасный исчез. Как будто одним щелчком отключили голограмму. Вот он только что сидел в кресле, а миг спустя - кресло пустует, и лишь морозное облако расплывается по комнате.
       Сворден Ферц зябко поежился и нырнул под одеяло.

    Глава восьмая. КАМЕННЫЙ АРХИПЕЛАГ

      
      
       Щелкнули зажимы на запястьях и лодыжках. Ледяной метал впился в спину и затылок стылым поцелуем. Кожа ощутила все зазубрины, все заусенцы креста, неряшливо сваренного из ржавой арматуры. Длинная игла вошла под сердце, наполняя тело анестезирующим безразличием. Двумя пальцами прихватив плоть на груди и оттянув ее, человек отработанным движением пронзил складку крючком. Треугольная штука с округлыми вершинами, откуда торчало по острой загогулине, повисла на теле. Кровь крохотными капельками проступила из раны.
       - Готов, - пробурчал человек. - Можно воздвигать.
       - Погоди, - сказал другой. Яркий луч света ударил в глаза.
       Сворден сузил зрачки, но так ничего и не смог разобрать в мутном мареве.
       - У тебя почти нет шансов, здоровяк, - сказал другой, поводя фонарем из стороны в сторону. - Почти. И в этом твое возможное спасение. Если доберешься до ледяной пещеры, то не убивай всех. Из одного-двоих сделай "скотинок", а иначе сдохнешь. Понял?
       Сворден хотел ответить, что ничего не понял, но язык распухшим куском мяса заполнял рот, не давая вырваться ни единому звуку.
       - Пошел!
       Что-то лязгнуло, металлическая ферма дернулась и начала медленно подниматься. Тело Свордена соскользнуло вниз, но железные зажимы держали крепко. Наверное, боль должна пронзить его, но он ничего не чувствовал, превратившись в кусок промороженной человечины.
       Голова безвольно повисла, и лишь глаза сохранили толику жизни. У подножия продолжал стоять тот, что с фонарем, а другой, присев на корточки, копался в снятой со Свордена одежде.
       - Что возьмешь? - спросил копавшийся.
       Другой посветил фонарем на вещи:
       - Ботинки.
       - Ботинки хорошие, - одобрил тот, что на корточках. Вытащил их из кучи и взвесил на руках. - Отличная вещь.
       - Давай сюда.
       - А не жирно? Ты и с другого ботинки взял...
       Тот, что с фонариком, не раздумывая пнул в лицо сидевшего. Ботинки разлетелись в стороны. Сидевший на корточках перекатился на спину, зажимая лицо. Между пальцев текла кровь. Стоявший беззаботно засвистел, посветил в лицо Свордену и вроде даже как подмигнул:
       - Вот так оно и бывает.
       Упавший перевернулся на живот и поднялся на четвереньки, встряхивая головой, отчего стал похож на отощавшего копхунда. Человек с фонариком сплюнул, слегка разбежался и пнул тому в живот. Однако стоящий на четвереньках невероятно ловко извернулся, перехватил ногу, нанесшую удар, дернул. Фонарик вылетел из руки и покатился по бетону, вырывая из мглы остовы чего-то невообразимо древнего.
       Две тени завозились у подножия фермы, на которой висел Сворден. Они походили на рычащих падальщиков, дерущихся за кусок гнили.
       - Пусти... - хрипел один.
       - Мое... - взвизгивал второй.
       - Ботинки...
       - Отдай...
       Язык постепенно оттаивал. Он уже не лежал во рту слизнем, что умудрился заползти в глотку и издохнуть, сочась мерзкой жидкостью, от которой из желудка поднималась ответная волна едкой желчи. Сворден сосредоточился на кончике языка, и ему показалось, что тот шевельнулся. Крохотное движение, предвещающее пробуждение анестезированного тела.
       Липкий туман, застилавший глаза, постепенно рассеивался, превращаясь из непроницаемой тучи мельтешащего гнуса в редеющие облака мух, сквозь которые проступали, проявлялись ржавые останки.
       Нагромождение циклопических сооружений - не только по размеру, но и по загадочному происхождению, ибо разум отказывался нащупать хоть какую-то аналогию корчащимся линиям, агонизирующим плоскостям, судорожным объемам, подвластным, наверное, восприятию лишь одноглазой людоедской логике. Ощущалась почти физическая боль от непроизвольных попыток проникнуть за ощетинившийся фасад нечеловеческого мира, где стражи легко превращались в смердящих обозленных псов, зубами вцепившихся друг в друга.
       - Пирату место на кресте, - сказал человек с длинными прямыми волосами, прислонившись к ферме.
       Любопытно, но Сворден сразу узнал его.
       - Еще один круг безумия внутри бесконечного странствия. Забавно, не находите? - неуместная вежливость без грана примеси, словно чистейшая жидкость, что отказывается замерзать, следуя физическим предустановлениям фазовых переходов.
       Человек вытащил кусочек проволоки и принялся вычищать грязь из под ногтей.
       - Вечная мистерия полузабытой конгрегации, - встряхнул волосами, рассыпая глубокую черноту по плечам. - Почему бы не извлечь из спящей души нечто менее мучительное и более подобающее полуденному солнцу?
       Взгляд глубоко посаженных глаз впивается в лицо Свордена паучьими лапами. Губы сжимаются в неприметную ниточку. Бледная рука вытягивается ладонью вверх, знаком узнавания змеится от запястья до сгиба локтя неряшливый шрам.
       - Неужто вина? - рот презрительно кривится. Шевелится выбритая до синевы нижняя челюсть, приспосабливаясь выплюнуть нечто лающее и даже рычащее. - Все кругом виноваты. Непрерывная цепь вины, длиной в сорок тысяч лет. Дурацкие баклашки давно позабытых детских игр во всемогущего Творца. Как вам такая гипотеза? Уж не на это вы намекаете в столь впечатляющем спектакле? - длинноволосый закашлялся, то ли неудачно пытаясь изобразить презрительный смех, то ли впрямь веселясь.
       - Как там? Как там? Тот несчастный старик, что пытался втиснуть нечеловекоразмерную логику в прокрустово ложе столь примитивных догадок, плесенью взошедших на давно прокисшем кровавом бульоне Флакша? Menschliches, Allzumenschliches...
       Сворден разлепил губы, и густая жидкость хлынула по подбородку, по груди, по ногам. Кислая бурда оттаивающего полутрупа.
       - Я... Я... - утробный хрип, обращающий личное местоимение в междометие на границе смерти и жизни.
       Человек вежливо подождал, давая возможность Свордену процедить сквозь легкие, глотку, голосовые связки и сурдину все еще неповоротливого языка то, что ему так хотелось сказать. Но распятое тело отказывалось подчиняться невыносимому желанию прорваться сквозь завесу немоты.
       - Сломали жизнь? Исковеркали судьбу? Отняли самое дорогое? Не слишком ли много оправданий, чтобы втоптать самого себя в грязь бессмысленности, откуда и впрямь не восстать без искупительной жертвы? Вот вам еще измышление, ничем не хуже этих ваших насекомых и плотоядных.
       - ...оч... ...оч... - пунктир агонии, позаимствованная тень смерти, чтобы клекотанием вырвать из себя продолжение того важного, которое Сворден не мог не сказать длинноволосому человеку.
       - Сжечь все мосты, дабы рискнуть стать живым. Разве не это почувствовали и вы в первый раз? Вы уничтожили железку, перенесшую вас в жуткий мир подлинной жизни. А что должен был уничтожить я? - человек вцепился в волосы на макушке длинными бледными пальцами, больше уместными талантливому пианисту, нежели бездарному функционеру неумолимой поступи истории.
       - ...ень... ...ень... - два пса продолжают грызню, в клочья раздирая рубища, то катаясь неразличимым клубком, то замирая в странных полузвериных-получеловеческих позах друг перед другом, раздувая щеки и брызгая кровавой слюной.
       - Поступить по древнему рецепту? Убить лучшего друга и обвинить в этом злейшего врага? Что ж... Мне всегда давался спецкурс средневековой интриги. Помнится нам преподавал весьма занятный старичок, у которого кого-то там убили. Лучший урок - урок смерти, не так ли? - человек поднял вверх бледное лицо и жутко осклабился. - Тот однофамилец моих... гм... ну, скажем так, прародителей, хорошо это понимал. Как, кстати, он? Совесть не мучает? А геморрой?
       - ...ви... - Сворден вытолкнул из глотки еще шевелящийся кусок мяса, изверг из себя слизистую мерзость.
       Длинноволосый наклонился к подножию, точно желая внимательнее рассмотреть овеществленную гниль вины. Потрогал пальцем, вытер испачканный кончик о столб.
       - А вот интересно - почему именно программа? - вскинулся человек. - Почему он всегда толковал о какой-то программе? Из-за дурацких баклашек? Или так уверовал в Теорию Прививания? А? Почему, собственно? Как вам такая гипотеза - на меня вышли мои... - человек потер подбородок, - все никак не придумаю для них подходящего названия... Вандереры - как-то уж совсем затаскано и отдает истеричной скандальностью. Творцы или, пуще того, родители - склоняют к религиозному экстазу. Тут необходимо нечто нейтральное, холодное, отстраненное... ОНИ. Пусть будут "они".
       Псы-охранники обессилели, пластом растянувшись на полу, держа в зубах по ботинку и угрожающе урча.
       Металлическая лента, в отверстиях которой крепились фермы, вдруг дернулась и медленно поползла вдоль руин, сооруженных нечеловеческой рукой, ибо ни человеку, ни даже времени не под силу измыслить, воздвигнуть и разрушить геометрию пересекающихся параллелей, односторонних плоскостей и вывернутых объемов.
       Растянутые на фермах тела, до того обвисшие нелепыми набросками предстоящих мучений, ожили, зашевелились, задергались, пробуя на прочность стальные челюсти, что впились в запястья и лодыжки, вознося древним руинам протяжный стон отчаяния.
       - Так вот, - человек пошел рядом, отводя пальцами пряди волос, которые боковой ветер укладывал на белое лицо, точно погребальный саван. - Представьте, что здесь на меня вышли они и все рассказали - когда, зачем и почему, и даже - как. Убеждения - великая вещь! Разве сравнить силу человека с убеждениями и силенки безмозглого робота, что мечется по планете, пытаясь доказать себе, что никакой он не электрический болван с щелкающими реле в мозгу, а очень даже живое существо, хоть порой и искрящее от напряжения!
       Гул нарастал, и человеку приходилось почти кричать:
       - Не так все было! Не так!
       Багровые тени пали на развалины. Лента задергалась, словно пытаясь стряхнуть с ферм предуготовленных агнцев, а мрачные копхунды лежали, шли, бежали, высунув языки и поводя боками, не в силах пропустить предлагаемую трапезу.
       Тело стремительно оттаивало. Пот заливал глаза, точно кислотой разъедая нечеловеческий пейзаж. Нагромождения ветхих воплощений неевклидовых объемов дышали в унисон - грозное предзнаменование грядущего пробуждения. Шевелились поля полупрозрачного эпителия, щупальцами стараясь дотянуться до огрызающихся копхундов. Распахивались черные колодцы, ведущие в бездну, и два потока - человеческих тел и страшных чудищ с клешнями и паучьими лапами - смешивались, двигались в странном хороводе, и, расходясь, продолжали свой путь по бесконечному лабиринту чуждой воли и непостижимого разума.
       Сворден видел, как нетерпеливый зверь сделал отчаянный прыжок, вцепился в живот одной из жертв, распорол его когтями и повис, рыча, на окровавленных кишках.
       Мир трещал и проседал от чудовищного давления, как будто кто-то извне протискивал внутрь руку, надеясь нащупать утерянную вещь. Точно уникальная машина бесконечно приближалась к пределу сингулярности, разменивая уже никому ненужное знание на ужасное далеко, откуда нет возвращения ни пастырям, ни стаду.
       Пальцы отчаянно хватались за сбитую, пропитанную потом простыню, веки преодолевали свинцовую тяжесть кошмара, но упрямый химизм снотворного крепко держал за ноги пытающуюся сбежать жертву.
       - Еще не все... - противный скрежет ожесточенной совести. - Не пройден даже первый круг...
       - Как же так?! - визжал шершавый долг - контрацептив душевных мук от любых жутких преступлений. - Как же так?! Я был при исполнении! Я не успел! Я верю старику с веснушчатой лысиной!
       И женщина продолжала страшно кричать. И жизнь с трудом, неохотно покидала тело, которое уже не просто лежало и шептало в потолок безумные стишки, а вздрагивало, выдавливая из ран пузырящуюся кровь. Каркали птицы. Воняло серой.
       Стальная лента с висящими на фермах телами плотной спиралью уходила в бездну воронки, из ее пристального зрачка клубился синеватый дым. Руины опоясывали ступенчатое отверстие, кое-где переваливаясь через край дырчатыми глыбами, и сквозь них безостановочно двигался хоровод распятий.
       Тьма густой пастой выдавливалась из отверстий уступов и растекалась среди ферм, превращаясь в антрацитовые лужи, чья поверхность вдруг разбивалась вихрями.
       В мерцающем тумане, что кривым зеркалом простирался над колоссальной воронкой, ритмично раскачивались узкие тени, набираясь смелости нырнуть в кровавое марево и склюнуть очередную жертву.
       Злая щель предстала вся и сразу, лишенная избирательной оптики милосердия, ужаса, скрывающих порой чудовищные бездны, что подстерегали беззаботных созданий. Она кровавым тавром отпечатывалась в мозгу, мучительной болью заставляя чем-то, но не глазами, ведь их так просто прикрыть веками, до бесконечности всматриваться в обугленную печать, где среди рубцующихся складок таились все новые и новые пытки души, попавшей в неумолимый жернов вины.
       Если бы мир все-таки создал благообразный старец, на досуге до дня творения развлекаясь чисткой часов, черпая из анкерного механизма и шестеренок вдохновение трудовой шестидневки, то для нашаливших подмастерьев он придумал бы именно такой ад - угрюмую машину, совершенную систему рашпилей, напильников и наждаков, стачивающих до основания малейшие шероховатости, раздражающие педантичного творца.
       Раздался нарастающий свист. Узкая тень разбила туман, обрушилась на ферму, вцепилась длинными челюстями в обвисшее тело и тут же ушла вверх, унося с собой добычу, оставив в креплениях руки до предплечий, да ноги до колен с торчащими из бледного мяса острогами костей. Кровь стекала по перекладинам. А спираль продолжала движение, неторопливо пронося и мертвых и пока еще живых мимо мрачных чудес несовершенного мира.
       - Знаток запрещенных наук, - представился с соседней фермы изможденный старец. - Приговорен навечно. За гордыню...
       - Запрещенных наук? - переспросил Сворден.
       - Да, знаете ли, - оживилось иссохшее тело. Оно даже завозилось, устраиваясь поудобнее в креплениях, сбивших запястья и лодыжки до кровавых струпьев. - Странная причуда выжившего из ума гордеца.
       - Никогда не слышал о таких науках, - признался Сворден.
       - Они же запрещены, сударь, - поучительно выставил палец собеседник. - Всякий запрет, видите ли, есть стремление породить иллюзию. Взять, так сказать, на себя роль демиурга всего сущего, прикрывая темные делишки бессмысленными и необъяснимыми запретами вкушать от древа познания.
       - Вы, я вижу, человек опытный...
       - Да уж, - закашлялся от смеха старец. - Здешние места особенно располагают к созерцанию... Все-таки он меня обманул, подсунув яд вместо лекарства. Хотя... Трудно его обвинять в подобном. У вас, наверное, такие вещи - на уровне рефлексов? Из рук же дурака не принимай... Кхе-кхе...
       - Тогда растолкуйте, что происходит, - попросил Сворден, возвращая выжившего из ума старикашку к более связной беседе.
       Старец прекратил бормотать что-то там о мудрецах и ядах, дураках и лекарствах, гноящимися глазками покосился на Свордена, пожевал морщинистыми, бескровными губами:
       - Происходит, происходит, - сварливо передразнил он. - Все только и хотят знать, что происходит. Если я назову все это кошмаром, вы же мне не поверите?
       Сворден покачал головой.
       - О чем тогда толковать, - пробурчал старец. Он попытался надолго замолчать, но упускать редкого собеседника казалось ему верхом расточительства. - Ну, хорошо, ничего сложного здесь нет. Хм, когда говорят - нет ничего сложного, то подспудно подразумевают нечто невыразимое в своей простоте. Объяснить предмет, знаете ли, означает расчленить его на произвольные куски, доступные пониманию. На этом, кстати, и построена запрещенная наука - воссоздать изначальную сложность из весьма простых вещей, скрыть которые нет никакой возможности. Или необходимости. Творцы иллюзий, знаете ли, весьма неряшливы.
       Лента приближалась к дырчатым руинам, откуда доносился отчетливый хруст. Фермы одна за другой погружались в густую, липкую тьму, и она с каким-то довольным причмокиванием поглощала их без следа.
       - Прошу любить и жаловать, - кивнул старец. - Наша добрая "чмокалка", весьма примитивное развлечение, но на чувствительные души производит впечатление. Когда-то о ней слагали легенды... Ну, насколько их вообще возможно сложить, а главное - передать из уст в уста в подобном, кхе-кхе, подвешенном состоянии на переходе от "чмокалки" до "дробилки".
       Сворден прислушался к глухому эху желудочного несварения из уже близких развалин.
       - Ну, строго говоря, это отнюдь не развалины, - предупредил знаток запрещенной науки. - Экспедиция, которая здесь высаживалась... - старец пожевал губами в непонятном затруднении. - Видите ли, не могу подобрать слово поделикатнее, без ваших оскорбительных коннотаций - "шпион", "засланный", "информатор", AufklДrer... Мой закадычный друг, скажем так, не погрешив против истины, стал одним из свидетелей изысканий в здешних местах, патронируемых вашим незаб... Буль...
       Тень поглотила старца, заколыхалась, выдавила изнутри парочку громадных пузырей, которые лопнули с омерзительной сытостью трупной плесени, выкинув из себя облака спор. Те, точно рой злобных насекомых пробуравили воздух с жужжанием, от которого заломило зубы, плавно обогнули Свордена и с чпоканьем принялись вертеть отверстия в соседе, облепив его плотной шевелящейся массой цвета позеленевшей бронзы.
       Человек отчаянно возопил и с такой силой задергался на ферме, что из-под ухватов брызнула кровь. Кожа от проникших внутрь спор напухла, взбугрилась, рвалась, словно ветхая одежда, и сползала с заходящегося в крике мученика, обнажая сырой кусок окровавленного, полуживого мяса.
       Вот лопнуло лицо, отскочив мятой маской от передней части головы, бесстыдно выставив напоказ подноготную механику улыбки и скорби, страха и размышления, любви и отвращения, и множества других эмоций - физиологических отправлений разума, что пребывая в вечной тьме черепа, пытается корчить ухмылки позабавнее, как шут безжалостного короля, придавая хоть какую-то значимость абсолютной бессмысленности пожирания собственных детей.
       Вот распустились незаметные швы на плечах и боках, отчего тяжелая броня задубевшей кожи - исцарапанного, но все еще надежного панциря для отчаянных турниров и предательских поединков с кровожадной совестью - соскользнула вниз, высвобождая гниющее нутро изъязвленных мышц и обрывков сухожилий.
       Все еще мычащее тело начало распадаться глиняным болваном, изо рта которого вытащили волшебный амулет, что давал видимость жизни грубо слепленному подобию подобия творца.
       Скользкие пальцы кошмара не в силах удержать отяжелевшее тело. Тьма наползает на глаза, и в ней вспыхивает голубая прозрачность раннего утра. Морщинистые руки все еще сжимают штурвал, а в открытую дверь втекает та особая тишина природы, в которую можно вслушиваться до бесконечности. Если бы у него оставалась эта бесконечность...
       - Пора... - рука похлопывает по плечу.
       Он кивает и разжимает пальцы. Подносит ближе к глазам ладони, изумляясь их внезапному превращению из поздней зрелости в глубокую старость. Утончились пальцы, резче прорисовались жилы, под ногтями усилился намек синевы. Он вдруг подумал, что если жизнь и похожа на скачку на розовом коне времени, то именно с пальцев и начинается умирание. Любопытная старость все крепче пытается ухватиться за растрепанную гриву жеребца, но едкий пот близкого конца впитывается в поры и разносится по телу. Кто сказал, что глубоким старцам уже не свойственна ясность мысли? Глубоким старцам не свойственна крепость рук, что уже устали цепляться за жизнь.
       - Мне позвонили утром, и я решил сразу же доложить вам...
       - Да... Да... Ты правильно сделал, - прозрачные северные глаза так жаждут одобрения, что у него нет сил выговорить этому белобрысому крепышу, который мог быть его сыном, выговорить этому нетерпеливому мальчишке, который, сложись обстоятельства иначе... - Помоги мне.
       Нетерпеливый мальчишка послушно придерживает его за локоток, пока эта чудовищно медленная рухлядь выползает из такой же чудовищной рухляди, непонятно как еще сохранившей способность летать.
       О чем думает белобрысый мальчуган? О внезапной немощи всесильного шефа? Или о такой же внезапной кончине Консультанта Номер Один?
       Начерченный небрежной рукой по стандартным листам стандартным стилом опус (на создание которого ушло, ну, никак не более десяти минут, прошедших от приема предписанного режимом снотворного до наступления глубокого сна), да еще подкрепленный столь неотразимым аргументом, как внезапная кончина новоявленного мафусаила, наверняка произвел на юнца неизгладимое впечатление. В его крепкой хватке ощущается нетерпение.
       - Действуй! - читается в прозрачный глазах. - Приказывай! И я сделаю все, что ты прикажешь! Потому что у меня нет больше никого, кто бы всерьез принял параноидальные фантазии нервно истощенного специалиста по спрямлению чужих исторических путей.
       Как хочется сказать:
       - Да, мой мальчик, ты прав! Ты тысячу раз прав в своих подозрениях! Смерть нашего мафусаила - отнюдь не случайность! О, ему еще многое оставалось поведать нам! Те листки - лишь начало глубочайших размышлений великого знатока запрещенной науки, которые оказались прерваны недрогнувшей рукой тех, кто считает будто и наш путь недостаточно прям, что вполне допустимо спрямить и его, дабы избежать пары-тройки кризисов, тупиков и пропастей во ржи вместе с напастями.
       В конце концов, почему бы не погрешить против истины, которая столь прозрачна лишь в его старческих глазах, но в глазах юнца окрашивается зловещей таинственностью? Что есть истина, когда взамен он обретает если не сына, то самого близкого человека? Разве не об этом он мечтал все годы, что прошли с тех роковых выстрелов? И вот ожидания окупаются сторицей - судьба все же подкинула великолепный подарок, от которого он не в силах отказаться во имя какой-то там весьма сомнительной по своей ценности правды!
       Почему бы не устроить небольшую охоту на ведьм, которую так жаждет белобрысый крепыш? Для Организации это не большее безумие в ряду других безумных проектов. Поиски вечных людей, распутывание внезапных исчезновений и таких же внезапных возвращений, появление таинственных дарований, возникновение массовых фобий... Человечество всегда одержимо чудовищами собственного коллективного бессознательного. Даже эра полуденного зноя не излечивала всех и каждого от мрачных кошмаров душной ночи, когда ослаблялись путы Высокой Теории Прививания, и из влажных нор генетической памяти естественного отбора выползали ядовитые гады страха, зависти, похоти.
       - Сюда, пожалуйста, - показывает завернутая в белое пухленькая миниатюрная медсестра. - Сюда, пожалуйста.
       И они идут след в след по длинным коридорам, где по одну руку тянется бесконечное окно, пылающее полуденной зеленью, а по другую почетным караулом возвышаются все те же самые абстрактные статуи - немые свидетели трагической гибели болванчика, возомнившего себя человеком.
       Распахивается дверь, и они оказываются в просторной комнате с зашторенными окнами, низким потолком, широкой кроватью, столиком и парой стульев. Аскетизм мафусаила проявлялся даже в том, что для запечатления собственных измышлений он предпочитал пользоваться не новомодными кристаллографами, а скверно сваренным стилом из автомата, который притулился в коридоре.
       Прозрачный столик завален папками, и кажется, они парят над ворсистым ковром. Везде разбросана бумага - исписанная, исчерканная, разрисованная.
       - Мы все оставили так, как вы просили, - с некоторым смущением говорит сестра. - Ничего не трогали.
       - Здесь кто-нибудь еще был? - резко спрашивает белобрысый крепыш. - Достойные, уважаемые люди, которым вы не смогли отказать?
       - Отказать что? - щечки сестры становятся пунцовыми.
       - Впустить, попрощаться с телом, посмотреть бумаги, - нетерпеливо перечисляет мальчуган.
       Нагибаться тяжело. Нет, не совсем так. Дело не в немощи, не в физической усталости. Можно сказать, что тело послушно и, даже, гибко. Но оно чудовищно медлительно! Тебя будто раздули до космических масштабов, и теперь сигналы воли и желания преодолевают световые года, прежде чем достичь ног, спины, кончиков пальцев, которые неловко подцепляют изрисованную бумажку и подносят ее к глазам.
       Увиденное ошеломляет, листок выпадает и планирует вниз. Приходится с такой же медлительностью, точно тело выдуто из хрупкого стекла, подобрать второй листок, третий...
       - Вы видели это? - поворачивается к медсестре.
       Та смущенно теребит полы коротенького халатика. Слегка кивает.
       - И не только... - не успевает закончить, как девушка умоляюще складывает руки, причем от неловкого, а может и продуманного движения нижняя защелка открывается, ткань расходится, открывая более ничем не прикрытую розовую плоть.
       Крепыш тем временем псом-ищейкой, не обращая внимания на происходящее, рвется к столику и лихорадочно перелистывает папки.
       - "Новый воздух", "Ре-конкиста", "Идол"... - бормочет мальчуган.
       Странное ощущение от созерцания смущенного личика и этой бесстыдной заголенности, где по гладкой коже медленно переливаются разноцветные тату. Прегрешение против истины сказать, будто ничего из того спектра ощущений, что сопровождает разглядывание мужчиной полуобнаженной девушки, не возникло и в его душе.
       Взгляд через плечо на поглощенного листанием папок белобрысого крепыша, шаг вперед, руки скользят почти целомудренно по расстегнутому халатику... Почти, если не считать отставленных больших пальцев, что оглаживают гладкую кожу от пупка до самого низа, до разреза, где замирают, как будто в нерешительности, а девушка, полуприкрыв глаза, уже без всякого смущения подается вперед, усиливая проникновение в складки, но сигнал желания, испущенный гораздо позднее сигнала воли, уже не в силах преодолеть световой барьер и успеть раньше наполнить старческой похотью вожделеющие руки.
       Сухо щелкает застежка.
       - Можете пока идти, - жестокие слова для распаленной плоти. - Если будет надо... - глаза умоляюще открываются, крохотные капельки пота проступают на лбу - надо! Очень надо! - ...мы вас позовем.
       Еле заметный кивок, за которым проступает ошибочное понимание несуществующего намека на "мы", за которым отнюдь не подразумевалось групповое утешение старости и развлечение молодости (ведь белобрысого крепыша со счетов никто не сбрасывал!), но нет ни сил, ни желания еще глубже погрязать в топях инстинктов, так и не прикрытых гатями Высокой Теории Прививания.
       - Тут нет никаких отметок, заметок... - озадаченно оборачивается мальчуган, пропустив, как всегда, самое существенное. - Может, здесь...
       - Не трогай! - хочется каркнуть, исторгнуть из себя стариковский фальцет, дабы удержать невинность юности над все той же пропастью во ржи, но крепыш поразительно быстр. Настоящий профессионал по спрямлению исторических путей. Он уже сидит на коленях на полу и перебирает разбросанные листки.
       - Но ведь это... - поднимает голову и с обиженной растерянностью ребенка, которому так и не подарили обещанного, смотрит на наставника, учители, сэнсея, гуру, единомышленника, черт возьми. - Это же... - мальчуган заливается краской, будто случайно заглянул в родительскую спальню в самый разгар супружеских утех.
       - Древний похотливый козел, - хочется с презрением бросить в ехидно застывшую посмертную маску мафусаила.
       - Ловко я его, - скалится мертвое тело. - Твой выкормыш - наивный пацан. Куда ему тягаться с чудовищами монокосма!
       - Думаешь, не знаю, что ты все это придумал за те несколько минут, что лениво перелистывал папки?
       - Красавчик с ореховыми глазами, - кряхтит труп. - Я прекрасно помню тот день, точнее - ночь, когда мы встретились над теми дурацкими баклашками... Мне даже не понадобилось перелистывать папки. Мне предстояли гораздо интересные для моего возраста и положения занятия... Ты заметил какие здесь медсестры?
       - Похотливый козел!
       - Не повторяйся, - корчит строгое лицо покойник. - Если хочешь знать, что меня действительно волновало в последние годы жизни, то это уж никак не ваши дурацкие идеи о вандерерах, китах и прочих леммингах! Вся та чушь и весь тот хлам, которыми переполнена ойкумена! Высокая Теория Прививания - вот о чем я размышлял.
       - И не только размышлял, - похабные листочки взметаются в воздух и ложатся на тело погребальным саваном. Одна из картинок скрывает заострившееся лицо.
       - Многолетние занятия запрещенной наукой привели меня к выводу, - невозмутимо продолжал из-под листочка издохший мафусаил, - что лакуны глоттогенеза устойчиво воспроизводят разрывы в научной коммуникации, в свою очередь формируя то, что я назвал "блуждающие черные дыры" в семантическом поле всего человечества. Уже на уровне школяра Теория Высокого Прививания закладывает слепые пятна невосприятия, в которых, увы, рождаются чудовища. Наш несчастный раб дурацких баклашек принял участь, пожалуй, первого официально зафиксированного примера полного погружения в подобную глоттогенетическую лакуну, в черную дыру смысла.
       - О чем толкуешь, труп?
       Труп заговорщицки подмигивает из-под бумажки:
       - Неужели столь трудно догадаться об истинной причине всей той вакханалии, ради чего гора породила мышь? Каждый из нас одержим страстями и страстишками, и когда в детстве наложенные путы Высокой Теории Прививания к старости несколько ослабляются, то особенно остро ощущаешь глубокую пропасть между человеком и Человеком Воспитанным, а? То, что именуется наиглавнейшим достижением цивилизации, на поверку оказывается все тем же катехизисом, когда на заранее сформулированный вопрос необходимо дать заранее сформулированный ответ. Все остальное уходит в слепое пятно, мой ореховоглазый друг.
       - Посмешище. Мерзкое посмешище!
       - Попросил бы большего уважения к моему хладному трупу, - издевательски проблеял покойник. - Во всяком случае, я же изыскал несколько свободных минуток в своем развлекательном мероприятии со сладкими прелестями здешних медсестер и все-таки счел возможным набросать пару листочков того бреда, на который вы так ловко подцепили столь прелестного мальчугана. Не отпирайтесь! Уж мне-то, знатоку запрещенной науки, можете не объяснять - что такое использовать служебное положение в личных целях! Скажу по секрету, все утечки из запрещенной науки происходят именно по данной причине. У кого-то ущемлены амбиции, кто-то ищет правды, кто-то желает насолить бывшим друзьям - все они идут ко мне со своими горестями и печалями, хе-хе...
       - Лжешь!
       - Все покойники - праведники в нашем, то есть теперь вашем безбожном мире, - дает строгую отповедь почивший мафусаил.
       - Собери здесь все до единого клочка, - жесткий приказ белобрысому крепышу - спасительный якорек мечущемуся сознанию, что тщится подобрать правдоподобное объяснение увиденному.
       Факультатив интриг и тайных заговоров помогает:
       - Это провокация! Умная и мерзкая провокация! - крепыш умоляющими прозрачными глазами смотрит на всезнающего шефа, который еще задолго до его рождения топил дасбуты и взрывал лучевые башни на Флакше. Уж он-то не в теории, а на собственной шкуре прошел углубленный курс крамолы и комплота! - Нужно немедленно допросить персонал, провести глубокое ментоскопирование. Допросить всех, не взирая на должности!
       Бедный, бедный мальчуган...
       - Вот это и есть слепое пятно глоттогенеза, - хихикает гниющий мафусаил. - Любое, даже самое замысловатое объяснение будет обладать большей субъективной достоверностью, нежели наиболее простое и естественное, но нарушающее базовые постулаты Высокой Теории Прививания. Полюбопытствуйте, мой ореховоглазый друг, полюбопытствуйте. Все же вы у меня в должниках - мое созерцание мизинца левой ноги позволило вам обрести на несколько ближайших лет названного сынка. Не знаю как там сложатся ваши дальнейшие отношения, но при умелом морочанье головы этого юнца можно крепко держать при себе на поводке, а? Хе-хе-хе.
       Хочется вбить скомканную бумажку с похабщиной в зубы разговорчивому трупу - разомкнуть сведенные судорогой смерти челюсти и засунуть в сухое отверстие, словно надеясь на могущество скабрезной каббалы, что сможет хоть на короткое время вдохнуть жизнь в онемелые члены почившего, на мгновение, вполне достаточное для плевка в закаченные глаза знатока запрещенной науки, который и по ту сторону могилы ухитрился удержать в руках крепкие нити чужих судеб.
       - Они объявят это сумасшествием, - старикашка продолжает вещать из-под бумажки, которую не шевелит ни единое дуновение из неподвижных уст,. - Или объяснят опухолью в мозгу. Громадной метастазой, чагой на славном древе Высокой Теории Прививания. Даже между собой полушепотом примутся судачить о выжившем из ума старом козле, озабоченном молоденькими девушками. Так и слышу их сочувственное клацанье вставными челюстями и шамканье - "Что поделать, дорогой друг, - обезьяньи годы, будь они неладны", - труп весьма ловко изображает невнятную дикцию бывалого маразматика. - Так вот, мой ореховоглазый друг, сделайте мне ответное одолжение - уж не откажите знатоку запрещенной науки...
       Хрустят застывшие члены, сокращаются мертвые мышцы, поднимая правую руку трупа. Шевелятся скрюченные пальцы с синими ногтями и каймой свернувшейся крови. Бумага с похабщиной соскальзывает, открывая жуткую гримасу покойника, что с трудом преодолевает объятия смерти, выползая из царства тлена дабы исторгнуть из уст мерзостную жижу неизрасходованного при жизни яда:
       - Скажите... Скажите им... Всем... Мне это нравилось! Нравилось! Нравилось! В трезвом уме и здравой памяти... Скажите... - из дыры рта бьет фонтан гнили, шевелится саван, на котором расплываются мокрые пятна, отчего становится видно отвратное кишение трупных червей.
       - Вот, первый круг вами пройден, - продолжал откашливаться от уползающей липкой темноты знаток запрещенной науки, козлоногий мафусаил. - Не каждый столь удачлив - муки совести переносимы, как затяжной насморк, знаете ли. А вот похоть... Жажда... Голод... Разум изощрен в сделках с душой, ибо и тот, и другая - лишь две стороны одной гармонии, но попробуйте убедить хоть в чем-то мясистый механизм плоти, вылепленный эволюцией с единственной целью - служить совершенным хранителем и передатчиком генетического композита! - Мафусаил напрягся, на руках вздулись неправдоподобно громадные вены, могучее наводнение прокатилось по жилам старца, оставляя после себя синевато-лиловые звездчатые последы многочисленных кровоизлияний. - Его ни в чем нельзя убедить, понимаете? Ни в чем. Его можно только убивать - медленно, верно, изощренно кровопуская из него жизнь, чтобы узурпирующему духу хватило надолго брать верх над телесностью человеческой природы. Почему вы с плешивым старцем ломали головы над предназначением дурацких баклашек в своей гордыне решать - что можно, а что нельзя прометеевскому духу, который уже не прикуешь к скале, и при этом не замечали, что идиотские кругляки - лишь глупейшая попытка смоделировать вечную тоску поиска предназначения любого разумного существа? Как вам такая гипотеза, хоть я гипотез и не измышляю?
       Свист рассекания раскаленного марева чем-то огромным. Еще одна зубастая пасть, исходящая ядом и слюной, клацнула над головами распятых грешников, и огненные капли рассыпались по сторонам стальной спирали, что с гулким грохотом приближалась к жерновам окончательного нисхождения в бездны механизированного инферно.
       Пышущий жаром метеорит врезался в ленту между Сворденом и старцем, отчего их фермы накренились друг к другу, сближая в случайной точке неевклидова пространства жизни параллели посмертных и спящих судеб.
       - Вы заметили? - развеселился старец. - Заметили? Одной ночи бдений над дурацкими баклашками в музее оказалось достаточно, чтобы связать нас с вами воедино. Беда плешивого в том, что он приучен мыслить конкретно - в терминах беды и грядущих угроз. Ему чужд метафорический стиль мышления, на что недвусмысленно намекал наш добряк-мафусаил, привычно развалясь на диване. Помните этого любителя обратимых поступков?
       - Что такое? - процедил Сворден, разглядывая пылающий ком кристаллического яда, извергнутого чудовищем.
       Ему показалось, будто под багровой сморщенной оболочкой он видит черную запятую чего-то живого. Подвешенный за крюк на груди темный треугольник внезапно налился тяжестью, все больше оттягивая складку плоти.
       - Не обращайте внимания, - почти беззаботно помахал скованными руками знаток запрещенной науки. - Грядущие муки подчас принимают весьма, знаете ли, причудливые обличья. Так вот, не отвлекаясь... Метафорически говоря, наш плешивый знакомец помимо своей воли, или, если угодно, по роковой воле могущественных стихий оказался вовлечен в вечную мистерию преодоления судьбы, где на его плешивую долю выпало сыграть роль безжалостного и, надо сказать честно, безмозглого орудия этой самой судьбы. Представляете? Вовсе не забота о человечестве (простите великодушно за столь высокий "штиль", мало уместный в данных обстоятельствах), не служебный долг, не паранойя оскоромившегося в здешней кровавой бане функционера истории, а злосчастный рок сразил нашего длинноволосого красавца - жертвенного тельца предопределенности, возомнившего себя горделивым божком...
       Багровый шар медленно распухал, покрываясь сеткой трещин, и от него отшелушивались тончайшие пленки оболочки - мутные преграды любопытствующему взгляду истаивали, открывая интимную механику рождения чудовища.
       Темная запятая вытягивала когтистые лапы, обрастала неряшливыми копнами волос, лоснящаяся кожа дымилась от бегущих по ней полос огненной татуировки, заставляя зародыш зла корчиться в предродовых муках.
       Само рождение неисправимо искажало оптику мира, грубо сбивало тонкую настройку предустановленного различения добра и зла.
       - Ваш татуированный друг появлялся точно так же, - хихикнул знаток запрещенной науки. - Гигантская машина, возведенная таинственными чудищами на заре человечества, тщательно впитывала в себя все обстоятельства появления на свет несчастных парий. Бьюсь об заклад, что плешивый старец не решился рассказать вам о самых последних изысканиях в машине вандереров, а? Что помимо невероятной системы поддержания жизни в яйцеклетках, там нашли нечто похожее на систему слежения за основными фигурантами дела. Вот удивился плешивый, когда из хранилища всех чудес ему доставили обнаруженную там запись засекреченного заседания, на котором и решалась судьба парий! Интересно знать, сообщил ли он об этом любителю обратимых поступков?
       Оболочка лопнула, растеклась грязной лужей слизи, в которой неуклюже ворочалось новорожденное чудовище - кошмарная помесь пиявки и человека. Судорожно раззевался, отплевывая багровую жидкость, сложнейший ротовой аппарат из нескольких челюстей, усеянных роговыми шестернями, что с механическим жужжанием вращались и перемещались могучими мышцами. Черные длинные волосы неопрятными локонами спадали на то, что можно было бы назвать лицом, не будь оно ужасающей помесью уродства и зверя.
       Висящий на складке кожи треугольник дернулся, налился еще большей тяжестью, будто рожденная из огня лихорадочного бреда чумы тварь притягивала его к себе шевелением скрюченных лап.
       - Красавец, - провозгласил безумный мафусаил. - Прелесть. Истинный облик парии, исторгнутой из недр древней машины любопытствующей волей человека, искалеченного нравственными пределами. Глупец прошлых времен так и не понял - невозможно созерцать звездные небеса в путах внутреннего нравственного закона, как нельзя оставаться нравственным существом, преодолевая тяготение на пути к звездам.
       Сворден напрягся, и ему показалось ферма начала подаваться. Оглушающе стучало сердце, задавая ритм адреналиновым инъекциями, что врывались в жилы обжигающими волнами и прокатывались по телу, заставляя его снова и снова исполнять боевой танец воли к жизни. Стальной обруч боли крепче стискивал череп, а в виски впивались винты, подкручиваемые безжалостной рукой ужаса.
       - Не меня... Не меня... Не меня... - шевелились губы, зажив собственной жизнью животного страха существа, бессильного перед заговором всего мира против его никчемной душонки.
       Лязгала лента, продолжая неукротимым стальным потоком нести грешников к перемалывающей глотке преддверия преисподней. Не каждому счастливцу удавалось достичь края бездны, где вертикаль стальной фермы начинала крениться, попадая между зубцами колоссальной дробилки, и та осторожно принималась за превращение живой плоти в нежнейший фарш. Сколько их полегло или вознеслось, оставив на формах ненужные куски, чаще всего - сжатые кулаки на укороченных запястьях, свирепо грозящих мутному небу.
       - Урок... Несчастный мальчик преподнес нам урок, своей кровью низвергнув человечество с пьедестала космической экспансии, - продолжал хрипеть старик. - Великая цель... Благородство помыслов... Прометеевский дух... А что, если единственная судьба парии - увидеть дурацкие баклашки и умереть? Не от пули, не от ножа, а от исполненного долга всей жизни? Нет, прав оказался плешивец, что ценой крови лишил нас ужасающей разгадки. Уж лучше сгинуть от мук совести, чем пасть с пьедестала!
       Полупрозрачный эпителий вставал непролазными зарослями по обе стороны движущейся ленты. Длинные полые трубки тянулись к фермам жадными щупальцами, и в их прозрачности набухали фиолетовые пятна стрекательных клеток, которые только и ждали касания голых тел, чтобы разрядиться тысячами ядовитых жал.
       Одна из трубок мазнула знатока запрещенных наук, и старец отчаянно возопил. Чудовищная опухоль охватила ногу, в мгновении раздув ее так, что стальное крепление не выдержало напора плоти и разлетелось. Казалось, багровая в изумрудных крапинах змея поглотила конечность и теперь переваривает заживо тощее мясцо.
       Кошмарная помесь, оскальзываясь, все же поднялась, замерла, покачиваясь из стороны в сторону и поводя неуклюжей головой, отягощенной клацающими лезвиями. На каких еще чудовищ рассчитан отменно смазанный слизью и смоченный слюной невероятный резак? Неужто его единственное назначение - пугать распятых грешников, да отделять плоть от костей в преддверии падения в кипящие котлы преисподней?
       Сворден почувствовал, что ферма с большой неохотой, но все же подается. Усталость тела - ничто по сравнению с усталостью металла, раз за разом проходящего сквозь злые щели и горнила, орошаемого едкой кислотой пота ужаса и пота смерти, кровью живой, истекающих из ран, и кровью мертвой, что черным потоком струится по зазубринам стальной конструкции.
       Еще, еще немного - крошечной толики ужаса перед ошеломляющим преображением парии, которая, движимая ненавистью, ухитрилась не сгинуть в пучине смерти, пройти сквозь гулкую пустоту материалистической послежизни и оказаться в причудливом мире наркотического бреда религиозных конгрегаций, даже в век Вечного Полудня толкующих о Добре и Зле, о неизбежном Воздаянии каждому по делам его.
       Клацнули напоследок челюсти ножных креплений, ударив по щиколоткам, отчего бодрящий разряд боли пронзил тело.
       - Глаза... Глаза... Глаза... - агонизировал знаток запрещенных наук.
       Стальные браслеты вцепились в запястье с яростью бешеных псов. О каких глазах толкуешь, старая рухлядь?! Какие могут быть глаза у иноземной пиявки, что растопырила челюсти и готова вцепиться в любого из них, если сможет вырваться за пределы дилеммы буриданова барана, лишенного мозжечка?
       Пока она раскачивается из стороны в сторону, подергивая лапами, а псевдоэпителий, стелется по земле, чуя приближение чего-то огромного и любопытствующего, еще есть время для свободы.
       Сворден бьет пяткой по ферме, и острейшая боль простреливает ногу. Предательский стон вырывается сквозь зубы, а черная четырехугольная тяжесть внезапно наполняется чужеродным пульсом. Главное - не давать своей внутренней твари ни малейшего повода бросить безнадежную затею. Она стенает, молит о пощаде, но запущенный механизм воли со злорадным упрямством поочередно вбивает искалеченные пятки в твердую сталь.
       Ступни раздулись и покрылись трещинами, откуда брызжет кровь вперемежку с гноем, сползая по ферме едким потоком. Ноги похожи на слоновьи лапы, если только здешний мир породил подобных животных. Тупая боль перехлестывает чресла и впивается тупыми обломками зубов в живот. Черный треугольник распухает, проникая крючьями под кожу, словно кто-то запускает любопытные ледяные пальцы внутрь. Медленно созревающий паразит готовится вырваться из яйца и приступить к следующей фазе кормления.
       - Он ослепил себя! Плешивый старец начитался древних трагедий и ослепил себя! Что ты вообще знаешь о том, что он думал о длинноволосом парии с тату, которого сам окунул в кровавое месиво кривых исторических путей? Не вещал, не лгал прямо в ореховые глаза, а чувствовал в глубине своей искалеченной постоянным страхом душе? - стенал агонизирующий мафусаил. Муки смерти бессмертного похожи на движение плода по родовым материнским путям окоченевшего трупа.
       Ноги потеряли чувствительность. Чтобы убедиться в их продолжающемся движении, надо повесить голову на грудь, почти закатив вниз глаза, - опасный образ перед лицом смерти, без разбору принимающей жизни хладных трупов и еще теплых тел. Запущенный моторчик воли с упрямством парии, что тянется к дурацкой баклашке, оставшейся уже по ту сторону его бытия, заставляет подушки пяток стучать в изъеденные кровью и гноем опоры.
       - Разве ты не знал, ореховоглазый, что плешивец встречался с каждым из парий? Что ты вообще знаешь, баловень судьбы, сторонний наблюдатель за чужими страданиями... Ты даже не осведомлен о том, кем является его приемная дочь, хотя он вполне серьезно задумывался над тем, чтобы обзавестись сыном - длинноволосым мальчиком с глубоко посаженными глазами... Он сделал все незаметно, чтобы никто не узнал, скрыл следы так тщательно, как мог только он.
       Ферма кренилась, но не от приближения к дышущей лютым холодом воронке, где гул молотилок сливался с воплями перемалываемых тел. Буриданова тварь шевельнулась, зашипела, осклабилась шестернями и резаками, наконец-то разорвав порочный круг неразрешимой логической задачи. Пиявка, двойная наследница строителей янтарных городов, изготовилась к питанию.
       - Убить того, кого мог бы сделать сыном, - уж не хочешь ли и ты испытать такое, когда кошмар совести все-таки выпустит тебя из пропитанной потом и слезами постели? Только попроси, и знаток запрещенной науки состряпает тебе откровение крысиного бега в ловушке ложных гипотез! Та вопящая от ужаса красотка вполне достойна апокалипсиса откровения, который ты устроишь своей волей и руками ее сына, хе-хе...
       - Его, убей его, - шептал Сворден, пока ферма продолжала нехотя крениться навстречу прозрачным щупальцам жгучего псевдоэпителия.
       Но пиявка сделала свой выбор, и безумный мафусаил закричал ей вслед:
       - Ату, ату его! Ату, мой мальчик! Ты ведь не забыл, кто раскрыл тебе глаза! Пусть и обманул меня тогда, но я на тебя не в обиде! Я тебя проща... - сомкнулись челюсти чудовищного порождения бараков чумных лагерей, где уже мертвые и еще живые перемешаны в неразличимую гниющую кучу, где в жесточайшей лихорадке агонии жизненная сила шкворчит, точно белок на раскаленной сковороде, коагулируя в неподвластную ни тлену, ни воскрешению массу, которую пожирают, вырывая друг у друга куски, восставшие из тьмы души пороки и грехи человеческие.
       Зубы медленно впиваются в тщедушное тело знатока запрещенных наук, мафусаила, что так трепетно собирал и хранил - нет, не драгоценные кусочки человеческого знания, коим еще не пришло время расцвесть и превратиться в плодоносящие сады разума, но - трагедии, слезы, обиды, изломанные судьбы тех, кому не повезло заступить за красные флажки, скупо отмеряющие для любопытствующих образов и подобий творца уголки природы, уже очищенные от капканов, самострелов и прочих ловушек.
       Скупым рыцарем согбенно он сидел над своими сокровищами, ощущая себя если не повелителем, то законным наместником растущей силы неудовлетворенного любопытства. Они все находились в его цепких руках - и те, кому приказали прекратить дело всей их жизни, и те, кто приказывал, решив, что только им ведомы пропасти во ржи.
       Они все шли к нему - милейшему знатоку запрещенных наук, железному старцу, которого опасался сам плешивец - главнейший распорядитель по добровольному установлению гомеостазиса вселенной. Стиснув кулаки, срываясь на крик, плача или с жуткой отстраненностью находящихся в последнем градусе бешенства жертв они сидели на его легендарной кухоньке, точно скопированной с тех древних времен, когда вот такие убогие жилища оказывались единственным пристанищем для работников мысли - исповедальней и хранительницей все тех же обид, и все тех же страхов.
       И он терпеливо выслушивал, утешал, принимал на хранение кристаллозаписи и заккурапии, обещал выступить на Мировом Совете с очередным резким заявлением против распоясавшегося плешивца, оставлял ночевать, отпаивал чаем, рассказывал о сотнях подобных же случаев, призывал не сдаваться...
       А ведь знал, знал скупой хитрец, что на следующий же день на экранчике возникнет все та же набившая оскомину лысина, покрытая бледными старческими веснушками, и плешивец пробурчит, что надо бы встретиться и кое-что обсудить.
       Что ж, почему бы двум влиятельным членам Мирового Совета не встретиться на нейтральной территории - в том же Совете, хотя бы в кабинете у душки-любителя обратимых поступков с его невообразимой коллекцией удобнейших лежаков?
       На что плешивец соберет на лбу могучие складки и все так же пробурчит, что дело требует особой конфиденциальности, и он бы настаивал на чем-то действительно нейтральном - каком-нибудь санаториуме, например, а затем, подняв глаза и уставившись свинцовым взглядом на знатока запрещенных наук, выразится в том смысле, что готов предоставить выбор подходящего саноториума своему визави, как известнейшему ценителю подобного времяпрепровождения...
       Ну что ж, у каждого в жизни есть свои маленькие радости, коим он предается в тайне от близких и друзей, особенно если эти радости действительно маленькие и очень молоденькие - трогательные глупышки, выпущенные из гнезд интернатов, смотрящие на мир через розовые очки Высокой Теории Прививания, для которых похотливый козел, дрожащей рукой залезающий им в трусики, все еще кажется уважаемым наставником, и от них требуется полное послушание его причудам, ведь влиятельный член Мирового Совета не научит их ничему плохому, а только доставит дотоле неизведанные удовольствия.
       Ах, эти птички санаториумов! Как же вы беззаботно щебечете! Ах, эти странные экзерсисы Высокой Теории Прививания, делающие вас столь доступными для таких вот козликов преклонных годов!
       О, в его личном архиве имеется специальная папочка, посвященная запретным изысканиям - чересчур смелым посяганиям на несокрушимый столп всей Ойкумены! Это даже хуже, чем доказывать в средневековом монастыре отсутствие бога и провозглашать родственные связи между человеком и обезьяной!
       Высокая Теория Прививания доказала свою правоту небывалым взлетом могущества Человечества, что всего лишь сотню лет назад прозябало на планете, опустошаемой бесконечными конфликтами, и доходило от голодного энергетического пайка, Человечества - некогда парализованного шизофреника, чьи осколки разбитой личности вдруг в одночасье решили взять контроль над его членами, отчего кататоническая плоть две сотни лет испражнялась прямо в ту лежанку, на которой оно оставалось брошенным, а мириады паразитов буравили еще живой прах.
       Ха-ха-ха, и плешивец смеет грозить мне?!! Неужели у него поднимется рука на того, кому ведомы какие мерзости скрываются в прогнившем нутре могучего древа Высокой Теории Прививания?! Излучатели Забытых Прародителей - лишь невинный антибиотик против насморка по сравнению с тяжелым наркотиком ВТП для разлагающегося от мук тела.
       Жутко хрустит разрываемое тело - чересчур жестковатое для кипящего бульона жизни, где в коловращении пузырьков жилистое мясо никак не может слезть с пожелтевших костей, но все же подается жадным челюстям воздаяния, ведь тем не известны ни запрещенная наука, ни прививание, а единственной моралью остается мораль бурлящей в жилах злобы.
       Из расщелины кривых зубов местной харибды свисает изуродованная голова мафусаила, которая, точно часть механического болванчика, продолжает скрипуче выкрикивать:
       - Ату! Ату его!
       Сворден готов зажать уши, лишь бы смертоносный яд болтливого старого козла, что стекал с его черного языка, не дошел до сознания, а если бы и дошел, то осел мерзейшей мутью на иловых отложениях памяти, хранящей, словно страшные сны и сказки, драгоценные кусочки подлинного Я, тщательно упрятанные в вонючей мантии моллюсков за крепкой оболочкой скользких раковин.
       Но тварь делает бросок, взвизгивают лезвия челюстей, летят искры, высекаемые от соприкосновения шестеренок и фермы, подставленной Сворденом под удар, сталь гнется, закручивается в спираль, отчего прикованные к ним руки тщатся повторить изгибы послушного металла.
       Боль вгрызается в запястья, стоялое болото в голове содрогается от упавшего в черную воду валуна животного страха, черные моллюски жадно раскрывают склизкие створки, выпуская наружу тщательно хранимое противоядие Высокой Теории Прививания.
       Что там лепетал наивный мафусаил о заветной папочке? Об угрозе основе основ Человека Воспитанного? О прогнившем нутре и послушных цыпочках? И не видит ничего, что под носом у него...
       Выживший из ума знаток запрещенной науки забыл, а возможно, никогда и не знал о специалистах по спрямлению чужих исторических путей, которых отработанными методиками выводят за рамки действия Теории, возвращая их в то естественное состояние, в котором оказывается заблудившийся в джунглях человек.
       И тут уж не до глубокомысленных рассуждений - хватать лежащий на тропинке тигриный хвост или переступить его и идти своей дорогой. Ибо своя дорога через несколько шагов окончится тигриной пастью, ведь зверю невдомек лозунги о ценностях любой жизни, о великой ценности переговоров и недопустимости свершения необратимых поступков. Зверь руководствуется интересами собственного желудка, и ему нечего обсуждать с трепетной ланью.
       Причем вся ирония ситуации в том, что сожрав трепетную лань, тигр отнюдь не совершил необратимого поступка по отношению к стадам пасущихся ланей, которые даже и не заметят пропажи одного-двух своих членов, ибо природа позаботилась об эффективных механизмах их воспроизводства. А вот человек, переступивший тигриный хвост, совершил трагическую ошибку, пренебрег естественным ходом вещей, за что и поплатился.
       Именно поэтому специалисты по спрямлению чужих исторических путей не задумываясь ухватятся за полосатую веревку и вытащат рычащее животное из его логова, дабы разобраться с ним со всей строгостью естественного отбора.
       Что такое Высокая Теория Прививания как не смонтированный в сознании аппарат индуцируемого страха - страха обидеть ближнего или дальнего своего, страха не оправдать доверия, страха согрешить, страха, страха, и еще раз страха?
       Намагниченный учителями, наставниками, книгами, примерами сердечник личности продолжает свое безостановочное движение сквозь витки общества и обстоятельств, внося посильный вклад в этическую электрификацию человеческой цивилизации, раз и навсегда решившей, что синий свет в покойницкой с ожившими зомби гораздо ценнее добывания в поте хлеба насущного своего.
       Еще прыжок! Уход, отступление. Шаг в сторону под сень псевдоэпителия, который ухитрился выбраться из бруска с дурацкими баклашками и расплодиться на пустошах здешней преисподней. Дьявольски неудобно скакать по движущейся ленте - самоходной дороге благих намерений - с искореженной железкой на плечах.
       У пиявки отличный нюх. Она пригибается к стальным звеньям дороги, внюхиваясь в коросту из крови и экскрементов - а что еще способна исторгнуть из тела агонизирующая в муках совести душа? Получеловеческий лик, а вернее - жуткая кожистая маска скальпированного лица, натянутая на бугры и впадины чудовища чумных бараков, морщится, кривится, чуть не рвется от выпирающих изнутри челюстных лезвий.
       Сворден ждет. В отличие от того раза, он готов. Это тогда молодчику с волосами до плеч удалось провести профессионала-функционера, который валил лучевые башни на Флакше в то самое время, когда малец лупил в приюте свою вещь с кокетливой родинкой на верхней губе. Простейший прием находящегося в последнем градусе бешенства кроманьонца, столь досадно пропущенный, даже здесь стыдно вспоминать.
       Лента дергается и ускоряет ход. На смену теплохладности вползают языки стужи - стылые стражи ведущей на новый круг воронки. Грохот молотилок раздается все громче и громче. Псевдоэпителий застывает, замерзает спутанными космами, но огромные желтые шары продолжают кататься по остекленевшей подложке, и прозрачные трубки с хрустом и звоном раскалываются на мельчайшие осколки.
       Нога оскальзывается, и ступня на долю мгновения упирается в усыпанную хрустальным крошевом пустошь. Тысячи ледяных игл простреливают тело навылет. Они тучей проносятся по икрам, бедрам, паху, животу, пронзают легкие, врываются в гортань, буравят нёбо и впиваются в мозг.
       Такой удар не под силу выдержать мешку с костями даже с анестезией Высокой Теории Прививания. Сворден кренится, как подорванная лучевая башня, один конец фермы упирается в стальную ленту, и мертвеющая рука ощущает склизкий послед душ, вырвавшихся из лона умерщвленных тел, а другой взметается ввысь, откуда опускается нелепая тень прыгнувшей пиявки.
       Ржавые профили с хрустом входят в падающее тело, увлекая за собой в раскаленное нутро прикованную к ферме руку Свордена.
       Вот сейчас, вот сейчас, ладонь уже ощущает близость переполненного кровью мускулистого мешка, малочувствительного к боли, чтобы там не толковали о нем романтики и поэты.
       Вот он - миг касания! Бесстыдство проникновения в каверны плоти! Ужасающая боль от жгучей кислоты крови, что с легкостью разъедает анестезию псевдоэпителия, кажется сама заставляет стиснуть кулак, впиться в рвущийся из руки комок мускул и раздавить, напоследок ощутив как упругость жизни не медля обращается в студенистую слизь смерти.
       - Die Tiere standen...
       Рука, прикованная к ферме, все еще сжимала пустоту.
       - Die Tiere standen...
       Осколки псевдоэпителия расплывались теплыми лужицами.
       - Die Tiere standen...
       Человек с вырванным сердцем был еще жив. Его губы подрагивали, словно повторяя вслед за ниспадающим откуда-то сверху шепотом:
       - Die Tiere standen...
       Порывы студеного ветра трепали остатки миража, который расплывался вокруг умирающего чернильным пятном.
       - Die Tiere standen...
       Сворден зарычал, напрягся, стальные браслеты хрустнули.
       - Die Tiere standen...
       Копхунду надоело бежать вслед за спиралью ленты, он неуклюже перевалил границу между неподвижной землей и железной рекой и тут же уселся, занявшись привычным делом - что-то там выкусывать между когтей.
       - Die Tiere standen...
       Прикидываясь полностью поглощенным своим занятием, зверь, тем не менее, украдкой переводил круглые глаза, которые светились желтым, со Свордена на лежащего и обратно.
       - Die Tiere standen...
       Сворден подполз поближе, волоча онемевшую ногу. По шкуре копхунда пробежала волна, словно зверь передернулся от отвращения. Резко запахло разогретой канифолью.
       Морок окончательно рассеялся. Из жуткой дыры в груди человека неохотно вытекала черная кровь. Длинные черные волосы слиплись в сосульки и обрамляли землистое лицо наподобие лучей угасшего солнца. Пальцы скребли пластины самодвижущейся дороги.
       - Die Tiere standen...
       Сворден сел, поудобнее устроив так и не вернувшую чувствительность ногу. Лента кренилась, готовясь через несколько витков круто уйти в грохочущую воронку. Копхунд, не отрывая зада, заерзал, помогая себе лапами, и передвинулся ближе к середине.
       - Die Tiere standen neben die Tuer. Sie sterben, als sie beschossen wurden.
       - Ты смотрел? Ты слушал? - как бы между делом поинтересовался зверь, продолжая попеременно терзать лапы. - Ты все посмотрел? Ты все слышал?
       Сворден пригляделся к копхунду. Огромноголовая тварь в ответ уставилась исподлобья. Многочисленные морщины обрамляли глаза размером с блюдце, которые кругами разбегались по бледной коже. Тяжелый взгляд прижимал все ниже к лязгающей ленте.
       Свордену вдруг показалось, будто он вспомнил старую-старую сказку, где вот такая же тварь сидела на сундуке с сокровищами и моргала глазами, но смельчаку оказалось достаточно просто снять ее с крышки и посадить на ведьмин фартук, чтобы набить карманы золотом, потому как зверь только и мог, что грозно лупать глазищами.
       Копхунд отвернул башку и принялся рассматривать края воронки, в которую ввинчивалась спираль стальной дороги.
       - Он нашел тебя щенком, - сказал Сворден. - Он нашел тебя щенком и приютил у себя. Он не отходил ни на шаг, пока ты болел своими болезнями. Он кормил тебя с рук, пока ты обессиленный валялся на подстилке.
       Зверь раздраженно цыкнул.
       - Ты не понимаешь. Ты ничего не понимаешь. С тех самых пор. Когда первый из нас пробудился в Крепости. Мы всегда чуяли себя сильнее всех. Жалкие уроды становились нашим кормом. Те, кто убивал жалких уродов. Становились нашей добычей. А потом появились те. Кто не мог стать нашей добычей. Нашим кормом. Те. Кто казался сильнее нас... - зверь растянул губы в жутком подобии человеческой усмешки. - И тогда мы нашли. Что кроме силы есть еще и обман. Точнее. Обману научили вы. Не надо быть сильнее всех. Найди сильнейшего и стань его... - тварь неожиданно задумалась.
       Сворден рассматривал копхунда, все больше и больше походившего на собаку, которой первый раз в голову пришло разобраться - как же она лает. Зрелище отнюдь не забавляло, а устрашало. Копхунд открывал и закрывал пасть, лязгая зубами, вращал налитыми кровью глазищами, по шкуре прокатывались волны, остатки шерсти на загривке топорщились.
       - Псом? - предложил Сворден, пытаясь вывести зверя из филологического ступора.
       Тяжелейший удар обрушился на грудь. Сворден оказался на спине, а крепкие челюсти сжимали горло. Острые когти на неожиданно длинных пальцах лап впивались в тело. Около глаз светило тускло-желтое солнце с багровыми жилами и устрашающей дырой посредине.
       Копхунд яростно всматривался в лицо Свордена, точно выискивая ему одному понятный знак, после которого ничто не помешает отделить голову человека от туловища.

    Глава девятая. ЦИТАДЕЛЬ

      
      
       В присутствии Зевзера Пелопей сильно потел. При этом Пелопею всякий раз вспоминался подсмотренный ментососкоб, где некая окончательно чокнувшаяся от допросов и пыток огнем расходная личность воображала себя в нескончаемом кошмаре нелепой, вонючей стеариновой свечкой, на фитильке которой полыхало нестерпимо жаркое, жуткое лицо главного истязателя. Огонь пылал все жарче, стеариновая плоть испытуемого плавилась, около почерневшей нитки плескалось тягучая жидкость, чтобы в один момент перелиться через край и устремиться вниз быстро застывающими потоками, на каждом выступе тела образуя причудливые узлы и фестоны.
       Крупные капли пота проступали на могучих жировых складках Пелопея откормленными мертвечиной трупными слизнями - такие же маслянистые, хладные, едкие, дурно пахнущие, медлительные от солидной уверенности в собственном высоком предназначении выступать единственными подельщиками смерти.
       И вот эти слизни отправлялись в неторопливе путешествие от места рождения на пористом лице, рыхлой груди, творожистом брюхе до места гибели, где их мутные водянистые тела впитывались в плотную ткань лабораторного халата, оставляя на нем поначалу лишь влажные отпечатки. Но затем, по мере высыхания, отпечатки превращались в заскорузлые разводы соли, которые покрывали синюю тряпку - вместилище телес Пелопея - безобразными пятнами, шелушащихся подобно запущенной кожной заразы.
       Пока Зевзер одним глазом рассматривал пленки ментососкобов, а вторым бесцельно скользил по кабинету, иногда цепляясь за прекрасно подобранную коллекцию чучел материковых выродков и продавшихся им офицеров Дансельреха, Пелопей не решался промокнуть лоб предусмотрительно зажатым в руке платком. Учитывая габариты начальника лаборатории ментососкобов, столь простое, казалось бы, действие в его исполнении превращалось в незаурядный трюк.
       Чтобы обеспечить встречу покрытого крупными слизнями пота лба и платка, нелепо торчащим между крошечными пальцами, похожими на переваренные и вот-вот готовые лопнуть сосиски, Пелопею пришлось бы не только со всех сил потянуться раздутой, словно тухлая туша дерваля, рукой ко лбу, но и устремить голову, намертво зажатую между наплывами щек и подбородков, навстречу вожделенной тряпице. И все это сквозь усиливающееся сопротивление наслоений сала, преодолевая натужный скрип хрящей и сочленений, подвергая исковерканные невыносимой нагрузкой кости дополнительному истязанию, заставляя погребенное под жировой подушкой сердце все сильнее гнать по заросшим холестериновыми бляшками сосудам густую просахаренную кровь.
       Вообще-то, для таких случаев Пелопея неотлучно сопровождал денщик, в чьи обязанности в том числе входило утирание лица господина начальника лаборатории сухим и чистым полотенцем. Но присутствие денщика в кабинете штандарт кафера Зевзера по прозвище Душесос дело немыслимое. Нет, строго говоря, денщик мог переступить порог этого кабинета вслед за своим хозяином, но вот только что от него осталось бы после встречи со взглядом господина штандарт кафера? Пустая оболочка, пригодная для расстилания на полу, да и то сомнительно, учитывая, что денщика Пелопей специально выбирал мелкого (из своих особых соображений и нетривиальных пристрастий), чья шкурка и на коврик не потянула бы, а так - на подстилку.
       Пелопей попытался выпятить нижнюю губу подальше и тихонько подуть, надеясь обдать пылающий лоб относительно свежим ветерком, не до конца сгнившим в закоулках мировых запасов жира, но, как назло, с кончика носа в рот свалился слизень пота, и Пелопея от макушки до пяток пронзила молния отвращения. "Какой же я не вкусный", промелькнула дурацкая мысль.
       - А почему - ментососкоб? - стыло дохнул Зевзер, глазами-крюками подцепив пелопееву необъятную плоть и подвесив где-то под потолком.
       - Сссс... - просипел Пелопей, лихорадочно соображая в столь неловком положении - что имеет в виду Душесос? То ли он желает поглубже вникнуть в теорию ментального зондирования (почти так же глубоко, как безжалостно буравящие тело глаза-сверла), то ли господин штандарт кафер желает разобраться в истоках словообразования данного термина (действительно, почему - "менто-соскоб", а не "менто-скоп", например?), а может он выказывает искреннее недоумение тем, с какой стати ничтожный начальник лаборатории ментососкобов взял на себя смелость произвести несанкционированный сбор образцов у наиболее доверенных его, господина штандарт кафера, офицеров?!
       Учитывая, что под "искренним недоумением" у Душесоса вполне недвусмысленно подразумевалась долгая-предолгая и мучительная-премучительная агония, где смерть почиталась даже не избавлением, а страстной, но недостижимой мечтой, почти как модель шарообразности мира в теории баллистики, то Пелопей пожалуй впервые жизни ощутил весьма странное состоянии выскальзывания из столь привычного, но такого неповоротливого и, чего уж тут скрывать, осточертевшего вместилища души, как будто оно на мгновение распахнулось навстречу безжалостным экзекуционным глазам-пилам, приводимых в движение взглядом господина штандарт кафера - этой неукротимой машиной по препарированию всего и вся.
       Ощутив невероятную легкость освобождения от телесного вместилища, душа Пелопея с отчаянной храбростью рванулась навстречу проникающему снаружи свету, впервые добравшемуся до тухлых закоулков сумрачного Я начальника лаборатории ментососкобов, но тут же оказалась зажатой в тисках мертвой хватки Душесоса.
       Зевзер ощерил редкие, но неимоверно острые зубы, душа Пелопея заверещала, дернулась обратно в сторону расплывшегося на стуле отвратительной лепешкой тела, но глаза господина штандарт кафера тысячью ядовитых жал впились в ее эфирную нежность и чистоту, что трудно поверить - какое же отвратительное место она выбрала для своего пребывания.
       Зашевелилась в недрах Кальдеры материнская трахофора. Пробудился среди ночи унтерменш, почувствовав как далекая мода его личности истирается, погашается чем-то неведомым и впервые ему неподвластным, но, не ведая ни страха, ни беспокойства, всего лишь открыл окно, впуская в спальню благоухание сада, окружившего дом плотной, непроницаемой стеной. А погрязшие в трюме, в гноище, Блошланге и десятке других мест бесконечной поверхности Флакша резонансные отголоски гештальта с ужасом ощутили как нечто омерзительное, нечистое, жуткое погрузило в них свои клыки и принялось с хлюпаньем высасывать тот кошмар, который они и принимали за жизнь.
      
       - ...В результате проведения рутинных разработок была осуществлена экспресс-проба крюс кафера Ферца. Методика экспресс-пробы подразумевает взятие ментососкобы во время ознакомления испытуемым с ментососкобом какай-либо личности. Учитывая, что крюс кафер неоднократно и тщательно изучал ментососкобы по делу Наваха, то осуществить подобную пробу не представляло организационного труда. Основная трудность заключалась в очистке интересующего образца от наведенных резонансов нерезидентной личности, чей ментососкоб переживался в тот момент испытуемым.
       ...Да, хорошо, сократим технические подробности. Добавлю лишь то, что ментососкоб крюс кафера осуществлялся четыре раза, и это позволило добиться хорошей точности и глубины спектра. Если бы не удалось погасить обычные в таком случае шумы, то обнаруженный феномен легко утонул бы в помехах. В каком-то смысле нашим усилиям благоприятствовало отсутствие четко сформулированной санкции на анализ данного ментососкоба, поэтому мы не ограничивались ни в ширине, ни в глубине проводимого исследования.
       ...Хотелось бы сразу развеять заблуждение о том, что ментососкоб позволяет читать мысли, намерения, память испытуемого. Несмотря на то, что данное заблуждение во многом облегчает работу компетентных органов, которым порой достаточно ткнуть, скажем, в Т-зубец ментососкоба, чтобы обвинить имярека во всех мыслимых и немыслимых преступлениях, на самом деле ментососкоб позволяет извлекать визуальную информацию весьма сомнительной фактической ценности. Ибо значительные искажающие воздействия на восприятие испытуемого оказывают эпифеномены непсихической природы.
       ...Простите, увлекся... Так вот, ментососкоб крюс кафера Ферца имеет двойную природу - базовую и скрытую. Можно сказать, что его ментальное пространство делят две совершенно разные личности. Базовый ментососкоб однозначно ассоциируется с господином крюс кафером как таковым - блестящим офицером, облеченным доверием и прочая, прочая. Скрытая личность не имеет ничего общего с базовой, и говорить о ней что-то определенное весьма затруднительно.
       ...Материковые выродки? Да, именно это и пришло первым в голову. Можно сказать, я испытал шок, а вместе с тем и восторг, ведь данная методика, окажись наша интерпретация верной, позволяла бы безошибочно определять глубоко законспирированных предателей в наших рядах. Но чем глубже анализировался двойной ментососкоб, тем все больше возникало у нас сомнений относительно его, скажем так, человеческого происхождения. В слишком уж необычных и невероятных для мира условиях он сформирован.
       ...Как я уже говорил, ментососкоб подвержен ощутимому влиянию со стороны внешних по отношению к психике феноменов. Механизм такого воздействия пока остается невыясненным, но его наличие несомненно. Что имеется в виду? С хорошей долей уверенности можно составить представление о том, в каких физических условиях происходило формирование испытуемого. Например, гражданин Дансельреха почти наверняка будет демонстрировать зубцы Ф, Н и Ч в третьей моде второго порядка. А, допустим, материковые выродки, скорее всего, будут обладать ярко выраженным резонансным наложением в диапазоне зубцов К и Л.
       ...Мир, в котором пребывает скрытая личность господина крюс кафера, - мир высоких температур и сильной радиации. По многим параметрам он сходен с теми физическими условиями, которые имеются в горячей зоне атомных котлов. Даже вообразить трудно подобное чудовище. Невероятно. Невероятно. На что они вообще похожи внешне? Что думают? Как воюют? Какими технологиями обладают? Можно ли использовать их возможности на благо Дансельреха? Вопросов пока гораздо больше, чем ответов. Одно несомненно - мы столкнулись здесь с чем-то, что может очень серьезно повлиять на военную мощь нашей родины...
       Господин крюс кафер Ферц с величайшей осторожностью положил тощее вместилище документов на край стола господина штандарт кафера Зевзера и вновь принял уставную позу - подбородок выпячен, кулаки вжаты в бедра, локти растопырены.
       Потрошенное тело бывшего начальника лаборатории ментососкобов Пелопея так и валялось недоделанным, распространяя вокруг тяжкую вонь таксидермистских химикалий. Блестящие инструменты причудливой формы лежали в окровавленных ванночках, а в огромном тазу отмокали мировые запасы жира, похожие на вытянутое на берег гигантское тело многонога.
       Атмосфера кабинета располагала к доверительной и плодотворной беседе.
       Несмотря на это господин крюс кафер пока не придумал, что ему сказать. Строго говоря, после прочитанного следовало бы принести господину штандарт каферу глубочайшие извинения за порчу обстановки и немедленно пустить пулю в лоб, разбрызгивая мозги по великолепным чучелам, собственноручно сделанным Зевзером. Но по внутреннему уложению все огнестрельное и холодное оружие перед визитом к начальству предписывалось оставлять в приемной. Ходили слухи, что некоторые отчаявшиеся храбрецы в таких случаях откусывали себе язык, умирая от болевого шока или асфиксии, но Ферцу почему-то претила сама мысль валяться посреди кабинета господина штандарт кафера, дрыгая в агонии ногами и заливая пол бьющей из горла кровью.
       - Разрешите доложить... - Ферц собирался по-уставному, то есть бодро, громко и внятно доложить штандарт каферу о своей уверенности в собственной невиновности и о готовности собственноручно вытащить из башки притаившееся там чудище (как именно, крюс кафер имел смутное представление, но тут важна уверенность, уверенность в изрыгаемых глоткой словах, кехертфлакш), но господин штандарт кафер правым глазом лишил Ферца воздуха, а левым сжал его ухающее сердце стальной хваткой.
       Возвышающийся башней почти под потолок Ферц побледнел, захрипел, медленно начал крениться на бок, точно обелиск, под которым осела почва, прижатые к бедрам ладони превратились в пылающие угли, на мундире проступили пятна стылого пота. Крюс кафер задергался, сделал вялую попытка выправить равновесие, выпучил налитые кровью глаза и уже готовился полностью отдаться в костлявые руки мучительной агонии, как его вдруг отпустило.
       - Вот так оно и бывает, - буркнул Зевзер, смахивая папочку в открытый ящик стола.
       - Так точно, господин штандарт кафер, - из последних сил выплюнул застрявшие в глотке слова Ферц, слегка не дотянув до уставной громкости.
       Словно получивший под ватерлинию торпеду корабль господин крюс кафер отчаянно боролся с креном, ощущая как палуба под ногами хоть и прекратила раскачиваться из стороны в сторону, но сохранила опасный дифферент, и стоит господину штандарт каферу хотя бы только мазнуть его жутким взглядом, чтобы Ферц окончательно потерял равновесие и бухнулся на ковер как самый распоследний материковый выродок.
       Но глаз своих Зевзер на него не поднял, продолжая разглядывать идеально чистую поверхность стола, о чем-то тяжело размышляя, собирая и разглаживая на лбу могучие складки. Узловатые пальцы, испятнанные старческими веснушками, то сжимались в кулаки, то принимались выстукивать по столешнице какой-то смутно знакомый маршик.
       Затем, что-то решив, Зевзер шевельнулся, и каким-то неуловимым путем перед ним возникла очередное вместилище документов, тощей изможденностью намекая на очередной "тухляк", которому предстоит быть повешенным на могучую шею господина крюс кафера. Во избежание, так сказать, и в назидание, так сказать.
       Один глаз господина штандарт кафера медленно совершил путешествие от макушки головы Ферцы до кончиков ботинок, и господин крюс кафер почти задохнулся от мерзкого ощущения касания к голой коже чего-то липкого, ледяного, мертвого, а второй глаз вперился в перелистываемое вместилище документов.
       Почему-то только теперь Ферц обратил внимание, что Зевзер, прежде чем перелистнуть рыхлую страницу, где на дрянной пожелтевшей бумаге еле виднелись блеклые оттиски слов, неторопливо подносит ко рту указательный палец левой руки, тонкие губы неохотно шевелятся, приоткрываются, выпуская ему навстречу язык, происходит их взаимное касание с каким-то непонятным треском, будто от проскочившей искры, затем палец совершает над документом неуловимый пасс, и тот послушно ложиться на другую сторону.
       Но больше поразило господина крюс кафера даже не это, а цвет языка господина штандарт кафера. Оказался он не розовым, как у господ высших офицеров, не белым и не желтоватым, как у моряков, проводящих большую часть жизни в консервных банках дасбутов, и даже не фиолетовый, как у испытуемых или у материковых выродков, терзаемых в пыточных машинах, а аспидный, будто не язык, а кусочек тьмы пребывал во рту Душесоса.
       - Странные слухи доходят до нас с Цитадели-21, - сообщил господин штандарт кафер. - Разберитесь.
       Вместилище документов таким же неуловимым способом перекочевало в левую руку Ферца, хотя он готов был поклясться, что не совершал никаких телодвижений, дабы взять его со стола.
       - Есть разобраться, господин штандарт кафер! - взрыкнул Ферц, которому в предощущении близкого избавления от присутствия Зевзера почти совсем полегчало.
       - Идите.
       Развернувшись на каблуках, Ферц попытался сделать шаг, но что-то его не отпускало, цепкими когтями впилось в кожу под лопатками, все глубже погружаясь в плоть, отчего тело постепенно охватывало ощущение цепенящего холода. И хотя глазами на затылке господин крюс кафер не обладал, он внезапно ясно представил себе, как продолжающий сидеть за необозримым столом господин штандарт кафер Зевзер буравит его спину пристальным взглядом.
       - Дело Наваха передашь Серфиде.
       Ферц пошатнулся - вогнанные глубоко под кожу крючья изо всех сил дернули назад, и они с почти невыносимой болью начали выдираться из тела. Стиснув зубы до онемения в сведенных челюстях, крюс кафер просипел:
       - Так точно, господин штандарт кафер.
       Как он покинул кабинет Ферц не помнил. Впрочем, ничего необычного в этом не было.
       Бросив на стол тощий "тухляк", заглядывать внутрь которого не хотелось, Ферц некоторое время постоял перед скверно сделанным чучелом материкового выродка, заложив руки за спину и качаясь с носка на пятку, терпеливо дожидаясь пока яростное желание убить не снизится до такого градуса, когда его можно будет какое-то время держать в узде. Не слишком долго, но вполне достаточное для передачи дела этой стерве Серфиде.
       В каюту осторожно поскреблись и, приняв недовольное рычание Ферца за разрешение войти, сдвинули скрипучую дверь и дружно шагнули внутрь. Сквозняк прокатился по каюте, внося внутрь запах шторма - свинцово тяжелый, прелый, как груда гниющих водорослей.
       - Господин крюс кафер!
       Ферц предостерегающе поднял палец, щелкнул чучело по изуродованному носу, больше смахивающему на отвратного паразита, присосавшегося к башке материкового выродка, и развернулся к вошедшим.
       Вошедшие вытянулись по струнке. Подбородки задраны, глаза горят, руки в белых нитяных перчатках сжаты в огромные кулачища.
       С таких только скульптуру лепить - "Неукротимая ярость Дансельреха", умгекехеотфлакш, с неукротимой яростью подумал Ферц. Сытые, довольные морды штатных допытчиков, одним умелым ударом выбивающие из материковых выродков информацию пополам с жизнью. "Где расположен ваш штаб?!!" - и удар под дых, от которого на допросный лист ложится подробная схема подходов, минных полей, ловушек вместе с черной кровью. Господин крюс кафер даже глаза зажмурил, до того ясно представилась ему эта картина, где в образе материкового выродка почему-то всплыло лоснящееся лицо стервы Серфиды.
       Флюгел и Бегаттунг преданно смотрели на господина крюс кафера, чей градус бешенства вновь приблизился к той опасной черте, за которой начинаются неуставные отношения с тяжким членовредительством. Не то, чтобы они опасались господина крюс кафера, ибо его гнев, как правило, походил на яростно раскручивающийся смерч, сметающий все на своем пути, а Флюгелу и Бегаттунгу выпадала роль созерцателей, целыми и невредимыми следуя за стихией в "мертвом глазе" тишины и покоя. Правда за это приходилось расплачиваться последующей зачисткой попавшей под раздачу территории, перетаскивая в кислотные ванны останки и смывая кровь водой из пожарных шлангов.
       - Дело Наваха у нас забирают, - прошипел господин крюс кафер.
       - Так точно! - рявкнули на автомате Флюгел и Бегаттунг и только спустя мгновение до них дошло, что же сказал Ферц. - Это ошибка, господин крюс кафер!!
       Ферц мрачно глянул на подчиненных, чьи головы предназначались исключительно для ношения каски и принятия пищи, а не для мыследеятельности, которую какой-то умник назвал не развлечением, а обязанностью. Но поскольку подобную обязанность в устав не запишешь, ибо проверить ее надлежащее исполнение не имелось никакой возможности, то и наказания за использования головы лишь в утилитарных целях не предусматривалось.
       - Надобны не умные, надобны верные, - пробормотал Ферц, открывая сейф.
       Дело Наваха разрослось до невероятных размеров - пухлые вместилища документов забили всю стальную утробу. От допросных листов, составлявших основную часть дело, разило сыростью пыточных, засохшей кровью и блевотиной. Ферцу их запах напомнил вонь туши дерваля, который ухитрился напороться на шхеры и там подохнуть, в недосягаемости от санитарных команд, распространяя по всей цитадели тяжелый смрад. Вот пусть и нюхает, возникла злобная мыслишка, но облегчения не принесла.
       - Есть новая информация по Крысе, господин крюс кафер! - громогласно брякнул Бегаттунг.
       - Так точно! - подтвердил Флюгел.
       Убить, решил про себя Ферц. С особой жестокостью.
       - Мы больше не занимаемся этим делом, солдат! - рявкнул господин крюс кафер, от всей души надеясь, что стерва Серфида в данный момент отлучилась от прослушки в гальюн.
       Он выгрузил тома на стол (получилась приличная гора), опустился на жесткий стул, вцепился в столешницу и оглядел творение рук, нервов, крови, мозгов и прочих продуктов жизнедеятельности своих, своих помощников, оперативников, стукачей, испытуемых и, даже, кехертфлакш, Пелопея, чья кожа сейчас обрабатывалась заботливыми пальцами господина штандарт кафера.
       - Ну-ну, - буркнул Ферц себе под нос, - расскажите-ка, сколько посеяно доброго, вечного...
       Флюгел и Беггатунг скосили друг на друга глаза, не понимая кого и о чем вопрошает господин крюс кафер.
       Неуловимый Навах давно стал притчей во языцех для всей службы контрразведки. Дело тянулось еще с тех времен, когда Ферц тянул лямку на дасбуте, проходя Блошланг и зачищая побережье материка от выродков.
       Вынырнул это урод из каких-то недоступных и невообразимых глубин материка, предложив славным десантникам Дансельреха свои услуги проводника, шпиона и провокатора. Зарекомендовал он себя исключительно с положительной стороны, служа верой и правдой Дансельреху, чем вполне заслужил себе безболезненный выстрел в затылок, а не мученичество на ветке дерева, куда его следовало бы подвесить крюком за ребра.
       Однако по какой-то причине штаб группы флотов "Ц" счел, что им необходим человек, в совершенстве владеющий тарабарщиной материковых выродков, для чего Наваха эвакуировали в Дансельрех, в само Адмиралтейство, где он и осел на какое-то время переводчиком.
       Именно тогда в ту же группу по ее собственной просьбе внезапно назначили Серфиду, до того подвизавшуюся на поприще научного истязательства, где разрабатывала изощренные методики экстракции полезной информации из предварительно хорошо отбитых тел. Ферц так и не докопался - с какой стати столь ценному научному работнику пришла в голову мысль подняться из мрачных глубин кровавой науки и заняться деятельностью сугубо практической, ни наград, ни славы не сулившей.
       Однако, когда Наваха за особые заслуги перевели в группу слухачей, занимавшихся радиоперехватом вражеских передач, то и Серфида сочла, что достаточно поработала на пажитях экстракции информации из тел живых и решила поработать с телами, так сказать, эфирными, став доверенным куратором группы, где теперь работал Навах.
       Так они и двигались по служебным лестницам Адмиралтейства в странной связке - Серфида и Навах, работая в одних и тех же или тесно связанных группах, отделах, подразделениях, где Серфида обычно выступала не в качестве лица начальственного, в непосредственном подчинении у которого и пребывал Навах, а некого "вольного стрелка", надзиравшего за деятельностью курируемого коллектива и периодически "стучащего" о всех мелких и крупных происшествиях куда-то наверх, в высшие эшелоны флотского управления.
       Достать образцы отчетного жанра, созданные в то время Серфидой, Ферцу не удалось, хотя он как наяву представлял эти объемные пачки листов, исписанные крупным почерком почти без помарок в стиле "у моего малыша есть такая штучка". Впрочем, свидетельств каких-то особых отношений между Серфидой и Навахом откопать тоже не удалось - все опрошенные как один утверждали, что светило истязательной науки никак не выделяло завербованного материкового выродка из прочей толпы.
       В общем-то, ничем не примечательная на первый взгляд история успешной вербовки и использования полезного перебежчика, хоть и выродка, разила такой тухлятиной, что чувствительной нос Ферца начинал непроизвольно морщиться, стоило ему только подумать о Навахе и его деле.
       Здесь все оказывалось настолько подозрительным, что Ферцу порой начинало казаться, будто он сам оказался жертвой грандиозного заговора, где любой его знакомый или даже случайный прохожий настолько скверно выучили свои легенды, отчего им и приходилось нести такую околесицу, в которой концы с концами не сходились.
       Но даже эта первая часть дела Наваха, на которую и ушла пара-тройка томов документов, могла считаться образцом достоверности по сравнению с тем, что произошло дальше.
       - Забирайте, - кивнул господин крюс кафер на бумаги.
       Флюгел и Беггатунг шагнули к столу и принялись сгребать вместилища документов широкими, как лопаты, ладонями. Помощники походили на горнопроходческие механизмы, какие использовались на шахтах туска - внутривидовое скрещивание нелепости и силы. Но даже при всей их мощи и невозмутимом упрямстве, что скорее являлось оборотной стороной тупости, нежели осознанной настойчивости в достижении поставленной цели, вместилища никак не желали складываться так, чтобы их унести в один присест. Папки выскальзывали, падали, цеплялись друг за друга, обильно пуская клубы пыли и все гуще заполняя комнату смрадом.
       Точно кибердворники с плохо отлаженной программой Флюгел и Беггатунг раз за разом воздвигали на вытянутых руках бумажные башни, которые росли ввысь поначалу прямо, а затем начинали опасно крениться, раскачиваться из стороны в стороны, как при землетрясении, пока не рассыпались, с глухим каменным стуком обрушиваясь на стол и пол.
       Господин крюс кафер завороженно наблюдал за воплощенной в деянии двух болванов бесконечности, даже никак не отметив, откуда ему в голову пришло столь странное сравнение помощников с какими-то там кибердворниками. Когда же заклятье неотрывного созерцания бессмысленной работы начало постепенно иссякать, высвобождая подспудно накопленную и оттого высококонцентрированную ярость, и Ферц положил руку на кобуру, вместилища документов внезапным чудом сложились в нечто более-менее равновесное.
       Болваны попятились к двери, неожиданно легко сдвинули ее в сторону, зацепив каблуком ботинка, и уже готовы были вывалиться в коридор, когда господин крюс кафер, тонко взвизгнул, словно только сейчас осознал всю тяжесть расставания с делом своей жизни, и заорал:
       - И передайте этой стерве Серфиде, что кристаллокопирование я запрещаю!!!
       На третьем-четвертом томе выродка-перебежчика откуда-то вынырнула некая темная, даже по меркам Трюма, личность по прозвищу Крыса. Сообразно прозвищу обреталась Крыса в мерзких закоулках, куда и не каждый отморозок отважиться забраться даже по крайней нужде, тем не менее ухитрившись оттуда наладить с Навахом некую связь. Как сообщали топтуны, встречались Крыса и Навах регулярно, но выяснить что же происходило во время подобных встреч не удалось.
       К тому моменту Серфиде наскучило соседствовать на страницах дела вместе с Навахом, и она куда-то сгинула - в переносном смысле, конечно же, ибо никуда такой специалист деться не мог, ибо как говорится: скотина она первостатейная, но профессионал высочайшего класса! В Адмиралтействе такими людьми не разбрасывались. Но у Ферца возникло смутное ощущение, что ученому-истязателю некто вновь дал отмашку - оставить Наваха в покое и заняться отработкой методик тонкой подстройки резцов пыточной машины, с которыми у истязателей всегда возникали проблемы.
       Ферц вспомнил - при первом знакомстве с делом у него блеснула яркая, как алмаз, догадка, что Навах - двойной агент, сложной многоходовой операцией заброшенный с материка в Дансельрех для последующей вербовки высших должностных лиц и создания разветвленной шпионской сети. И тогда Серфида - важное передаточное звено между материковым выродком и верхушкой Адмиралтейства.
       Естественно, Ферц тут же заявился к этой стерве, планируя допросить по всей строгости закона, в котором она, эта стерва, наверняка знает толк как ученый-истязатель, но Серфида молча выслушала его, не поведя и тонко выщипанной бровью, и лишь к концу своего монолога Ферц внезапно понял, что же такое исчезло с ее лица, стоило ему упомянуть Наваха. А исчезла доброжелательность, с коей устав предписывал выслушивать обвинения, выдвигаемые функционерами специальных служб. Соответствующая преамбула к статье так и гласила: "Если против вас еще не выдвинуто обвинение в измене, то это не ваша заслуга, а серьезная недоработка специальных служб".
       Затем она сняла трубку и протянула ее Ферцу, не удосужившись набрать номер или, на крайний случай, вызвать голосовой коммутатор. Взяв трубку, Ферц с изумлением и ужасом услышал доносящееся из нее бурчание Зевзера, который настоятельно порекомендовал господину крюс каферу заняться непосредственно порученными ему делами.
       Крысу разрабатывали мучительно долго. Пыточные машины не успевали отплевывать отработанный материал трюмных ублюдков, а никакой зацепки найти не удавалось. Крысы будто не существовало, вот и весь сказ.
       Знакомясь с пропитанными кровью пергаментами допросов, которые шутники-экзекуторы изготовляли из кожи самих испытуемых, Ферц не сразу сообразил, что в них так его настораживает.
       Стандартная процедура: резцы номер два и три устанавливаются в медиальную позицию, подача соленой воды делается максимальной, скорость прохождения замедляется при каждой рекурренции, после чего экзекутор монотонно зачитывает испытуемому вопросы и тщательно наносит ответы на его же спину.
       "Знаете ли вы Крысу?"
       "Нет"
       "Знаком ли вам ублюдок, именующий себя Крысой?"
       "Нет!"
       "Когда в последний раз вы видели своего хорошего знакомого Крысу?"
       "НЕЕЕЕЕТ!!!!"
       Брызжет кровь, с сухим треском рвутся кожа и мышцы, вой испытуемого эхом прокатывается по обитой пенопластом комнате. Сам же испытуемый ощущает как на его спину строчкой за строчкой ложится протокол допроса.
       Ничего необычного. Рутина. За исключением одной тонкости, которую не уловили такие асы экзекуторской практики, как Кифертастер и Унтаркифер. Но им это вполне простительно. Их задача - извлечь из испытуемого максимум информации, а уж отделять зерна от плевел - задача функционеров от контрразведки.
       Самым необычным в ворохе допросных пергаментов оказалось то единодушие и упорство испытуемых, с какими они отрицали какое-либо знакомство с Крысой.
       Обычно после некоторого "предела" в допросе испытуемый соглашался СО ВСЕМ, в чем его убеждали экзекуторы. Что люди ходят на головах. Что люди ходят на боках. Что его заслали из-за скорлупы мира неведомые чудища, которые обитают в мировой тверди наподобие земляных червей. Что у него в желудке спрятана атомная бомба, которой он должен взорвать Адмиралтейство.
       Высота "предела" зависела от целого ряда психофизиологических параметров испытуемых, но точное определение момента, после которого испытуемый окончательно превращался в безмозглого болванчика, готового принять на себя все грехи мира, до сих пор оставалось нетривиальной задачей.
       Имелись утвержденные методики для рекурренции достоверных интервалов, волатильности получаемой на допросах информации, но все они оставались еще очень неточными. Приходилось полагаться на собственный опыт и интуицию, определяя - здесь кроется вполне реальный заговор, а вот здесь уже пошел воображаемый. Иллюзия, так сказать, порожденная невыносимой мукой.
       Вот только в случае с Крысой у всех испытуемых никакого "предела" не обнаруживалось. До самого пика истязаний, а порой и после него (если к тому времени речевые центры не повреждались) каждый взятый по делу Наваха упрямо твердил - никакой такой Крыса ему неведом и в глаза он его не видели. Твердили все как один. До самого своего естественного или неестественного конца.
       Если Крысы не существовало, то его следовало выдумать. Хотя бы для облегчения собственных мук...
       От неожиданного звонка господин крюс кафер изволил самым позорным образом подскочить на месте, суетливо подтащить к себе вместилище со свежепорученным "тухляком" и даже торопливо раскрыть на первой попавшейся странице.
       Звонила эта стерва:
       - Так что там с нашим делом? - ласково осведомилась Серфида.
       - С нашим? - переспросил Ферц, целиком поглощенный разглядыванием фотографии, приложенной к всученному ему "тухляку".
       - Мы ведь все делаем одно дело на благо Дансельреха, - терпеливо пояснила Серфида хорошо поставленным голосом профессионального экзекутора. - Мне было бы легче разобраться в той помойке, которую по твоей вине вывалили теперь на меня, если бы ты соизволил явиться ко мне лично и растолковать - что в этом запредельном хламе стоит хоть малейшего моего внимания.
       На скверно сделанном снимке имело место нечто, похожее на огромную мину. Ее можно было принять за противотанковый "шнапс" с уже снятыми ручками для транспортировки, если бы не размеры устройства. Фон для "мины" расплывчался, и оставалось непонятным - где же это сняли. Но оценить масштаб помогал человек, небрежно привалившийся плечом к штуковине.
       - Ну-с? - с ноткой нетерпения осведомилась Серфида.
       Ферц достал из ящика лупу и с бьющимся сердцем принялся рассматривать попавшего в кадр. Несмотря на плохое качество снимка, сомнений у господина крюс кафера больше не имелось - рядом со странной штуковиной по-хозяйски лыбился Навах собственной персоной, как будто и впрямь только сейчас выбрался из ее открытого люка после долгого-предолгого путешествия.
       Теперь уже твердой рукой Ферц положил недовольно взрыкивающую трубку, осторожно закрыл вместилище документов, плотно прижал его к себе, будто воммербют после долгого похода, затем встал и шагнул к двери.
       Господин крюс кафер впервые с незапамятных времен улыбался. И действительно, пора нанести Стерфиде визит вежливости.
      
       - На живца! - настаивал Флюгел. - На живца!
       - Мертвяк! Мертвяк! - горячился Харссщилд.
       Беггатунг внимательно разглядывал осевшие на ладонях капли воды и что-то неслышно шептал под нос.
       Шенкел, как самый молодой и неопытный в таких делах, тоже предпочел отмалчиваться, с завидной методичностью отвешивая пинки лежащему на палубе мешку с торчащими из него голыми ногами.
       Ферц и Краленгилд не принимали участия в споре, поскольку господин крюс кафер счел ниже своего достоинства обсуждать тонкости меню ледяных червей, а Краленгилд находился за штурвалом, удерживая несущийся шлюп на проложенной сквозь штормовой океан пенной трассе.
       Волны вздымались стылыми горами вокруг крошечного суденышка, упирались могучими спинами в протянутую белесую полоску кипящей воды, пытаясь одним движением порвать ее в клочья, чтобы затем стиснуть потерявший путеводную нить шлюп ледяными челюстями шуги. Но трасса, соединившая Адмиралтейство с Цитаделью-21, раскаленным лезвием взрезала промороженные туши валов, и те с чмоканьем проседали вниз, подставляя усмиренные на мгновения тела стремительно несущемуся кораблю.
       Несмотря на мастерство Краленгилда, шлюп мотало из стороны в сторону - казалось, еще толчок, и он вылетит за пределы трассы, но округлое днище скользило по градиенту температурных потоков, резко вздымалось, кренилось и тут же соскальзывало к центру, где бурлил крутой кипяток. Изредка упрямой волне все же удавалось сдвинуть трассу вверх, и тогда шлюп отрывался от поверхности воды, взлетал и плюхался обратно, взметая облака пара.
       От непредсказуемых циркуляций и дифферентов команде приходилось крепко держаться за поручни. Скверно работающие охладители не справлялись с нагревом корпуса, отчего даже сквозь предохранительное покрытие пальцы и даже стопы ощущали покусывание горячего металла.
       - На живцов мы таких червей ловили! - прокричал Флюгел. - Во! - неосторожно отпустив поручень, чтобы показать размер фантастической добычи, он тут же обрушился на палубу, сбитый с ног резким поворотом, и заскользил к корме, где и повис на страховочном лине.
       Халссщилд вцепился в линь, стараясь подтянуть к себе Флюгела, так же неосторожно выпустив поручень, на что Беггатунг среагировал незамедлительно, отвесив новичку пинок под зад и отправляя его по уже проложенному маршруту к корме.
       - Вот так оно и бывает, солдат, - пробормотал Беггатунг, разглядывая как двое бедолаг силятся быстрее встать на ноги, а из под них поднимается пар от мокрых комбинезонов.
       Упакованное в мешок тело тоже задергалось, видимо окончательно придя в сознание и ощутив голой кожей нагретую словно утюг палубу.
       - Кальдера! - показал Краленгилд.
       Господин крюс кафер поднял запотевшие очки на лоб, оттер заливающий глаза пот и посмотрел туда, куда указывал рулевой.
       Океан поделили на две неравные части. На большей царил вечный шторм, ходили высоченные волны, тяжелые точно расплавленный свинец, белели верхушки айсбергов, и серым налетом расплывались огромные поля шуги, издававшей шелест, похожий на трение друг о друга тел мириад вшей, который не могли заглушить ни рев ветра, ни грохот сталкивающихся валов.
       Но вокруг кальдеры океан усмирялся, приобретал невероятно теплый лазоревый оттенок, удивительную прозрачность, которую узкими лучами прошивал мировой свет, сконцентрированный почти до жидкого состояния нависающими над отвесными скалами шевелящимися полупрозрачными трубками. В толще воды двигались огромные тени дервалей, поднимаясь из морской бездны, чтобы подставить обросшие водорослями и ракушками тела под водопады света.
       - Кехертфлакш! - сплюнул Краленгилд. - Гадость!
       Будь его воля, он бы резко положил руль в сторону от жуткого сияния кальдеры, но трасса шла на сближение с границей между двумя мирами.
       Ферц посмотрел в бинокль. У подножия поросших чем-то зеленым утесов извивался золотистый пологий берег. В отвесных скалах виднелись высеченые углубления, похожие на шрамы, оставленные боевым лучеметом. Зеленоватая порода пучилась черными натеками, из них тянулись тончайшие нити.
       Вид кальдеры угнетал, будто некто буравил Ферца тяжелым взглядом. Сердце господина крюс кафера застучало быстрее, во рту пересохло.
       Вернувшиеся на свои места Хассщилд и Флюгел прекратили разборки и молча уставились на скалы. Шенкел разинув рот и пуская слюну смотрел на громаду, что вздымалась почти до Стромданга.
       Вцепившись в штурвал, Краленгилд орал самые грозные проклятия, стараясь избавиться от ощущения присосавшегося к голове многонога, который, пробив ему череп, копался внутри прохладными щупальцами.
       Но вот точка наибольшего сближения оказалась пройдена, и шлюп стал быстро удаляться от кальдеры, все глубже вбуравливаясь в привычную стылость штормового океана.
       - Жуткое место, - покачал головой Флюгел. - Жутче, чем "дробилка".
       - Ты еще скажи - пещер, - скривился Беггатунг.
       - А что такое пещеры? - спросил Шенкел, вытирая подбородок.
       - Есть такое местечко в нашем мире для особой падали, - сказал Беггатунг, чудом ухитрившись зажечь влажную сигарету и теперь пуская дым в ладонь. - Развлечение для мертвяков.
       - Бросьте вы, - жалобно попросил Халссщилд.
       - Это когда тебя с голой задницей оставляют еще с десятком таких же отморозков в расщелинах ледника, - продолжил Беггатунг. - Один на всех комплект одежды, но ни крошки еды, и бодрящая ат-мо-сфэ-ра, - непонятно добавил он.
       - Ну и что? Убить всех, кехертфлакш.
       - Убить всех, - передразнил Беггатунг. - А жрать что потом будешь? Строганину из трупов? На холоде долго не протянешь. Здесь "скотинка" нужна.
       - Какая еще "скотинка"?
       - Дойная! - ощерился Беггатунг. - Хочешь руки и ноги ему сломай, хочешь - спину перебей, но только чтоб жив был. Грей его своим теплом, строганинкой подкармливай, и соси, соси, соси...
       - Чего? - не понял Шенкел. - Чего сосать-то?
       - Кровушку, кровушку горячую, - пояснил Беггатунг. - Вот тогда у тебя появится шанс в мертвяки выбиться, Блошланг пройти и удобрить своим дерьмом материк во славу Дансельреха!
       - Тьфу, - сплюнул Краленгилд. - Еще раз о мертвяках заикнешься, кехертфлакш...
       - Долгоносики вы адмиралтейские, - примирительно сказал Флюгел. - Тыловые тараканы.
       - Не спеклась? - озабоченно спросил Шенкел, снова пнув мешок. Ноги в ответ не дрыгнули.
       - Умгекертфлакш! - Беггатунг распустил узел, а Халссщилд, ухватив тело за ногу, вытащил его из мешка.
       - Ишь, глазами лупает, - нежно сказал Шенкел.
       Серфида скорчилась на горячей палубе. По бледному телу с землистым оттенком расплывались пятна ожогов. Она мотала из стороны в сторону головой и мычала. Затем неожиданно ловко перевернулась на живот и извиваясь складчатым телом подползла к Ферцу. Перебитые руки не позволяли ей подняться, поэтому Серфида, вытянув шею, ткнулась губами в сапог господина крюс кафера.
       - Милости просит, - почти расчувствовался Шенкел.
       - Пощады, - поправил Флюгел.
       Ферц уже собирался отвести ногу, чтобы отвесить хорошего пинка по слюнявому рту Серфиды, но неимоверная боль пронзила его тело. Ферц отчаянно взвыл, дернулся назад и рухнул на раскаленную палубу.
       - Что это?! - заорал Флюгел, но оглушительный грохот шторма стиснул шлюп в мертвых объятиях.
       Затем шлюп резко дернулся, сбивая с ног всех стоящих. Краленгилд почувствовал как ремни все глубже впиваются в тело, дыхание перехватило. Он из последних сил сжимал штурвал, не давая кораблю вылететь за пределы пенного следа, который внезапно стал стремительно сужаться, отчего шлюп заходил ходуном.
       Превозмогая боль, Ферц попытался сбить свободной ногой впившуюся в ступню Серфиду. Тяжелая туша штормовой тучи разлеглась на почерневших гребнях волн, вздыбленных ветром почти до небес, но в мелькании мирового стробоскопа Ферц успел заметить, что тело истязающей его твари начало быстро распухать, обезображенное кровоподтеками лицо погрузилось в набухающие плечи, точно мягкое тело слизняка пряталось за створками раковины, а гнойные наросты на спине Серфиды беззвучно лопнули, выпуская на свободу множество отвратительно шевелящихся сочленений.
       - Мерзостное ощущение, - сказал он самому себе, открыв глаза.
       Одеяло соскользнуло на пол, а простынь сбилась, словно наморщила лоб, пытаясь осилить подсмотренные ею кошмары. Шевелиться не хотелось. Тело словно исчезло - растворилось в едкой слюне бесконечных сновидений, оставив по эту сторону ночи лишь призрачную память о себе.
       Он ощупал пустоту вокруг. Пальцы наткнулись на что-то твердое, гладкое и холодное. Стакан? С водой? Можно ли ее пить? А если там притаилась вставная челюсть? Вставной глаз? Странные вопросы... Разве бывают вставные челюсти и вставные глаза? Зачем они в полдень торжества медицины и прививок "бактерий жизни"? Но ведь где-то он это видел? Это... Изуродованные лица, искалеченные тела. Костыли и протезы. Скрипучие тележки для все еще живых обрубков, точно жизнь из конечностей успела ускользнуть в тело, отдавая взрывам уже и так мертвую дань, тем самым гальванизируя мировую тоску воли к жизни в сократившемся вместилище из шагреневой кожи.
       - Они и не ведали, что же оказалось в их руках, - бархатисто сказала тьма.
       Расширив зрачки, он разглядел гостью, чертовски элегантно сидевшую в кресле. С тех пор она нисколько не изменилась - даже в свои года могла вскружить голову кому угодно. И кружила.
       - А вы ведали? - спросил он только для того, чтобы не молчать.
       - Интуиция, мой дорогой, интуиция. Природное чутье женщины, наследницы не той, что из ребра, а самой первой, которую чуть не покарал архангел на берегу Красного моря. Видите ли, когда горланящие младенцы появляются не из чрева матери, а из чрева машины, сооруженной неведомыми чудовищами бог весть сколько веков назад, в вас срабатывает дотоле не осознаваемый инстинкт. Я была его повитухой, восприимицей, крестной матерью... Черт его знает, как это лучше назвать.
       - Тогда он - подопытным сыном?
       Она рассмеялась.
       - Вы умеете шутить. Почему-то только специалисты по спрямлению чужих исторических путей обладают самым лучшим чувством юмора. Откройте секрет.
       - Нужно подойти к краю бездны и заглянуть в нее. Тот след, который останется, когда будешь от нее отползать, и называется юмором.
       - Неужели? Любопытно, любопытно...
       - Никогда так искренне не смеялся, вспоминая своего первого убитого. Ведь там нет времени разбираться кто прав. Прав всегда тот, кто остался жив.
       В ее руках вспыхнул огонек, набросив на мгновение на лицо багровую вуаль, которая безжалостно извлекла из тайника истинное количество лет, прожитых дамой. Зажигалка погасла, оставив лишь тусклое пятнышко тлеющей сигареты. Сладковатый запах наполнил комнату.
       - Могут быть у члена Мирового Совета мелкие слабости? - с капризной ноткой спросила она. - Я не могу вдыхать ту ужасную гадость, что завозил Вандерер с этого вашего Флакша. Обхожусь местными паллиативами, - хихикнула дама.
       - Вы мне снились, - зачем-то признался он. От омерзительности тут же возникшей перед внутренним взором картины чудовищной трансформации искалеченного тела захотелось передернуться.
       - Опасное признание, - скокетничала дама. - Но сомневаюсь, что я пригрезилась в эротико-романтическом виде.
       - Да, - вынуждено подтвердил он. - Ни эротики, ни романтики... Как вы догадались?
       - Слишком хорошо разбираюсь в мужчинах. Чересчур хорошо, можно даже так сказать. В этом-то вся и беда. Горе от ума, - сладковатый запах расползался по комнате дымными змейками. - Побочный эффект длительного изучения модифицированного поведения "казуса тринадцати".
       - Как он только вам позволил...
       - Мне никто и ничего не может позволить, - холодно отрезала дама. - Как влиятельный член Мирового Совета я сама выбираю - чем и как мне заниматься! - но тут тон ее слегка смягчился: - Видите ли, голубчик, педагогика, даже в эпоху расцвета Высокой Теории Прививания, не воспринимается как дисциплина, чреватая потенциальным ущербом для человечества. В общественном сознании это целиком и полностью позитивная наука. Ну, а мелкие шероховатости в виде загубленных судеб... Это целиком и полностью ответственность наших штатных сеятелей доброго и вечного. Лес рубят, щепки летят.
       - К кому пошел бы человек в таком состоянии? - пробормотал он себе под нос.
       - У вас чертовски хорошая интуиция, голубчик, - дама ловко выпустила изо рта идеально ровное дымное колечко. - Тривиальный ответ - Lehrmeister, правильный - школьный врач. Забавно, как повернулось бы дело, если бы вы все-таки переговорили со мной?
       - Вы же сами не захотели... Сразу же обратились к Вандереру, чтобы он оградил вас...
       - Оградил... защитил... - дама кивнула головой. - А вы так сразу и сдались! Такой большой, молодой, сильный, ореховоглазый... - Отставив в сторону сигарету, дама наклонилась вперед и прошептала: - Брюнеты, голубчик, - моя слабость! Ха-ха-ха! Как вы его назвали? Подопытный сын? У него всегда были длинные, шикарные волосы...
       Дама откинулась на спинку кресла и как-то сразу размякла. Рука с тлеющей сигареткой свесилась к полу.
       - Он был только мой, - тихо сказала она. - Только мой и больше ничей. Иногда мне кажется, что те чудовища не предусмотрели одной мелочи, из-за которой их план так и не удался... Одинокие монокосмы чересчур понадеялись на семью... Понимаете? Им казалось, что и через сорок тысяч лет в нас сохранится инстинкт материнства... Среди тех, кто принимал младенцев, ваша покорная слуга оказалась единственной женщиной. Может поэтому я это почувствовала, когда псевдовлагалище вытолкнуло мне в руки очередной плод... Мальчика. Крошечного, орущего мальчика. Самого обычного человеческого младенца... Тогда я и поняла, что происходит между квочкой и ее цыпленком. Таинство запечатления...
       - Я предполагал корыстные мотивы, - сказал он с ноткой раскаяния.
       - Ах, оставьте! Какая еще корысть у человека с моим положением. Тут все гораздо запущеннее. Гордыня - вот более подходящее слово. Кому-то не давали покоя лавры первого антрополога чистейших кроманьонских групп, мне же хотелось...
       - Чего? - он не выдержал долгой паузы.
       - Вечной молодости, успеха, внимания, силы... Хотелось стать ведьмой и летать над ночным городом, стуча в окна и гоняя птиц. Какое это теперь имеет значение, - горько сказала дама. - Показать вам фокус?
       - Фокус? - ему показалось, что он ослышался. - Какой фокус?
       Дама рассмеялась:
       - Очень редкий и необычный. Не скоро вам выпадет шанс услышать его еще разок... Вот, смотрите! - она показала на стакан с водой.
       Щелчок пальцами, и стакан исчез. Как будто выключили голограмму. Несмотря на какую-то удручающую банальность, больше подходившую затрапезному бродячему цирку, исчезновение предмета поразило его. Почудилась в этом проявление невероятной силы, которая издевательски вырядилась в одежды заурядной иллюзии, ловкости рук, гипноза - чего угодно, но только не нуль-транспортировки предмета одним лишь усилием воли.
       - Где он?
       - Вот же, - показала дама. - Вы разве не видите?
       Переливчатый свист, стук, пахнуло леденящей стужей, и в воздухе возник покрытый изморозью стакан. Похоже, тот самый. Он попытался перехватить его, но пальцы обожгло космическим холодом. Стакан упал и разбился. Стылая волна взметнулась до небес и обрушилась на палубу шлюпа точно молот о наковальню.
      
       - Господин крюс кафер! Господин крюс кафер! - отчаянно пытались докричаться издалека, а Ферц мучительно вспоминал искусство дыхания широко разинутым ртом. Казалось, в горло вбита непроницаемая пробка, не дающая легким набрать воздуха.
       На пике асфиксии ему привиделась ужасающая картина - будто он превратился в несомую непонятными и могучими силами песчинку, вокруг простирается необъятная пустота, намного огромнее мира, и в этой пустоте пылают колоссальные огненные шары, как если бы некий безумец разом взорвал все имеющиеся ядерные заряды, выжигая жуткую беспредельность потоками смертельных излучений.
       - Господин крюс кафер! - с противным чавканьем вспыхнул ближайший огненный шар. Взрыв разорвал сверкающую оболочку, смял окружающий его темный кокон, похожий на плотную взвесь планктона, ослепительные факелы пронзили пустоту, и вот уже на месте шара расплывается искристое пятно - лицо Флюгела.
       Оно нависает над несомой неодолимыми силами Ферцем-песчинкой и громыхает так, словно армия материковых выродков решила провести ковровое бомбометание:
       - Вставайте, крюс кафер! Вас ждут великие дела!
       Но Ферц-песчинка продолжает плыть в пустоте выпущенной баллистической ракетой, внезапно подтвердившей сугубо теоретические модели тех умников, которые утверждали, что мир - не огромная полость, а даже наоборот - шар, повешенный в пустоте ни на чем.
       Распухшее до колоссальных размеров лицо Флюгела, то там, то сям разрываемое изнутри огненными спиралями распадающегося на части шара, разевает рот, изготовившись прогромыхать что-то еще, однако Ферц больше не выдерживает, хватает пятерней нависшую над ним морду и что есть силы отшвыривает от себя - в темноту, в стужу, в шторм.
       Темное пятно Стромданга, высвечиваемое молниями, висит над головой. Надир, вспоминает откуда-то Ферц. Надир Флакша. Кальдера где-то рядом. Тонкие нити климатических машин вьются над бесконечным ураганом, что спиралью ввинчивается в Блошланг, и отсюда даже не верится - какими огромными они видятся вблизи. Затем чернота смыкается, выжимая из тяжелых туч белесые потоки колкого снега. Кажется, что не снежинки, а мелкие кровососы впиваются в кожу.
      -- Поднимите меня, - потребовал господин крюс кафер.
       Чьи-то руки вцепились в него и придали вертикальное положение. От внезапного головокружения Ферц пошатнулся, но те же руки заботливо поддержали его за ворот.
       - Отпустите! - муть в глазах оседала, и сквозь снежную пелену стала проявляться какая-то нелепая, скособоченная громада.
       Вцепившаяся в воротник бушлата рука все же разжалась. Без поддержки колени господина крюс кафера подогнулись, но он удержался на ногах.
       - Кехертфлакш! Умгекехертфлакш!!
       Цитадель-21, как и следовало из ее номера, относилась к полностью автоматизированным укреплениям Дансельреха. Здесь никогда не размещался гарнизон, лишь изредка наведывались техники для проверки и отладки бесконечного конвейера смерти. Строго говоря, никакой гарнизон здесь и не выжил бы, в такой близости от кальдеры, в зоне безумных погодных флуктуаций.
       Башня с широким основанием, которое плавно истончалось в шпиль невообразимой высоты, выламывалась из окружающих ее колоссальных каменных блоков и ледяных гор, слепленных из серого снега.
       Отсюда, от самого подножия цитадели, казалось, что ее вершина не просто теряется в ураганном хаосе Стромданга, а пронизывает его насквозь, чтобы вбуравиться в окружающую мир твердь. Идеально гладкая поверхность башни сверкала от окутывающих ее вершину молний, которые многочисленными огненными реками стекали по пологому склону к самому ее основанию.
       Нагромождения огромных каменных блоков складывались в запутанный лабиринт узких и широких проходов, еле заметных тропинок и выложенных бетонными плитами дорог, полузанесенных песком и снегом.
       Отсюда, с берега, щетинистого от заброшенных пирсов и волноломов, с проржавевшими разгрузочными кранами и доками, разглядеть, что творилось у основания цитадели, оказалось невозможно. Но там определенно шла своя, автоматическая жизнь - ветер доносил оттуда обрывки, спрессованные из лязга и грохота гигантских механизмов.
       Взвалив амуницию, отряд под командованием господина крюс кафера Ферца миновал портовую зону и вошел в проход, помеченный на карте как ведущий прямиком к цитадели.
       Блоки, высеченные из черного камня и отшлифованные до зеркального блеска, отражали исследовательскую команду. Поначалу это даже беспокоило, казалось параллельно им движется еще отряд, то ли сопровождая, то ли конвоируя их к цитадели, но затем глаза привыкли к мельтешению черных фигур по антрацитовой поверхности.
       - Кто же это строил? - спросил Шенкел, на что Беггатунг тут же ответил:
       - Мы!
       - Ну да, - засомневался Шенкел.
       - Не веришь в несокрушимую мощь Дансельреха? - грозно поинтересовался Халссщилд. - Квалифицированные кадры, вооруженные передовой техникой, могут и не такое наворотить.
       На что Краленгилд пробурчал:
       - Кадры воспитуемых, вооруженные ломом и лопатой, могут наворотить еще больше.
       - Было такое, - согласился Беггатунг. - Помнится, всплываем, а на траверзе - остров. Ну, остров как остров, ничего, вроде бы, необычного. Вот только из землю какие-то головы со шляпами торчат...
       - Выродки, что ли? - подозрительно спросил Флюгел.
       - Нет, не выродки, - Краленгилд подышал на пальцы, отогревая от пронизывающего ветра, что нескончаемой рекой мчался в теснине прохода. - Мы тоже было подумали - выродки, мол, кто-то развлечься решил - завез на необитаемый остров сотню выродков, да прикопал по шею, чтобы подольше мучились. Но головы из камня оказались, а размером - что наш шлюп. Торчат такие морды из песка, глазищами на Стромданг пялятся, кехертфлакш.
       - Унтерменши то были, - мрачно сказал Беггатунг. - Унтерменши.
       - Сам ты выродок, - обиделся Краленгилд. - Мы что же, по-твоему, каменной башки от мертвой отличить не можем? Каменные они, каменные! - постучал он себя по каске. - Понял?
       - Унтерменшу что каменная, что мертвая, что живая - он во что хочешь обернуться может.
       - Тьфу, кехертфлакш! - сплюнул Краленгилд.
       - Так что дальше было? - спросил Шенкел.
       - А то и было, - пообижался Краленгилд, но все же продолжил: - Высадились осмотреть их, бошки хоть и каменные, а может знак какой означают для материковых выродков, ну и нашли их всех там...
       Краленгилд выдержал паузу, надеясь, что остальные тут же начнут выспрашивать - что же именно они там нашли, но все почему-то молчали.
       - Колония там оказалась. Для особо выродокских выродков. Несколько сотен выродков и гарнизон. А для выродка главное что? Для выродка главное тяжелая работа, и ничего лучше для него нет, потому как без работы у него в мозгах все наизнанку выворачивается. А какая на острове может быть работа? Просто камни таскать - не очень интересно, опять же выродок выворачиваться начнет, спрашивать себя: "Зачем таскаем? Куда таскаем?" Вот начальник колонии и придумал для воспитуемых развлечение - из камней морды каменные вытесывать, да на берегу устанавливать. Каково?!
       - В топку! - мрачно приговорил Флюгел, но Беггатунг покачал головой:
       - Не скажи! Для выродка лучшей доли нет, чем умереть. Поэтому главное - заставить его подольше...
       Разговор принял специфический оборот. Все стали с жаром обсуждать рецепты "Как продлить муки выродка и что делать, если он подыхает слишком быстро". Когда команда основательно вошла в раж, Ферц поднял руку, и все заткнулись.
       Поперек их движения пролегла широкая полоса дороги. По ней плотным потоком двигались невообразимые машины. Стиснутое отвесными поверхностями блоков, шоссе не имело никаких переходов - ни подземных, ни мостовых. Идти же вдоль него тоже не представлялось возможным - машины почти скребли боками по сторонам прохода.
       Осторожно заглянув за угол, Ферц увидел, что справа дорога плавно заворачивает к цитадели, а слева расплывается какая-то дымная клякса, куда и ныряют эти конструкции на колесном, гусеничном и смешанном ходу.
       По большей части по дороге мчались знакомая по материковым десантным операциям техника, стоящие на вооружении у выродков, - баллисты, танки, бронетранспортеры, самоходные гаубицы, танкетки, и прочая тяжелая и легкая бронетехника - совсем новенькая, блестящая, будто только с конвейера.
       Однако попадались и совсем удивительные сооружения, больше похожие на подводных пауков, которые выбрались из-под толщи воды и теперь мерно перешагивают через мчащийся поток длиннющими гибкими лапами. Не похоже, что внутри хотя бы одной мог сидеть водитель - стекла и перископные щели у них отсутствовали, лишь тускло отсвечивали глухие бронированные обтекатели.
       От такого зрелища отряд замер на месте, кто-то звучно глотнул пересохшим горлом, а заметив до боли знакомый горбатый силуэт баллисты на атомном ходу со свеженарисованной эмблемой имперского легиона, отчаянно заорал:
       - Выродки!!! Ложись! - и все бухнулись брюхом в щебенку, за исключением господина крюс кафера, который продолжал спокойно рассматривать проносящуюся мимо вражескую бронетехнику.
       Полежав на брюхе, уткнувшись носом в землю и не дождавшись хоть одного выстрела со стороны дороги, отряд стал подниматься, отряхивая с комбинезонов желтоватую пыль.
       - Что за хрень? - вырвалось у Беггатунга. - Куда дальше-то?
       - Туда, - хладнокровно показал Ферц на противоположную сторону.
       - И как же мы туда попадем, господин крюс кафер? - осмелился спросить Шенкел.
       - Ногами, солдат, - соизволил пояснить господин крюс кафер.
       - Может у них тут перерыв имеется? - предположил Флюгел.
       - И баня, чтоб на мыле поскользнуться, - в тон добавил Краленгилд. - Это же цитадель, кехертфлакш! Безостановочное производство. Железякам отбой не нужен.
       Ферц еще раз посмотрел на карту. Ошибки не обнаружилось - они шли предписанным маршрутом, там даже, умгекертфлакш, эта дорога пропечаталась, вот только воздушная фотосъемка почему-то не отметила на ней оживленного движения.
       Возвращаться и искать новый путь? Господин крюс кафер пошевелил коротким носом.
       - Флюгел!
       - Да, господин крюс кафер!
       - Видишь того "паука"? - Ферц показал на пробирающуюся сквозь плотный поток машину, чье тяжелое брюхо почти елозило по крышам проносящихся под ней танкеток, баллист, броневиков, а похожие на струны лапы дрожали от напряжения с режущим уши воем.
       - Так точно!
       - Отстрели ей лапы.
       - Есть! - Флюгел расчехлил трубу ракетомета, откинул экранчик наведения и опустился на одно колено. - Поймал! Сзади?!
       - Чисто! - крикнул Беггатунг.
       Труба плюнула огнем. К "пауку" потянулись еле заметные дымные полосы, но машина их засекла, дернулась в сторону, затем, резко выпрямив лапы, подскочила вверх, где ее и настигли самонаводящиеся головки.
       От взрывов "паук" накренился, обрывки лап забили по воздуху, безнадежно пытаясь восстановить равновесие, и машина с грохотом рухнула на дорогу, медленно и неуверенно покатившись по инерции дальше вихляющим колесом. Попадавшиеся на пути машины с оглушительным треском лопались, выпуская фонтаны пламени, сзади напирали другие, громоздясь на росший вал обломков, почерневших остовов все новыми и новыми волнами. Так штормовой прибой раз за разом выбрасывает на берег обломки раздавленных кораблей и субмарин.
       Огненные потоки устремлялись во все стороны, расписываясь щедрыми мазками сажи по бетонному полотну дороги и пятнистым бокам бронетехники, что ухитрялась проскочить расширяющуюся воронку мясорубки.
       Свинцовый привкус радиационного загрязнения сгустился, проникая даже сквозь фильтры дыхательных масок, ввинчиваясь под язык тяжелым расплавом.
       Обломки машин взлетали вверх неуклюжими ракетами, оставляя после себя маслянистые черные следы причудливых траекторий, и, достигнув пределов свободного полета, с воем обрушивались вниз, вызывая новый прилив визга, скрежета, взрывов, огня.
       - Надо уходить! - проорал Флюгел Ферцу, но тот завороженно продолжал смотреть на бушующую стихию разрушения.
       Флюгел растерянно оглянулся и увидел, что и остальные оцепенело смотрят туда же, куда и их командир, и только багровые блики гуляют по стеклам дыхательных масок. А вверху нарастало непонятное гудение, и когда Флюгел попытался встать на ноги, что-то невыносимо тяжелое, вязкое обрушилось на него, придавило к земле, распластало и вжало в щебень так, что захрустели кости, а рот наполнился кровью.
       Нечто огромное, округлое раздвинуло серебристым телом фонтаны огня и дыма, налегло на дорогу, теперь усеянную непроходимыми кучами обломков, ослепительно сверкнуло, заставив смотрящих на нее людей завопить от рези в глазах, а когда боль так же мгновенно прошла, как и появилась, то отряд Ферца увидел, что с бетонного полотна исчезло все, напоминавшее о произошедшем, и по ней все так же неслась нескончаемыми рядами военная техника.
       - Фарш, - сказал Беггатунг, ощупав тело Флюгела. - Фарш мелкого помола.
       Ферц присел над размозженным телом. Казалось, что Флюгел рухнул на землю с невообразимой высоты или на него уронили один из каменных блоков, что валялись кругом, а затем аккуратно убрали, оставив вот такую вот лепешку в звездчатой луже побуревшей крови.
       - Шенкел! - позвал Ферц.
       - Да, господин крюс кафер!
       - Дорогу видишь, солдат?
       Шенкел растерянно оглянулся:
       - Т-так точно...
       - Слушай приказ, солдат! Приказываю медленным шагом пересечь дорогу и дожидаться отряд на другой стороне. Приказ понятен? - Ферц даже не повернулся посмотреть на обомлевшего Шенкеля.
       - Но, господин крюс кафер... - попытался возразить тот.
       - Приказ понятен, солдат? - глухо, не повышая голоса повторил Ферц, и тогда словно что-то поняв Шенкел щелкнул каблуками ботинок, расплылся в жуткой усмешке, развернулся и направился к дороге, поудобнее устраивая на груди автомат.
       Встав на обочине, Шенкел подождал, пока мимо прогромыхает танкетка, уже снаряженная под завязку боезапасом - на турелях ракеты с каплевидными головками и длинным оперением - и сделал шаг на бетонку.
       Каким-то чудом ему удалось невредимым миновать первый ряд движения, на мгновение замереть на узком островке безопасности, покачиваясь от порывов воздуха, которыми хлестала громыхающая бронетехника, а затем сделать рывок вперед, словно опасаясь, что тяжелый танк успеет миновать его, так и не намотав на гусеницы кровавые обрывки тела и амуниции.
       - Готов, - сказал Халссщилд.
       Беггатунг зыркнул на товарища, но ничего не сказал. Откуда-то у него возникла уверенность, что на Шенкеле дело не застопорится, и господин крюс кафер одного за другим размажет их по проклятой бетонке. Но сделать он ничего не успел, так как Кралленгилд ткнул стволом пистолета в затылок Ферца, все еще сидящего над трупом Флюгела, и выстрелил.
       Пуля глухо вонзилась в останки, Кралленгилд непонимающе сделал шаг вперед и рухнул на землю.
       Невероятным образом очутившийся позади него Ферц рывком вытащил из шеи Кралленгилда нож и зверски осклабился:
       - Ну, кто еще идет за пивом? - дыхательная маска болталась на плече, господин крюс кафер тяжело вдыхал ядовитый воздух, вытирая кулаком с лица капли крови. От виска до скулы протянулась почерневшая рана. - Кехертфлакш! - Ферц плюнул. - Трусы! Бабы! Scheiß Kerl! Dreckskerl!
       Сунув нож в ножны, взвалив на себя оба автомата - свой и Флюгела, а подсумок с обоймами зажав подмышкой, так что распущенные ремни волочились по земле, Ферц побрел к дороге, почему-то приволакивая левую ногу.
       Беггатунг и Халссщилд завороженно смотрели на своего командира. Не замедляя шага Ферц вышел на дорогу, повернулся навстречу движения и поднял руку вверх.
       "Вот это ты зря", подумал Халссщилд, "Сейчас тебя..."
      

    Глава десятая. Трепп

      
      
       - Не могу ничего поделать, - с тихим отчаянием пожаловалась она. - Не могу, не могу! - градус отчаяния нарастал, и Сворден Ферц понимал - помедли он еще, и у нее начнется истерика.
       Понимать он понимал, только вот никак не мог сообразить - что в таких случаях надо делать?
       Совать в трясущиеся руки стакан воды? Таковых в комнате не наблюдалось. Может, в кухне, подключенной к линии снабжения, нашлось бы что угодно, вплоть до пресловутых мороженых крыс, но здесь, увы, - ничего. (А кстати, почему? - спросила та часть Свордена Ферца, которая специализировалась на таких вот, вроде бы резонных, но абсолютно неуместных вопросах).
       Или пару раз шлепнуть ее по щекам, столь негуманным и, в общем-то, бесцеремонным способом выводя из ступора? Но если речь идет о подобном состоянии, тут не до размышлений и церемоний, надо всего лишь размахнуться и...
       - У меня ничего не выходит, - она склонилась к листам, лежащим у нее на коленях и разбросанным вокруг, - огромные плотные листы, исчерканные нервными, обрывистыми линиями, которые, тем не менее, складывались в нечто тревожное и даже пугающее. - Отвратительное стило, - она подняла руку и показала Свордену Ферцу. - Видишь? Видишь?
       - Вижу, - разлепил пересохшие губы Сворден Ферц, хотя ни черта не видел - стило как стило, стандартной варки.
       Она швырнула стило в угол комнаты, вцепилась в ближайший рисунок и принялась рвать его в клочья. Сухой звук расчленяемой бумаги оказался неприятен до дрожи, до зубового скрежета. Сворден Ферц не ожидал, что это на него так подействует. Захотелось тут же выскочить из комнаты в поисках лучшего стила, только бы не слышать невыносимый шелест, и даже не шелест, а почти тактильное ощущение от рыхлой, шершавой бумаги.
       Вот только куда бежать за этим проклятым стилом?
       - Ты же знаешь! - почти выкрикнула она, словно прочитав его мысли. - Ты точно знаешь! Ты всегда приносил мне самое лучшее стило на свете!
       Если бы она не швырнула стило в угол, то сейчас бы запустила им в меня, понял Сворден Ферц. Он вылез из-под одеяла, взял ближайший рисунок. Первое впечатление не обмануло - тревожный, надрывный, даже - отчаянный хаос линий, как будто то, что пытались запечатлеть, непрерывно меняло форму. Но в глубине неряшливого наброска угадывался лес, поселок, фигурки людей. Кончик скверного стило крошился, раздваивался, а вместе с ним крошился и раздваивался тот мир, который погружался в хаос.
       Сворден Ферц физически ощущал, как уютному, тихому миру каждым движением стило наносится глубокая, мучительная рана, будто она своими тонкими пальчиками нащупала центр напряжения, невидимый фокус, куда сходятся все силы, что сохраняют целостность мироздания, и малейшее касание, легчайший нажим на который немедленно возбуждали в массивной тверди волны разрушения, тектонические сдвиги, разрывы и бездонные трещины.
       Тихий ход разрушительных стихий свершался в оглушительной тишине ночного леса, в теплом воздухе, пропитанном запахами смолистых деревьев и клубники, в сонном благодушии людей как богов, ведь только богам не дано прозревать грядущую теомахию.
       - Все хорошо, все хорошо, - шептал Сворден Ферц, прижимая ее к себе, ощущая как ее бьет крупной дрожью, точно животное, ощутившее приближение раскаленного тавро, должного не только причинить ужасающую боль, но и удостоверить его переход из когорты свободных в разряд полезных.
       И когда ему показалось, что она почти успокоилась, ее пальцы не так впиваются в спину, постепенно ослабляя отчаянную хватку, а дыхание становится ровнее, знаменуя постепенное погружение в хоть и преисполненный кошмаров, но все же сон, как она вдруг дернулась с такой силой, что Сворден Ферц невольно разжал объятия, и только лишь потом понял - это не она, а нечто чужое вцепилось в нее и отбросило к окну.
       Отчаянный визг впился в уши. На призрачный свет, сочащийся в окно, пала еще более призрачная тень. Нечто огромное продавило предохранительную перепонку, хотя ничто и никто, кроме человека, не смогло бы это сделать, и начало вдавливаться внутрь гигантским куском прозрачного геля из колоссального тюбика зубной пасты.
       Желеобразная масса надувалась пузырем, по чьей поверхности пробегали радужные сполохи, а затем вспучилась многочисленными полусферами, будто прыщами или даже гнойниками, потому что в глубине тут же возникли переливчатые токи, связующие вздутия с чем-то еле заметным, трепещущим внутри с высокой частотой. На вершине выпуклостей сформировались темные точки, которыми точно выстрелили, и они повисли на тонких ниточках, изгибаясь из стороны в сторону.
       Глаза, по какому-то наитию понял Сворден Ферц. Чудовище обзавелось глазами и теперь разглядывает комнату, соображая - что предпринять дальше. А может и не соображая, а на манер буриданова осла выбирая между ним и ей - кого слопать как аперитив, а кого оставить на диджестив.
       Но, если честно, страха не возникло. Уж чересчур нелепо выглядело это полупрозрачное создание, вызывающе нелепо, можно даже так сказать, как неумелый набросок детской рукой, что тщится изобразить чудище, которое испугало бы и маму, и папу. А еще она пахло ягодами. Сворден Ферц принюхался - точно, ягодами. Причем не так, будто долго ползло через чащобу, давя ягодники, пачкаясь и пропитываясь клубничным соком, а так, как пахло бы создание, для которого клубника являлась единственным питанием.
       И лишь продолжающийся визг, который теперь доносился из-под кровати, побуждал Свордена Ферца хоть что-то предпринять, лишь бы избавиться от присутствия многоглазой дряни в комнате.
       Он встал, уперся ладонями в податливую тушу и попытался ее вытолкнуть прочь. Но не тут-то было - руки провалились внутрь желеобразного тела почти по самые плечи.
       - Волшебный котелок, перестань варить кашку, - пробормотал Сворден Ферц и изменил тактику - освободив руки и морщась от неприятного ощущения, будто их покрыла липкая пленка, он всем телом налег на незваного гостя.
       С таким же успехом можно запихивать обратно в волшебный котелок ту самую пресловутую кашу. Гель продолжал упрямо вдавливаться из невидимого тюбика в комнату, мягко отталкивая Свордена Ферца, чьи ноги лишь скользили по полу, как он ни пытался усилить свой напор.
       Дверь с грохотом распахнулась, внутрь ворвался горячий воздух, пропитанный запахом металла и смазки, и на пороге возникла гигантская фигура Железного Дровосека.
       - Что тут у вас?! - грозно лязгнул он, и этого оказалось достаточно, чтобы визг прекратился, точно его отключили одним нажатием правильной кнопки. - Жертвы есть?!
       - Будут, - пообещал Сворден Ферц. - Вот только найду автора этой гадости...
       - Это не гадость, - прогудел Железный Дровосек, бесцеремонно продираясь внутрь, отчего деревянные косяки разлетались в щепки. - Это еще только пол-гадости!
       - Да неужели, - заскрипел зубами Сворден Ферц, ощутив, что напор вползающей в окно массы резко усилился. - Помоги!
       - В первую очередь - женщины и дети, - пропыхтел Железный Дровосек, выпуская из челюстных раструбов густые клубы пара.
       К черту женщин и детей, хотел заорать Сворден Ферц, но вовремя прикусил язык. Железный Дровосек давно уже забыл, что такое аффект, и воспринял бы его слова со всей его стальной основательностью в вопросах морали.
       Но тут на счастье из-под кровати выглянула она и умоляюще протянула к Железному Дровосеку руки.
       - Женщина! - протрубил лязгающий болван, подхватил ее, так что голые ноги сверкнули, и стал отступать из комнаты, пятясь как огромный атомный танк, угодивший в эпицентр взрыва.
       - Эй-эй! - завопил Сворден Ферц, напоминая о себе и понимая - стоит отпустить эту штуку, как она со всей силой ломанется внутрь и погребет его под собой.
       Она тут же принялась стучать по башке Железного Дровосека, отчего по комнате поплыл тяжелый, чугунный гул, и закричала:
       - Отпусти! Отпусти!
       Железный Дровосек ее однако не послушал, еще крепче прижав к броне, но вытянул руку и аккуратно сунул между ладонью Свордена Ферца и вдавливающейся внутрь биомассой что-то твердое и холодное. Крепко сжав это в кулаке, Сворден Ферц отпрыгнул на кровать и полоснул этим по непрошеному гостю.
       Раздался неприятный чавкающий звук, полыхающая всеми цветами радуги пленка лопнула, обнажив неожиданно черное, пульсирующее нутро, и чернота хлынула в комнату самой обычной водой, заливая все вокруг, и не найдя иного выхода, мощной волной устремилась в снесенную напрочь дверь. Напор оказался столь велик, что Свордена Ферца одарило об стену затылком, а Железному Дровосеку пришлось уцепиться за косяк.
       Но вот поток грязной воды сошел, щебетанье маленьких птичек в ушах стихло, и Сворден Ферц тяжело отдышался, утирая кулаком перепачканное лицо. Штука, которую он продолжал крепко сжимать, оказалась самым обычным скальпелем.
       - С тобой все в порядке? - почему-то шепотом спрашивала она, гладя его по щекам.
       Железному Дровосеку все-таки пришлось выпустить ее, и теперь он замер в проеме, как атлант, которому на плечи взгромоздили небесный свод. Впрочем, в каком-то смысле так оно и было - Высокая Теория Прививания, вшитая в архитектуру позитронного мозга, требовала оградить взятое под опеку живое существо от опасности, однако доносящиеся снаружи крики свидетельствовали, что в такой же опеке нуждалось еще множество живых существ. Близость голоногой, целующей в нос существо с высоким индексом социальной ответственности и информированности, исключающим его из списка подлежащих заботе, уравновешивала неопределенное пока множество тех, кто в панике носился по поселку.
       Железный Дровосек завис в состоянии неразрешимости, раз за разом запуская сложные алгоритмы расчета добра и зла, пока позитронный мозг наконец не отключился, высвобождая упрятанную в доспехи оцифрованную душу:
       - Вы еще долго миловаться будете? - сварливо проскрипел Железный Дровосек.
       Сворден Ферц осторожно отстранил ее, всхлипывающую от пережитого страха, прошлепал к окну, уже заросшему неопрятной перепонкой, ткнул в нее и выглянул наружу.
       Внизу что-то вспыхивало, на мгновение высвечивая мечущиеся фигурки, какие-то темные бесформенности - скорее всего родственники той твари, что напрашивалась в гости. Вслед за вспышкой наступала скоротечная тьма, крики тут же нарастали, словно требуя еще огня, еще, а когда огонь возвращался, то избиение продолжалось с новой силой.
       - Что там происходит? - робко спросила она.
       - Надо помочь людям, - пророкотал Железный Дровосек. - Вызвать службу ЧП, отвести детей и женщин в лес...
       - Нет, - покачал головой Сворден Ферц. - Помощь нужна совсем другим.
       Она встала рядом и тоже стала смотреть на происходящее.
       - Отвратительно, - сказала она и зажала рот ладонью, пытаясь сдержать рыдания. - Отвратительно. Теперь я понимаю, как мерзко себя вела... Прости меня... Но я испугалась... Оно просило помощи, а я испугалась... Оно хотело здесь спрятаться, а я... а я...
       - Перестань, - Сворден Ферц обнял ее за плечи и отвел от окна. - Еще ничего неизвестно. Может, мы поступили правильно. Кто-то запустил биофоров и оставил без присмотра. Программа нарушилась, и они расползлись куда попало. А это опасно. М-м-м, очень опасно, - Сворден Ферц требовательно посмотрел на Железного Дровосека, но тот промолчал - врать не умел.
       - Странно, на всех частотах тишина, - Железный Дровосек покрылся изморозью. Вокруг его головы сгустилось облачко, он растопырил руки и забормотал: - Одержана очередная великая победа в Одержимости... Полчища боевых подруг продолжают наступать... Белый Клык в прямой видимости... Осталось совсем немного, и лес одержит самую окончательную из всех окончательных побед...
       - Вот видишь, - сказал Сворден Ферц. - Осталось совсем немного. Лес одержит победу.
       Что я несу? - изумился он где-то внутри. Каждый раз, когда на Железного Дровосека находил подобный приступ, и он начинал нести околесицу о какой-то Одержимости, подругах и наступлениях, больше смахивающую на фронтовые сводки, Сворден Ферц, да и не только он, ощущал нечто вроде гордости, какой-то душевный подъем, будто эта ахинея и в самом деле имела смысл.
       Но учитывая ее состояние, сводки с полей Одержимости оказались кстати - она послушно закивала головой и перестала рыдать.
       - Пошли, - сказал Сворден Ферц, и они пошли.
       Спустились по лестнице вниз, проходя мимо распахнутых дверей в пустующие комнаты, из которых удушливо пахло давленной клубникой, осторожно переступая через наспех собранный и тут же брошенный скарб, оскальзываясь на рассыпанных какой-то то ли щедрой, то ли пораженной трясучкой рукой переспелых овощах и фруктах, иногда заглядывая внутрь, на случай если там остался кто-то из жильцов, напуганный до смерти. На этом особенно настаивал Железный Дровосек, а поскольку ломать косяки могучим бронированным телом он не решался, то обыскивать комнаты приходилось Свордену Ферцу.
       В одной из них они наткнулись на привидение. Оно сидело в необъятном кресле и вид имело сухонькой старушки в белом платье. Неестественно выпрямившись, как подобает либо существу потустороннему, чьи плечи уже не гнетет бремя тленной плоти, либо балерине, чье тело и в мучительной пытке упрямо примет вбитые годами ученичества и палкой наставника предписанную для исполнения танца позицию, привидение смотрело в окно, изредка пожевывая морщинистые губы.
       - Какая мерзость! - сварливо заявила она Свордену Ферцу.
       - Полностью разделяю справедливое возмущение, ваше высочество, - щелкнул пятками Сворден Ферц. - Истинное безобразие!
       Старушка подняла руку со странным оптическим устройством на увитой ленточками палочке и сквозь него внимательно оглядела Свордена Ферца. Ему показалось, что в глубине линз он разглядел мрачное сверкание глаз, и ему стало немного не по себе.
       - Не разделяете, - вынесла вердикт старушка. - Вы склонны творить безобразия, как и те, - она кивнула в сторону окна, - кто сейчас завершает избиение ни в чем не повинных существ.
       - Нет-нет, что вы, ваше высочество, - запротестовал Сворден Ферц. - Я искренний поклонник гуманизма...
       - Так я и полагала, - ледяным тоном пресекла его оправдания старушка. - Выброси море на берег дельфина, и вы пальцем не пошевельнете, чтобы спасти его. К несчастью для бедных существ, они уже лишились рук и ног, ибо в пучине более потребны плавники, а не конечности.
       - Ваше высочество, здесь не место для дискуссий, - попытался прервать ее словоизлияния Сворден Ферц, но старушенция не унималась:
       - Весь ваш гуманизм, милостивый сударь, - последнее она произнесла с особой ядовитостью, - касается лишь двуногих без перьев и когтей. А обладай то же двуногое хоть парочкой перьев, и вы с таким же удовольствием скинули бы его вниз, присядь оно изможденное и израненное на ваш подоконник. Или скальпелем полоснули, - кивнула она.
       Только теперь Сворден Ферц заметил, что до сих пор держит скальпель наизготовку. Ему стало стыдно.
       Старуха глубоко вздохнула, точно набирая воздуха для длинной обвинительной речи, но внезапно улыбнулась, морщины послушно сложились в добродушнейшую маску, и она промурлыкала:
       - Здравствуйте, дитя мое.
       Дитя ухватило Свордена Ферца за локоть и сделало робкий книксен.
       - Вы рыдали, дитя мое? Я вижу, что вы рыдали... Это был страх или жалость? - вкрадчиво поинтересовалась она.
       Сворден Ферц внезапно напрягся. Если до этого момента их общение не выходило за рамки болтовни с поселковой сумасшедшей, то теперь в старушке проклюнулось такое, что будь рядом большеголовая тварь, она незамедлительно бы прорычала: "Опасно, очень опасно!" Ощущение чего-то жуткого, не мерзкого, не отвратительного, что можно брезгливо вытолкнуть в окно, как давешнего слизняка, а такого, с чем невозможно оставаться в одном объеме пространства, даже если его расширить от размеров крошечной комнаты до пределов мира.
       - Вы ведь тоже ЭТО почувствовали, дитя мое? - продолжала выспрашивать старушка. - Расскажите мне, скрасьте мое одиночество в сем безумном мире...
       Однажды Сворден Ферц видел, что происходит с человеком, попавшим в мокроту. Вот он беззаботно идет по лесу, разглядывает деревья, ворошит опавшую листву в поисках грибов с ярко-красными шляпками, весело насвистывает, пока не наступает на притаившуюся среди ягодников неприметную тень, еле поблескивающую паутинку, взведенную ловушку, терпеливо ждущую очередную жертву. Достаточно легкого касания тонкой нити, и ты попался. Твое тело больше не принадлежит тебе, оно во власти мокроты.
       Человек стремительно разбухает, как сублимированный овощ, извлеченный из вакуумной упаковки, наполняется влагой, а затем начинает потеть столь обильно, что пот ручьями стекает с него, вызывая резкое переохлаждение и чудовищную трясучку. Его бьет и колотит, как в жутком танце под аккомпанемент труб самого последнего суда, выворачивает руки и ноги, наматывает мышцы на игольчатые колеса судороги. Так добросовестная хозяйка выжимает тряпку после мытья полов.
       А затем все кончается. Как будто щелкнули переключателем. Мокрота бесследно исчезает, оставляя обезумевшего от пережитого человека посреди леса.
       Вот и сейчас у Свордена Ферца возникло ощущение, что он вляпался в мокроту. В мокроту из мокрот. Откуда если и выходят живыми, то потерей волос и мучительной болью в суставах последствия не ограничиваются. Ему показалось, что вся влага мира неудержимо всасывается в его тело, вливается в каждую пору с неукротимостью Блошланга, врывается внутрь с яростью мирового потопа, снося все преграды, перемалывая шпангоуты костей, разрывая в клочья рангоуты жил, скручивая в спирали обшивку мышц, заполняя свободное пространство легких, желудка, кишечника, мочевого.
       Из ужасного далека до него донесся ее голос:
       - Мне показалось, что они умирают, бабушка... Я... я страшно испугалась... но потом...
       - Замолчи! - хотел заорать Сворден Ферц. - Ради всего в этом мире, замолчи! - но привидение одним глазом зло уставилось на него, запечатав уста, а вторым с сочувственным добродушием продолжало поощрять к разговору наивное дитя, так и не понявшее, что злой зверь сожрал ее бабушку и натянул на себя обличье милой старушки.
       - Но потом ты поняла, что в нем нет никакой угрозы?
       - Да... Никакой...
       - Подойди ко мне, дитя, - старушка требовательно протянула руку, и в ее тоне проскользнуло нечто такое, отчего дитя слегка заколебалось, еще крепче вцепившись в Свордена Ферца.
       Однако ее пальцы соскользнули по мокрой руке, она сделала маленький шажок - крошечный, почти незаметный, но вполне достаточный, чтобы привидение вдруг с противным хрустом лопнуло, как будто кто-то разодрал иссохшую старушечью плоть пополам, распахнулось, обнажив зыбкую, леденящую темноту, куда с нарастающим ревом устремился воздух. Мотающиеся по сторонам отверстой бездны как два крыла половинки лица старухи еще сохранили ласковое выражение, и даже глаз ее продолжал буравить Свордена Ферца, а руки тряслись по сторонам прохода, то ли в агонии, то ли в тщетных попытках дотянуться до все еще упирающегося дитя.
       - Держись! - каркнул Сворден Ферц, но тут могучий шлепок в спину сбил его с ног, придавил к полу, и он с отчаянием смотрел как уплотнившийся вихрь полупрозрачным щупальцем подхватил ее, закрутил, точно перышко, и со всего размаху бросил в стылую бездну, где поблескивали разноцветные огоньки.
       Половинки старушечьего рта раздвинулись в улыбке, которую можно назвать добрейшей из добрейших, обрети она целостность, мелкие трещинки пошли по лицу, задели глаз, что пришпилил Свордена Ферца к полу, глазное яблоко лопнуло, разлетевшись мелкими брызгами, чары пали, и Свордена Ферца неудержимо потянуло внутрь смыкающейся бездны.
       Она медленно падала, раскинув руки и ноги. Широко открытые глаза смотрели на Свордена Ферца с непонятным выражением, а губы что-то шептали, неразличимое в оглушающем гуле ветра. Он рванулся за ней, но кто-то крепко держал его за лодыжки и тянул назад, вырывая из тугой пелены ветра. Нечто медленно впивалось ему в бока сотней острейших зубьев. Боль нарастала, Сворден Ферц засучил ногами, пытаясь освободиться, но тут его со всей силы рванули назад, отчего он заорал так, будто ему живьем сдирали кожу.
       Его волокли к двери, пот заливал глаза, и в колышущемся мареве Сворден Ферц видел как обрывки старушечьего тела втянулись в темное веретено схлопывающегося пространственного перехода. Он отчаянно цеплялся за гладкие доски пола, но непонятная сила его тащила и тащила, пока не вытянула в коридор, напоследок пнув по рукам, не дав ухватиться за дверной косяк.
       - Опасно, очень опасно, - почти добродушно прогудел Железный Дровосек. - Несанкционированное использование пространственной переброски в пределах человеческого жилища наказывается...
       Сворден Ферц отпихнул держащую его железяку, рванулся назад, но застыл на пороге. Внутри - никого и ничего, лишь от пола, там, где упали лоскутки того, что прикидывалось старушкой, поднимался густой дымок, наполняя комнату едким, удушливым запахом жженной пластмассы. Вслед за дымком из пола стремительно прорастали густые, спутанные волокна, похожие на мочало. Выглядели они мерзко и опасно. Как только пятна зарослей касались стен и мебели, там немедленно начиналась такая же бурная реакция - клубы дыма и хруст лезущих наружу волокон.
       - Нужно уходить, - звякнул Железный Дровосек. - Очень сочувствую, но сделать ничего нельзя, - и он выпустил и челюстных раструбов черный, почти траурный дым.
       - Что же это такое? - спросил Сворден Ферц. - Что же это такое?
       У него возникло кошмарное по своей реальности ощущение бесконечно циркулирующего сна. Вот сейчас кончится очередной цикл, он вновь проснется в кровати и увидит ее, отчаянно пытающуюся изобразить свой ужас корявым, отвратительным стилом.
       Железный Дровосек опустил тяжелую длань на плечо Свордена Ферца:
       - Так всегда происходит, рано или поздно. Тебе не повезло - это произошло чересчур поздно. Люди не могут вечно оставаться здесь. Кому-то все равно приходится уходить.
       - Постой... подожди... - забормотал Сворден Ферц. - Уходить? Куда уходить?! - проорал он в бешенстве, повернувшись к стальному болвану и вцепившись в торчащие из его торса поручни. - Куда уходить, драмба ты чертов?!
       - Туда, - показал рукой в сторону леса Железный Дровосек.
       - Так, - Сворден Ферц заставил себя успокоиться. - Путь ясен, а перспективы - светлы, - привычное леденящее спокойствие наполняло тело и душу. Главное - не пороть горячку. - Солдат! - рявкнул он. - Считай себя мобилизованным по закону военного времени!
       Железный Дровосек вытянулся по струнке, насколько это возможно для похожей на шагающий примус рухляди. Сворден Ферц критически осмотрел его с ног до головы и потребовал:
       - Рядовой, приказываю опустить уши!
       - Какие уши? - не понял Железный Дровосек.
       - Когда обращаешься к старшему по званию, следует добавлять "господин крюс кафер"! Понятно, рядовой?!
       - Так точно, господин крюс кафер! - прогудел Железный Дровосек не так, чтобы уж очень боевито, но для свежеотмобилизованного металлолома вполне приемлемо.
       - Что у тебя торчит по бокам головы, рядовой?
       - Широкополосные визоры, господин крюс кафер!
       - Сделай так, чтобы не торчали.
       - Я буду хуже видеть, господин крюс кафер!
       - Хорошо, рядовой, оставь как есть. Доложи оперативную обстановку.
       - Э... - Железный Дровосек запнулся. - Опасно, господин крюс кафер, очень опасно!
       - Что ты заладил, как девка, - поморщился Сворден Ферц. - Доложи четко и по существу дела.
       - In der Ortschaft wird ein Einsatz durchgefЭhrt, um die Menschen in zwei Gruppen zu verteilen, - доложил четко и по существу дела Железный Дровосек.
       - Стоп, рядовой! А теперь еще раз, но без тарабарщины.
       - In der Ortschaft wird ein Einsatz durchgefЭhrt, um die Menschen in zwei Gruppen zu verteilen, - послушно повторил Железный Дровосек. - Die netten Freundinnen brauchen UnterstЭtzung. Die Besessenheit setzt ihre Angriffe auf die befestigten Stellen der Weißen Stosszahn fort und besiegt immer und immer...
       - Рядовой, молчать! - рассвирепел Сворден Ферц. - Ты по-человечески можешь говорить?!
       - Так точно, господин крюс кафер! Могу, господин крюс кафер!
       - Тогда повтори на понятном мне языке, рядовой, - чуть ли не вкрадчиво сказал Сворден Ферц.
       - Слушаюсь, господин крюс кафер! Die netten Freundinnen...
       После еще нескольких попыток Сворден Ферц махнул рукой, и Железный Дровосек послушно замолчал. Похоже, это безнадежно. На любой маломальски важный вопрос, касаемый оперативно-тактической обстановки, планов командования и мобилизационных предписаний, Железный Дровосек отвечал на непонятном языке. Но хуже было не это, а мучительное ощущение, что все слова, которые исходили из перекошенного динамика стального урода, ему, Свордену Ферцу, очень хорошо знакомы, но вот вспомнить их не удавалось никакими усилиями. Он даже заподозрил, что не Железный Дровосек начинал нести тарабарщину, а у него на это время отключался в голове некий участок, ответственный за понимание человеческой речи.
       Терять время не имело смысла.
       На пороге их поджидал белобрысый юноша. Его коренастая, широкоплечая фигура словно вросла в ступени, перегораживая выход. Руки скрещены на груди, отчего рубашка на спине натянулась так, что позволяла во всех анатомических подробностях изучить рельеф прекрасно проработанных дельтовидных мышц. К воротнику оказалась прикреплена метавизирка, которую он по нынешней моде небрежно перебросил через плечо, где она и помаргивала фасеточным глазом.
       Лязг Железного Дровосека он без всякого сомнения слышал, но головы к ним не повернул, демонстрируя коротко остриженный затылок, и продолжал разглядывать происходящее в поселке.
       А происходило там нечто, напоминающее абсурдный спектакль неопределенной жанровой принадлежности - то ли комедийная драма, то ли драматическая комедия из жизни тех дремучих времен, когда ночную тоску без электрического освещения и широкоформатных визоров с бесчисленными каналами приятно разнообразили коллективные поиски практикующих ведьм и сожжение на кострах ересиархов.
       Огни чадящих факелов причудливо преображали реальность мирного поселка, густой дым поднимался от огромных куч непонятного происхождения, между которыми метались люди, натыкаясь друг на друга, поскольку у всех на глазах были повязки или очки-консервы. Как при всеобщем ослеплении никто не ухитрился поджечь другого, оставалось непонятным.
       Непонятный гул заглушал крики, и как Сворден Ферц не прислушивался, но за плотной завесой гудения не удавалось разобрать не то что слова, но и просто понять - крики ли это страха или удовольствия. Впрочем, на панику действо не походило.
       Один из участников мистерии с завязанными платком глазами отбился от общей толпы и неровным шагом направился к порогу дома, где стоял белобрысый и Сворден Ферц с Железным Дровосеком. Споткнувшись о первую ступеньку он чуть не упал, но удержался, замахав руками точно крыльями.
       - Суета сует, - мрачно высказался белобрысый. - И всяческая суета.
       Споткнувшийся поводил перед своим лицом обнаружившимся у него в руках фонарем, будто и впрямь стараясь разглядеть нечто в потемках завязанных глаз, и неуверенно спросил:
       - Это... вы?
       Белобрысый еще больше набычился, нервным движением потер ладонью затылок и с еле сдерживаемым раздражением подтвердил:
       - Я, я! Кто же еще тут может быть?! - и повернувшись к Свордену Ферцу с Железным Дровосеком пожаловался: - Это общество безнадежно. Заставь дурака богу молиться, и он всю рыбу из пруда вытащит!
       Тот, что с завязанными глазами, похоже, обиделся:
       - Сами же объявили - сбежала медуза Горгона, имеется опасность генетической модификации, передающейся оптическим путем...
       - Они неисправимы! - белобрысый в отчаянии ухватился рукой за подбородок. - Они не ведают, что творят! Стоит только придумать сообщество, которое воистину станет полуднем в этом царстве тьмы, как эти... эти... - он защелкал пальцами, видимо пытаясь подобрать словечко позабористее, - эти граждане тут же начинают старые песни! То общество было, видите ли, господством страха, подхалимства, бюрократии и несварения желудка! Зато теперь щедрым потоком изольется благодать беззаботности, уважения, неформального общения и прочей диспепсии!
       - Сами же сказали - опасайтесь перерождения... - продолжал гнуть свое человек с завязанными глазами. - Кому захочется - перерождаться-то?
       - А если в этом и заключается весь смысл вашей жизни?! - заорал белобрысый так, что на мгновение перекрыл своим звонким голосом давящий на уши гул. - Вы как себе представляли переход на иной уровень развития?! Вот так?! Или, может быть, вот так?! - показал белобрысый руками. - Придут, мол, возьмут под белы рученьки и переведут с треппа на гиффель? Вот вам! - крепко сложенная дуля замаячила перед самым носом ничего не видящего собеседника. - Преображение - это вам не половое созревание! Оно с похабных снов не начинается! Только кошмары! Кошмары!
       И, словно вняв словам белобрысого, явился кошмар.
       Его приближение ознаменовалось треском деревьев - поначалу еле различимым за плотной завесой механического гула, но с каждым мгновением нарастающим, точно огромное существо вцепилось в могучие стволы секвой и принялось ломать их, выворачивать из земли, легко одолевая укорененную в почве мощь, взметая вверх, не разбирая, где еще нетронутые гиганты, а где уже источенные людскими жилищами, стряхивая с похожих на щупальца корней водопады земли, обрушивая ее на оцепеневших людей. Казалось, невидимый колосс принялся за прополку, освобождая под будущие посевы новый участок земли, поначалу беспорядочно вырывая и отшвыривая попавшиеся под руку деревья, а затем приступив к более методичной расчистке.
       Как в истинном кошмаре, где ужас облекается в театральные одежды зрелищности, необъяснимости и, нередко, удивительного эгоизма, когда вид гибнущих людей воспринимается не иначе, чем зловещим предвестником собственной судьбы, и инстинкт самосохранения не сдерживается никакими социальными скрепами и не уравновешивается никакими нравственными противовесами, так и здесь и сейчас волна преображаемой материи нависла над поселком мрачной, мертвенной стеной, замерев на те самые мгновения, которых вполне достаточно, чтобы подобная же мертвенная волна легко снесла внутренние перегородки Высокой Теории Прививания, отгораживающих Человека Воспитанного от позорной тьмы звериных повадок.
       - Их надо спасать, - сказал Сворден Ферц. - Их надо срочно спасать!
       - Их? - переспросил белобрысый. - Вот этих, что даже перед лицом неминуемой гибели давят друг друга и оставляют на произвол судьбы собственных детей?
       Господи, почему же я так спокоен? - странный вопрос закрался в голову. Неужели это и впрямь сон, раз я настолько спокоен, что могу наблюдать, как сотни полунагих людей мечутся у подножия надвигающейся волны, как мечутся муравьи, в чей муравейник подсадили огромного жука-рогача?
       - У меня тут неподалеку остался флаер, - сказал белобрысый. - Пару-тройку туда можно запихать, если конечно выбросить очень ценное научное оборудование и результаты важнейших для счастья человечества опытов... Вы готовы поступиться счастьем человечества во имя спасения пары-тройки человеческих жизней, да и то сомнительной ценности?
       Или это эксперимент? Нет, даже не так, - Эксперимент? Некто задумал блестящий по своей выдумке Эксперимент - собрать в некоем месте вне времени и пространства целый город посредственностей - интеллектуальных, духовных серостей, и попытаться взрастить на этом поле сорняков хоть крошечный кустик не пустоцвета. Заменить божественное вдохновение электрическим светилом, совесть - каким-нибудь резиновым наставником, а еще лучше - железным, и разглядывать так называемое величие человеческого духа в микроскоп, ибо иначе его и не узришь в бессмысленном кишении беспорядочно делящихся двуногих амеб.
       - Ну, так кого прикажете спасать? - повернулся лицом к Свордену Ферцу белобрысый и уставился на него прозрачными северными глазами, в которых не обнаружилось ни тени насмешки, а только яростное отчаяние от того, что тот, ради кого он готов на все, растерянно молчит. - Приказывай! - он стиснул кулаки и прижал их к груди.
       - Я не могу выбирать! - заорал Сворден Ферц. - Я не знаю что здесь вообще творится! - больше всего ему хотелось врезать по этому лицу, по этим глазам, которые с ужасающей надеждой смотрят на него, тем самым взваливая на его плечи бремя невыносимой ответственности. И еще Сворден Ферц внезапно понял, что белобрысый принял стандартную защитную позу, из которой очень удобно проводить классический переворот вниз, блокируя, а затем и полностью обездвиживая противника.
       - Может, тогда возьмем детишек, это так гуманно и безболезненно для совести? - спросил белобрысый. - Ведь это так естественно для наших социальных инстинктов? Хотя кто-то сказал - то, что естественно, наименее приличествует человеку... Или остановимся на женских особях фертильного возраста? Кто знает, как дела сложатся? Возможно, придется стать адамом нового человечества? Ты готов стать адамом нового человечества?
       - Волна приближается, - сказал Железный Дровосек. - Скоро нас накроет.
       - Предлагаю взять вон тех, - ткнул пальцем за плечо белобрысый, даже не повернувшись к улице лицом, где продолжалась агония поселка. - Молоденькие и симпатичные евы...
       Сворден Ферц ударил. Белобрысый увернулся, но находился в дьявольски невыгодной позиции, поэтому следующий удар пропустил. По всем канонам он должен был ощутить себя туго надутым воздушным шариком, оказавшимся в полной власти подхватившего его ветра, но белобрысый оказался невероятным бойцом. Почти обездвиженный, он ухитрялся пользоваться люфтом дозволенной свободы, парируя атаки Свордена Ферца.
       Это походило на схватку медведя с роем разъяренных пчел, от которых тот ухитрялся отбиваться казалось бы неуклюжим, но в то же время точными, просчитанными до мелочей движениями. Как бы пчелы не выискивали уязвимое местечко на огромном и малоподвижном, пропахшим ворованным медом мохнатом теле, они непременно натыкались на встречный удар - хоть и чертовски медленный, дающий возможность увернуться, изменить направление полета, но преграждающий путь к возмездию.
       Неизвестно, сколь долго так могло продолжаться, потому что яростное желание сшибить самоуверенного белобрысого с его места сначала сменилось удивлением его стойкости, а затем и восхищением потрясающим мастерством, но пополам с азартом - неужели он, Сворден Ферц, мастер скрадывания, легендарный крюс кафер, валивший оружейные башни еще в то время, когда белобрысый пешком под стол ходил и задумчиво восседал в приюте на горшке, неужели он даст слабину и уступит в спарринге пусть и великому бойцу, но в душе - обычному избалованному мальчишке, который возомнил себя способным и вполне компетентным для совершения необратимых поступков. За такое, как минимум, пыль с ушей стряхивают, темную устраивают, лишают компота и закидывают одежду в непролазные заросли крапивы, мыло под ноги в бане бросают, делают переворот вверх из такого положения, из которого его производить категорически воспрещается...
       Последнее Сворден Ферц, похоже, даже прокричал, поскольку вежливое выражение на лице белобрысого крепыша сменилось удивлением, очередной неуклюжий блок наконец-то дал слабину, и одна из пчел устремилась к торсу врага, изготовившись воткнуть ядовитое жало. Помешать ей уже ничего не могло - крепыш все еще стоял на ступеньках, преграждая выход на улицу поселка, но теперь это было лишь видимостью, следом давно погасшей звезды, чей свет еще продолжает свое бесконечное путешествие, хотя раскаленное тело, его испустившее, давно превратилось в разряженные облака туманностей. Последнее касание, и он обратится в космологический объект, несомый неодолимыми силами по эквипотенциалам вселенной, с отчаянием ощущая как радиация прожигает его тело, заставляет скворчать, точно на раскаленной сковородке, мозг, разогреваемый микроволновым излучением.
       Но вместо этого Сворден Ферц почувствовал как его самого вздымают в воздух, несколько раз переворачивают, а затем усаживают на что-то жесткое, раскаленное, дышащее обжигающим паром, и у него нет никакой возможности вырваться из стальных тисков этой силы, остается только изумленно наблюдать, как поле схватки с белобрысым остается далеко внизу, скрывается за пологом ветвей и листьев.
       Все словно в повторном сне. Та же поляна со стаканом нуль-транспортировки, тот же мальчишка, неподвижно сидящий перед ним на корточках, то же слабо фосфоресцирующее небо, наполняющее плотный воздух мертвенным светом с какими-то странными прожилками, похожими на трещины в рассыхающейся древесине.
       Железный Дровосек стряхнул Свордена Ферца со спины:
       - Вам нужно уходить, - теперь уже не белый, а черный пар сочился из челюстных отверстий. - Надвигается Одержимость. Отряды славных подруг ожидают вас...
       Сворден Ферц посмотрел на обожженные ладони, покрытые волдырями. Хотелось не бежать куда-то, а сунуть руки в ледяную воду.
       - Торопитесь! - прогудел Железный Дровосек.
       - А как же ты?
       - Что мне будет - железному-то? - гигант ударил кулаком по бронированной груди. - Волна пройдет, и я снова оживу, ха-ха. Казус чертовой дюжины в действии. Даже в здешнем круговороте душ имеются укромные местечки. Если все-таки дойдешь до того, кто на горе, передай...
       Пространство, где стоял Железный Дровосек, треснуло, расползлось истлевшим куском материи, по краям возникшей дыры заколыхались длинные лохмотья, на которых еще можно было разглядеть обрывки леса. Голова Железного Дровосека закачалась на подрубленных плечах, соскочила вниз, с лязгом ударилась о выступающий из мха валун и тяжело подкатилась к ногам Свордена Ферца.
      
       Вокруг них простиралось огромное болото. Если задрать голову, то можно увидеть, что оно окаймлено плотной щеткой леса, похожего отсюда на грязную губку, которой только что оттирали грязь и паутину, - на красно-бурых кронах лежали серые окатыши - то ли туман, поднявшийся из чащобы, то ли осадки болотных миазм.
       Ровную гладь трясины с темными проплешинами островков нарушали высоченные деревья, непонятно как укорененные в зыбкой почве. Их огромные кроны походили на шляпки грибов-дымовиков - темно-зеленые, пористые, дышащие множеством серых дымков. По грубой, морщинистой коре, точно сползший со стариковской ноги носок, медленно двигались посверкивающие точки, но как Сворден Ферц не старался, не смог разглядеть их подробнее.
       Ужасно парило. Сворден Ферц зачерпнул из болота и плеснул себе на затылок. От горячей воды легче не стало. Он оглянулся и увидел, что мальчишка ползает на коленках, ковыряет грязь и запихивает себе в рот, с удовольствием причмокивая, - зрелище не только неэстетичное, но в крайней степени неприятное, не пробуждавшее никаких родительских инстинктов, которые могли бы заставить Свордена Ферца поднять паршивца за шкирку и отмыть в ближайшей луже.
       Превозмогая себя, Сворден Ферц пошел к мальчишке, по пути похлопав по боку отработавшего "стакана" нуль-транспортировки. "Стакан" накренился, в распахнутую дверь втекал бурый поток булькающей жижи, заливая панель управления. О возвращении нечего и думать, если только в здешнем болоте не окажется еще одного нуль-транспортера.
       Увидев стоящего над ним Свордена Ферца, мальчишка поднялся и протянул ему комок грязи:
       - Вкусно. Попробуй.
       По подбородку у него стекали коричневые слюни, и Сворден Ферц на мгновение зажмурился. Невыносимо хотелось отвесить этому грязееду хорошую оплеуху. Или выпороть ремнем. По заднице.
       - Я не ем грязь, - сказал он, когда приступ тошноты прошел. - И тебе не надо.
       - Вкусно, - повторил мальчишка. - Попробуй, - он разжал пальцы, раскрыв ладошку, на которой лежал неопрятно слепленный комок.
       Сворден Ферц поддал по протянутой руке. Комок плюхнулся в воду, мгновенно разойдясь по поверхности кипятка безобразным пятном.
       Мальчишка внимательно осмотрел опустевшую ладошку, лизнул ее и всхлипнул.
       - Больно.
       Странно, но Сворден Ферц не почувствовал ни вины, ни раскаяния. Силы он и впрямь не рассчитал, врезал по руке мальчишки с непонятным для себя ожесточением. От мальчишки исходило нечто, от чего хотелось держаться подальше и, кроме крайней необходимости, к этому не приближаться. Пах он тоже мерзковато - чем-то кислым, словно давно не стиранное исподнее.
       - Извини, - сказал Сворден Ферц и счел за благо перейти на дальнюю оконечность островка, где выискал место посуше и уселся, стараясь успокоиться.
       Мальчишка, судя по чавканью, вернулся к пожиранию грязи.
       Сколько он может сожрать? - подумал Сворден Ферц. Так и заворот кишок недолго получить. Если его не остановить... Вон как чавкает. Уписывает за обе щеки. Жрет. Где-то слышал, как нескольких чудаков завалило в какой-то пещере, так они оттуда выбрались только потому, что сожрали весь завал. Сидели в темноте и жрали землю. Дожрались до того, что спаслись. Был ли у них заворот кишок? Или пожирание земли отличается от пожирания болотной грязи?
       Сворден Ферц бросил через плечо быстрый взгляд.
       Эстетически - определенно. Тут даже лучше сказать: "уписывать землю за обе щеки" и "жрать грязь". Никакого сравнения. Вот если бы мальчишка уписывал за обе щеки землю, которой его завалило в пещере, то он, Сворден Ферц, и ухом не повел, и кончиком носа не двинул, потому что уписывать за обе щеки сухую, рассыпчатую субстанцию - одно, а чавкать болотной жижей, брызгающей во все стороны и стекающей по подбородку - совсем-совсем другое...
       Но когда кто-то, пусть даже и ошалевший пацаненок, начинает жрать грязь, где наверняка полно жуков, личинок и пиявок, то начинаешь совершенно иначе относится к той истории, где кто-то, и не просто так!, а за ради спасения, умял всухомятку землю пополам с камнями. Тут, как говорится, и вопросов не возникает. Жить захочешь и грязь жрать начнешь...
       Удар пришелся по голове. Самое странное - Сворден Ферц не смог от него увернуться и повалился набок. Сознания он не потерял, то есть вполне мог продолжать изумленно рассматривать расстилающийся перед ним болотный пейзаж, безуспешно пытаясь ухватить назойливо звенящую в черепной коробке мысль: "Эк, как же меня так угораздило?"
       Голые ноги прошлепали вокруг обездвиженного Свордена Ферца, остановились напротив лица, и он, скосив глаза, увидел мальчишку. Назойливо звенящая мысль тут же сменилось другой, не менее назойливой и раздражающей: "Так это он меня?"
       Вряд ли можно поверить, что какой-то малолетний грязеед смог столь умело вывести из строя опытного боевика, мастера скрадывания, ниндзя... Конечно, если учитывать, что вышеуказанный мастер сидел на краю болота и считал пролетавших мимо птиц, стараясь отвлечься от мерзопакостного чавканья этого самого малолетнего грязееда, то он, мастер скрадывания, мог... Нет, не мог. Мастер не мог.
       Но вот если бы опытный боевик помимо всего прочего еще бы не размышлял на темы эстетического сравнения процессов уписывания за обе щеки земли и пожирания грязи, то...
       - Открой рот, - попросил мальчишка. - А то будет плохо.
       Сворден Ферц попытался крепче сжать зубы, но ничего не получилось - тело не подчинялось. Удар оказался точно отмеренным, как раз настолько, чтобы превратить его не в кусок неподатливого дерева, а в медузу, выброшенную на берег.
       Мальчишка взял Свордена Ферца за подбородок, раскрыл ему рот и запихал внутрь теплый комок грязи, затем заботливо стиснул ему челюсти грязными ладошками, как какому-то паралитику, приговаривая:
       - Кушай, кушай, кушай.
       Во вкусе не оказалось ничего отвратительного или даже неприятного. Грязь напоминала зачем-то измельченный лимонник, где кисло-сладкая начинка перемешана с поджаристыми ломтиками теста. Если не вспоминать о ее внешнем виде и откуда она взялась, то вполне съедобно.
       Сворден Ферц только сейчас понял, насколько он голоден, сделал глоток и в голове внезапно прояснилось. Исчез надоедливый внутренний монолог, затих оглушительный вой, наступила блаженная тишина. Так порой настолько свыкаешься с болью, что перестаешь замечать ее, пока она вдруг не отступает, и тогда наконец-то понимаешь - сколько же сил уходило на то, чтобы сосуществовать с ней в одном теле.
       - Тебе лучше? - спросил мальчишка.
       Оцепенение неторопливо таяло, начав откуда-то изнутри тела и постепенно расширяясь, подбираясь к кончикам пальцев рук и ног. Наверное, тоже самое испытывает природа после долгой зимы, когда оттаивает почва, раскрываются скованные льдом поры, пропуская наружу горячие, дымящиеся на еще прохладном воздухе ручьи.
       У Свордена Ферца возникло странное чувство - внутреннее тепло не остановилось на границе коже, а продолжило свое расширение, и вслед за ним принялось расползаться и его тело - вширь, настежь, как туман. И вот он уже обнимает все болото, хватается полупрозрачными пальцами за стволы деревьев, плывет клочками облаков по поверхности озер, откуда на него смотрят русалки в облепивших их странные фигуры желтых балахонах.
       - Эй, - шепотом позвал мальчишка и тронул его за плечо. - Эй...
       Возвращаться не хотелось. Теперь он смотрел на простиравшееся под ним болото, и ему становилось смешно от того, насколько же он глуп. Словно абориген из устья Блошланг, впервые увидевший самолет и принявший его за чудовищную птицу. Или даже за облако. Шумное, тарахтящее, твердое облако. Так и оставшийся лежать внизу Сворден Ферц не видел ничего, кроме огромного болота. Он вообще мало что видел вокруг себя, предпочитая не заглядывать дальше кончика своего короткого носа.
       Отсюда, почти из центра мира, лес походил на морщинистое лицо - какой-то колосс решил прикорнуть на опушке, да так и не поднялся, постепенно погружаясь в вязкую почву, обрастая кустами и деревьями, полностью скрывшими его тело. Свордену Ферцу захотелось пробудить уснувшего гиганта, он протянул к нему руки, кончики пальцев погрузились в чащобу, точно в разогретый студень, который неохотно подается, расступается, пропуская чужака к своей добыче. Но тут пальцы охватил зуд, он поднимался все выше и выше, пока не достиг локтей, и только тогда Сворден Ферц отдернул руки и принялся неистово чесаться.
       И тут же мир, что расстилался вокруг, дернулся и исчез. Осталось все то же болото, клубы густого пара поднимались из ближайшего озерца, поросшего плотной щеткой жухлого тростника, а огромное дерево с развесистой кроной жутко корчилось, оглушительно чавкая и скрипя.
       Сворден Ферц посмотрел на руки. Они до локтей покрылись багровой сыпью. Сыпь жутко зудела, но почесывание не приносило ни малейшего облегчения. Хотелось сунуть руки в ледяную воду.
       - Нематодоз, - авторитетно заявил мальчишка.
       Горячая вода облегчения, как и ожидалось, не принесла. Откуда-то из мутной глубины тут же всплыли рубки и принялись кружить вокруг пальцев. Двигались они медленно, сонно, не стоило особых трудов их схватить, но Свордену Ферцу было не до еды.
       Проклятый мальчишка встал рядом и, шмыгая носом, внимательно смотрел за тем, что делает Сворден Ферц,. Уперев руки в колени, он наклонился к воде. Увидев рыбок, зашмыгал с удвоенной силой.
       - Не шмыгай, - строго сказал Сворден Ферц, еле сдерживаясь, - соплю проглотишь.
       - Не проглочу, - сказал мальчишка. - У тебя там червяки завелись.
       - Это аллергия, а не черви, - ответил Сворден Ферц.
       Одна из рыбок вдруг извернулась и вцепилась в палец. Будто с десяток тончайших раскаленных игл пронзили руку, Сворден Ферц охнул и отскочил от озерца. Мальчишка неприятно засмеялся.
       И тут с оглушительным грохотом огромное дерево вырвалось из почвы, взлетело, разбрасывая в стороны, словно снаряды, комья дымящейся грязи, неистово забило ветвями, точно крыльями, и приземлилось довольно далеко от первоначального места произрастания. Извивающиеся корни, до того собранные в плотные спирали, вонзились в почву и принялись заглубляться. Колыхание ветвей не прекращалось, помогая дереву сохранять равновесия до более надежного укоренения в болоте, отчего в дотоле неподвижном воздухе возник ветер, принесший удушливый полынный запах.
       Странно, но взлет и приземление огромного дерева не всколыхнули зыбкую поверхность - нигде гладь озер не нарушилась ни волной, ни даже рябью, точно не вода в них, а нечто более тяжелое, студенистое.
       - Прыгунец, - сказал мальчишка. - Прикидывается деревом, а затем ка-а-а-ак прыгнет!
       Шум и ветер от прыгунца сошли на нет. Воцарилась привычная тишина. Только вдалеке еще виднелась дыра на месте прежнего укоренения беспокойного дерева, похожая на воронку от взрыва фугаса.
       Руки зудели не так как прежде, сыпь заметно побледнела. Но вместо облегчения Сворден Ферц почему-то ощутил какое-то странное чувство, похожее на жалость от потери - вот, вроде бы, перед ним замаячили новые подъемы, но на поверку оказались всего лишь грубыми декорациями. Или сном.
       - Надо идти, - сказал мальчишка.
       - Куда? - не то чтобы Сворден Ферц собирался безропотно следовать за странным, а если уж совсем откровенно сказать, то и пугающим ребенком, но ему стало интересно - в какие топи собирается завести ковыряющий в носу проводник.
       - Туда, - махнул рукой мальчишка, пальцем другой продолжая тщательно прочищать нос, внимательно разглядывая результаты своих раскопок.
       Сворден Ферц посмотрел в указанную сторону. Она ничем не отличалась от остальных, разве что вела акурат мимо того места, откуда скакнул прыгунец, и прямо в глубь болота. Испарения приобретали там особую густоту, поэтому как не всматривался Сворден Ферц вверх, он почти ничего не мог различить в лучах мирового света. Ему лишь почудилось там движение - нечто огромное и в тоже время юркое, хлестким движением на мгновение рассекло плотную шапку тумана.
       - Там город, - счел нужным пояснить мальчишка, перекатывая между пальчиками особо крупную козявку. - Конда Голо.
       - Понятно, - ответствовал Сворден Ферц. - Город. Конда Голо. А может и Гола Кондо. Чего тут не понять. А если все же податься обратно в лес? Не нравится мне твой город. В лесу оно как-то лучше. Безопаснее, хм...
       - Нам нужно в город, - упрямо сказал мальчишка, шагнул к Свордену Ферцу и взял его за руку. Потянул. - В город.
       Сзади застрекотало. Оглянувшись, Сворден Ферц увидел возникшую над лесом точку. Она спускалась вниз, к болоту, прямо к тому месту, где стояли они с мальчуганом.
       - Пошли, - нетерпеливо дернул мальчишка.
       - Подожди, подожди, - Сворден Ферц не мог поверить - такой древности он давно не видал: металлический корпус, винты, блистер. - Вертолет!
       - Пошли, - продолжал упрямо тянуть мальчишка.
       Вертолет пересек границу леса и болота, и теперь вой винтов зазвучал особенно гулко. Шел он как-то тяжело, а может и неумело - машина то и дело ныряла вниз, затем неохотно поднималась, раскачиваясь из стороны в сторону, вновь клевала носом. Творилось неладное.
       Сворден Ферц замахал руками, однако не очень надеясь, что пилот в пылу борьбы с непослушной машиной их заметит.
       И действительно, хотя вертолет прошел почти над их головами, обдав сбивающим с ног вихрем раскаленного воздуха, он даже не замедлил ход, продолжая все более и более неуклюже подскакивать на невидимых глазу атмосферных ухабах.
       Над дырой, оставшейся от прыгунца, почти полностью заполненной водой, вертолет клюнул носом настолько резко и глубоко, что врезался в озеро, встал вертикально, работающим винтом взрезая его поверхность и поднимая плотные тучи брызг, окутался черным дымом и ушел вниз, как дернутый рыбиной поплавок.
       Когда Сворден Ферц и мальчишка поднялись по оползающим склонам грязевого вала, окружающего воронку, волны на поверхности озера почти утихли. Поднятая муть оседала, и лишь продолжало висеть над водой черное облако, воняющее бензином и гарью.
       Оскальзываясь, Сворден Ферц спустился к самой воде, высмотривая утонувший вертолет. Берег оказался настолько зыбким, что ноги проваливались чуть ли не до колен. Приходилось не стоять на одном месте, а брести вдоль воды, с усилием вырывая ступни из голодно чавкающей трясины.
       Мальчишка уселся на невесть откуда вывернутый камень и принялся швыряться комьями грязи, стараясь угодить Свордену Ферцу в спину. Иногда ему это удавалось.
       - Зря ты сюда пришел! - крикнул мальчишка. Озеро согласно булькнуло. - В город нужно идти! В городе хорошо!
       Не обращая внимания на проказы противного пацана, Сворден Ферц уже собрался нырять и осмотреть утонувший вертолет, как вдруг на поверхности озера вздулся огромный волдырь, радужно засиял и лопнул, отрыгнув фигуру в ярко-оранжевом комбинезоне. Человек, оказавшись на поверхности, слабо затрепыхал руками и ногами, под мышками немедленно вздулись такие же ярко-оранжевые подушки плавжилета, а в воздух с визгом устремилась ракета, где рассыпалась сверкающими огоньками.
       Сворден Ферц осторожно вошел в воду, подплыл к спасшемуся и отбуксировал к берегу. Оттащить его подальше от воды на более-менее сухую кочку стало настоящим испытанием, ибо человек оказался неимоверно тяжел, а его комбинезон обладал громадным количеством хлястиков, карабинчиков, ремешков, клапанов, которые упрямо цеплялись за траву и кусты, выдирая их с корнем и волоча за собой. В результате, когда под ногами перестало хлюпать, спасенный превратился в какого-то голема, дьявольски небрежно слепленного из вонючей грязи, вперемешку с листвой и стеблями.
       Лицо у него оказалось самым заурядным, если не считать огромной кровоточащей раны, пересекающей лоб, левый глаз и губы. Процесс регенерации шел во всю, жуткая опухоль спадала, но от каждой попытки шевельнуть губами рана вновь расходилась, заполняясь темной кровью.
       Подоспевший мальчишка незамедлительно ткнул туда грязным пальцем за что получил очередную оплеуху. От резкой боли человек вздрогнул, сработал пусковой механизм, и в воздух взвилась вторая сигнальная ракета. С ней тоже было что-то неладно, поскольку на старте она выбросила едкое облако, к тому же проперченное раскаленной пылью. Мальчишка жутко завопил, упал на спину, задрыгал ногами, затем перевернулся на живот и принялся вворачиваться в грязь огромным червяком.
       Свордену Ферцу тоже досталось, хотя он успел среагировать и откинуться назад. Из глаз текли слезы, щеки жгло, а во рту стоял тяжкий привкус горящей резины. Ко всему прочему болото внезапно дрогнуло, и кочка, на которой они находились, стала медленно уходить под воду.
       Кое-как ополоснув глаза и непрестанно отплевываясь, Сворден Ферц ухватил человека за лямки комбинезона, схватил поперек тела вопящего мальчишку и, словно гусеничный трактор на атомном ходу, попер к знакомому островку с нелепо торчащей кабиной переброски.
       - Хераусфордерер, - отрекомендовался человек и безропотно принял из рук мальчишки пригоршню грязи.
       Он на удивление быстро оклемался. Счищая напластования земли и тины с комбинезона пучками травы, Хераусфордерер с интересом посматривал в сторону кабины переброски, до половины ушедшей в топь. Под шлемом на обритой голове обнаружился длинный хохол, перетянутый разноцветными шнурками, которым Хераусфордерер обтер лицо, более-менее равномерно размазав грязь и кровь.
       - Путешествуете налегке? - Хераусфордерер посмотрел на Свордена Ферца. - Сынишку прихватили... Вокруг биостанции много интересных мест...
       Сворден Ферц почувствовал беспокойство Хераусфордерера, которое тот тщательно пытался скрыть. Странная реакция для человек, только что упавшем с вертолетом в болото. Чудом избежавшие смерти разговаривают как-то иначе, подумал Сворден Ферц, но вежливо ответил вопросом на вопрос:
       - А здесь есть биостанция?
       - Ну, конечно! - вроде даже обрадовался Хераусфордерер. - В лесу, около Серых Камней... Значит, вы не оттуда, - вдруг сообразил он и с откровенным облегчением вздохнул.
       - Мы идем в город, - встрял мальчишка.
       - В город?! - изумленно повертел головой Хераусфордерер, помолчал, с удвоенной силой принявшись за чистку комбинезона. - До города далеко.
       - Мы НЕ идем в город, - сказал Сворден Ферц. - И, кстати, что случилось с вертолетом? Он совершил побег?
       - Совсем не кстати, - пробурчал под нос Хераусфордерер, но, опомнившись, очень натурально выпучил глаза, захлопал ресницами, изображая детское изумление. - Побег? Какой побег? Вы меня с кем-то путаете, герр лейтенант!
       - Имя! - рявкнул Сворден Ферц. - Звание! Часть!
       Хераусфордерер от неожиданности дернулся, но тут же пришел в себя:
       - О чем вы, герр лейтенант? Какое такое звание? У нас, у биологов, звания только научные.
       Он резко встал, оглядел пятнистый от размазанной грязи комбинезон, подергал за ремешочки и клапаны карманчиков. Хераусфордерер неплохо разыгрывал сосредоточенность на собственной амуниции, но его выдавали беспокойно бегающие глаза. Им не находилось покоя между сощуренными веками. Он то косился на мальчишку, то бросал взгляд на Свордена Ферца, но, наткнувшись на пристальное изучение его в высшей степени подозрительной персоны, тут же принимался разглядывать испачканные обшлага и ботинки. Затем все повторялось.
       Сворден Ферц все ожидал, когда Хераусфордерер не вытерпит и возмутиться, но, похоже, ему не в новинку становиться объектом недоверчивого и, в общем-то, недоброжелательного внимания. А еще он пах страхом. Тяжелым, неприятным, застоявшимся страхом, какой пропитывает изгнанников или беглецов за долгое время мытарств.
       Кашлянув, Хераусфордерер отступил задом к озерцу, неуклюже нагнулся, зачерпнул воды и плеснул на лицо. Грязевая короста подалась и потекла бурыми струями за ворот комбинезона.
       - Хорошо, - шевельнул губами Хераусфордерер и черпнул еще воды.
       И тут мальчишка учудил. Незаметно подкравшись к Хераусфордереру, он схватил его за руку и залаял. Вышло это у него настолько похоже, что не наблюдай Сворден Ферц сценку в живую, он и впрямь бы подумал, что где-то по болоту бегает собака, и не какая-нибудь шавка, а здоровенный злой пес, окончательно одичавший в здешних безлюдных местах.
       Хотя ничего особо страшного в злой шутке не имелось, как не было ничего ужасного и в том, если бы выла настоящая псина, но Хераусфордерер среагировал странно. Он замер, не донеся до лица очередную пригоршню воды, замер в чудовищно неудобной позе, словно не живой человек, а голограмма, в которой остановили воспроизведение. Сворден Ферц ясно ощутил, как напряглись все мышцы Хераусфордерера, напряглись до того предела, за которым уже начинается кататонический ступор. Ударь по нему железкой, и он зазвенит ледяным изваянием.
       Мальчишка гавкнул еще пару раз для проформы и погрозил Хераусфордереру пальцем:
       - Хитрый дядя!
       От случившегося в горле у Свордена Ферца почему-то пересохло. На мгновение ему привиделась заснеженная дорога, петляющая по полям, покрытым глубокими воронками, дымящийся автомобиль, съехавший в кювет и несколько людей в странной форме, которые рассматривали лежащие у них под ногами тело. С какой стати перед глазами возникла эта картинка Сворден Ферц не понял, но ее пропитывал тот же застоявшийся ужас, которым пах Хераусфордерер.
       - Перестань! - крикнул Сворден Ферц мальчишке, но тот и так замолчал, отступив от замершей фигуры.
       Сворден Ферц шагнул к Хераусфордереру и успокаивающе положил руку ему на плечо. Осторожно сжал пальцами окаменевшие мышцы:
       - Все нормально, все хорошо. Никаких собак здесь нет.
       - Фашист, - прошептал Хераусфордерер. - Фашист проклятый... Гитлерюгенд еб...ный...
      
      

    Глава одиннадцатая. СТАЛЬНЫЕ ОСТРОВА

      
      
       Стоило ей коснуться пальцем, дарованным господином Председателем, и десантник тут же взрывался. Взрывался весь - от макушки, скрытой под каской, до кончиков пальцев ног, упакованных в тяжелые ботинки.
       Вылетали глазные яблоки и с чмоканьем разбивались о щиток.
       Смешно раздувались щеки, точно их хозяин пытался изо всех сил надуть тугой метеозонд, но вместо этого из растопыренных губ выползала склизкая змея обложенного рвотой языка, распухала кровавым, с сосочками пузырем и лопалась, разбрасывая во все стороны липкие лохмотья.
       Ремешок каски впивался в подбородок, но дрянной пластик не мог противостоять напору расходящихся от внутреннего давления черепных пластин и рвался. Стальное вместилище съезжало на макушку, чудом удерживаясь, до того мгновения, когда фонтан вскипевших мозгов взрывал голову и выстреливал в низкий потолок каску неуклюжим снарядом.
       Раздвигались плечи, раздувались руки, бронежилет упрямо сдерживал всходящий тестом торс, сгоняя часть вздутия к чреслам, отчего фигура обретала какие-то бабьи очертания, чтобы затем гулко ухнуть, взломать изнутри консервную банку брони и излиться сквозь прорехи отвратной слизью скоротечной газовой гангрены.
       Так, наверное, и происходило, если бы глаз имел время, быстроту и желание насладиться творением рук Теттигонии, а вернее - пальца господина Председателя.
       Крошечная фигурка металась среди чудовищно неповоротливых десантников, угодивших в ловушку и все еще не понимающих - что происходит, почему их товарищи один за другим вдруг превращаются в гейзеры кровавого фарша, а главное - что делать.
       Ловушка продолжала работать. Тяжелые плиты сдвигались работающей на пределе гидравликой и все туже стискивали непрошеных гостей. Но это, как не странно, давало десантникам крошечный шанс - Теттигония сама уже с трудом пробиралась между ними.
       В горячке избиения ей и в голову не приходило, что пресс ловушки сомнет не только врагов, но и ее саму - расплющит хрупкое тельце между молотом и наковальней. А если бы нечто подобное все-таки смогло проникнуть в ее головенку, то она бы лишь передернула хрупкими плечиками, сунула в рот палец господина Председателя и вспомнила его речение:
       - Жизнь дает человеку три радости: любовь к господину Председателю, работу во благо господина Председателя, и друга - господина Председателя.
       Насчет ценности жизни как таковой господин Председатель ни разу и ни при каких обстоятельствах не упоминал. А раз так, то и раздумывать нечего. Нужно работать во благо господина Председателя, храня в сердце любовь к господину Председателя, и чувствуя на своем плече тяжелую дружескую длань господина Председателя.
       И когда Теттигония уже почти завершила свое дело, кто-то из десантников случайно или и в самом деле разгадав - чьего пальца тут дело, всадил замарашке пулю в голову, отчего та с чавканьем лопнула.
       Обезглавленное тело замерло, точно раздумывая - упасть или закончить начатое, и решило все же закончить, неуклюже шагая по скользкой от крови палубе, выставив вперед руку с указующим перстом господина Председателя, а другой размахивая, как подстреленная птица в безнадежной попытке встать на ветер хотя бы одним крылом.
       Кровь из шеи густым потоком стекало по платью, насквозь пропитывая грубую ткань, окрашивая ее в багровый цвет. Та прилипла к еле заметным грудям, выступающим ребрам, впалому животу.
       Ослепшая и оглохшая Теттигония, слегка удивленная столь внезапными темнотой и тишиной, тем не менее продолжала передвигать налившиеся неимоверной тяжестью ноги, пока палец не ткнулся в живот последнего врага.
       Она не помнила сколько просидела в черном облаке - ведь для этого нужна голова, да? Тело, лишенное мыслей, света, звуков, внезапно ощутило резкий голод, но не тот, который она привыкла утолять наросшими на волнорезы ракушками и водорослями, а какой-то непривычный, сосредоточенный не в животе, а по всей коже, точно она зудела от поселившихся в ней паразитов.
       Руки ощупывали дырчатые поёлы палубы, ноги, живот и грудь терлись о покрытый трещинами и ржавчиной металл, и лишь на месте головы ощущалась странная пустота. Так выброшенное из пучин океана безглазое и глухое создание ворочается в иссыхающей луже, безнадежно пытаясь упрятать под тонкой пленкой воды распираемое внутренним давлением тело.
       Потом она, кажется, заснула и ей привиделся сам господин Председатель, подвешенный на трубках в громадном зале, взирающий на замарашку огромным глазом цвета грязи и грозящий ей пальцем. Тем самым.
       Тусклый свет, едва продирающийся сквозь древнюю пыль на редких лампах, слепил новорожденные глаза.
       Теттигония замычала от боли, потерла веки ладошками и села. Ловушка открылась. Останки смыло в дренаж. О побоище напоминала лишь каска, повисшая на крючке под самым потолком.
       Ужасно хотелось пить. Голова кружилась. Теттигония попыталась встать, но тут же отказалась от этой затеи и на четвереньках подползла к люку водохранилища. Им давно не пользовались, отчего крышка прикипела к палубе и не желала подаваться.
       Еще раз замычав, теперь уже от ярости, Теттигоня сильнее ухватилась пальчиками за рукоятки, зажмурилась и что есть силы дернула. Предательски ослабшие пальцы разжались, правый безымянный пронзила резкая боль. Замарашка посмотрела на почти вырванный ноготь, подула на ранку и совсем отодрала его. Свернулась клубочком около неподатливого люка и заскулила.
       - Вот так оно и бывает, - сказали ей с сочувствием. - Живешь, стараешься, тратишься на что не попади, а потом сил не хватает на паршивый стакан воды.
       Темнота разверзлась тонкой теплой струйкой. Теттигоня раззявила рот, жадно ловя влагу. Живот приветственно заурчал. Замарашка засучила руками, пытаясь нащупать, поймать таинственный источник, посильнее его сдавить и уполноводить струю.
       - Ну-ну, не так быстро, - было ей сказано и в бок пихнули чем-то успокаивающе твердым.
       Затем струйка переместилась, поливая лицо Теттигонии. От неудачного вздоха часть воды попала в нос, замарашка закашлялась, перевернулась на живот, встала на четвереньки, упираясь лбом в пол, точно вознося почтение самому господину Председателю.
       Впрочем, никакого святотатства в подобной позе не имелось, но так оказалось удобнее отплевывать и высмаркивать волной идущую изнутри мокроту. Как будто от воды в животе набухли иссохшие рыбешки, заглоченные голодной Теттигонией целиком, без пережевывания, ожили в потоках знакомой стихии и устремились наружу, протискиваясь по узкому горлу и вызывая рвоту.
       - Ужасно! - посетовали сверху и пролили еще несколько драгоценных капель на ее взъерошенные волосы.
       Наконец-то Теттигоня откашлялась и села. Горло саднило, будто сквозь него и впрямь прошел косяк рыбешек. Прислонившись спиной к стене сидел десантник и глазами цвета ржавчины разглядывал замарашку. На коленях он держал автомат, пристальным зрачком дула задумчиво взирающий на убогое созданьице.
       - Как тебя зовут, дитя? - спросил ржавоглазый.
       - Указующий Перст Господина Председателя, Уничтожающий Выродков Одним Касанием, - гордо произнесла Таттигония, для этого даже специально встав, ощущая дрожь в коленях, но гордо отставив ножку и сложив на груди ручки.
       - Одним махом семерых побивахом, - буркнул под нос ржавоглазый и с сомнением оглядел перепачканное существо. - Не слишком ли длинно для такого заморыша?
       Теттигония насупилась, грозно свела брови, выпучила глаза, раздула ноздри. Если бы у нее нашлись силы сделать несколько шагов и ткнуть Указующим Перстом Господина Председателя ухмыляющегося выродка...
       Ржавоглазый как бы невзначай погладил автомат. Задумался и, что-то решив, как-то мгновенно перетек в вертикальное положение. Замарашка даже рот открыла от удивления - вот выродок только что сидел, а вот он уже башней возвышается над ней.
       - Не мешало бы тебе помыться, - громыхает из-под потолка, хватает Теттигонию за волосы и тащит к люку.
       Одним ударом отпихнув крышку водяного колодца, вздернув в воздух, чтобы брыкающиеся ноги и руки до него не достали, он содрал с Теттигонии тряпье и с наслаждением опустил визжащее существо в ледяную купель с головой, пополоскал там до тех пор, пока не пошли пузыри, ослабил хватку, но лишь настолько, чтобы дать замарашке глотнуть воздуха, а затем вновь устроил ей телопомойку.
       Для пущего эффекта в импровизированную купель было брошено нечто едкое, пенное, которое вцепилось в кожу Теттигонии сотнями крохотных пастей. Чуть не взвыв, замарашка еще сильнее забилась, отчего на поверхности воды взбухла огромная розовая шапка пены.
       В конце концов, ржавоглазый опять же за волосы вытащил Теттигонию из воды, внимательно осмотрел ее отмытое до блеска тельце и присвистнул:
       - Девчонка!
       После того, как выродок поставил ее на палубу, она кинулась к своим лохмотьям, но тот ее опередил, подцепив балахон носком ботинка и ловко отправив его в люк.
       - Простерни, а то опять насекомых нахватаешь.
       Теттигония зло зыркнула на ржавоглазого, прикрылась ладошками, засеменила к колодцу, где заскорузлый балахон медленно погружался под воду тонущим дасбутом.
       Встав на колени так, чтобы не выпускать ржавоглазого из вида, Теттигония принялась одной рукой неловко возить грубую тряпицу туда-сюда, второй продолжая прикрывать тощее тельце почему-то в районе живота.
       Ржавоглазый фыркнул, достал пачку сигарет, закурил.
       - Тщательнее, тщательнее! - подбадривал он заморыша. - Двумя руками отжимай, двумя руками. Да нет там у тебя ничего нового, нечего стеснительность изображать.
       Грубый, колючий мешок из-под какой-то съедобной сыпучей дряни никаких дополнительных достоинств от стирки не приобрел, оставшись таким же грубым и колючим. Разве что избавился от грязных разводов, обретя первозданную унылую серость, да еще слипшиеся волокна теперь вновь распрямились, щекоча и раздражая кожу, опять же лишенную защитного слоя немытости.
       По первой Теттигония не смущаясь лазила под балахон почесаться во всяческих местах, но потом пообвыкла, решив при первом же удобном случае вываляться в черной грязи в трюмных отсеках, куда та просачивается неизвестно откуда. Поговаривали, что это перегнившие остатки с заброшенных складов, смешанные с перегнившими останками людей. Несмотря на резкую вонь, грязь, по слухам, помогала от чесотки.
       Озноб после купания в ледяной воде и от влажной одежды постепенно отступал, на смену ему по телу растекалось непонятно откуда взявшееся тепло, принося с собой покой и сонливость. Теттигония смотрела на палец господина Председателя и клялась ему ни за что не заснуть, отдавшись полностью во власть ржавоглазого, курившего одну сигарету за другой.
       - Рассказать тебе сказку? - вдруг спросил выродок, заметив что замарашка клюет носом.
       - Ну?
       - Жила-была девочка-заморыш на берегу синего моря...
       Слова казались вроде бы понятными, но глупыми-преглупыми. Что такое "синее море"? Синее - это понятно. Если сильно ущипнут за бедро, то появится синее пятно с багровыми прожилками. Трубы аварийной гидравлики тоже выкрашены в синий цвет... В одном из отсеков висит старая-престарая картина, которая так и называется - "Море". Если сесть под этой картиной, посильнее ущипнуть себя, то это и будет "синее море"?
       Не хочу, чтобы меня щипали, совсем уж сонно подумала замарашка...
       Не буду, пообещал ржавоглазый...
       Хочешь, что-то тебе скажу...
       Скажи...
       Хи-хи... Это я убила всех твоих товарищей-выродков...
       Такой крошечный заморыш и таракана не раздавит...
      
       Древний волнорез полого уходил в воду. Черные волны одна за другой накатывали на его ржавый язык, поросший водорослями, что есть силы взбирались к узкому причалу, взмыливаясь густой пенной шапкой, точно загнанное животное на последнем издыхании завершающее бег.
       Длинные нити водорослей с обманчивым послушанием следовали накатывающей волне, цепляясь за нее мириадами тончайших волокон, пронизывая ее толщу, где нашли пристанище неисчислимые орды странных существ, чей ужасающий вид смягчался лишь их крошечными размерами. Бульон реликтовой первожизни густел, превращался в тягучий студень, а инерция первотолчка продолжала размазывать его по волнорезу.
       Причал с разрушенными надстройками, в которых опытный глаз еще мог бы угадать разоренные штормами останки кранов и доков, лепился к вздымающейся к небу стальной стене, уходя в правую и левую бесконечности. Кое-где время и стихия сгрызли узенький приступочек, где, наверное, и швартовались корабли, обеспечивая всем необходимым стальную столицу империи, чье название уже никто и не вспомнит.
       Но если набраться отваги, то можно совершить поход вдоль ржавой ленты с отростками волнорезов, причалов, с повисшими на них, точно наколотые на гарпун, тушами давно издохших судов.
       Пройти мимо нагромождений металлолома, чудовищных клубков тросов, проводов и колючей проволоки.
       Постараться осторожнее обходить пробитые могучими кулаками прибоя дыры, откуда в самый неожиданный и неподходящий момент вдруг выстреливают высоченные фонтаны воды, норовя сбить с ног, стреножить, затянуть в воронку, где уже поджидают жертву безымянные чудища бездонных глубин.
       Однако толку от подобного похода мало - при самой большой удаче вернешься на то же место, откуда и начал, убедившись, что мир круглый.
       Теттигония бродила по волнорезу, вороша ногами жгучие водоросли, выискивая притаившихся рыбешек, рачков и моллюсков в склизких раковинах. Добычу она отправляла в рот или складывала в подол - в основном то, что нельзя разгрызть зубами. Хотя ржавоглазый мог подумать, будто она решила позаботиться и о нем. От подобной мысли Теттигония даже скривилась и отплюнула как можно дальше обглоданный рыбий хребет.
       Ржавоглазый тем временем разглядывал уходящую в воду невероятной толщины цепь, похожую на якорную, и размышляя - на что она могла тут сгодиться.
       Бездна океана, вкручиваясь в стремнину Блошланга, чтобы затем, совершив головоломный выверт, вновь обратиться в бесконечную поверхность, не располагала к якорению столь титанических сооружений.
       Между тем, цепь, несмотря на свои колоссальные размеры, не оставалась неподвижной. Через неравномерные промежутки времени по ней пробегала дрожь, чудовищные звенья тяжко скрипели, отчего в кожу впивались даже не коготки, а когтища, проникая до самых внутренностей. Казалось будто на том конце - в бездне - гребет огромными ластами навсегда прикованное к стальному острову титаническое животное, покрытое плотным лесом водорослей, полипов, моллюсков.
       Набив брюшко и набрав полный подол раковин, Таттигония осторожно выбралась из жгучих водорослей (черный прибой напоследок обмыл ступни, слизнув с них ядовитую слизь), прошлепала к сидевшему ржавоглазому и вывалила ему под ноги добычу.
       - Ещь! - ткнул кулачком в грудь десантника заморыш, потешно и странно выглядевший с раздутым от проглоченной рыбы животом. - Потом будем играть!
       - Играть? - ржавоглазый забавно пошевелил кончиком носа, принюхиваясь к неаппетитно выглядевшей кучке.
       Теттигония заметила, что он вообще так часто делал, словно и вправду мог что-то учуять. Вот Теттигония вообще ничего почти не чуяла, как и остальные воспитуемые Господина Председателя. А если что и проникало в ее ноздри, то лишь редкостное по силе зловоние, как от той лечебной грязи из трюма.
       Замарашка подобрала раковину, хрястнула ей об тумбу, зубами вытащила розовое тело моллюска, махнула головой, и кусок шлепнулся ржавоглазому на штаны.
       - Я решила тебя оставить, - объяснила она. - Не буду убивать. А то скучно здесь. Будешь моей вещью. В мужья тебя не возьму, - поспешила добавить Теттигония. - Хоть ты меня и видел без всего, но мне нравятся более носатые чем ты. Да и детей я не хочу. Не пойму - какой толк от них?
       Говоря это и наблюдая за растущим изумлением на лице ржавоглазого, замарашку распирало от гордости. Половину сказанного она не слишком понимала и сама, повторив лишь то, о чем нередко судачили бабы на палубах. Но звучало все по-взрослому, по-настоящему.
       Ржавоглазый пальцем потрогал розовое мясо, точно боялся, что лишенный раковины моллюск укусит, осторожно взял его, понюхал, не преминув дернуть кончиком носа, пожал плечами и запихнул в рот.
       - Эй, как там тебя... Кузнечик...
       Теттигоня нахмурилась и со всего маха пнула голой ногой по голени ржавоглазого:
       - Указующий Перст Господи... Ой-ой-ой!!! - захныкала замарашка от прострела, пронзившего ступню и одновременно от боли в носу, крепко зажатом пальцами ржавоглазого. - Пусти! Пусти, говорю!
       Протяжный скрип и ритмичные удары по чему-то дребезжащему вдруг разорвали могучие вздохи вечного шторма. Причал под ногами задрожал. От неожиданности ржавоглазый разжал пальцы, и Теттигония со всего маху приложилась задом об твердую поверхность. Глаза наполнились слезами, нос - соплями.
       Ржавоглазый даже вскочил от изумления. Из-за обломков выброшенных на причал кораблей приближалась длинная процессия странных существ.
       Издалека, да еще в сумеречном свете нескончаемого шторма, щедро сдобренном густыми тенями хаотического нагромождения останков судов, их можно было принять за людей - нелепых уродцев. Но чем ближе они продвигались, тем больше сползала с них оболочка человекоподобности. Так корабль, будучи выброшен на сушу, постепенно теряет всякое сходство с тем, что когда-то могло пересечь океан.
       Кораблекрушение человечности, вот что это. И дело заключалось не в каком-то уродстве, нет, ведь уродство тем и отвратительно, что заякорено в человеческой анатомии, выпирая или отторгая ту или иную часть, а в попытке неумело, вяло, халтурно воспроизвести подобие человека из каких-то уж совсем негодных деталей. Требовалось воображение ребенка, чтобы признать за шествующими в единой связке чудищами право на существование хотя бы в роли нелюбимых, страшных, а подчас и кошмарных.
       С каждым шагом в грохоте и дудении как бы труб и как бы барабанов - под стать ярмарке уродов - все меньше находилось в запасе слов, дабы отпечатать в потоке внутренних впечатлений словесный портрет этого марша.
       Безжалостно насилуя взгляд, уроды никак не проявляли интереса к взирающим на них людей. Они шествовали собственной дорогой, мало интересуясь тем, кто или что стояло у них на пути. Маленький оркестрик безнадежья под предводительством кошмара.
       Белесые и пятнистые тела, покрытые крупными каплями слизи и пучками жестких волос.
       Испещренные разнокалиберными глазами деформированные то ли головы, то ли наросты.
       Рывки щупалец, впивающихся присосками в обломки, увлекая их за собой и внося дополнительную какофонию в издевательски выводимый маршевой ритм.
       Топот конечностей, стук когтей и копыт.
       Трение студенистых и костлявых туш друг о друга, могущее значить что угодно - от акта вегетации до агрессии.
       - А это как объяснить? - задумчиво потер подбородок ржавоглазый.
       От обид и переживаний у замарашки вновь проснулся аппетит, и она принялась разгрызать раковины, с жадностью вырывать моллюсков из раковин и отплевывать круглые твердые шарики.
       Уроды втянулись в узкий проход между бронированной поверхностью острова и лежащим на боку судном. Бой барабанов и хрип труб усилился гулким эхом. В непроницаемой стене вдруг возникли многочисленные отверстия, в них появились люди, которые свесившись вниз, принялись рассматривать шумное шествие.
       Последний уродец, прежде чем исчезнуть с глаз долой, взмахнул щупальцем, бросив в сторону Теттигонии и ржавоглазого нечто цветастое.
       Ржавоглазый поднял прощальный подарок - это оказалась кукла с пластиковой головой и тряпичным тельцем. Пошарпанное личико с выцветшими глазами обрамляли волнистые локоны, почему-то зеленого цвета. Драное платьице перетягивала голубая лента с длинными концами.
       - Ну-ка, иди сюда, - поманил ржавоглазый Теттигонию.
       Та на удивление послушно подошла, осоловев от пережора. Ржавоглазый перевязал ленточкой волосы замарашки так, чтобы кукла оказалась сбоку, на левой стороне головы. Теттигония не возражала.
       - Вот так-то лучше, - сказал ржавоглазый, оглядев приукрашенную замарашку. - Пошли? Или здесь переночуем?
       Идти ей никуда не хотелось, но оставаться на причале тоже не стоило. Как только мировой свет иссякал, из пучин к поверхности поднимались жуткие создания, взирали на свинцовые облака и придавались цепенящим любое живое существо размышлениям, от которых те предпочитали бросаться в широко раззявленные пасти чудищ, лишь бы прекратить невыносимые страдания.
       Ржавоглазому пришлось взять ее на закорки. Поначалу Теттигония показывала ему куда идти, но чем дальше они шли по стальным коридорам, переходя через стальные пещеры, спускаясь и поднимаясь по стальным лестницам и виадукам, тем более сонной она становилась. В конце концов, она закрыла глаза, пообещав себе не засыпать, но тут же нарушила свое обещание.
       Спать, прижавшись к теплому телу, а не распластавшись на ветоши, брошенной на палубу, оказалось столь приятно, что замарашка не желала просыпаться, единственно заставляя себя изредка открывать глаза, но так и не разобравшись, где же ее теперь несут, вновь погружалась в теплый уют крепкого сна, где ее ждал Господин Председатель.
       - Гррм, - сказал господин Председатель, разглядывая склоненную в глубоком поклоне многочисленную челядь. - Гррм.
       От такого звука осы нервничали, беспокойно носились над палубой, выпуская жала, и размахивая руками-эммитерами. Челядь обильно потела не только от поддерживаемой в зале высокой температуры, ускорявшей метаболизм колоссального тела, но и от неизвестности, лихорадочно соображая - что за крамола может скрываться за столь многозначительным "гррм". Последний раз подобное "гррм" оказалось непроизвольной реакцией Господина Председателя на обновляемый физраствор, но кто гарантирует, что и теперь все объясняется сомой, а не дрянным расположением духа из-за какого-то очередного просчета в Высокой Теории Прививания?
       - Сегодня ночью, - прогрохотал голос, - мне приснился пренеприятнейший сон.
       - Какой?! Какой, Господин Председатель?! - взволновалась челядь, и только Правое Око Господина Председателя промолчал, ибо зорко вглядывался в толпу, высматривая - все ли с должным трепетом внимают Господину Председателя, милостиво решившего поделиться своими видениями.
       - Гррм... Гррм... - огромное тело задвигалось, опутывающие его трубки жизнеобеспечения вздрогнули, сильнее зашумели насосы, прогоняя кровь Господина Председателя по сосудам. Вставленные в зияющие дыры на месте носа прозрачные воздухопроводы замутились от добавок успокоительного дыма.
       Правая Длань Господина Председателя махнула осам, и несколько из них взмыло к галереи, где кишели крохотные белесые тела пчел, облепивших грохочущие механизмы, что вдыхали и вливали жизнь в тело Господина Председателя. Осы забарражировали, угрожающе выпустив жала. Пчелы застонали от ужаса.
       - Мне приснилось, - наконец-то вновь смог заговорить Господин Председатель, - что один из вас предал меня! ПРЕДАЛ МЕНЯ!! МЕНЯ!!!
       Челядь содрогнулась. Уста Господина Председателя заверещали, от чего у всех заболели уши. Гудящие осы носились по дворцу, а некоторые из них в ярости принялись накалывать на длинные жала ползающих и неуверенно топающих на неокрепших ногах непривитых, не вкусивших плодов Высокой Теории Прививания. Ребристые черные пики с хрустом впивались в тела, пронзали насквозь, пока не оказывались полностью скрытыми в насаженных вплотную друг другу непривитых - еще живых и уже мертвых. Осы пытались взлететь с такой ношей, отчего жала выламывались из брюха, вытягивая вслед за собой окровавленные витки внутренностей.
       Лицо Господина Председателя взбугрилось. Еще целый правый глаз с просвечивающей белизной катаракты принялся вращаться, демонстрируя высшую степень недовольства, а вытекший левый глаз, омываемый потоками криогена, подмораживающим черные струпья, прищурился, отчего кожа тут же лопнула с хрустом, как вечный ледяной панцирь в момент внезапной оттепели.
       Громадные куски мерзлой плоти полетели вниз, задевая за трубки и провода, которые от ударов угрожающе натянулись, загудели. Задремавшие было трутни, получив удары разрядниками, проснулись, привычно вцепились в канаты, уперлись всеми конечностями в зубчатые выступы палубы, удерживая начавшую раскачиваться из стороны в сторону гигантскую фигуру Господина Председателя.
       Правый Мизинчик Господина Председателя вытянула шею, осмотрелась по сторонам на творящийся бедлам, и пробормотала:
       - Мирись, мирись, мирись, и больше не дерись, а если будешь драться, то я буду... - Левый Мизинчик Господина Председателя не дала ей закончить, крайне удачно врезав по зубам локтем.
       Милосердие Господина Председателя неистово застучало по черепу молотком, наполняя отсек тяжелым гулом. А когда это не помогло, то привстал и что е