Сердолик оттянул ворот свитера как-будто ему вдруг стало трудно дышать. Хотя, чем черт не шутит? Может оно так и есть...
А если очередной просчет? А если все выкладки штатных психологов оказались никчемной бумажкой? Бумажкой, не имеющей никакого отношения к действительности? И вместо "конструктивного диалога" (Вандерер с тяжелой ненавистью выудил из памяти особо поразившее его словосочетание, поразившее до побелевших костяшек стиснутых кулаков, до пота на лысине), как клялись собственной матерью штатные мозговеды и духоприказчики, он сейчас собственными глазами увидит...
Что? Как Сердолик, словно дешевый фокусник, вытащит из-за пазухи ярко-красную пилюлю, с пафосом брякнет нечто вроде: "Яд, мудрецом предложенный, возьми...", сглотнет отраву и примется долго, мучительно умирать, всеми судорогами взывая к справедливому воспомоществованию собственной персоне и не менее справедливому возмездию виновникам сего безобразия со стороны непререкаемой, единственно верной Высокой Теории Прививания?
Убью, со свинцовой решимостью определился Вандерер. Всех штатных психологов. Посажу на звездолет и загоню в подпространство до скончания времен. Заставлю повторить геройский поступок экипажа "Тьмы". Устрою аварийную высадку на Флакше, умгекеркехертфлакш!
Но смакование подробностей долгой и мучительной смерти штатных психологов или их же не менее мучительного бессмертия облегчения не принесли. Поскольку как не ему, основателю и бессменному руководителю Kontrollkomission, понимать, что иных мозговедов и душеприказчиков у него нет и не будет. Ибо надобны ему не умные, а верные...
На сколько он отвлекся? Мгновение? Миг? Однако этого оказалось достаточно, чтобы ситуация радикально изменилась.
Сердолик все еще держался длинными пальцами за ворот свитера, будто уже не дышать трудно, а вообще надоел ему этот неизменный балахон крупной вязки из дромадерской шерсти, и он счел уместным стянуть его прямо сейчас, во время самого важного разговора в его жизни... его человеческой жизни, поскольку независимо от принятого им решения человеческое существование его пресечется и начнется... а вот здесь и находилась проклятая развилка, точка бифуркации, кехертфлакш...
Глаза "отпрыска неизвестного отца" (как он и его "единоутробные" братья и сестры проходили по всем закрытым донесениям) смотрели куда-то позади Вандерера, медленно наливаясь странным купажом эмоций - удивлением, непониманием, отвращением, жалостью, решимостью и, конечно же, страхом.
Сердолик судорожно сглотнул, кадык дернулся, и Вандерер еле сдержался, чтобы не обернуться и не проследить взглядом - куда так вперился испытуемый. Он лишь позволил себе крохотное движение и стиснул рукоятку любимого "герцога".
- Так-так-так, - сказали из-за спины, что больше походило не на возглас смешливого и натужного удивления, а на краткий взрык тяжелого пулемета, уверенно поразившего цель. - Кажется мы столкнулись с попыткой заговора против... как это у вас говорится? Человечества?
Двое... Нет, кроме запаха человеческих тел явственно ощущалось нечто еще - тяжелое, искусственное и какое-то неуместное в сложившейся ситуации.
Вандерер с безупречно сыгранной старческой немощью повернулся к вошедшим и почти истерично каркнул:
- Что ему здесь нужно?! Откуда он здесь? Сердолик!
Ферц победно улыбался. Как будто ему лично выпала удача раскрыть глубоко законспирированную шпионскую сеть материковых выродков в самом сердце Адмиралтейства. Он переводил взгляд с Сердолика на Вандерера, шевелил кончиком короткого носа и разве что не потирал в величайшем довольстве руки.
Рядом с Ферцем башней возвышался робот - древняя ходячая рухлядь с зачем-то опущенными визорами - державший на руках бывшую жену Сердолика. Короткая юбка женщины задралась почти на пояс, поэтому левая рука робота впивалась пальцами в ее оголенное бедро, а правая сомкнулась на шее бывшей жены. Нет нужды взывать к провидцам, дабы понять - одно движение манипулятором сломает ей позвонки.
Вот так летят ко всем чертям тщательно разработанные планы. Гаденыш, с яростью подумал Вандерер. Ладно, тебя оставим на закуску, а сейчас самое главное - Сердолик. И если нужно, то он не задумываясь разменяет ферзя на пешку. Потому что пешка уже готова ступить на последнюю линию доски и стать... А вот чем ей предстоит стать надо еще посмотреть. Возможно такой фигуры даже правилами не предусмотрено. Плевать на правила. Только бы испытуемый не кинулся, очертя голову, на выручку жены, хоть и бывшей. Только бы не кинулся...
Словно услышав обращенную к нему мольбу немощного старикана, Сердолик наконец-то отпустил ворот свитера, руки его безвольно повисли, и он бесцветным голосом произнес:
- Вы разве не знали? Я думал вы обладаете даром всезнания.
- Дар всезнания обеспечивается хорошей сетью информаторов... - проворчал словно бы самому себе Вандерер. Угрюмый "герцог" холодил ладонь, и он все сильнее сжимал рифленую рукоять, точно пытаясь выдавить из нее чудесные капли того самого зелья, что придают уверенность даже в самых жутких проступках. - Serdolic, wissen Sie, wer ist das?
Отпрыск неизвестного отца разлепил пересохшие губы:
- Vermute. Er ist streng geheimer Fremdgeschichteverbesserungsfachmann.
Догадывается. Он, кехертфлакш, догадывается! Может это у них на роду записано? Или, точнее, на дурацких штуковинах - зажигателях? В таких дерьмовых ситуациях полагалось тяжело вздохнуть и посыпать лысину пеплом, ибо ничего иного предпринять уже невозможно. Вот прокол так прокол. Всем проколам прокол. Тщательно выверенная, подготовленная операция, в которую вовлечены сотни специалистов, вбухано кехертфлакш сколько ресурсов, нервов, в конце концов, поставлена под угрозу неминуемого срыва! И из-за кого?!
Много-много лет назад он не успел за этим прытким мальцом... Успеет ли теперь?
- Хватит тарабарщины! - крикнул Ферц. - Оставаться на своих местах! Оружие на пол! Одно резкое движение, и ей свернут шею. Конги!
Робот качнул своей ношей, словно демонстрируя Сердолику и Вандереру непреклонную решимость выполнить все, что прикажет ему Ферц.
Бывшая жена продолжала покоиться в его объятиях безвольной куклой. И на какое-то мгновение могло показаться, что так оно и есть - нет никакого человека с его выдуманной свободой воли, а имеется всего лишь искусно сделанный фантош, совершающий жуткую пляску жизни, подчиняясь молчаливому приказу сомкнутой на шее лапы мертворожденного чудовища.
- Ты ошибаешься, Ферц, - сказал Сердолик. - Ты очень ошибаешься. Роботы не могут причинить вред человеку...
Ферц оскалился:
- Ты о дурацких законах роботехники? Ефрейтор Конги больше им не подчиняется. Он мобилизован по законам военного времени и перешел в мое полное подчинение.
- Это невозможно... Скажите ему, Вандерер! - Сердолик, забыв о предупреждении Ферца не двигаться, резко повернулся к Вандереру.
Сделал он так случайно или намеренно, но это оказался хороший ход. Ферц блефовал. Ломать шею бывшей жене Сердолика он не собирался. По крайней мере пока. Вот только зачем? В имперском офицере внезапно проклюнулись ростки гуманизма? Высокая Теория Прививания доказала свою способность передаваться иначе, чем через глубинное кондиционирование, скажем, через близкое общение со смазливой бабенкой? Или воздвигнутые переборки, отделяющие выдуманную личность от подлинной, все же дали течь, не выдержав то ли давления полуденного мира, то ли нежданно-негаданного удара огромного айсберга одной из трех радостей жизни - пресловутой любви?
- Возможно, - кратко ответствовал Вандерер.
- Каким образом? Почему? - Сердолик еще крепился, но ему оставалось уже немного.
Увы, но в подобных случаях Высокая Теория Прививания не оставляет человеку воспитанному ни единого шанса. Ценность человеческой жизни, а если быть точнее - ценность жизни гражданина Ойкумены непререкаема и не подлежит никакому размену, каким бы равнозначным или даже выгодным он ни казался.
Слабость, вы говорите?! Да, слабость, и окажись этот новый подвид человека разумного на планете подобной Флакшу, где способность дышать рассматривается отнюдь не как самодостаточная ценность, а лишь вкупе с возможностью лишить "человеческий материал" указанной способности, дабы он не воспарял в эмпиреях гуманизма и не слишком обольщался по поводу важности своей личности для тщетно спрямляемого усталыми богами исторического процесса, то человек воспитанный поначалу испытал бы шок, едко именуемый на сленге психологов-"прививистов" (тех, кто в теме) "когнитивным диссонансом". Однако если на данном опасном отрезке первичной рекондиции он все же избегал смертельной опасности, сохранял себя физически, то через короткое время включился бы компенсационный механизм Высокой Теории Прививания.
Собственно компенсационный механизм вовсе не являлся новейшим изобретением достигшего рая земного Человечества, а представлял собой стайный рудимент, позволявший уже на заре первобытного коммунизма каждому члену обезьяньего племени четко разделять - кто является своим, а кто - чужим, и потому достоин не вкушения скудных плодов общественной собственности на все и всех, а удара дубиной по голове.
При этом очевидно, что чужой, с раскроенным черепом лежащий у ног волосатого коммунара, ни на единое мгновение не воспринимался питекантропом не только относящимся к тому же "плоду" эволюционного древа (поскольку звероподобным видом не отличался от членов стаи), но безошибочно определялся как нечто настолько чуждое и отвратное, что вряд ли его останки могли быть пущены в пищу оголодавшими сородичами победителя.
Поэтому окажись наш "человек воспитанный" в гипотетической ситуации на упомянутом Флакше, прижатый спиной к стене в темном переулке бандой местных двуногих нетопырей, да еще, для пущего драматизма, обремененный случайной знакомой противоположного пола, визжащей у него под ухом от страха или легкой пощечины, отвешенной ей главарем ублюдков, то в восприятии человека воспитанного произойдет любопытное изменение, которое и лежит в основе всех методик кондиционирования специалистов по исправлению чужих исторических путей.
Совершающие немотивированное, с точки зрения человека воспитанного, насилие (а данные слова для него - синонимы, ибо никаких мотивов у насилия быть не может!) индивиды тут же превращались в "чужих" - мерзких созданий, ни видом, ни поведением, ни запахом не относящихся к биологическому виду, обладающему хоть какими-то пренебрежимо малыми зачатками разума.
Поэтому человек воспитанный начнет убивать.
Мир неуловимо изменится. Откуда-то из-под темных небес проглянет тусклая луна. Вместо унылых околотков встанут мрачные джунгли. И волосатые чудища, застигнутые врасплох посреди своего мерзкого ритуала - то ли поклонения несуществующим богам, то ли совокупления, а может и того и другого вместе, будут послушно задирать подбородки и принимать рубящий удар ребром ладони по кадыкам, исправляющим даже не ход истории, а самой эволюции.
- Спроси меня, Сердолик! - рассмеялся Ферц.
И тут бывшая жена, словно бы очнувшись после забытья, открыла глаза и сказала:
- Он никогда не отличался сообразительностью, Ферц. Это же так просто, Корнеол... Потому что Конги должен был следить за тобой! И в случае необходимости - убить! - она неожиданно легко освободилась из рук держащего ее Конги, оправила юбку, выпрямилась, потирая желтые пятна на шее. - Или как там у вас говорится, Вандерер, - устранить угрозу?
Лазарет, оборудованный в Башне, ничем не отличался от сотен и тысяч таких же полуавтоматических "цирюлен", как их называли космонавты, следопыты и звероловы, разбросанных по всей периферии Ойкумены. Несколько узких коек, белесыми лепестками расставленными вокруг киберхирурга с многочисленными щупальцами, готовыми произвести сколь угодно сложную полостною операцию, капли мониторов над обтянутыми антисептическими наволочками подголовниками, почти незаметные вспышки стерилизаторов, тихие вздохи кондиционеров и общая атмосфера, странным образом располагающая к болезни, - привет психодизайнерам, переборщивших в своем стремлении создать ощущение уюта и покоя у потенциальных пользователей.
Парсифаль, за свой долгий век наглядевшийся на подобные учреждения во всех оттенках периферии, мог авторитетно подтвердить - разницы никакой, если не считать лежащего на койке человека. Нет, сам по себе он не являлся чем-то примечательным, вполне укладываясь в антропологический тип "человека здорового", не измученного дурной наследственностью или благоприобретенными паразитами.
Странность заключалась в самое его наличии в указанном помещении, поскольку штатное расписание исследовательского центра "Башня - Флакш" недвусмысленно предписывало присутствие на соответствующем объекте 1 (одного) наблюдателя-исследователя, который и сидел рядом с Парсифалем на жесткой койке, в своем неизменном свитере, задрав ногу на ногу и сцепив пальцы на остром колене.
- Я не могу снять блокировку, - признался Парсифаль. Помолчал, словно бы размышляя над необходимостью дальнейших пояснений и все-таки продолжил. - Первый раз вижу столь глубоко кондиционированного специалиста. Тому, кто это сделал, надо или аплодировать или промывать память...
- Почему? - откликнулся Сердолик, расплетая пальцы и вновь сплетая их уже на затылке, потягиваясь и шевеля затекшими ногами.
У Парсифаля от взгляда на его телодвижения вдруг возникли малоприятные ассоциации с жуком, только-только миновавшим личиночную стадию и выбирающимся из разорванного кокона. Он отвел глаза от Сердолика и принялся разглядывать пациента. Однако большого облегчения это не принесло. Привкус отвращения чересчур медленно истаивал в горле. Парсифаль хлебнул ледяной воды.
- Они практически полностью изолировали реактивные блоки Высокой Теории Прививания, - объяснил он Корнеолу. Тот продолжал озадаченно молчать, а Парсифаль, абсолютно неожиданно для самого себя вдруг преисполнился восхищения перед неизвестными ему специалистами, подготовившими столь впечатляющий экземпляр. - Да что я говорю! Полностью! Я вообще не нахожу ее следов! Потрясающая работа! Если бы не расторможенный гипаталамус и УНБЛАФ-положительное, его ни за что не отличить от имперского офицера...
Внезапно Парсифалю пришла в голову настолько поразительная догадка, что он чуть не прикусил язык.
Если это так... Если это так... Нет, не может быть! С ним бы согласовали. Его бы предупредили. Он бы знал. Знал наверняка. Не согласовали, не предупредили, не знал. Впору самому чувствовать себя обманутым. Или, по крайней мере, разочарованным.
Сейчас же встать и, сославшись на необходимость срочной медицинской консультации, набрать номер только ему одному известного канала. И глядя на ненавистные блеклые старческие веснушки на огромном лысом черепе, ядовито сказать: "Вы меня разочаровываете", в точности воспроизводя все тончайшие обертоны самого руководителя Kontrollkomission, когда тот устраивал выволочки вытянувшемуся по швам Парсифалю...
Собственно говоря, вся выволочка заключалась единственно в этих самых трех словах, но они огненным тавром отпечатывались на совести их адресата, словно пресловутые "мене-чЮп, текел-ЙГэ, упарсин-уДХАыъ" на стене пиршественного зала царя Валтасара.
- А как же закон о Высокой Теории Прививании? - вывел Парсифаля из задумчивости Сердолик. - Насколько допустимы столь глубокие манипуляции с личностью?
- Ну... - потянул Парсифаль, лихорадочно пытаясь вернуть себе душевное равновесие, для чего софистические многомудрствования подходили как нельзя лучше. - Смотря что ты разумеешь под словом "личность". Автохтоны Флакша не обладают и зачатками Высокой Теории Прививания, однако это не мешает нам называть их людьми... в каком-то смысле...
- Если бы мы не считали их ущербными, то никогда бы не вмешались в их развитие, - ответствовал Сердолик. - Нельзя кого-то считать человеком наполовину. Либо он человек, либо не человек... еще не человек.
Если бы мы действительно считали их людьми, то никогда бы не посмели вмешаться в их развитие, спрямляя их историю, чуть не ляпнул Парсифаль.
Ужасающая наивность Сердолика в вопросах веры в человека потрясала. Наверное он впрямь прирожденный Учитель, как о том в один голос талдычила квалификационная комиссия небожителей, рассматривая личное дело юного Корнеола, уже готового вырваться из под бдительного ока сотрудников специнтерната на простор разморенной полуднем Ойкумены, если бы не одно крошечное пятнышко, так похожее на родимой пятно или расплывшуюся татуировку.
Впору вспомнить бредни Ламарка, утверждавшего, что у мышки с отрезанным хвостом народиться столь же бесхвостое потомство, или с пониманием отнестись к юным созданиям, уверенных в тесной взаимосвязи между формой своего носика и судьбой, которую держит в руках пластический хирург.
Переизбыток меланина на крошечном участке кожи совершеннейшим образом перекроил жизненный путь отпрыска неизвестного отца, строжайшим образом дисквалифицировав его педагогические дарования.
Конечно, новоиспеченного Учителя можно отправить в интернат на заштатный пыльный шарик вне прямой видимости даже самых мощных телескопов, где он бы ковывал из полудиких дебилов, ублюдков внутривидового спаривания (бич отдаленных колоний, лишенных притока новых переселенцев), если не полностью разумных и высокоморальных граждан, ведь в их генах и душах уже имелось физическое и нравственное повреждение, то хотя бы послушных и обуздавших часть своих патологических страстей.
Но кто мог гарантировать, что на фанатичного жреца Высокой Теории Прививания не обратят внимания в могущественной Академии Педагогики, посчитав, что такой талант чересчур расточительно закапывать на Периферии. А там, как знать, талантливый Учитель и вовсе мог быть причислен к сонму небожителей, тем самым явив более чем весомое подтверждение кошмарам просвещенных о его истинном происхождении.
Однако если в случае Наваха Вандереру удалось словно тяжелому танку сравнять с землей любые сомнения о профпрегодности мальца махать мечами на мирах с излишне кривыми историческими путями, тем самым выставив на посмешище несчастного Учителя отпрыска, который, за все годы обучения не добившись от замкнутого воспитанника ни капли понимания, дружбы, уважения, решил хоть здесь взять реванш, во всех подробностях рассказывая небожителям о проклевке в мальце зоопсихолога, то в случае Сердолика у могущественного главы Kontrollkomission произошла досадная осечка.
Навах потом рассказывал Парсифалю как однажды, набравшись злобы и тоски, единственный раз в своей взрослой жизни посетил этого наивного чудака, лишь по недоразумению ставшего его Учителем, желая как можно желчнее поблагодарить того за старания убедить квалификационную комиссию направить абитуриента не в зоопсихологи, куда тот по детской глупости стремился, а в специалисты по спрямлению чужих исторических путей, куда длинноволосый и прыщавый юнец отнюдь не стремился все по той же глупости. Но указанная ему железной рукой стезя оказалась настолько интересной, открыла ему такие безграничные познания в человеческой мелочности, подлости, трусости, лживости, какие бы он ни за что не приобрел, общаясь с братьями нашими меньшими.
Однако тщательно подготовленный разлив ядовитой желчи, по-меккиавеливски упрятанный за хвалебными одами, Учитель резко пресек тяжелой пощечиной, отвешенной не в меру пылкому юнцу. Столь непедагогическим образом добившись молчания от бывшего воспитанника, Учитель, опять же не стесняясь в выражениях, разъяснил разъяренному Наваху истинное положение вещей, в том смысле, что он, старый осел, приложил все силы, дабы убедить комиссию в его, Наваха, зоопсихологических дарованиях, но ему, старому ослу, как дважды два доказали полную профнепрегодность абитуриента не то что к зоопсихологии, но и пастушескому делу, наличествуй подобная специальность в реестре Академии.
- И что ты? - поинтересовался тогда Парсифаль у Наваха.
- Поцеловал ему руку и убежал, - сказал Навах, заканчивая разговор.
Осечка у Вандерера относительно будущего устройства жизни и карьеры Корнеола Сердолика случилась в виду наличия у этого отпрыска неизвестного отца категорических противопоказаний к каким-либо специальностям, связанным с сильными нервными и эмоциональными нагрузками.
Если называть вещи своими именами, то к моменту решения судьбы Сердолика, выпорхнувшего из-под крыла специнтерната, Вандерер дьявольски устал сражаться с небожителями, которые, словно только вчера уверовав в гуманизм и торжество разума, с фанатизмом неофитов вели тяжелые позиционные бои против попыток Kontrollkomission ограничить права и свободы новоиспеченных граждан римской империи добра и справедливости.
Чем дальше квалификационная комиссия двигалась по списку чертовой дюжины, тем упорнее становилось ее сопротивление, несмотря даже на демонстративно вывешенный на стене "меморандум Вандерера", который украшался подписью каждого небожителя, и где один из пунктов категорически предписывал дать ублюдкам такие специальности, которые существенно затрудняли им возвращение из Периферии.
Единственное, на что хватило пошедшей многочисленными трещинами воли Вандерера, изнемогавшего от желания поскорее окунуться в кровавую баню Флакша, ибо ничто так не исцеляет от нравственной тоски тотально победившего добра с его искренней ложью о трех великих радостях жизни, как безнравственное буйство красок цветущих на поле той же жизни сорняков зла с его разнообразием плевел, готовых удовлетворить любой порок, - дать Сердолику, с его врожденной склонностью к ипохондрии, такую профессию, которая бы только потакала стремлению юного Корнеола к созерцательному одиночеству.
В конце концов, рассудил Вандерер, если нет возможности запереть ублюдка в космосе внешнем, то почему бы не устроить ему бессрочное заключение в космосе внутреннем? Не окажется ли это еще более надежным решением, ведь истосковавшийся по родине отпрыск неизвестного отца может презреть профессиональные и нравственные обязанности человека воспитанного, сесть в звездолет и через короткое время уже разгуливать по планете, дальновидно наплевав на необходимость зарегистрировать свое прибытие в полуденный Рим? А какое транспортное средство требуется для пересечение пустоты собственной души? Изобретено ли оно вообще?!
Чем дольше Вандерер с помощью Парсифаля следил за жизненными перипетиями подопечного, тем больше убеждался - его мнимое поражение в схватке с квалификационной комиссией, размочившей ожидаемый счет с 13:0 в пользу Вандерера до 12:1, на поверку открывало такие перспективы, за которыми, чем черт не шутит, кехертфлакш, маячила вероятность окончательной и бесповоротной победы над неведомыми чудовищами, на заре человечества бросившими ему подлый вызов.
Корнеол Сердолик получил специальность Смотрителя - дьявольски востребованную на Периферии, ибо инфляционное расширение "хомосферы" (по аналогии с гелиосферой) оставляло позади устремляющейся во вне границы Человечества, грозящего превзойти мощь и напор Большого Взрыва, тысячи и тысячи артефактов чужих миров, в лучшем случае кое-как описанных и учтенных в каталогах Института Внеземных Культур, а в худшем - помеченных лишь радиомаяком или торопливой надписью: "Здесь был имярек" на случай гипотетического выяснения научного приоритета.
- Уж не хочешь ли ты поставить эксперимент? - предположил Парсифаль. - Приютить дома нечеловека и доказать, что он человек?! Напоминаю тебе, что перед нами глубоко законспирированный специалист по спрямлению чужих исторических путей. Мы не вправе вмешиваться в операции Института по спрямлению чужих исторических путей.
Чья бы корова мычала, обычно в таких случаях ворчал Вандерер.
Сердолик поморщился.
- Вот так сплошь и рядом - правая рука не знает, что творит левая. Комиссия по контактам не в курсе операций Института, - помолчал, нахмурился, и все-таки съязвил:
- Может, мне не стоило его и спасать?
Ох как не стоило, мысленно согласился Парсифаль и решил зайти с другой стороны.
- Не хотел об этом говорить... но я ведь врач... к тому же твой друг. Надеюсь медицинское содержание "синдрома домашнего питомца" тебе известно? Твое одиночество в Башне, отсутствие общения... Здесь не только мерзавцев, тараканов начнешь спасать и привечать, - хохотнул лучший друг Корнеола Сердолика. - В любом случае я обязан донести... доложить... черт побери, составить рапорт!
Да что со мной такое?! - тоскливо подумал Парсифаль. Язык мой - враг мой! Еще один такой прокол и можно уходить в журналистику... А может это то самое, что ему и нужно?! Разве он не устал жить двойной жизнью? Он же, все-таки, врач, а не функционер всяких там служб, не рыцарь плаща и кинжала. Ему положено тела и души врачевать, а не доносы строчить...
История болезни пациента стилистически хотя и близка установленной форме отчета о негласном наблюдении за испытуемом, но не приносит никакого морального удовлетворения, ибо не содержит и намека на возможное исцеление подопечного. Теперь-то он, Парсифаль, это понимает, хотя подобный довод о схожести, а может даже идентичности задач и упований филера и лекаря сыграли отнюдь не последнюю роль в убеждении собственной совести. Совести... ха...
Сердолик, как обычно, не обратил никакого внимания на филологические затруднения Парсифаля. В нем вновь проклюнулся так и нереализованный Учитель:
- Мне нужно совсем немного времени. Дня два вполне достаточно. Придумай что-нибудь! - Корнеол посмотрел на Парсифаля.
- Ну, если угодно... В таком состоянии его все равно нельзя никуда отправлять. Думаю, за пару дней я его приведу в кондиционное состояние, по крайней мере физически.
- Буду премного благодарен, - Сердолик вскочил на ноги, шагнул к лежащему на койке и низко над ним склонился, словно близоруко пытаясь рассмотреть все подробности его лица.
У Парсифаля немедленно возникло ощущение, что имперский офицер сейчас откроет глаза, осклабится по-звериному и вцепится зубами в нос Корнеола. Доктора аж передернуло от воображаемой картины, поэтому он взял Сердолика за локоть и отодвинул от пациента.
- Держать его здесь опасно. Корнеол, пойми - он сейчас не человек. Он - офицер Дансельреха. Ты понимаешь, что это значит - "офицер Дансельреха"? Ему мать родную зарезать - раз плюнуть... - и на лучшего друга донос написать - глазом не моргнуть, уже персонально для себя мысленно закончил Парсифаль.
- Не преувеличивай, друг мой Парсифаль, - похлопал врача по плечу Сердолик. - Прежде всего, он - человек. Высокая Теория Прививания еще не все, что делает человека человеком.
- А что же еще делает человека человеком? - усмехнулся Парсифаль. - Но, вообще-то, ты - идеалист.
- Тоже самое сказала обо мне бывшая.
- До сих пор не пойму, почему у вас все так случилось, - признался Парсифаль. - Она еще больший идеалист, чем ты. Вспомни присно памятную опера...
- Перестань! - прервал его Сердолик. - И вспоминать не хочу. А так... как-то получилось... - он неопределенно пошевелил пальцами в воздухе. Однако тут же поспешил добавить:
- Но у нас хорошие отношения. Мы часто встречаемся.
Парсифаль наставительно произнес:
- Надо чаще встречаться. С учителем, женой, личным врачом... С личным врачом особенно! Тем более, есть вещи, которыми не с кем поделиться. Но с врачом можно.
- Ага. Первого, кого встречает человек, появляясь на свет, так это врача, - в тон Парсифалю добавил Сердолик.
- Тебе больше надо бывать дома, - посоветовал личный врач. - Одичал ты уже в своей Башне из слоновой кости.
Заодно и проверим тебя тщательно на предмет... гм... как бы поделикатнее сказать? На предмет того - остаешься ли ты человеком? Хотя, если вдуматься, как подобное можно проверить? За все время изучения отпрысков неизвестных родителей так и не были выработаны четкие критерии того, что они остаются безопасными для Человечества. Формулировка секретной инструкции гласила: "любые немотивированные поступки, представляющие угрозу для ухода от наблюдения".
Несуразность подобного определения предоставляла широчайшие возможности для самых трагических ошибок. Приди в голову какому-нибудь отпрыску сорваться с предписанного ему места ссылки (естественно, о том, что его работа на Периферии - самая что ни на есть ссылка, а не героическое жертвование живота своего на алтарь науки, подопечный ни в коей мере догадываться не мог), дабы на месте решить некие личные проблемы, то данный проступок немедленно попадал под определение немотивированного, что тут же ставило на боевой взвод всю сложнейшую механику поиска, преследования и выдворения, а если последнее по каким-то форс-мажорным причинам не удавалось, то и ликвидации.
"Все мы люди, даже те, кто НЕ люди", однажды веско сформулировал Вандерер, давая очередной отбой бьющим копытами оперативникам, готовыми силой пресечь матримониальные намерения очередного отпрыска.
- Как будто ты не знаешь, почему я не могу бывать чаще дома, - словно бы подслушав мысли Парсифаля сказал Сердолик.
- М-м-м, откуда я это могу знать?! - у доктора вновь возникло нехорошее ощущение, что на самом деле Сердолик все знает, все прекрасно понимает и, к тому же, видит его, лучшего друга чертовой дюжины, насквозь.
Очевидно, что за воображаемой прозорливостью подопечного ничего не стояло, разве что собственный страх оказаться разоблаченным, лишиться привычного и, чего скрывать, приятственного положения наперсника, конфидента, фаворита столь милых, глуповатых и близоруких овечек, помеченных тавром чужого стада.
К кому обращается человек воспитанный в трудные минуты жизни, не требующие медикаментозного и уж тем более хирургического вмешательства, а исключительно теплой, расслабляющей обстановки, располагающей к рыданиям в жилетку? К Учителю? К маме? К Наставнику?
Парсифаль с заслуженной гордостью мог смело поставить во главе списка людей, обладающих жилетками с повышенной влаговпитываемостью, личного врача, а точнее - самого себя, ибо как там обстояло дело у остального Человечества за вычетом его тринадцати сомнительных членов он не знал, да и знать не желал.
Иногда он ощущал себя участником странной пьесы, где главные и второстепенные роли распределялись между его подопечными, а зрителями загадочного действа, сами того не подозревая, выступали все граждане Ойкумены.
Римлянам полуденного мира могло показаться, что никакой пьесы нет, и любые выходки тринадцати (а точнее уже одиннадцати) легкомысленно приписывало их врожденной эксцентричности, ибо чего еще ожидать от отпрысков неизвестных родителей, рожденных машиной, сооруженной неведомыми чудовищами?
И только он, Парсифаль, оказывался полноправным участником спектакля, которого внезапно озарила догадка о количестве его действий, сюжетной канве и, даже, о том, кем из героев неизвестный автор решил пожертвовать ради пущего драматизма.
Или это была не догадка, а случайно услышанный и не ему предназначенный шепот из суфлерской?
- Не хочу своим появлением беспокоить бывшую. Дела у нее, кажется, пошли на лад, - сказал Сердолик. - Устроилась на работу в Институт Внеземных Культур. Наверное, нам следовало раньше развестись...
- Институт Внеземных Культур? - переспросил Парсифаль, почувствовав резкий озноб. И, забывшись, добавил - тихо, задумчиво, как-будто разъясняя самому себе:
Липкий страх не отпускал, вцепившись в кожу мириадами стылых щупалец, втягивая в свое ледяное и беспросветное нутро. Неужели ОНО?! Чего так ждали и чего так опасались? Ради чего пугали друг дружку всяческими страшилками на тему "что они могут сделать с Человечеством", а затем, устав и постарев, с не меньшим пылом принялись выдумать уже успокаивающие байки в стиле: "ну что они могут сделать с Человечеством?!"
Парсифаль ощутил почти неодолимое желание вскочить с жесткой койки, не задумываясь о выдумке благопристойного повода метнуться к себе и настучать дрожащими пальцами только ему известный номер экстренного канала.
В мутной пелене межмировой связи возникнет знакомая лысина, отсюда похожая на поверхность древней планеты, уже давно потерявшей атмосферу и беспрепятственно бичуемой космическими лучами, испещрившими ее бока пятнами, похожими на старческие веснушки. И к тому времени немного успокоившийся Парсифаль скажет в эту самую лысину кодовую фразу: "Хорек в курятнике", за которой, может быть, и последуют дальнейшие расспросы и прояснение всех обстоятельств, но, по большому счету, ему, лучшему другу чертовой дюжины, которая так и останется чертовой дюжиной несмотря на потерю очередного члена, можно будет умыть руки... и готовиться к рутинному профилактическому осмотру очередного подопечного.
Возможно, не выдержав напряжения, он так и сделал, если бы в этот самый момент лежащий на койке имперский офицер не открыл глаза и не посмотрел на них двоих жутким взглядом изголодавшегося хищника, увидевшего перед собой двух беспечных жирных куропаток.
Превозмогая себя, Парсифаль растянул уголки губ и как можно участливее поинтересовался:
- Как себя чувствуете? - и обернувшись к Сердолику, нисколько не заботясь о том, что пациент его по всей вероятности прекрасно слышит добавил:
- Как хочешь, а без смирительной рубашки я его с тобой не оставлю. Не имею права, - на что Сердолик промолчал, а может просто не успел ответить, формулируя убедительный контраргумент в духе Всемирной декларации прав человека, поскольку имперский офицер выпростал из-под одеяла руку, ткнул указательным пальцем в побледневшего Парсифаля и ясным голосом сообщил:
- Я тебе яйца вырву, цирюльник.
- Zum Teufel, er hat alles gehЖrt und verstanden?! - почти взвизгнул Парсифаль, готовый услышать из уст глубоко кондиционированного специалиста по спрямлению чужих исторических путей грубую аборигенскую тарабарщину, а отнюдь не правильный общемировой, причем столь умело пересыпанный оскорбительными обертонами и коннотациями, которые под силу даже не всякому узкому специалисту по абсцентной лексике.
- Не мог же я его оставить das wortlose Rindvieh, - усмехнулся Сердолик. Реакция Парсифаля его позабавила.
А Ферц, сев на койке и отбросив в сторону простыню, мрачно кивнул теперь уже Сердолику:
- И за бессловесную скотину ответишь!
Сердолик смотрел на зататуированное лицо Ферца, делавшего его похожим на Чеширского кота, которому вдруг крупно повезло провести всю свою жизнь не на дереве, вводя нетающей улыбкой в заблуждение наивных девочек, а на фок-рее пиратского корабля самого Барона Субботы, где зловещая ухмылка животного служила прекрасным дополнением к развешанным по мачтам трупам, в том числе и наивных девочек. Впрочем, вопрос о том, насколько можно оставаться наивным, ощущая как грубая пенька затягивается на горле, предоставлял до поры до времени широкое поле для домыслов.
Корнеолу вдруг показалось - это он сам, не к месту и не ко времени пробудившись от полуденной дремы увязался за торопливым кроликом и попал в жуткий мир Страны Чудес, где каждый скрывает собственную суть под вычурной маской, и только он, Сердолик, отчаянно пытается выжить здесь, сохраняя столь дорогое ему лицо.
- Что тебе нужно, Ферц? - спросил Вандерер.
- Зажигатель, - ответил Ферц, и Сердолик нисколько не удивился столь странному желанию имперского офицера, продолжавшего скалить зубы в зловещей ухмылке. Более того, нечто подобное Корнеол и ожидал, ведь провалившись в кроличью нору заведомо оказываешься с мире сумасшествия, и если уж о чем и остается толковать, то лишь о формах подобной деменции и (очень и очень осторожно!) о медикаментозном облегчении симптоматики.
- Какого дьявола, умгекеркехертфлакш?! Зачем он тебе?! - воскликнул Вандерер, искренне изобразив удивление, за которым попытался скрыть страх.
Страх смердел. Так и следует вести себя высшему функционеру поганых тайных служб. Смердеть и портить воздух. Сердолик попытался вспомнить - подавал ли он Вандереру руку, а если подавал, то знал ли или хотя бы догадывался кем тот является?
Конечно, в демонстративном презрении к протянутой старческой руке не содержалось ничего серьезного, а исключительно детская обида, сродни той, которую испытывает невинное дитя, вникнув во все физиологические подробности собственного появления на свет. Каждый проходит через осознание тысяч подобных вещей, ведь без расставания с иллюзиями о принцессах, лишенных надобности посещать отхожее место в силу своей ангельской сущности, невозможно существовать в этом мире.
Неожиданно для самого себя он почувствовал неудержимый приступ хохота. Сердолик закрыл глаза, его плечи затряслись. Наверняка со стороны это похоже на рыдания, рыдания по утраченной сказке о мальчике, который ужасно страшился чудовища, смотрящего на него из зеркала, пока кто-то ему не сказал, что он сам и есть это чудище из зазеркалья... Подобная мысль еще больше рассмешила его. А ведь так оно и есть! Так оно и есть!
- Корнеол! - вскрикнула бывшая жена, но он уже находился в порядке, в полном порядке. Если бы не смех. Не дурацкий, раздирающий грудь и глотку смех:
- Это какое-то зазеркалье... чокнутое чаептие... страна чудес... задверье... стояли звери за дверью...
- Корнеол! - бывшая жена с ужасом смотрела на него, впившись зубами в собственный кулак.
Внезапная, негаданная жалость переполнила его.
Несчастная, одинокая баба. Не женщина, а именно баба, вдруг представшая перед ним без всяческой мишуры нового прекрасного мира, где человек звучит гордо, где каждому даны три ингредиента счастья и подробная алхимическая инструкция Высшей Теории Прививания, указующая как приготовить из них нечто удобоваримое.
Баба, чье изначальное существование опытом миллионов лет эволюции отлилось в чеканную формулировку "киндер, кирхе, кюхе", в полуденный час обнаружившая, что воспитанием киндера занимается не она, а блестяще подготовленные профессионалы, прекрасно обученные тому, как любить ребенка и как споспешествовать проклевывающимся в нем талантах, кюхе заменена Линией Доставки и любые попытки приготовить нечто съедобное из сырых продуктов чредой малоаппетитных операций признается если не преступлением против человечности (в широком смысле слова), то уж точно - эксцентричностью, малоприемлемой для мирного обще-жития. Кирхе же вообще относилась к мрачным векам средневековья, мракобесия и аутодафе. Хотя определенные конгрегации еще практиковали (с молчаливого согласия бдительной общественности) некие изощренные интеллектуальные практики, морщась вкушая кислые плоды на парочке подсыхающих ветвей авараамизма, христианство, как религия грешников, однозначно признавалось вредным для человеческого счастья и его же пищеварения.
- Всем нужен зажигатель, - вытирая слезы то ли смеха, то ли жалости сказал Сердолик. - Всем не терпится посмотреть как человек воспитанный превращается в автомат давно сгинувшей сверхцивилизации... Вот только никому не приходит в голову, что этот самый человек вовсе не желает превращаться в какой-то там автомат! Вам это не приходит в голову?! - Приступ злости почти перехватил дыхание и стремясь ускользнуть от мучительной асфиксии Корнеол бешено заорал:
- Вам не приходит такая мысль в вашу дурацкую башку?! Вам всем?!
- Успокойтесь, - примиряюще буркнул Вандерер. - Нам всем надо успокоиться. Мы будем как слоны... огромные, толстокожие слоны... - Оторвав буравящий взгляд от Сердолика, он повернулся к Ферцу. - Слушайте... Ферц, зачем вам зажигатель? На кой дьявол, кехертфлакш, имперскому офицеру эта штука? Вы хоть представляете, что это такое?!
На что Ферц высокомерно, как и полагается имперскому офицеру, попавшему в стан врагов, но превосходством духа быстро перехватившему инициативу, заявил:
- Здесь нечего обсуждать. Вы не понимаете в какой ситуации оказались. Одно мое слово, и зажигатель все равно будет у меня. Только вы окажетесь трупами. Конги!
- Так точно, господин офицер! - лязгнул послушный Конги.
- Поразительное великодушие для имперского офицера, - сказал Сердолик. - Вандерер, вам еще есть, чему у них поучиться.
Однако Вандерер никак не отреагировал на колкость. Он оценивающе смотрел на Ферца, слегка двигая пальцами, как будто что-то нащелкивая на невидимой консоли. Насколько мог судить Сердолик, никаких шансов у Вандерера против Ферца не имелось. Пр-р-роклятая старость! Ситуация развивалась в русле силовых решений, никакие убеждения здесь не действовали и не могли действовать, поскольку ни одна из сторон не намеревалась идти на компромисс.
- Ферц, вам эта штука не пригодится, - веско сказал Вандерер. - Это даже не оружие! Ферц, поверьте, мы сами толком не знаем, что это такое, - неожиданно для Сердолика, составившего об этом человеке вполне ясное (нелестное) представление, в голосе Вандерера зазвучали просительные нотки. - К тому же зажигатель может сработать только с одним человеком, с ним...
- Не только, - осклабился Ферц. - У меня имеется собственный кандидат. Вы же боитесь этой штуки! Я даже здесь чую ваш страх, - Ферц как-то по-волчьи повел головой, как будто и впрямь принюхиваясь к кровавому следу загнанной жертвы. - Липкая и гадкая вонь... Вам не место в Дансельрехе. Убирайтесь отсюда. Убирайтесь к материковым выродкам! В толщу мира, где вы и возились как черви, пока не выползли на мировой свет!
- О ком ты говоришь? Какой еще кандидат? - озадаченно спросил Сердолик. - Ферц, послушай, что говорит Вандерер. Он - непревзойденный мастер лгать, но сейчас говорит правду. Отпусти ее и убирайся на все четыре стороны. Можешь даже Конги с собой забрать, только ее не трогай! - Корнеол умоляюще сложил руки.
- Как же ты глуп... - прошептала бывшая жена, не ощущая, однако, никакой особой жалости. Скорее уж презрение, которое только и могло вызывать его полусклоненная поза с неестественно вытянутой шеей агнца, готового принести себя в жертву кровожадному хищнику, бараньим умишком не соображая, что тем самым только возбуждает волчий аппетит.
- Не делайте глупостей, Сердолик! - Вандерер сразу понял нехитрую уловку Сердолика. - Это провокация!
Ферц устал. Это казалось невероятным, но после каждой сотни шагов он ощущал себя пропущенным сквозь пыточную машину. Ноги начинали дрожать уже на первом десятке, причем дрожь быстро поднималась вверх от ступней до бедер, заставляя идти еще медленнее, хватаясь за выступы железных стен. На двадцатом шаге дрожь пробиралась в живот, превращая его содержимое в студень, которое колыхалось и булькало, совсем как гноище, прорвавшееся сквозь переборки в тонущий дасбут.
Дальше, если честно, он сбивался со счета, затрудняясь привязать развитие симптомов непонятной болезни к стуку башмаков по поёлам. Приблизительно на сороковом шаге трясучка охватывала все тело, и его дальнейшее продвижение по коридорам со стороны напоминало, наверное, дикую пляску, что исполняют, нажравшись ядовитых грибов, материковые выродки прежде чем заживо съесть взятого в плен офицера Дансельреха.
Пот стекал по телу крупными вязкими каплями, похожими на слизней, и в полубреду Ферц представлял себя покойником, оказавшимся по ту сторону мирового света, в непроницаемой толще, что окружает мир, и которая на поверку оказалась испещрена многочисленными склизкими и вонючими ходами, где ему и суждено скитаться, покрываясь гниющими струпьями, раз уж он отказался идти прямой дорогой, ведущей к океану смерти.
- Они... - заплетающимся языком говорил себе Ферц. - Все они...
Они - мерзкие выползки из-за пределов мира, что изрешетили его дырами точно морские вши тушу древнего дерваля. Их надо не собирать после дождя, бросая с тропинки в траву, а давить, давить, давить...
Ферц тронул пальцами пылающий лоб. Кого собирать?! Зачем?! Какие еще тропинки?! Трава?! Даже мысли путались в невыносимой трясучке... Они - враги. Два врага. Возможно, их еще больше, но он видел пока только двоих - сытых и самодовольных. Один - высокий, худой, с глубоко запавшими глазами, будто пытались спрятаться под складками темных век, другой - незаметный, какой-то скользкий, готовый вывернуться из самых цепких пальцев памяти, ничего не оставив после себя, разве что мерзостное ощущение испачканных то ли в соплях, то ли в дерьме рук. Прилизанные волосы, глаза, посаженные так близко, что выбьешь одним пальцем, - вот и все... Докторишко... Костоправ... Цирюльник...
- Вот ты где! - почти весело сказал Сердолик, разглядывая дрожащего в ознобе Ферца. - Почему не предупредил, что решил прогуляться? - Он присел на корточки, потрогал лоб Ферца, а затем почти виновато сказал:
- Тут такая штука, видишь ли... Парсифаль чересчур беспокоится о твоем состоянии... Вернее, о моем... моей безопасности... тьфу, птичий язык! Короче говоря, чем дальше ты будешь от меня уходить, тем хуже будешь себя чувствовать. Понимаешь? - он сочувственно смотрел Ферцу в глаза.
Вот странно, решись на подобное какой-нибудь материковый ублюдок, да что там - любой матрос или, того паче, маслопуп, он бы немедленно поплатился за столь вызывающий проступок, и мера такой расплаты определялась лишь степенью его лояльности и ценности Дансельреху. Ублюдок уже лежал бы со сломанной шеей, а матрос или маслопуп - с переломами конечностей и отбитыми внутренностями. Но вот прямой взгляд этого странного мерзавца не вызвал у Ферца агрессивного желания немедленно, не поднимаясь на ноги, даже из самого неудобного положения врезать Сердолику по буркалам. Даже наоборот, он приносил если не исцеление, то блаженное облегчение, подобно тому, как порция сушеной печени зверя пэх избавляет от свинцовой тяжести близкой ломки.
- Я сам виноват, - сказал Сердолик, помог Ферцу подняться, а затем, схватив его за руку, торопливо потащил по коридору. - Давно следовало тебя ознакомить с Башней... Хотя, о чем я говорю! Ха-ха! Ознакомить с Башней! Все равно что сказать - ознакомить со вселенной! Масштабы, конечно, несоизмеримые, но вот сложностей, странностей здесь не перечесть. Она неисчерпаема как электрон! Это такая удача, что мы на нее вообще наткнулись! Удача из удач! - Сердолик все ускорял шаг, пока они не побежали, все дальше в расширяющуюся глотку коридора. - Здесь, конечно, не все так интересно... Автоматизированные сборочные цеха, конвейеры, расчетчики. К сожалению не смогу тебе показать гравитационную мельницу! Слишком далеко! Размеры Башни, видишь ли, обманчивы. Это снаружи она хоть и выглядит величественно, но изнутри! Никакого сравнения! Свертка пространства, естественно, но как реализовано! С какой точностью, элегантностью! "Башня" - неудачное для нее название. Ее следовало назвать Мегаструктурой, Сферой Дайсона... Но не прижилось. Пусть будет Башня!
Слабость миновала окончательно, и хотя Ферц с трудом разбирал, о чем трещал Сердолик, а тот действительно трещал, как перегретый кодировочный аппарат, но Ферц неожиданно для себя заразился его лихорадочным возбуждением, так же как и он вертя во все стороны головой и стараясь уловить хоть краем глаза то, на что походя махал рукой Сердолик.
Проводником, сказать по чести, он оказался дерьмовым, поскольку речь его не поспевала за мыслью, а желание показать как можно больше перевешивало любые физические возможности это показанное хоть как-то утрамбовать в переполненную память. К тому же в пылу пробега Сердолик переходил на тарабарский язык - говорил, брызгая слюной, вроде бы понятные по отдельности слова, но складываться в голове Ферца во что-то осмысленное те категорически отказывались.
Они двигались по коридорам, переходам и эстакадам, то поднимаясь вверх, то спускаясь вниз по закрученным в спирали лестницам, не имевшим ни начала, ни конца, и если перегнуться через перила, то голова тут же начинала кружиться, а глаза отказывались верить их чудовищной протяженности.
Не знай Ферц как устроен мир, он бы легко поверил в те абстрактные модели баллистики, которые приходится применять в расчетах полета ракет, и где Флакш представлял собой не газовую полость в бесконечной тверди, что, вообще-то, очевидно каждому, видевшему горизонт, а наоборот - шар, подвешенный ни на чем.
Они шли через анфилады помещений, заполненные лишь строительным мусором, с торчащими из стен проводами и освещенными тусклым светом аварийных лампочек, и тут же оказывались среди огромных грохочущих машин, не похожих ни на что из того, что в своей жизни видел Ферц. По размеру они во много раз превосходили стапеля для дасбутов, и глаз отказывался целиком воспринимать всю невозможную сложность движений их частей и сочленений. Как будто смотришь на вспоротого от горла до живота материкового ублюдка, чьи внутренности уже валяются по отдельности в песке, но пока еще продолжат трепыхаться в безнадежной попытке сохранить жизнь дочиста вылущенному телу.
Ферцу казалось, что помещения, через которые они двигались, становятся все больше и больше, их стены и потолки смутно проглядывают сквозь дымку, подсвеченную многочисленными прожекторами и огнями мириад проемов, где тоже двигались тени механической жизни, а где-то вдалеке, ближе к центру, вверх протягивались усеянные световыми точками гибкие нити, похожие на усы насекомых.
Если бы мир не был шарообразной газовой полостью в бесконечной тверди, то он вполне мог стать вот такой мегаструктурой - невообразимым лабиринтом геометрически правильных помещений.
- Что там? - показал Ферц на усы, чем заставил Сердолика остановиться и посмотреть вдаль, для чего-то приложив к глазам два растопыренных пальца.
- А-а, там... Какие-то башни... Честно говоря, я так и не сподобился туда сходить, слишком далеко и пост придется надолго оставить. По хорошему, здесь без глайдера не обойтись, но чтобы его сюда протащить, нужно найти подходящий проход...
И они пошли дальше. Если честно, то Ферцу до невозможности наскучило их скитание, смахивающее на дурной кошмар, что особенно часто снится курсантам во время первого прохождения по Блошлангу, когда дасбут швыряет из стороны в сторону, могучий поток наполняет лодку монотонным гулом, от которого хочется заползти в самые дальние шхеры, замотав голову одеялом, а воздух вдруг становится неоднородным, что твой бульон, по чьей водянистой поверхности плавают редкие капли жира, отчего жадно раскрытый рот отчаянно втягивает разряженную атмосферу, где лишь иногда попадаются густоты, спасающие организм от неизбежной асфиксии. Но самое жуткое - на человека накатывает неодолимая дремота, мелкая, как лужа около гальюна, но столь же мерзкая, источающая миазмы кошмаров, в которых скитаешься по бесконечным отсекам невообразимо громадного дасбута, все сильнее ощущая сдавливающий горло ужас перед замкнутым пространством.
А еще звуки, наполнявшие Башню... Они словно восполняли пустоту большинства ее помещений, вдыхали в нее слышимость жизни, а может и были ее настоящей жизнью, что гулко резонировала даже в самом крошечном кубрике, тугой волной прокатывалась по коридорам, вихрем ввинчивалась в бесконечные лестничные пролеты и, наконец-то выбравшись на простор мелководья колоссальных пустот, набирала соразмерную им силу и захлестывала сложной гармонией, в которой ухо могло разобрать треск молний, удары волн, вой ветра, крики птиц, то есть всего того, что он вольно или невольно мог связать с уже знакомыми звуками, звуками, наполненными для него смыслом, ибо на самом деле в том, что давило на человеческую барабанную перепонку, не было ни единой известной ему ноты.
Тут Ферцу внезапно пришла в голову странная догадка - это и есть тишина! Полная, абсолютная тишина, какую невозможно установить во всем мире, но здесь неведомые архитекторы и строители Башни сотворили абсолютную тишину как одну из несущих конструкций чудовищно огромного сооружения, а возможно и как единственную конструкцию, материал, из которого только и могли прорасти ее лабиринты.
И эта тишина напряжена до предела, как напряжен корпус дасбута, все глубже уходящий в Блошланг, кряхтя и постанывая от громадного давления, изнутри потея океанской водой, что просачивается внутрь сквозь мельчайшие трещины и капилляры металла и резины. Так и здесь - то, что ухо воспринимало как многообразие переполнявших Башню звуков, на самом деле являлось такой же "влагой", просачивающейся снаружи, из мира, а вернее - из тверди мира в ее пустоты...
Но тут течение его мыслей прервалось, поскольку откуда не возьмись из-за поворота вывернула, лязгая гусеницами, новенькая, с пылу-жару сборочного цеха вражеская баллиста, уже окрашенная в до ужаса знакомый гнилостно-песочный цвет материковых дюн, с эмблемами Первой Ударной группы Легиона страны Неизвестных Отцов, хорошо известных каждому, кто десантировался на материк и кому посчастливилось выжить в боях с этой элитой выродков, выродков из выродков. Только они оснащались новейшей техникой, и она не шла ни в какое сравнение с той рухлядью, что была на вооружении у линейных армейских частей. А выучку и дух легионеров даже рядом не поставишь с разношерстной деревенщиной, из которых комплектовались обороняющие побережье армии. Собственно, вся задача полуголодных оборванцев на проржавевшем старье заключалась только в том, чтобы продержаться до подхода Легиона, быстро и верно погибая между огненными молотом десантирующихся частей Дансельреха и наковальней заградотрядов, не дающих этому сброду разбежаться.
Ферц крикнул Сердолику "Ложись!", сам бросился на бетонку, больно брякнувшись голыми коленями, одновременно понимая - на прекрасно просматриваемой дороге они все равно что учебная мишень для баллисты, чей рокот нарастал, а траки с оглушительной кровожадностью лязгали, точно предупреждая: на столь беспечных засранцев и пулеметной очереди жалко, вполне достаточно проехаться по ним, намотав кишки на гусеницы.
Это только в дешевых пропагандистских фильмах, которыми пичкают новобранцев, да крутят в дасбутах во время боевых походов под бдительным оком особистов, доблестному офицеру Дансельреху полагалось не валяться на бетонке, зажав уши, пуская от страха слюни и обгаживая штаны, а героически броситься с голыми руками на баллисту, ловко уворачиваясь от пулеметных очередей и ракет, вскочить на броню, с корнем выдрать люк и зубами перегрызть горло экипажу, а затем самому сесть за рычаги машины, развернуть ее навстречу вражеской колонне и вступить в неравный бой, из которого либо выйти победителем, либо мужественно сгореть, протаранив последний вражеский танк.
Броситься... вскочить... выдрать... перегрызть... развернуть... погибнуть... Чересчур длительный путь к неизбежному результату. А еще Ферцу показалось слишком смешно и даже как-то стыдновато изображать из себя героя пропагандистской поделки, этакого сверхчеловека с огромными мышцами и микроскопическими мозгами. Успокаивающее душу убеждение, что нормальные люди, офицеры они Дансельреха или самые распоследние выродки, ТАК себя не ведут, а ведут именно так - распластавшись на бетоне в ожидании неминуемой гибели, заставляло покориться приближению машины, стать жертвенным козлом, чья жизнь благословит баллисту на щедрую кровавую жатву.
Машины нескончаемым потоком грохотали мимо, а Ферц все продолжал лежать, пока Сердолик не похлопал его по плечу, а когда он поднялся, раздавленный не баллистой, а стыдом, что казалось не менее болезненным и, к тому же, более мучительным, его спутник уже знакомым виноватым тоном произнес:
- Извини, забыл тебя предупредить...
- Откуда здесь техника материковых выродков? - просипел Ферц, отчаянно пытаясь смочить пересохшее горло частым сглатыванием.
Сердолик вздохнул и принялся отряхивать куртку и шорты Ферца, на что тот, раздавленный произошедшим, даже не попытался подобающе отреагировать, а покорно стоял и пытался сосчитать сколько же новеньких баллист проедет мимо них. Получалось это у него не очень - на втором десятке он сбивался и по какой-то ему самому непонятной логике начинал считать все с начала.
- Мы сами еще не понимаем, что это за сооружение и для чего оно здесь, - сказал Сердолик. - В Башне множество заводов, которые производят вот такую технику.
- Для чего, для чего, - мрачно передразнил Ферц Сердолика. - Для войны, чего же еще! Помогает материковым выродкам, бьет в спину Дансельреха! - Ферц начал заводиться. Ничто так не будоражит праведную ярость как обделанные от страха штаны.
- Для войны? - переспросил Сердолик. - Возможно, хотя непонятно, зачем ИМ это нужно... Понимаешь, Башня - это нечто вроде огромного завода по производству различной техники... не только для Флакша, но и для других... хм... ну, скажем, миров. Мы пока и сами не знаем толком - для каких. К тому же у Башни невообразимый возраст! Понимаешь? Здесь еще не было людей, а она уже создавала машины.
Бывшая жена полуобернулась к роботу:
- Ты ведь не держишь меня, Конги?
- Никак нет, мэм, не держу, - ответил тот.
- Я могу уйти совершенно свободно и никто не причинит мне ни малейшего вреда? - уточнила она с улыбкой.
- Вы можете уйти совершенно свободно, - подтвердил Конги. - Я не допущу, чтобы вам был причинен хоть малейший вред.
- Видишь? - бывшая жена торжествующе посмотрела на Сердолика. - Ничего не случилось. И не случится. Ничего, кроме предательства. У нас славная компания предателей. Да, Вандерер? - Вандерер даже не шевельнулся, ни один мускул не дрогнул на его лице. - Сколько раз вы предавали меня - мелкую песчинку у подножия гранитного монумента, покрытого изморозью? А, Вандерер? Что уж говорить об остальном человечестве?! Или я ошибаюсь? Или мне была оказана высокая честь стать жертвой предательства со стороны одного из небожителей?! Отвечайте! - Она притопнула ногой.
- Не нужно истерик, - даже не сказал, а попросил Вандерер.
Внешне он все еще сохранял ледяное спокойствие, но внутри кипела еле сдерживаемая ярость. Чего не отнять у стоящей перед ним истерички, так это умения доводить его до белого каления. Как у присно памятного знатока запрещенной науки... Поневоле уверуешь в метемпсихоз! С каким бы удовольствием он отхлестал бы эту дуру по щекам, чтобы впредь не думала вмешиваться в тщательно подготовленные операции... С другой стороны, если тщательно подготовленные операции летят в тартарары из-за какой-то стервы, то грош им и их разработчикам цена. Не операция это тогда, а так... скверно отрепетированная реприза... паскудный водевильчик из жизни отдыхающих...
- А ведь я поверила... - у нее перехватило дыхание и она замолчала, прижимая ладонь к груди, глядя куда-то вбок.
Вандереру вдруг представилось, что перед ним не живой человек, а специально созданная кукла, единственной целью которой как раз и является выводить его из равновесия, расстраивать планы и заставлять с тоской вспоминать о тех благодатных временах на Флакше, где и не такие препятствия устранялись добрым проверенным способом. И вот у этой куклы наконец-то кончился завод, отчего она замерла в столь неудобной для живого человека и пугающей позе.
Но словно услышав его мысли, кукла немедленно ожила, выпрямилась, посмотрела Вандереру в глаза, точно проверяя - слушает ли он ее, и продолжила почти с полуслова, в нужных местах делая драматические остановки:
- ...поверила вашему жестокому спектаклю... поверила, что вы застрелили его... что он умер... умер... умер... - Естественно, у куклы вовсе не речевой механизм заел. Просто согласно программе для пущего эффекта полагалось трижды повторить последнее слово, сопровождая его как можно более горькими всхлипываниями.
- О чем ты говоришь?! - крикнул Сердолик. - О ком?!
- Я ведь поверила... поверила... а кто бы не поверил?! Кровь... кругом кровь... все в крови... он тянется, тянется, а из всех ран - кровь... фонтанами... салютами...
О том, что в мгновения тяжелых нервных потрясений люди кусают кулаки, Сердолик, конечно же, читал, но ему казалось, что никакого реального физического действа за подобной фразой не стоит, и это не более чем оборот речи, образное выражение, подобно пресловутому носовому платку, который полагается терзать под столом и одновременно с улыбкой на лице выслушивать трагические вести. Бывшая жена именно кусала кулак, с силой впиваясь в побелевшие костяшки пальцев и казалось - еще немного, и кожа лопнет, расползется, рука обагрится кровью, пачкая губы и подбородок, словно у изголодавшегося кровососа. Это казалось настолько страшным, что Сердолик готов был зажмурить глаза, только бы не стать свидетелем жуткому превращению бывшей жены в упыря, но крик Вандерера хлестнул по ушам, испугом отгоняя мерзкое видение:
- Сердолик, успокойте ее! Истеричка! Он умер! Умер! Понимаешь?! - Вандерер вдруг побагровел, оттопыренные уши задергались, что, вероятно, могло бы показаться смешным, наблюдай кто-то их со стороны с выключенным озвучанием, сжал огромные мосластые кулаки и потряс ими перед собой. - Потому что я не достаю пистолет для дешевых представлений, понимаешь?! А только чтобы убивать! Убивать! Убивать!!!
- Милая, успокойся... - Сердолик схватил бывшую жену за руку и попытался уберечь ее кулак от ее же все сильнее сжимающихся зубов. - Милая, все будет хорошо, все будет хорошо, вот увидишь! Не слушай его... не слушай никого! Только меня... а можешь и меня не слушать... Подумай о нашем сыне! - Он обернулся к Вандереру и с плохо сдерживаемой яростью и даже какой-то обидой бросил тому:
- Думайте о чем вы говорите! Нельзя так! Нельзя, черт вас побери!
Чем выше поднимался градус когда-то, практически в незапамятные времена, мирной беседы, которую только и пристало вести человекам воспитанным, невзирая ни на какие привходящие обстоятельства, тем все более откровеннее развлекался Ферц, давно уже почуявший под казалось-бы непробиваемой броней всемогущества этих людей, вылезших из поганой дыры в мировой тверди, устойчивый запашок неизбывной гнили, какой доносится из-под сколь угодно стерильного бинта, намотанного бестолковым штатным костоправом экипажа на необработанную толком рану. Если повязку не содрать и не вытряхнуть из гниющей язвы комок червей, то боль начнет сводить с ума.
Ферц ни в коей мере не рассматривал себя в качестве того, кто, переборов отвращение (ибо измываться над материковыми выродками и упырями - одно, а срезать пропитанную гноем повязку, шевелящуюся от выводка живущих под ней червей, со своего брата по оружию - совсем другое), возьмет на себя столь мерзкую обязанность.
Но в данном случае, рассматривая этих сытых, откормленных, гладких, с хорошими зубами и приятным запахом изо рта, с кожей, где не отыщешь ни единого изъяна, которая, кажется светится изнутри, словно освещаемая могучим источником теплого света (а уж он-то не упустил случая разглядеть бывшую жены Сердолика во всех подробностях), ясными глазами, не ведающими ни гноя, ни мучительной воспаленности, ухоженными ногтями без темной каймы, чистыми, свободно и легко дышащими носами, откуда не тянется хроническая юшка вечной простуженности, Ферцу до боли в кончиках пальцев захотелось содрать в них не только их дурацкие одежды, но и самою кожу, обнажить их прогнившие тела, но не облегчения их мук ради - нет! - а для того, чтобы сбить с их лиц спесь превосходства над теми, кому не посчастливилось (по их мнению) родиться в здешнем мире.
В своем иллюзорном высокомерии они давно позабыли о том, как мерзок человек по природе своей, и если он источает благовоние, то не из-за врожденной неспособности портить воздух, а лишь потому, что в задний проход путем весьма болезненной операции ему вбили озонатор.
- Они говорят о неком шифровальщике группы флотов Ц, моем хорошем знакомом, которого здесь называют Навахом, - ответил Сердолику Ферц, жутко, по-звериному ощерив зубы. - Он оказался материковым выродком и сейчас находится в руках имперской разведки. Его разрабатывает сам господин Зевзер. Вы не слыхали о господине Зевзере? - как бы между прочим поинтересовался у присутствующих Ферц. - Ха-ха! Никто не слыхал о господине Зевзере, ведь встреча с ним заканчивается смертью. Мучительной смертью. На пыточном станке. Под ножами, которые вырезают на вашем теле приговор.
- Он лжет, - сказал Вандерер. - Не слушайте его, он лжет!
- Мой дом, - сказал Сердолик. - Проходи. Не стоило мне это делать, ну да ладно. Не оставлять же тебя одного.
- Мог бы и оставить, - проворчал Ферц. - Я не напрашивался.
- Я в ответе за того, кого приручил... - усмехнулся Сердолик, несильно подталкивая Ферца к выходу из тесного отсека. - Не обижайся. На самом деле я даже рад, что ты здесь. Одному в доме совсем невмоготу.
Ферц шагнул вперед прочь из духоты, пропитанной странным запахом, какой бывает при сильных грозах, вытер заливающий глаза пот и осмотрелся.
Ну и размер! Кубрик для боевого расчета дасбута где-нибудь на плавучей казарме покажется тесной каютой по сравнению с тем, куда привел его Сердолик. Да что там кубрик! Здесь бы уместился командный центр группы флотов Ц, а заодно и М, и Ф, и Д!
Ферц даже приготовился привычно поежиться в ожидании ощущения стылости и промозглости, неизбывно присущего столь огромным помещениям, с прогревом которых не справится ни одна обогревательная система, если бы кому-то пришло в голову ее вообще устанавливать, но здесь не было и намека на влажный холод. Наоборот, казалось что ты погрузился в нечто теплое, обвалакивающее, убаюкивающее, отчего хочется опуститься на мягкий ворсистый ковер, свернуться калачиком и задремать...
- Садись, располагайся, - похлопал Ферца по плечу Сердолик.
Ферц с удовольствием последовал бы приглашению Сердолика, так как ноги медленно, но верно наполнялись свинцовой тяжестью, а на плечи словно бы взвалили ящик с патронами, однако никаких седалищ не обнаруживалось, равно как и иной мебели, за исключением висящих на стенах плакатов.
Справедливая ярость на неуместную шутку уже начала подогревать кровь бравого офицера Дансельреха, но тут сам Сердолик уселся прямо в пустоту, однако на пол не брякнулся, поскольку тот вспучился навстречу его заду, подхватил, обтек, вспенился мелкими пузырьками, а когда они разгладились, то оказалось, что хозяин дома сидит в низком кресле вытянув вперед длинные тощие ноги по уже знакомой Ферцу привычке.
- Я его сам построил, своими руками, - сказал Сердолик. - Не люблю города со всей их суетой... А здесь в самый раз - тишина и развалины, развалины и тишина. Не смотри, что комната такая маленькая, друг мой Ферц. Здесь все есть - и для гостей, и для семьи... - Корнеол помрачнел, выудил откуда-то из воздуха запотевший стакан, шумно отхлебнул. - Семьи вот только уже никакой нет... А может я не прав? - Вдруг оживился Сердолик. - Может здесь есть и моя вина?
Ферц наконец решил последовать примеру Сердолика. Ничего сложного в этом не оказалось, как, впрочем, и обзавестись стаканом с ледяной дрянью - достаточно лишь пошевелить пальцами. Хотелось чего покрепче, по-ядреней, но промочить пересохшее горло и это подойдет.
Насчет замечания Сердолика о собственноручном возведении дома Ферц немедленно вынес мысленный вердикт: "Врет как потаскуха о своем здоровье". И хотя до последнего момента Корнеол вроде бы ни в чем не продемонстрировал своего умения убедительно лгать, да и какой ему резон делать это сейчас, когда Ферц, по мнению Корнеола, находится в полной его власти, а повод говорить неправду выглядел мелковатым, бравый офицер Дансельреха даже в столь необычных условиях оставался склонным верить лишь собственным глазам. А глаза говорили, что на такую постройку пришлось нагнать уйму народа, и не каких-нибудь обсосков из трюма, не умеющих управляться даже с собственным шлангом, чтобы попасть в сортирную дырку, не говоря уже о более сложных инструментах, а профессионалов без дураков.
- Понимаешь, друг мой Ферц, - продолжал Сердолик, - она ведь так и сказала: "Твоей вины здесь нет", но кто поймет этих женщин, - он вздохнул, тем самым подтверждая свою беспомощность в столь тонких материях.
На что Ферц, кому порядком надоели стенания Сердолика, а по всему телу распространялся зуд приступить к немедленной рекогносцировке, ибо не вечность же ему здесь гнить, одетым в короткие штанишки и попивая приторную бурду, заявил:
- Идешь к женщине - запасись плеткой.
Сердолик поперхнулся, бросил стакан на пол и принялся стучать себя по груди, борясь с кашлем.
- Хороший совет, - как можно вежливее просипел он, побагровев лицом.
Пока Сердолик громко сморкался в огромный кусок ткани, который он словно кудесник вытащил из кармана, Ферц отставил стакан, поднялся, подошел к стене и принялся рассматривать то, что он поначалу принял за плакаты. Но как оказалось, они не несли никакой полезной пропагандистской нагрузки и относились к запрещенному в Дансельрехе разряду так называемого "искусства". Поначалу Ферц, привыкший к воспитательной прямолинейности агиток, даже не сразу сообразил, что на них изображено.
На одной огромное чудище с жутковатого вида потомством паслось в джунглях. Пропитанием для них, как догадался Ферц, служили огромные деревья, одно из которых они общими усилиями свалили и, судя по всему, уже догрызали ствол.
Другая словно бы вышла из кошмара или предсмертных видений - мутная синева с просвечивающими огнями то ли высокого свода, то ли вспышек зениток, отражающих ракетную атаку, полуразвалившиеся пылающие лачуги, омерзительная жижа, по которой плыла лодка и два трупа, качающихся на волнах.
В принципе, против трупов, вспышек и огня Ферц ничего против не имел, возможно тот, кто нарисовал картинку, в меру своих убогих сил пытался изобразить атаку дасбутов на прибрежное поселение выродков, но поскольку сам он никогда воочию этого не видел, то и получилось у него вяло, без ярости. Даже трупы на волнах больше походили на живых. Им бы башки поотрывать, кишки из вспоротых животов добавить, а еще доблестного десантника Дансельреха пририсовать - могучего, неустрашимого, с факелом в руке, от пламени которого и полыхают хижины.
Но больше всего Ферцу понравилось изображение темного четырехугольника на светлом фоне. Под ним наверняка скрывалась столь безыдейная отрыжка предательских умствований, что местная цензура наложила вот такую печать - черный квадрат без затей, как и полагалось суровым стражам общественного здравомыслия.
В уголке каждой картинки имелся бумажный треугольничек. Сердолик сказал:
- Это все хромокопии, конечно же. Обычно я не придерживаюсь столь глупого правила хорошего тона - вставлять в уголок бумажку, дабы кто из гостей не дай бог не принял их за подлинники, но жена настояла. А потом... все как-то недосуг их убрать, - Сердолик криво улыбнулся. - Тебе, я гляжу, понравилась моя коллекция.
Ферц неопределенно пожал плечами. Высказывать свое далеко нелестное мнение надзирателю он не намеревался. Каждый гниет так, как ему хочется. И чем быстрее эти черви из тверди мира сгниют в своих логовищах, тем лучше для Флакша.
Сердолик встал и раздвинул занавеси, обнажив широченное окно. Даже не окно, а целую стеклянную стену, которая, к огромному несчастью для Ферца, нисколько не ограничивала заинтересованного взгляда, с доверчивым бесстыдством обнажая расстилающуюся панораму.
- Оно распахнуто как бор, все вширь, все настежь! - продекламировал Сердолик.
- Эк... - только и смог произнести Ферц.
Привлеченный странным звуком Сердолик обернулся, шагнул к подопечному, схватил его за плечи и принялся легко встряхивать, что-то говоря, но Ферц его уже не слышал, с отстраненным интересом рассматривая бледные шевелящиеся губы Корнеола, с каким обычно смотришь на раздувшийся труп, прибившийся к борту дасбута, исключительно для собственного интереса размышляя о том, кем тот был при жизни - материковым выродком, по прихоти течений оказавшимся посреди океана, или офицером Дансельреха, погибшим во время десанта на побережье, а может - зеленым новобранцем, смытым за борт по время циркуляции.
А если быть точнее, то именно таким трупом неизвестного происхождения и ощутил себя Ферц - распухшим, бесчувственным, плывущим в невыразимо жуткой пустоте, и где-то совсем рядом полыхало нестерпимо обжигающее шарообразное пламя, похожее на бесконечную вспышку ядерной бомбы, от которого невозможно укрыться, ибо силы, чьей мертвой игрушкой стал Ферц, неудержимо влекли его все ближе и ближе к пылающей и клокочущей бездне, крепче и крепче принимающей его в свои объятия, невидимым прессом сдавливая так, что еще немного, и он брызнет во все стороны отвратительной гниющей кляксой.
Вот уже руку пронзила боль, хотя Ферцу оставалось непонятным - как он, мертвец, может чувствовать ее, как он вообще может что-то чувствовать, ведь после смерти нет никого и ничего, ни приключения, ни путешествия, а значит... значит он еще жив, и если открыть глаза, то можно увидеть Сердолика, вонзающего ему в предплечье нечто блестящее, похожее на огромное насекомое-кровопийцу с жадно извивающимся хоботком, и при этом растерянно бормоча: