Как новобранцу Свордену досталось самое неудобное место - под самым потолком, в окружении связок проводов и труб, да еще такое узкое, что невозможно повернуться, отчего спать волей-неволей приходилось в строго уставной позе - лежа на спине, руки по швам, пятки сомкнуты, носки врозь. Все лежаки на дасбуте, отписанные десантникам, являлись "горячими" - спали на них в три смены, так что кроме Свордена там поочередно теснилась еще парочка из других отделений. Имен их он не знал, да и знать особо не хотел. Первому он кивал, выбираясь из койки, больше похожий на гроб, будь она чуточку вместительней, а второго обычно выковыривал из щели еще сонного за брыкающуюся ногу, точно вредное насекомое во время дезинфекции.
Несмотря на все неудобства, засыпал он мгновенно, а точнее - проваливался в затхлую бездну, душную, липкую, тяжелую, которая невидимыми объятиями стискивала грудь, хваталась за шею, отчего хотелось проснуться, выбраться из узкого склепа, сесть в проходе и отдышаться, но бездна не отпускала, гадко булькая, взрыкивая, точно сотрясаясь в пароксизме восторга. Пот насквозь пропитывал трусы и майку, но вдуваемый через вентиляционные щели горячий воздух тут же их высушивал. В результате, после пробуждения белье покрывалось солевой коростой, ломалось, как сухие галеты, впивалось в кожу, натирало. Приходилось его стирать чуть ли не каждый день, отчего одноразовая ткань, не рассчитанная на таких чистоплюев, секлась и расползалась. Выданный запас белья стремительно иссякал, и Сворден только почесывал бритый затылок, разглядывая убывающую стопку выданных на время похода комплектов.
После сна зевающий расчет выстраивался в душевые, где бьющие со всех сторон струи ледяной забортной воды мгновенно смывали все остатки сна. Горькая от соли вода покрывала тело противной пленкой, которую затем еще надо ухитриться смыть под скудной струйкой пресной воды. Здесь требовался недюжий навык и ловкость, чтобы успеть не только намылиться во всех местах куском черного мыла, но еще и избавиться от хлопьев пены, больше похожих по виду, да и по запаху на гнилые струпья.
У новобранцев по первому разу это получалось весьма скверно - они выходили из душевой в темных потеках и пятнах, неистово расчесывая зудящие места, чем вызывали всеобщий смех. Но постепенно навык приходил, и помойка личного состава превращалась в скучную рутину. Кто-то пытался развлечься, подбрасывая обмылки в раздевалку, чтобы какой-нибудь бедолага на нем поскользнулся и свалился, еще лучше - рассадив при этом череп о шкафчик, однако ничего такого не происходило - то ли мыло интендант запас не слишком мылкое, то ли просто не везло.
Облачившись в походные робы - широкие штаны и куртки, расчет следовал столоваться. Получив по миске с водорослевой похлебкой и волокнами мяса дерваля, они рассаживались за столами, подальше от дежурной смены, морщась выпивали по стакану стылой забортной воды, густой от планктона, и принимались молча стучать ложками, поглощая горячую жижу, которая после морского пойла казалась уже не такой отвратной.
Подводники, даже здесь, вблизи скверно охлаждаемых реакторных отсеков, облаченные в мохнатые накидки, недовольно морщились, разглядывая бритоголовых десантников, которых за глаза иначе как "балластом" не называли. Изредка заглядывающие в столовую копхунды, унюхав похлебку, зверски морщились, фыркали, разбрызгивая во все стороны слюни и сопли, и уходили, стуча когтями по поёлам. Твари тоже не любили десантников, и выказывали свое презрение гадя вблизи отсеков, отведенных под боевой расчет.
По большому счету ни на что иное как на "балласт" они и впрямь не тянули. Дасбут совершал рутинный выход в океан - к самой границе Стромданга. Никаких всплытий и уж тем более - десантных операций не планировалось. Лодке по приходу на базу предстояло встать на ремонт, поэтому и экипаж, и десантная группа формировались по сокращенному расчету - лишь бы обеспечить самый минимум боеспособности "тухлому дервалю", как прозывали подобные дасбуты, отработавшие свой ресурс.
Иначе вряд ли бы Сворден удостоился чести занимать свою коечную щель, и пришлось бы ему выискивать какие-нибудь корабельные шхеры, чтобы забыться тревожным сном под грохот кипящего за бортом Блошланга.
Столовая по совместительству являлась кают-компанией, отчего стены украшали поблекшие от спертого воздуха патриотические плакаты, а из-за стекол стеллажей пустыми глазами взирали сушеные головы и прочие части тел - трофеи минувших походов. То ли дасбуту так и не повезло встретиться с регулярной армией материка, и он в основном работал по выродкам, то ли у штатного таксидермиста руки росли не из того места, но более уродских рож Сворден еще не видел.
Шишковатые, скособоченные, искореженные так, словно у них внутри рванули гранату, а затем кое-как склеили осколки черепа, неряшливо приладив обрывки кожи, а вместо вытекших глаз вставив вообще непонятное, более похожее на дервальи буркала. Оставшиеся дыры заполнялись подручным материалом - дополнительными зенками, пальцами, ушами, а при особом вдохновении - гениталиями, судя по которым, выродкам не грозило естественное сокращение численности.
Скверно выделанные, головы медленно гнили в спертом воздухе, отчего в кают-компании всегда витал сладковатый запашок, который не могла забить вонь даже тех блюд, что готовились по самым извращенным кулинарным рецептам. На падаль сползались омерзительные слизни, черными сопливыми наростами поселяясь на останках, набираясь соков мертвечины, разбухая, сочась, пока от обжорства не лопались с оглушительным чмоканьем, разбрасывая во все стороны ядовитую гадость.
На слизней делали ставки. Спорили - до каких размеров вырастит тот или иной экземпляр, какой глубины дыру он проест в очередной башке, когда и насколько громко взорвется. В экипаже имелись особые знатоки, которые с одного взгляда могли точно предсказать исход поЕДИнка слизня и вяленой тухлятины. К таким относились с большим почтением - считалось большой удачей заиметь их в приятелях.
Сами знатоки в пари обычно не участвовали, ибо почитали ниже собственного достоинства растрачиваться на лишнюю миску похлебки, лишь загадочно улыбались, выслушивая крики спорщиков, столпившихся у стеллажей. Им было достаточно частных советов, за которые особо азартным игрокам приходилось расплачиваться отнюдь не пайковыми. Дело того, конечно, стоило - многократные победители пари удостаивались особых привилегий, да и разве можно сравнить азарт многодневной схватки во время угнетающей рутины плавания, тем более если на кону стоят твое ухо, палец, глаз?
Вот и сейчас стоило раздаться в тишине скребления ложек по мискам, бурчания кишок, с трудом усваивающих скверно проваренные водоросли, и чавканья почти оглушающему смачному шлепку взрыва обожравшейся падалью слизи, как немедленно со своих скамеек сорвались особо нетерпеливые игроки и болельщики, а арбитры солидно зашуршали записями.
Сворден перевел взгляд на плакаты. Жухлая бумага и блеклые краски не могли лишить их очарования расового угара, с которым на них изображались призывы быть бдительным во сне и наяву, беспощадным к врагам Дансельреха, уничтожать материковых выродков и соблюдать личную гигиену. Особое внимание привлекал листок с изображенным на нем морским пехотинцем, колоссом возвышающимся над материком, кишащим крохотными, но от этого еще более отвратительными уродцами-выродками. Титаническая фигура одной ногой упиралась в эскадру дасбутов, а другой - о побережье. В левой руке, бугрящийся мышцами, великан с незаметной среди широченных плеч головкой сжимал факел, от пламени которого занимались грибообразные пожарища по всей суше, а правую устроил в районе ширинки, направляя могучую струю на армию баллист, которые крошечными жучками безуспешно упиралась в громадный башмак пехотинца, пытаясь опрокинуть врага обратно в океан.
Чувствовалось, что художник действовал в творческом экстазе, какой обычно остро пробуждается после душеспасительной беседы где-нибудь поблизости от полностью снаряженной пыточной машины, сыто отплевывающей куски свежей плоти. В жертву вдохновению и идеологической выдержке пришлось принести не столько достоверность (ибо какая может быть достоверность в монументальном искусстве!), сколько точность в многочисленных деталях. Короче говоря, вместо того, чтобы посоветоваться с настоящими служаками, а не тыловыми крысами, художник наворотил такого, что его самого не помешало бы смыть в Блошланг все той же струей.
Особое раздражение у команды вызывали дасбуты, изображенные с величайшей небрежностью и больше смахивающие на кучу червяков, которых выковыряли из гниющий раны и бросили в лужу. Естественно, что обожравшиеся гноем черви строй никакой не соблюдали, о тактике "дервальей стаи" никакого представления не имели, и вряд ли были годны даже для того, чтобы служить опорой ботинку пехотинца.
Внимательно присмотревшись, можно было так же обнаружить полное отсутствие у дасбутов резонаторов, что вообще никуда не годилось - с одной рубкой лодка являла собой тоже самое, что и моряк с одним яйцом - зрелище, взывающее к праведному гневу.
Вдобавок ботинок пехотинца то ли оказался изначально скверно окрашен, то ли здесь случилось общее выцветание шедевра, но возникала иллюзия, что толстенная подошва обильно измазана дерьмом. А это являлось уже двойным оскорблением - морякам, потому что белоснежные дасбуты оказывались по перископы в дерьме, и пехотинцам - ибо выходило так, что не смотря на мужественный взор глаз, кое-как уместившихся на крохотной мускулистой голове, брат пехотинец наложил полные штаны от страха. Впрочем, кто-то утверждал, мол, это он наступил на кучу, которую оставили выродки, увидев доблестный флот "Ц", но такое объяснение мало кого убеждало.
Тем не менее, несмотря на сомнительную идеологическую ценность, плакат продолжал висеть на стенке кают-компании, хоть как-то разнообразя унылую бело-голубую окраску стен.
Еще один образчик наглядной агитации нес не столько идеологическую, сколько просветительскую нагрузку и изображал, как явствовало из названия, упрощенную схему мира. Здесь безвестный художник мучился не буйной фантазией о вещах, которые он никогда не видел, хотя мир он тоже вряд ли когда видел в подобном ракурсе, сколько попыткой на двумерной плоскости изобразить четырехмерную перспективу. В итоге получилось то, что получилось - иначе, чем клистирной трубкой нарисованное назвать было сложно.
Невидимые руки сжимали круглое вместилище мировой клизмы, вдавливая континент глубоко внутрь Флакша, отчего кальдера выпирала чуть ли не до Стромданга, взгоняя океанский поток по узкому носику Блошланга, который возносился вверх, чтобы затем изогнуться, прободеть поверхность мира и Дансельреха, и мощным потоком вонзиться в анус материка.
К тому же, для пущего колорита, художник до кучи изобразил мировой круговорот - дасбуты, стаями плывущие по Блошлангу в окружении дервалей, скорченные фигурки материковых выродков, пытающиеся атаковать дасбуты, что поднимались вверх по потоку к Аду, сам Ад, кишащий материнскими трахофорами, которые просачиваются обратно в Мир и превращаются в мировой свет.
Короче говоря, именно так и рисуют Флакш еще не обученные новобранцы на пятиминутках ненависти - вот мир, а вот и я в сапогах.
С первого взгляда становилось ясно, что такая штуковина как мир просто не могла существовать, но отыскать - где же кроется ошибка, от которой голова начинала болеть даже при случайном взгляде на плакат, оказалось делом непростым.
Скрипя зубами, Сворден несколько суток подряд при каждом приеме пищи внимательно изучал плакат, но так и не отыскал ошибку. Нарисовано было гладко, даже умело - особенно хороши получились выродки - отвратительные крошечные твари с песьими головами и зубастыми ртами на животе, которыми они тщились прогрызть корпус дасбутов. Но с геометрией определенно творилось что-то неладное - по всему выходило, что у Флакша отсутствовала внешняя поверхность.
Почему это его так задевало, Сворден ответить не смог бы. Глотая безвкусную похлебку, он продолжал изучать плакат, пока тот полностью не отпечатался у него в голове. Теперь даже во сне Свордена мучили кошмары о том, что разгадка мирового устройства все-таки осеняет его, но он тут же ее забывает.
За такими нехитрыми развлечениями, хоть как-то отвлекавшими от той бурды, которой приходилось набивать желудок, и проходил прием пищи.
Потом наступало время приборки, чистки оружия, обслуживания техники. Вяло переговариваясь, уже утомленные пережевыванием и перевариванием, десантники возвращались в свои отсеки. Проходя мимо коек, где теперь храпела очередная смена, каждый считал своим долгом отшутить что-нибудь этакое - сунуть в ноздрю спящему тлеющую спичку, ловким движением вывернуть торчащий из-под одеяла палец руки, а еще лучше - ноги, чтобы спросонья ошалевший от боли бедолага дольше помучился, стараясь в узком склепе дотянуться до ступни, ухитриться засунуть стоймя между верхней полкой и телом обнаженный кортик, отчего при каждой попытке пошевелиться несчастный будет ощущать как стальное жало все глубже впивается в кожу. Попадались на подобное в основном новобранцы, которые даже под угрозой членовредительства не могли вынырнуть из своих влажных, удушливых снов.
Довольно поржав, смена окончательно разгоняла сон и выстраивалась в ангаре на развод. Сворден башней возвышался на правом фланге сокращенного расчета, невозмутимо выслушивая очередную порцию шуточек по поводу своего роста и комплекции.
Как обычно, в воздухе ощущался свинцовый привкус радиоактивных утечек - сразу за ангаром располагался реакторный отсек, да и котлы передвижных резонаторов, десантных машин и баллист протекали и фонили, с чем не справлялись поглотители. Судовой фельдшер обходил строй, осматривал личные счетчики и на глаз отсыпал в подставленные ладони порошок ужасающей горечи, который, к тому же, нечем было запивать.
Под мычание и шарканье сглатывающей порошок смены из-за развешанных влажных простыней появлялся старший офицер, он же - баллист-мастер, и сквозь прорези чудовищной, лоснящейся от болеутолителей маски, в которую превратилось его лицо, разглядывал строй. Десантники тут же замирали, ощутив как скрытые за струпьями век глаза буравят их ржавыми сверлами.
В ангаре устанавливалась гулкая тишина, слышалось лишь надсадное сипение баллист-мастера, набирающего в полуобгоревшие легкие воздух сквозь зияющее отверстие на месте носа. Тяжелый дух разлагающейся заживо плоти миазмами наполнял отсек. Вкупе с отрыжкой от трудно перевариваемых водорослей многим хотелось проблеваться, но спасительная горечь заглоченного порошка стальным обручем стискивала горло.
Баллист-мастер с неизменным молчанием принимал доклад старшего смены, раздраженно махал объеденной пламенем до костяшек ладонью, прерывая попытку десантников, набрав полную грудь, прореветь приветствие, тем самым нарушая установленный режим тишины, клекотал по циркуляру на центральный пост об окончании развода, после чего наступала пауза ожидания вахтенного инженера-механика.
Обычно в этом странном промежутке на Свордена и накатывало. Так, по крайней мере, он это называл - "накатывало", как будто позади него в обшивке дасбута возникал сквозной пролом, и могучий кулак океанской бездны выбивал его из неподвижного ряда десантников, подхватывал, закручивал, раздирал в клочья и увлекал вслед за собой - в адские ледяные пещеры. И только тогда Сворден вдруг вспоминал, что же он столь мучительно выискивал в схеме мира, вывешенной на стене кают-компании - вот это самое место - стальную глотку преисподней.
Наваждение? Ведь он продолжал подпирать правый фланг сокращенного боевого десантного расчета, которых за каким-то дьяволом запихали в древнюю консервную банку, словно приправу к проклятой команде, навечно изгнанной за пределы Дансельреха, приговоренной к вечным скитаниям на границе Стромданга, но одновременно он медленно брел сквозь промороженный лабиринт, ощущая неумолимую стылость в ногах, что поднималась все выше и выше, подбираясь к коленям.
Сворден оставался заперт в темнице собственного тела, но сама темница потеряла границы, точно маслянистое пятно на поверхности вод, которое расползается вширь до тех пределов, где волна легко раздерет в клочья радужную пленку. Вот только где они - пределы?
Тусклая багровая пелена наполняла пустоту ледяных пещер, да еще откуда-то издалека доносилось эхо дробилки, безостановочно перемалывающей подносимые стальной лентой конвейера распятые тела. Даже теперь, довольно далеко углубившись в лабиринт, Свордену казалось, что воздухе продолжает наполнять кровавая взвесь - жуткий послед раздираемых ржавыми зубьями еще живых и уже мертвых.
Смешанное состояние существования - кто в силах разобраться в мешанине ссыпающихся вниз обрезков, обрубков, лохмотьев, остатков и останков - чудовищной интерференции жизни и смерти? Он выпал из дробилки цел и почти невредим, рухнув на высоченную гору, сложенную из праведников и грешников, без единой тени мысли продолжая вглядываться в стремительно движущиеся колоссальные кольца, усаженные громадными наконечниками, которые по велению искусного механика совершали причудливые вращательные движения со множеством эпициклов.
Апофеоз хаоса, тонкой гранью отделенного от строжайшей упорядоченности. Климакс упорядоченности, балансирующей на пределе хаоса.
И еще голод. Невероятно острое желание набить собственный живот потрясало даже больше, чем чудо туннелирования через неодолимый барьер на границе жизни и смерти.
Искореженные фермы с остатками конечностей распятых, которые все еще сжимались стальными объятиями кандалов, медленно кружась опускались вниз, похожие на птиц с изломанными и изрешеченными крыльями, чтобы затем воткнуться в гору тел окровавленными булавками.
Чем дальше он углублялся в ледяные пещеры, тем реже ему попадались сидящие, лежащие, скорченные промороженные тела, которые кроме смерти объединяла застывшая на заиндевевших лицах жуткая гримаса веселого ужаса или ужасающего веселья. С каждым шагом чувство голода нарастало, казалось, что оно изнутри пожирает Свордена, а вернее - оно уже выжрало его до самой кожи, до глаз, которыми теперь и смотрит, отчего все то, куда падал взгляд, вдруг волшебно обращалось в лакомство. Стоит только нагнуться, пошире разинуть рот, вонзиться зубами в мороженную пищу...
Но в ответ изнутри поднималась раскаленная волна отвратительнейшей горечи, запечатывало глотку огненным спазмом, выплескивало на язык что-то вязкое, склизкое, и вместо того, чтобы набивать желудок чужой плотью, Сворден в мучительных приступах выкашливал, выблевывал и выплевывал кровавые кусочки собственных внутренностей.
- Ничего у тебя не выйдет, - сказал мертвый Lehrmeister. - Чересчур глубоко проросла Высокая Теория Прививания. Кровохарканием от нее не избавиться.
Комочки слизи имели длинные корни, которые тянулись глубоко внутрь жесткими, плотными нитями. Казалось, что на том конце они привязаны к тысячам вещей, покрытым наростами мяса, предохранявших тело от повреждений, но теперь, одновременно сдвинувшись со своих мест, прорвав острыми углами плотные оболочки забытья, причиняли мучительное страдание. Хотелось запустить руку в глотку, сгрести их в единый комок и вырвать из себя вместе с внутренностями, оставив лишь бесчувственную пустую оболочку.
- Ничего не выйдет, - повторил мертвец. - Лучше расскажи, как ты жил все это время, став Скитальцем. Когда мне об этом рассказали, ведь у тебя не было духа поплакаться в жилетку, я сразу ясно представил себе картинку. Вот ты приходишь в каталог вместе с такими же - в коротких штанишках, которым и в глаза-то стыдно смотреть, вытаскиваешь первый попавшийся том, тычешь пальцем в опись и летишь, летишь, летишь...
Сворден стиснул кусочки слизи, кровь закапала на индевелый труп.
- Именно так, Lehrmeister.
- Впрочем, в романтике вам не откажешь. Верные ландскнехты в поисках Грааля. Сперматозоиды человечества, жаждущие оплодотворить Ойкумену. Если честно, то я всегда возражал против данного аргумента в модельных расчетах Человека Воспитанного. Излишне много мы отдаем на волю слепого случая. Но меня тогда не послушали - все просто ослепли от величия перспектив! Еще бы! Утопия точной жизни оказывалась на расстоянии вытянутой руки, надо лишь дотянуться до нее!
Опустившись на колени, Сворден потянул труп за руку, словно пытаясь поднести ее к губам, но конечность разломилась, рассыпалась на тысячи осколков, похожих на слоистые полудрагоценные камни.
- Говорят, ты стал первым специалистом по выпрямлению чужих исторических путей? Наверное, это очень почетно...
- Нет, Lehrmeister. Это грязно, кроваво, отвратительно.
Труп забулькал, как будто внутри скопилась жидкость, которая теперь просачивалась сквозь трещины. На самом деле покойник смеялся.
- Мой ореховоглазый мальчик, разве что-то может родиться иначе, чем через грязь и кровь? Вы думаете, что открыли нечто новое? МЫ занимаемся тем же самым на протяжении нескольких сотен лет... Разобраться в душе человеческой гораздо труднее, чем совершить космическое путешествие. А уж спрямить ее кривизну... Десятки тысячелетий понадобилось, прежде чем появились приблизительные контуры Высокой Теории Прививания.
Сворден подобрал один из осколков, зажал в ладони, ощущая как оттаивает крошечный кусочек мяса.
- Смелее, - приободрил Lehrmeister. - Я разрешаю.
Стиснув зубы, Сворден помотал головой.
- Такова традиция, сынок, - вкушать плоть собственных учителей. Разве спрямление чужих исторических путей не научило тебя, что самое сладкое мясо у тех, кто делает тебе добро? Что такое казнь на костре? Исключительно гастрономический акт поджаривания предварительно хорошо отбитого куска человечины. Расстрел - апофеоз охоты на дичь, за которым неминуемо ее приготовление и подача на пиршественный стол. Вся наша история, да и не только наша, лишь бесконечная чреда каннибальских оргий. Единственное, что нам нравится пожирать, - мясо ближнего и дальнего своего.
- Не могу... - чудовищный голод тысячами щупалец обхватил его, спеленал, превращая в послушную марионетку, с хрустом разжал один за другим пальцы, обнажая кровоточащий кусочек ожившей плоти, проник в глотку сквозь стиснутые зубы, уперся в затылок, пригибая к еде.
- Тогда ты умрешь. Поверь, умирать - дрянное занятие. Неужели табу важнее, чем собственная жизнь? Отсюда нет другого выхода, мой ореховоглазый мальчик. Придется убивать и пожирать... Даже не так - пожирать, убивая...
Сворден зарычал и ударил свободной рукой, а затем - еще и еще, с яростным наслаждением ощущая как обломки обледенелой плоти становятся все мельче и мельче, пока окончательно не превращаются в багровый снег.
После того, как вахтенный инженер-механик скрывается в кормовых отсеках, баллист-мастер махает клешней, и десантники разбредаются по своим местам. Начинается чистка оружия, проверка и подгонка обмундирования, обслуживание техники.
Это даже не рутина. Не ритуал. Это еще одна форма сна, когда руки и пальцы совершают раз и навсегда предписанные движения, разбирая, протирая, собирая многозарядные машинки, а голова вновь погружается в липкую материю полудремы, расцвечивающую однообразие узких отсеков в сумасшествие ослепительно-ярких грез.
Словно идешь сквозь плотную пелену, с усилием раздвигая плотные складки реальности, сложенной из обрывков разговоров, машинных шумов, тихого стука соединяемых в единое целое железок. Будто и впрямь не автомат разбираешь, а самого себя раскладываешь на промасленной тряпице - нелепые, непонятные по отдельности детали, которые требуется тщательно осмотреть на предмет появления ржавчины, при необходимости оттереть подозрительные пятнышки ветошью, смоченной в специальном растворе, еще раз для профилактики навести маслянистый глянец, а затем - собрать, с удовлетворением ощущая, как с каждой поставленной на свое место деталью восстанавливаешь собственную целостность.
Собрать. Разобрать. Собрать. Разобрать. А дасбут постепенно наполняется дребезжащим гулом, от которого начинают подпрыгивать еще не установленные на свои места газоотводная трубка, крышка ствольной коробки, и стоит коснуться их кончиками пальцев, как тело простреливает от головы до пят мучительный разряд пароксизма восторга.
И вот уже все они, братья-десантники, вскочив на ноги, уставившись друг на друга глазами, полными мужественных слез, во все горло орут "Марш Дансельреха", наплевав на режим тишина, на боль в горле и груди от недостатка воздуха, которого и так в обрез, ибо тыловые крысы никогда не рассчитывают на столь искреннее проявление патриотизма, требующего не жалеть кислорода в подпитке праведной ненависти к материковым выродкам.
Вместе с ними орет и Сворден - уже не тот ореховоглазый и короткоштанный молодчик, замбированный Высокой Теорией Прививания, пробивший твердь небес и оказавшийся в самых мрачных закоулках вселенского Сознания.
Уже не тот посторонний, что отчаянно желает даже не того, чтобы стать своим, ибо невозможно стать своим у каннибалов, не пожирая печень врагов, а жаждет, чтобы все его окружающие мановением волшебной палочки явили чудо душевного исцеления, став посторонними самим себе, сдернув с себя украшения из человеческих костей и смыв боевую раскраску из крови врагов, обернувшись добропорядочными моральными кастратами.
И даже не тот тщательно законспирированный специалист по спрямлению чужих исторических путей, чье подлинное Я сжато в крошечную сингулярность, поглощающую все приходящее извне, из туманности фальшивой личности, но не выпускающую ничего из себя, кроме гравитации цели и долга, что деформирует пространство личности, изолирует его от мириад соседних светил неодолимой кромкой абсолютной пустоты, вакуумом каких-либо человеческих связей.
Нечто чудовищное по своей силе выворачивает наизнанку физику черной дыры, вырывает из привычного космоса нескончаемого полудня, где длится мистерия провидческого безумия Menschliches, Allzumenschliches, и обращает в полыхающую сверхновую, которая преодолевает любые пределы знаний в колоссальном взрыве, сметающим все на своем пути.
Корпус дасбута продолжает содрогаться от случайных касаний Стромданга, как будто щупальца пресыщенного кракена выискивают будущую жертву, помечая ее одному ему видимому знаком - печатью неминуемого вступления в последний поход по Блошлагу. Но в хруст рангоутов, треск внешнего корпуса, в отчаянный хрип гимна вплетается нарастающий писк циркуляра, отвлекая, раздражая, пока Сворден не вырывает трубку из гнезда, чудом сохранив не затронутый Большим Взрывом кусочек личности, достаточный лишь для того, чтобы поднести к уху скрипящий металлическим гласом предмет:
- Тревога! Тревога! Тревога!
Дасбут скидывает со спины свинцовую тяжесть океана и пластается по его смятой поверхности уставшим гигантом, который кажется белоснежным среди темно-серых волн, тут же накидывающихся на усталое тело стаей изголодавшихся тварей, впивая в бока равнодушной добычи мириады ледяных зубов шуги.
Громовые птицы, уворачиваясь от крепких ударов ветра, словно кто-то неуклюже размахивает огромной палкой, пытаясь достать крылатых созданий, кружатся над поднявшейся из бездонных глубин машиной, выискивая поживу. И точно в ответ на голодные крики падальщиков металлическое животное испражняется, выбрасывая фонтаны смердящей жидкости пополам с гниющими объедками, остатками и останками - всем тем, что не смог переварить всеядный хозяин глубин.
Иссиня-черная стена Стромданга разрывает мир пополам. Кипящий котел сумасшедшего урагана то и дело выплескивает из себя плотные завихрения, мгновенно прорастающие до самой поверхности океана титаническими цветками. Насыщенный ледяной игольчатой взвесью воздух содрогается от могучего взрыва, возвещающего рождение нового смерча, а ударная волна взгоняет крошечные осколки льда, превращая их в грозное оружие стихии.
Атмосферное безумие категорически отказывается подчиняться универсальным законом газо- и гидродинамики, творя живущую лишь по собственным законом метеорологию искривленных пространств и зон критических перегибов.
Но большее безумие - всплывать на поверхность вблизи Стромданга, да еще на кряхтящем от старости "тухлом дервале", с нетерпением ждущим момента, когда резаки доков выпотрошат его измученное тело, вместе с жизнью избавляя от язв и опухолей, поразивших члены уставшей машины.
В стремнине хаоса что-то сдвигается, нарушая даже не равновесие, которое здесь также неуместно как звезды на вывернутом наизнанку небе, сколь зыбкую последовательность, заменившую жесткость климатических законов.
Новорожденный смерч продолжает расти, выпуская все новые и новые стебли, как будто черный бутон с грозовыми прожилами могучих разрядов никак не может напиться стылой влаги.
Дасбут совершает циркуляцию, и свинцовый вал прокатывает по палубе, вгрызается в резиновый кокон корпуса, пытаясь скальпировать лодку, лишить ее даже эфемерной защиты. Малейшие выступы одеваются в прозрачные ледяные оболочки, а по палубе хаотичными полосами расползаются остатки шуги, как будто и впрямь громадный моллюск переполз через оказавшийся на его пути дасбут, оставив на нем разводы омерзительной слизи.
Стоять на площадке рубки почти невозможно - ураганный ветер железными пальцами впивается в горло, не давая сделать ни вдоха, напильником ледяной взвеси проходится по открытым участкам кожи, и кажется что не арктический холод оставил черную отметину похотливого поцелуя, а опалил неизвестно откуда явившейся жар. Все вокруг точно ощетинилось невидимым слоем острейших игл, стоит ухватиться рукой за поручень, случайно приложиться плечом или бедром к отгораживающему от непогоды бортику, как тончайшие стальные волоски проникают под кожу, впиваются в мышцы, вызывая почти неодолимое судорожное желание - отпустить, отцепиться, замереть неподвижно, только бы не переживать эту муку еще и еще раз.
- Три градуса левее, - подсказывает голос в наушниках, заставляя слегка перевести взгляд, наводя прицельную сетку оптики прямо на стену Стромданга.
Невозможно представить, что в плотной пелене вечного шторма может скрываться хоть что-то, что представляет угрозу Дансельреху. Невозможно вообще представить, что там может уцелеть хоть что-то, если это что-то собрано человеческими руками.
Смерч все набирает силу и уже готов отпочковаться от материнской стены Стромданга. Пять хоботов взметают массив океанской воды, продолжая накачивать антрацитовый бутон все новыми и новыми порциями влаги, а сетка молний окончательно сливается в гигантский сияющий шар, окутывающий каждый лепесток тромба.
Словно колоссальное животное нависает над дасбутом, окружив его со всех сторон хищными щупальцами, готовыми в любой момент вцепиться с стальной кокон, вырвать его из объятий воды, расколоть оболочку ударами грозовых разрядов и разодрать в клочья, как промокший лист бумаги.
Где я? Что я? Почему я вновь ощущаю себя куском сахара, неумолимо растворяющимся в ледяной воде? Вот левая рука, что тянется из небытия сна и хватается за страховочный поручень, идущий вдоль отсека, чтобы удержать качку личности в затхлых стальных пещерах. Но правая рука крепко удерживает поручень на вершине носовой рубки, преодолевая стылую боль, что медленно заглатывает пальцы, ладонь, запястье, поднимаясь все выше и выше с неумолимой прожорливостью ненасытного животного.
- Получен приказ - высадиться на обнаруженный дасбут, обследовать все отсеки, осуществить чистку и обеспечить затопление корабля, - баллист-мастер невозможным чудом удерживает равновесие на ходящей ходуном палубе.
Какого корабля? Наложенная на воплощенный хаос измерительная сетка со скачущей точкой прицела чересчур эфемерна, чтобы внести организующий порядок в студеное варево атмосферы над обрушивающимся в бездну океаном. Кто-то когда-то проделал дырку в континууме и забавы ради вывернул мир наизнанку, ненароком, а может и с умыслом запустив вечный двигатель круговращения душ в природе.
Замкнутые пути парадоксальной геометрии смерти и возрождения протянулись сквозь Стромданг, который с легкостью заглатывал армады белесых дасбутов, но редко случалось и так, что бездонная глотка отказывалась уместить в себе стальную кость и отхаркивало ее обратно.
И вот, наконец, свершилось - легко прорвав стену шторма, как будто она соткана не из безумства ураганных ветров, взбивающих волны чуть ли не до другого края мира, а являлась лишь ячеистой пеленой тумана, в преддверие Дансельреха ворвалось блудное судно, отправленное в безвозвратный поход, но ухитрившееся вернуться назад.
- Вижу цель!
- Подтверждаю захват!
- Подготовиться к приему ингибиторов!
И вот пространство прорастает сотнями труб, которые клубками стальных червей тянутся ниоткуда, раздувая подернутые ржавчиной тусклые бока, дергая защемленными устьями из стороны в сторону, в клочья раздирая гребни волн и разбрызгивая прозрачную слизь ингибиторов, что проступает сквозь расшатанные временем и непогодой бронированные щиты.
Гул урагана заглушается сухим треском рвущейся пустоты, звоном сталкивающихся выползков, которые торопятся скинуть с себя тяжесть небытия, ревом колоссальных механизмов-невидимок, закачивающих в емкости сильнодействующую анестезию для непогоды, отчего волны корч прокатываются по металлическим поверхностям.
Одновременный всплеск сотен бронированных рыл, скрытый оскал расходящихся в теле океана щитов, открывающих путь тугому усмиряющему удару штормовых анастетиков. Вязкие гвозди вбиваются в пучину. Волны стремительно наполняются густой ленью. Стремительный ветер грузнеет, остепеняется, обвисает причудливыми фестонами волокон, внутри которых ураганный поток вспухает многочисленными пузырьками-тромбами. Раковая опухоль покоя выбрасывает тысячи метастаз, обездвиживая некогда могучее тело тайфуна. Многоногое чудовище-смерч замирает нелепой кляксой.
Дасбут замедляет ход в стекленеющей субстанции, когда-то бывшей океаном. Рев тревоги срывает с мест дремлющий, обедающий, отдыхающий экипаж, словно поворачивается калейдоскоп, превращая разноцветный хаос песчинок в гармонию неповторимого узора. Штурмовая группа высыпает на палубу, топот ног и тяжкое дыхание сквозь рыла масок нарушает невозможную тишину.
Застывание идет медленно - глубинные теплые течения Стромданга разбавляют инъекции ингибитора, отчего поверхность океана успевает разгладиться, стекленея и отражая вздымающиеся вверх трубы. Кажется, что дасбут оказался в гигантском колонном зале, с одной стороны завешанным пыльной грозовой портьерой, зато со всех других - открытым вширь, настежь.
Тонкая липкая взвесь оседает на палубу. Ребристые подошвы скользят. Ярко-оранжевые пятна похожи на выцветшую кровь. Темный силуэт дасбута с уничтоженным резонатором горбится на обманчивом расстоянии вытянутой руки. Чудится, стоит протянуть руку, стиснуть нос лодки, вмять внутрь, и машина с величайшей неохотой, медленно, но верно погрузиться в ждущее ее гноище.
Сворден поворачивает голову, отчего мир резко уходит вбок и наискось. Стылость принимает его в смертельные объятия, присосавшись множеством жаждущих ртов к остаткам тепла на голой коже. Кто сказал, что ад - пекло? Ад больше похож на древний гибернатор трансзвездных ковчегов, все еще бороздящих чудовищную пустоту мира, неся в своем чреве промороженные тела отважных изгнанников времени и пространства.
- Теперь ты понял? - рассмеялся однорукий человек, придерживая гермошлем, чтобы тот не слетел с плеч. - Световые прямоточники - хорошо, но ведь не каждый зачитывал до дыр седьмой том "Трудов Академии неклассической механики", особенно в части, посвященной поведению пи-квантов в ускорителях?
Сворден встал, выпрямился. Однорукий осмотрел его с ног до головы, кривя губы.
- Так вот вы какие - потомки, - от презрительной улыбки скверно зажитый шрам разошелся, капелька крови повисла на губе. - Оскотинившиеся, пожирающие друг друга. Морлоки без алоев.
Уцелевшей рукой он нащупал приточенный к поясу пистолет.
- Это ошибка, - язык лениво заворочался во рту. Но вдруг, совершенно неожиданно даже для самого себя Сворден заорал:
- Ты не так все понял! Брось оружие! И тебе будут предоставлены кров, еда и покровительство!
От лающих звуков однорукий вздрогнул, пальцы соскользнули с рукояти оружия, и рука бессильно повисла.
- Что же случилось... Что же случилось... Что же случилось... - шептал однорукий. Крупные капли пота плотной сеткой проступили на лице. - В чем ошибка? Пи-кванты... режим перегрузок... фокус зеркала... поправка Эверетта... в чем ошибка?
Однорукий сел на корточки, прижал ладонь к стеклу гермошлема и объяснил усталым, смертельно усталым голосом:
- Он уговаривал нас. Наплевать на инструкции и идти в режиме предельных перегрузок. Он никогда не расставался с этим чертовым седьмым томом, начиная с Академии. А когда ему твердили о побочных пи-квантовых эффектах, он лишь молча улыбался. Плевать он хотел на эвереттовы парадоксы, на теории возможных миров. Он хотел вернуться. Улететь и вернуться, понимаешь, потомок? Вернуться не перестарком, а все тем же - бодрым и цветущим... Ха... Мы до последнего обменивались сигналами, до последнего гелиосферного буя... Но разве можно спорить с пи-квантовой функцией? Уговаривать уравнения неклассической механики? Успокаивать прямоточную плазму и взывать к ее долгу? Спарка распалась, конечно же. Одержимость восторжествовала. Нас ждал гибернатор, а их... Их ждали чудовищные перегрузки на годы, на десятилетия. Теории не терпят издевательств, даже если это физические теории. И еще теории питаются временем. Никогда не замечал?
Сворден молчал, массируя челюсть для очередной порции рекомендуемых инструкцией фраз. Но пока они могли подождать. Даже холод как-то незаметно отступил.
- Гибернатор... Любой скажет - это большой холодильник, где в криогенной ванне плавает твое тело. Ничего интересного. Отработанная технология. Скукотища. Раз - и ты на Веге. Два и - здравствуй, Бетельгейзе. Так и есть. С одной поправкой. Тебе даже там снятся сны. Понимаешь? Никакой мозговой активности не фиксируется, а сны снятся. Хоть ты тресни. И эти сны - совсем другие. СОВСЕМ ДРУГИЕ. Ты каким-то чутьем понимаешь, что от них так просто не отделаешься, потому что просыпаться - уже не в твоей воле... Это жутко - хотеть и не мочь проснуться...
- Назовите свою часть, своих непосредственных командиров и уровень вашего допуска! - пролаял очередную фразу Сворден, но не столь угрожающе, как того требовал "Справочник-памятка допросов материковых выродков".
Однорукий неуклюже поднялся, накренился, как готовая рухнуть башня, но успел ухватиться за ледяной выступ.
- Почему-то о снах нас не предупреждали... О них даже не писали в седьмом томе Трудов Академии... Ходили некоторые слухи, еще во время Первой межзвездной, но когда прямоточник покинул зону достижимости, ничего толком так и не смогли рассказать. Полет проходит нормально. Состояние экипажа в норме. Чего и вам всем желаем... - однорукий отпустил стену и сунул в лицо Свордену дулю. - Вот вам - в норме! Кто-то грезит о полдне человечества, а кто-то бродит окольными тропами и зрит как его потомки зачем-то вырезают целые города... Ты видел как вырезают целые города? Беснующиеся толпы злобных уродцев, а среди них - благородный герой с золотым обручем. Мясорубка. Они накатывают, а он их рубит, они накатывают, а он их рубит... Перемалывает расходный материал. Прямоточник передовой морали, которому просто необходимо сжигать миллиарды тонн вот такой человеческой пыли... чтобы запустить корабль чужой истории ему одному ведомым, но несомненно самым правильным курсом. А ты видел как расстреливают женщин?! Да, конечно, отказ убивать невинных людей так согревает светлую душу полудня, но ведь тогда ты лишишься возможности дорваться до пульта управления их истории? Позволить быть милосердным сейчас и попытаться спасти хоть одну или получить возможность спасти всех, но при этом убить стоящую перед тобой женщину - старую, грязную, с пустыми глазами, для которой смерть - освобождение от мук... Отработанный генетический материал. Шлак истории. Сон космонавта Второй межзвездной... Перестарка... Вот, какими вы будете...
Это должна быть ловушка. Древняя, как сам мир, вывернутый наизнанку, словно дырявый носок. Она и пахнет приманкой - чуть подтухшей, сбродившей, но от этого еще более аппетитной. Подвешенной внутри, нашпигованной личинками, которые вот-вот минуют очередную стадию метаморфоза, прогрызут оболочку, и вместе с потоками крупчатой гнили разлетятся по отсекам дасбута.
Дасбут без резонатора подлежит немедленному уничтожению. Дасбут, отправленный в последний поход, но вернувшийся из Стромданга, подлежит немедленному уничтожению. Дасбут, захваченный трахофорой, подлежит немедленному уничтожению. А если быть верным букве и духу Устава, то - очистке и затоплению. Потому что трахофора умеет пребывать в совсем разных местах. Она - оборотень, потрошительница душ, которая ловко скрадывается в складках снов, грез, терпеливо ожидая подходящего момента для нанесения удара.
Ботинки десантников ударяют о палубу между нетронутой носовой рубкой и остатками кормовой рубки. Рваная дыра в теле дасбута неряшливо затянута какой-то серебристой дрянью, и эта серебристая дрянь тяжело пучится, точно изнутри наружу вяло выламывается нечто огромное и неповоротливое. Старший показывает на дыру, один из группы стреляет - огненная струя бьет в металлическую поверхность, неожиданно легко разбивает ее в мельчайшие капельки, и те густым облаком повисают над палубой. Больше ничего не происходит. Поток времени густеет - он уже не несется в ритме отчаянно бьющегося сердца, а все более неторопливо натекает застывающей карамелью, расслаивается, в нем возникают крохотные точки кристаллизации.
Сворден чувствует, что стоит слегка повернуть голову, и одна из таких точек окажется внутри него. Она пройдет сквозь гроздья еще нерожденных мыслей, походя давя их, выпуская наружу все те личности, что рождаются и умирают в каждом из нас, но волшебством безвременья растягивая их эфемерное существование в невообразимой бесконечности Я, как будто детонация сверхновой запускает процесс одновременного рождения тысяч и тысяч звезд в плотной туманности новотворенной вселенной.
Но снаружи монокосма притаилось нечто - жаждущее, раззявившее пасти, раскрывшее клешни, изготовившее ядовитые жала, в предвкушении долгожданного лакомства. Чернее того мгновения, когда мировой свет окончательно угасает, уступая место непроглядной пустоте украденного звездного неба, спрятанного в складках пространственной кривизны.
Десантники подступают ближе к дыре, все крепче вжимая приклады в плечи, а пальцы на спусковых крючках уже миновали крохотный зазор мертвого хода и теперь достаточно неконтролируемого вздоха, лишнего сердечного такта, чтобы исторгнуть из стальных жерл щедрые порции свинцового лекарства.
Тишина постепенно наполняется гулом, словно в ней образовалась пробоина и струя звуков врывается внутрь изолированного корпуса, заливая палубу, поднимаясь все выше и выше, сдавливая линзу безмолвия, в которой только и можно еще пока дышать, чувствуя как стылый вой стискивает грудь, виски, как инъекции ужаса взгоняют кровь в жилах, а окаменевшие мышцы начинает выкручивать подступающая судорога.
- Огонь! ОГОНЬ! ОГОНЬ!
Почему огонь? Спокойная, весьма рассудочная мысль. Здесь нет и не может быть огня. Здесь вообще ничего не может быть. Есть только он - Сворден, глубоко законспирированный функционер тайных сил, безумец из безумцев, потому что, кехертфлакш, здесь невозможно выжить, не сойдя с ума. Потому что сон - и есть добровольное безумие.
Сворден хихикает. Смотрит на себя и хихикает. Он здесь. Он там. Он слева. Он справа. Плечом к плечу. Локтем к локтю. Целых двенадцать сворденов. А сверху приближается нечто, похожее на ржавую трубу, грубо склепанную из плит антирадиационной защиты. Ее жерло похоже на солнце, которого здесь и в помине нет. Черное солнце мира наизнанку.
Вот так-то лучше, решает Сворден. Это я действительно умею. Что может быть полезнее для душевного здоровья, чем очистка стальных внутренностей от всякой нечисти, особенно если она - нечисть - ни капельки не похожа на двуногое и прямоходящее. Где-то на уровне генетического кода в нас заложено непомерное уважение к двуногому прямоходящему и непомерное же отвращение к безногому ползающему или даже - многоногому порхающему. Хоть тресни, а имей это двуногое гниющую дыру вместо сердца, оно все равно милее нам, нежели духовно одаренная образина, покрытая слизью.
- В чем-то вы безусловно правы, юный друг, - сказал Охотник, пнув образину ботинком. Та еще шевелила лапками и выблевывала потоки черной слизи.
Поддернув короткие штаны, Охотник присел, ткнул разрядником в маску. Проскочил разряд, образина дернулась и выбросила вперед челюсть. От неожиданности Сворден отскочил назад.
- Почему-то феномен охоты всегда ускользал от внимания наших компетентных служб, - Охотник закатал рукав рубахи, встал на колени, запустил руку глубоко внутрь образины. - Хотя, если рассматривать не предвзято, есть здесь нечто, что не укладывается в рамки Высокой Теории Прививания...
Сворден пошевелили носом. Воняло премерзко.
- Я уж не говорю об общеизвестном факте высокой смертности среди охотников. Здесь наша гильдия далеко обставит такие уважаемые службы, как ГСП и десантников, - рука Охотника залезла внутрь по самое плечо, слизь потекла еще обильнее. - Черт, не могу дотянуться. Крупный экземпляр! Молодец, мальчик. Только в следующий раз используй парализующие иглы, а не пали свинцом.
- Оно так неожиданно выскочило, - попытался оправдаться Сворден.
- Выскочило! - передразнил Охотник. - Сколько тебя учить... Кажется, есть! Himmel och pannkaka! Почему так глубоко... Помоги!
Сворден положил карабин, ухватил Охотника за протянутую руку, что есть силы дернул. Плечо Охотника ощутимо хрустнуло, тот взвыл:
- Ты что делаешь?! Костолом!
- Извини.
Зрелище получилось презабавным - отставив одну руку, испачканную слизью, которая шмякалась на землю с сочным и каким-то сытым звуком, Охотник усиленно двигал другой, подбородком упершись в плечо и совершая им круговые движения. Если честно, то Свордена разбирал смех.
- Помочь? - участливо предложил он.
- Ну уж нет, - Охотник продолжал разминать плечо подбородком. - Вот этим лучше займись, - под ноги Свордена шмякнулся огромный кусок слизи.
Сворден присел, разглядывая трофей. По виду - нечто отвратно выглядящее, по запаху - отвратно смердящее, по консистенции (пришлось осторожно ткнуть пальцем) - сбродивший гной после газовой гангрены или чего похуже.
- И поосторожнее, - предупредил Охотник. - Вещь очень хрупкая.
Боль в растянутых связках отступала, и теперь пришла очередь Охотника с улыбкой смотреть, как стажер сначала двумя пальчиками пытается взять скользкий и увесистый трофей, отчаянно морщась и стараясь реже дышать, а затем после нескольких безуспешных попыток все же набирается брезгливой смелости, хватает пятерней комок слизи, поднимается и идет к воде, отставив руку подальше, чтобы не заляпаться.
- Больше жизни, стажер!
Вода оказалась ледяной, а сам источник - бездонным до полной непроглядности. Казалось, что в земле обнаружился очередной подпространственный колодец Вандереров. Положить трофей, чтобы он отмокал сам по себе, было некуда. Пришлось еще крепче ухватиться за склизкий комок, отчего пальцы на одну фалангу погрузились в неожиданно горячую гнойную субстанцию, и осторожно погрузить его в стылую купель.
Больше всего оно напоминало человеческий зародыш, уютно свернувшийся в сложенной лодочкой ладони. Огромная голова, лапки с крошечными, но хорошо различимыми пальчиками, темные круги глаз. Отставшая слизь вместе с водой просачивалась между застывшими от холода пальцами, оставляя неожиданно тяжелый, как будто начиненный свинцом, трофей. Приглядевшись, Сворден все яснее различал странные блестки, проступающие из под бледной кожи создания, образуя непонятный, но в то же время гармоничный узор-татуировку.
- В нем чертова уйма золота, - объяснил Охотник, из-за спины стажера наклонившись к добыче. - Практически весь первичный бульон заменен благородным металлом.
- Невозможно... - прошептал стажер. Больше всего хотелось стряхнуть эту гадость с ладони в бездонный колодец.
- Возможно, возможно, - одобрительно похлопал Охотник по плечу. - Вынужденная мера против серой слизи. В материнском организме имеется специальный буфер...
- Материнском? - переспросил Сворден.
- Ну да.
Сворден сжал пальцы, ощущая как постепенно подается, начинает сминаться трофей.
- Ты ведь почувствовал? - спросил Охотник.
- Да... Почувствовал...
Огонь разгорелся, освещая крошечную полянку посреди величественного леса. Кофейник закипел, и Охотник осторожно, с помощью двух палочек снял его с костра и ловко разлил кофе по чашкам.
Стажер взял обжигающую посудину, отхлебнул, поморщившись от горечи.
- Там где-то есть сахар, - предложил Охотник.
- Нет. Не хочу, - стажер осторожно, чтобы не расплескать кипяток, растянулся на земле, устроив голову на одном из рюкзаков, а чашку - на животе.
Между крон деревьев, почти смыкающихся в невообразимой вышине многоярусного леса, сверкало звездное облако галактической спирали, похожее на огромную кучу драгоценностей, спрятанных в пещере дракона. А вот и сам дракон - антрацитовое пятно космической пыли, что растянулось, обнимая ослепительное сияние звездных изумрудов, рубинов, алмазов, яшмы, бирюзы. Красивейшее место Ойкумены. Охотничий рай.
- А вот и наш Каин, - сказал Охотник, протягивая карточку.
Пришлось взять и поднести к глазам. Скверная хроматическая копия древнего оригинала - наивный мальчишка с карабином наперевес, попирающий ногой поверженное членистоногое чудовище.
- Он тоже стрелял второпях, - сказал стажер, возвращая карточку. Отхлебнул горечь.
- Да, впопыхах забыл воспользоваться парализующей иглой. Разворотил весь нервный узел. Удел всех новичков.
- Виноват, учитель.
- Ерунда, - Охотник внимательно рассматривал карточку, увеличив яркость так, что по его лицу пробежали разноцветные отблески. - Главное - везение. Он тогда несколько дней сидел в засаде, выжидая пока тварь выберется из гнезда. А мог и не дождаться. С тех пор к нему и прилипло первое прозвище - Везунчик. Так и ходил в Везунчиках до того момента, когда стал Каином.
Тепло металлической кружки проникало сквозь ткань рубашки и приятно согревало живот. Золото небес насытило верхушки величайших во вселенной джунглей и начало неторопливо, сначала крошечными, еле заметными струйками, ручейками стекать по неохватным стволам вниз, окрашивая их в теплый багрянец.
- Ты ведь был в Музее? - тихо спросил Охотник.
- Был.
- Видел?
- Да.
- И как?
- Не производит впечатления.
Охотник хохотнул.
- Он попал в баллон твари. Тогда он еще состоял Везунчиком, и поэтому залепил иглой в баллон. Черт его знает, чем они там дышат, но реакция оказалось чудовищной... Восстановить удалось только голову.
- Я знаю историю, - предупредил стажер. Не слишком вежливо, конечно, но настроение выслушивать легенду очередной сотый раз отсутствовало напрочь.
Теперь казалось, что джунгли выкованы из червленого золота - каждый ствол, каждая лиана, побег, лист, травинка, пень окутались мягким сиянием, постепенно сливающееся в единый слоистый туман, который однако ничего не скрадывал, а наоборот - еще четче подчеркивал, выделял. Ночь не выдерживала напора стихии звезд и стихии леса, постепенно отступая, оставив лишь кое-где на деревьях жалкие клочки своего темного полога.
Стажер сорвал с ближайшего кустика листок. Иллюзия оказалась полной, ловко обманывающей все чувства, а не только глаза, которые не могли поверить, что тончайшая работа - не творение гениального золотых дел мастера, а лишь случайная прихоть эволюции - чокнутого игрока в кости, бездумно тасующего варианты, широким жестом затрачивая миллионы и миллиарды лет в надежде сорвать неведомую своим творениям ставку, а затем в отчаянии разочарования спуская выигрыш безжалостному крупье-хаосу. Весомая тяжесть золотой фольги выскальзывала из пальцев, оставляя в памяти ощущение твердой, неживой скульптурности.
Стажер скомкал листик, поморщившись от уколов крошечных щетинок.
- История... - пробормотал Охотник. - Засушенный гербарий, коллекция фекалий. Тщетная попытка муравья представить, что такое слон, ползая по его дерьму. Вот листик, вот травинка, а вот тут его прошиб понос... А мы еще пытаемся спрямить чужую историю... Ты никогда не думал, что оборотная сторона прогресса - наше собственное мельчание? Мир кроманьонца простирался до границ его пещеры. До них можно было дотронуться, пощупать, понюхать, нарисовать охоту на мамонта. Даже выходя наружу, наш волосатый предок просто переходил из одного грота в другой. И поэтому он был велик. Понимаешь? Может, разум - это всего лишь острое переживание собственного величия? Когда мир сосредотачивается в тебе самом, и ты получаешь над ним всю полноту власти.
Стажер закрыл глаза. Тепло от стоящей на животе кружки постепенно просачивалось сквозь ткань куртки, скапливалось горячей лужицей в пупке. "Ты ведь почувствовал?" Почувствовал... Да, почувствовал. Словно сухое, крошащееся пирожное, размоченное в горячем чае, - крошечная сингулярность вечности, сосредоточенная на кончике языка...
- Расширяя границы собственного мира, человек не поспевал за ними. Мир рванул в беспредельность, а разум рассеялся по нему тончайшей пылью. Бог, в гордыне уничтожив всяческие границы, просто напросто умер. Издох. От острейшего приступа агорафобии. Нам бы опять в пещерку, к костерку, в шкуру мамонта... Разве можно ощутить хоть каплю, ничтожный гран величия под таким вот небом? Зная, что за ним скрывается такая беспредельность, которую не охватит никакой разум, никакое человеческое существо. Человек это то, что нужно преодолеть... Ха! Вот мы его преодолели, выпарили из него все примеси спеси, злобы, зависти, подлости, страха. Алхимия Высокой Теории Прививания торжествует! Достигнута невиданная чистота осадка человека разумного! Но ведь осадок осадком и останется. Человечность в осадке это всего лишь человечность...
Она там - на самом кончике, крохотная крупица, уже готовая стать беспредельностью, пустотой, которая втянет в себя всю его сущность, наполнится им - ничтожными ощущениями, воспоминаниями, шершавым деревом под ладонью, запахом дождя, звездным небом, скудным по сравнению со здешним пиршеством галактической спирали, выстроив из кажущегося бесполезным хламом самое надежное сооружение - память. Не память фактов, не память сведений - бессмысленной мертвечины, но память вечных ощущений, что пронизывают вселенную силой посильнее любых физических взаимодействий, способную на гораздо большее, чем возжигать и гасить звезды, сталкивать галактики, выворачивать наизнанку пространство, - на невыносимое ощущение жизни, на смертельную тоску бессмертия в предельной собранности собственного Я.
- Наша жизнь переполнена символами, которые мы разучились понимать, - сказал Охотник. - Моногамия есть порождение острейшего ощущения, что ничто нельзя повторить. Мы пишем нашу жизнь сразу на чистовик, черновичок тут не пройдет. А чтобы жить нужно убивать. Понимаешь? Не утилитарно, не ради пропитания, но ради гораздо более важного. Кроманьонец прекрасно это понимал...
- Ну, да, кроманьонец, - усмехнулся Охотник. - Когда-то я занимался чертовой дюжиной кроманьонцев. Очень полезно для сравнительной антропологии, но совершенно недопустимо для душевного равновесия человечества. Войны, насилие - вовсе не уродливые рудименты человеческой природы, а символ того, что вечно себя актуализирует, проявляет тогда, когда жирок довольства готов поглотить последние островки жизни. Заплывшая салом жизнь - что может выглядеть уродливее?
- Почему же никто раньше не ощущал подобного? Почему понадобился Каин-Везунчик?
Охотник сел у затухающего костерка, подкинул парочку щепок. Нужды в этом особой не имелось - теплая ночь сверкающим, расшитым золотом и драгоценными каменьями балдахином уютно окутывала их со всех сторон. Человек достал из кармана трубочку, набил ее сушеной травой, прикурил тлеющей головешкой.
- Многие вещи не имеют начала, - дымок срывался с губ Охотника и казалось, что овеществленные слова возносятся к небу причудливыми облачками. - Начала могут требовать лишь устоявшиеся правила нашего языка, но для природы следование синтаксису вовсе не обязательно. Большой Взрыв, зарождение жизни, гоминид, Адам и Ева - правила мифологического, научного синтаксиса, предельные факты и структуры мышления, которым мы склонны предавать абсолютное значение. Почему Каин? Почему не Авель? Случайность - вот темнота нашего принципиального непонимания. Не потому что мы чего-то еще не знаем, а потому что это противоречит самому принципу знания. Можно лишь принимать данный факт, либо не принимать.
Стажер осторожно нащупал еще теплый ствол карабина и, стараясь не шевелиться, попытался подтянуть оружие поближе. Пальцы скользили по металлокерамике. Стажер передвинулся, сделав вид, что отхлебывает кофе из чашки. Воздух напитал напиток странным ароматом. Гроздья звезд отражались в тонкой пленке эфирных масел.
- Когда-то в здешних джунглях водилось презабавное существо, - продолжил Охотник. - Прямоходящее двуногое, без перьев и с большой головой. Этакая местная реплика человека разумного за крошечным исключение - по уверениям ученых совершенно безмозглая. Понимаешь? Практически анатомический двойник человека, вот только мозгов ни на грош. Охоту на него, естественно, разрешили. Потом в джунглях нашли нечто, весьма смахивающее на древние развалины. Разразился скандал, кто-то даже покончил с собой, так как решил, что этот псевдо-человек вовсе и не псевдо. Ошибка ученых, где не бывает... Впрочем, это уже не важно.
- А что важно? - спросил стажер, крепко сжимая цевье карабина.
- Важно то, что каждый охотник захотел иметь дома чучело животного, внешне ничем не отличимого от человека.
Охотник замолчал, посасывая трубочку. Золотистый дымок закручивался еще более причудливыми вензелями, фестонами, словно невидимый паучок вил тончайшую паутину в безнадежной попытке дотянуть ее до звезд. Стажер пошевелился, разминая затекшую спину, приложился к чашке, в которой по странному совпадению отражались рубиновые звезды-близнецы - "Змеиный глаз", невзначай тронул кнопку активатора. Охотничий карабин был отлажен до совершенства, поэтому ни мельчайшего звука не нарушило тишину ночи.
- Все равно тут что-то не сходится, - признался стажер. - Если убийство разумного порождает этот самый "толчок", то почему никто ничего такого до Каина не ощущал? Почему именно после Каина охотники стали тем, чем они стали?
Охотник тихонько засмеялся:
- Опять двадцать пять. Любишь ты копать глубоко, стажер. Хотя, что еще делать охотнику в засаде? Когда выслеживаешь добычу несколько дней, а то и недель? Не окружающим пейзажем любоваться, ведь так? Вот и лезут в голову всякие мысли - что да почему... Как ты думаешь - сколько на Планете совершается убийств? Не случайных, не бытовых несчастных случаев, а самых что ни на есть преднамеренных - хорошо продуманных и удачно реализованных?
- Ни одного.
- А почему?
- Ну... Высокая Теория Прививания... Культура человеческих отношений... Человек человеку брат... Человек воспитанный...
- Человек воспитанный как обмылок человека разумного, - вставил неожиданно Охотник.
- Что?
- Нет-нет, ничего. Это я так, не удержался. Извини. На самом деле, как и любая другая теория, Высокая Теория Прививания обладает неустранимыми противоречиями. С одной стороны, Человек воспитанный, культура отношений, дружелюбие, а с другой - невыносимые мучения при встрече с цивилизациями, которые еще даже не доросли до понимания необходимости подобной Теории. И как тут быть? Закрыть глаза? Позволить их истории идти так, как она идет, в надежде, что через несколько сотен или тысяч лет и они разовьются до нашего уровня? А как же совесть? И если мы все-таки решаем вмешаться, слегка спрямить их историю, то нам необходимы специалисты, которые просто обязаны убивать. Убивать хладнокровно, продуманно.
- И как же снять это противоречие?
- Убить значит убедить.
- Убедить? - переспросил стажер. Карабин пришел в полную боевую готовность.
- На самом деле здесь все достаточно просто. Ограничения, накладываемые Высокой Теорией Прививания, снимаются в два такта. На первом необходимо убедить себя, что твой противник - не человек.
От неожиданности стажер сел.
- Не человек в широком смысле, конечно, - поправил себя Охотник. - Не разумное существо. То самое псевдо-хомо, что некогда водилось в здешних джунглях.
- А дальше?
- А дальше ты должен убедиться, что ошибся, - Охотник улыбнулся, разглядывая ошеломленного стажера. - На самом деле здесь нет никакого откровения. Прописная истина войны. Чтобы обеспечить массовое уничтожение сил противника, необходимо использовать машины. А что такое машины? Предохранительная прокладка человечности. Одно дело задушить собственными руками, и совсем другое - нажать на кнопку бомбометателя. Ты прав, стажер, на протяжении всей своей истории человек убивал, но только с появлением Высокой Теории Прививания он смог подняться на новую ступень...
Дуло карабина уткнулось в лоб Охотника, но тот даже не пошевелился, продолжая смотреть в огонь.
- Ты чертовски прыток, стажер. Но вот как ты себя убедишь, что я не человек?
- Убью тебя без всякого удовольствия, выродок.
- Выродок? Ах, слова, слова... Вербальное выражение крайней степени неудовольствия, - пальцы Охотника ухватили карабин. - Вот только кишка у тебя тонка, сынок...
Они смотрели друг на друга.
- Сигнал от мозга к пальцу идет сотые доли секунды, - объяснил Охотник. - За это время мне ни за что не успеть увернуться, учитывая мое физическое положение и психофизическое состояние.
- Ни за что, - подтвердил стажер.
- Чистый проигрыш... мог бы быть...
- Мог бы?
Тяжелая отдача заставила стажера качнуться назад. Выбитые выстрелом комья земли разлетались во все стороны, выстукивая по листьям, веткам и стволам деревьев бравурный маршик. Нечто ледяное тончайшей паутинкой коснулось горла.
Стажер покосился на карабин. Еле заметное, словно крохотная чешуйка с крыла бабочки, просеребрилось вдоль ствола, разделывая его на бесформенные кусочки, которые с тяжелым стуком падали на землю.
- Ты не учел самой малости, стажер.
Тонкая паутинка набрякла сырой тяжестью проступающей из разреза кровью, что сбегала по струне алыми крохотками и повисала точно утренняя роса на тончайшей нити липкой ловушки.
- Ты, как всегда, не учел Высокой Теории Прививания, сынок...
Неодолимый зазор между человеком разумным и человеком воспитанным, измеримый той толикой неуверенности, которая превращает отлаженный миллионолетиями эволюции проводник между волей и действием в полупроводник, требующий охлаждения совестью, прежде чем донести безжалостный приказ до ждущего на курке пальца.
Растущее раздражение на беспокоящий крик, отвлекающий от медленного падения вниз, как сжимается атмосфера пригасшей звезды, исчерпавшей запас легкого синтеза, и теперь, лишенная поддержки раскаленного плеча лучевого давления, обрушивается в жадно распахнутую пасть гравитации, что изготовилась сомкнуть над светом неодолимый горизонт событий, и кажется, ничто не может спасти от коллапса, но тяжелые частицы, подгоняемые геометрией пространства, неохотно сходятся, одолевая собственное отталкивания, как вынужденное одиночество двоих, ненавидящих друг друга, с квантовой вероятностью алхимизирует их связь из минуса в плюс, порождая почти что любовь, и вот в чуде слияния, синтеза по-новой возгорается звездное сердце, сталкивает с себя тяжкую мантию внешней оболочки, превращаясь в новорожденный светлячок вселенной.