# Слепки

Людвиг Павельчик

Молодой дерзкий ученый придумывает хитроумный прибор - мечту многих антропологов: с его помощью он может с точностью "до волоска" восстанавливать внешний облик умершего человека по его черепу. Он не колеблясь соглашается использовать свое изобретение, чтобы выполнить просьбу одного приятеля, и это приводит его не только на койку психиатрической лечебницы, но и к шокирующим открытиям, в которые вряд ли кто может поверить.

Слепки


Повесть


I


Маленький четырехместный "Цессна" разбежался по взлетной полосе и легко оторвался от земли. Частный аэродромчик быстро уменьшался в размерах, а через десяток секунд и вовсе пропал из виду, а вместе с ним и компания провожающих, продолжавших размахивать руками и слать воздушные поцелуи безбрежному небу.

Одно место в самолете пустовало. Помимо пилота, в полет отправилась лишь пара молодоженов - Лукас и Карин Барлоу, получивших это удовольствие в качестве свадебного подарка от коллег новоиспеченного супруга. Правда, Карин несколько побаивалась летать, и когда-то ей даже поставили диагноз аэрофобии, но отказываться от подарка было глупо, а купленный по льготной цене талон на полет уже нельзя было сдать обратно. Поэтому она решила стоически выдержать это испытание и теперь, поплотнее прижавшись к осчастливленному ею пару часов назад Лукасу, лишь порывисто дышала, но не жаловалась.

Полет продлится часа три с половиной, а потом они проведут вдвоем целых две недели в солнечных Альпах, в небольшом горном отеле, и назовут это времяпрепровождение медовым месяцем. Они сделают много-много фотографий и станут показывать их своим детям, когда они у них появятся. Карин придется отвечать на целую кучу вопросов касательно ее знакомства с их папочкой, и она будет с удовольствием делать это. В общем, если бы не покашливающее урчание мотора и не пропасть внизу, она могла бы чувствовать себя счастливой. Кстати, почему мотор покашливает?

Успокойся, зайка, это нормально, заверил ее Лукас, когда она поведала ему о своих опасениях. - Я много раз летал в таких самолетах и моторы всегда покашливали. Наверное, маловато цилиндров.

Карин с сомнением посмотрела на него, она вовсе не была уверена, что Люк знает толк в самолетных моторах.

Ты думаешь, все будет в порядке?

Безусловно, зайка. Ну, подумай сама, сколько таких самолетов взлетают и садятся каждый день? Тысячи! И лишь раз в год или около того ты услышишь по радио, что кто-то разбился. Такие дни - редкость, зайка.

Надеюсь, что сегодня не такой день, пробурчала Карин, но скорее для проформы, логика Лукаса была, как всегда, железной.

Она выглянула в иллюминатор. Далеко внизу проплывали разноцветные поля, аккуратно размеченные педантичными австрияками, а на юге, у самого горизонта, уже угадывались сизые контуры Альп. Теперь горы уже не скроются из виду, служа ориентиром, хотя до цели полета - горного аэродрома в Южном Тироле, еще лететь и лететь.

Пилот - неразговорчивый, почти мрачный парень лет двадцати трех, не обращал никакого внимания на шушуканье пассажиров, не докладывал о высоте и скорости полета и не развлекал их историями, как поступали многие его коллеги. Он двумя руками держал штурвал и все время смотрел вперед, словно перед ним было не безграничное небо, а поселковая дорога, испещренная требующими неустанного внимания колдобинами.

Может, он новичок? шепнула Карин в самое ухо мужа. - Что-то больно неуверенно он все это проделывает.

Насколько я могу судить, пока он еще ничего особенного не проделал, зайка. Кстати, новички обычно гораздо более внимательны, нежели бывалые, которые порой относятся к делу спустя рукава. А опыт, между прочим, нужно нарабатывать. Вспомни-ка, как ты в первый раз втыкала иглу в руку несчастной старушки, пытаясь забрать у нее кровь! Она, небось, не верещала, что ты новичок, а терпела.

Хм... Ну, сравнил! Врач может практиковаться только на пациентах, а этот малый мог бы пока и один полетать...

Он и полетает, когда услышит твое бурчание и вышвырнет нас отсюда. Так что, зайка, наберись терпения.

Почему ты выбрал именно это животное, паршивец?

Животное? - мужчина недоуменно посмотрел на жену. - Что ты имеешь в виду?

Я имею в виду "зайку", она сделала страшное лицо.

А-а-а... А ты предпочла бы "козу"?

Получив легкий тычок в зубы, Лукас Барлоу засмеялся и одарил новобрачную легким поцелуем.


На какое-то время в салоне воцарилась тишина, если, конечно, не считать туберкулезного кашля страдающего недостатком цилиндров мотора. От нечего делать Карин выдернула из кармашка в переднем сиденье брошюру с техническими характеристиками их "Цессны-182" и начала внимательно ее изучать.

Послушай-ка, Люк! Ты в курсе, что полезная нагрузка этого воздушного корыта всего пятьсот семнадцать килограммов?

Нет. И что? - отозвался тот, глядя в узкое продолговатое окно.

Ну, если бы ты все же допил то пиво, что припас на вечеринку, и взял с собой твои ужасные лыжи, то мы, пожалуй, и не взлетели бы.

Очень смешно.

Хм... Надо же... Размах крыла - одиннадцать метров. Мне казалось, меньше... А что такое "скорость сваливания", Люк? Кто откуда сваливает?

Лукас вздохнул и, не отворачиваясь от окошка, отчеканил:

"Сваливание в авиации - резкое падение подъемной силы в результате нарушения нормальных условий обтекания крыла воздушным потоком, что еще именуется срывом потока с крыла. В этом случае самолет самопроизвольно меняет углы тангажа и крена и с большой вероятностью может перейти в штопор. Ясно тебе, коза?"

Карин изумленно воззрилась на супруга.

Ты что, и в самом деле разбираешься во всех этих штуках? Но ты ведь не авиатор!

А ты не географ, однако знаешь, что эти горы, он указал пальцем в окно, зовутся Альпами. Я ведь тебе говорил, зайка, что много раз по службе летал в "этих штуках" и брошюры эти знаю наизусть. Все определения даны на последних страницах.

Карин посмотрела в конец книжицы и убедилась, что муж прав.

А может, ты еще процитируешь, что такое штопор, а я сверю?

Лукас легонько щелкнул ее по лбу.

Штопор, милая, это приспособление в виде винтового стержня с кольцом или рукояткой на конце для вытаскивания пробок из винных бутылок. Ну, сверила?

Сверила. Очень противный ты человек.

Не спорю. Послушай, а почему бы тебе не заняться чем-нибудь другим?

Чем же?

Ну, книжку почитай или мне поулыбайся.

Я сейчас пилоту начну улыбаться.

Не сомневаюсь.

Карин обиделась и отвернулась. Лукас не обиделся, но тоже отвернулся и продолжил наблюдение за окрестностями. Под крылом "Цессны" показались Альпы.


Женщина задремала. Перед ней тут же возникла гнусная рожа старшего врача отделения, тошнотворно мурлыкавшего что-то похабное и брызжущего при этом слюной. Кто только назначил на должность этого похотливого сопляка? Во сне Карин привычно отступила к дверям его кабинета, чтобы, в случае чего, сразу открыть дверь и выскочить в коридор, избежав бесцеремонного лапанья и грязных предложений. Будучи "привязанной" к месту работы из географических соображений, она не рискнула бы пожаловаться на поведение ублюдка ни коллегам, ни в Совете предприятия, хоть и являлась его членом. Этот парень признавал, похоже, лишь собственный член, и бороться с ним на уровне закона было бесполезно. Густая борода молодого доктора придавала ему сходство со святым, но в душе у него ничего святого не было. И однажды он... Карин передернулась и поморщилась во сне.

Из отвратительных видений ее выдернул голос мужа:

Похоже, погода портится. Как бы не началась турбулентность.

Остатки сна как рукой сняло, к горлу подкатил комок. Приступ аэрофобии.

И что тогда? Штопор?

Ага. Только вот вино в багажнике.

Ты все шутишь!

Шучу. Не плакать же. Думаю, впрочем, что ничего плохого не случится. Лету осталось часа полтора, и еще не факт, что мы попадем в грозу.

Карин выглянула в самолетное окошко. Небо над "Цессной" потемнело, порывы ветра заставляли его "махать крыльями", а между двумя пиками гор справа от самолета и вовсе ничего не было видно - судя по всполохам молнии, там шла гроза. Женщина напряглась. У нее свело шею и икру правой ноги, страх клокотал в животе, и в эту минуту она отдала бы все на свете за то, чтобы оказаться на земле, хоть с Люком, хоть без него.

Стоп! Нужно рассуждать спокойно и логично. Гроза - это гром, молния и дождь. Так? Дождь - это потоки воды, падающие с неба на землю. Так? А ежели так, то откуда внизу снег? Если бы в этих местах шли дожди, то этого белого покрова наверняка не было бы. Следовательно, раз нет дождя, то нет и грозы, а нет грозы - нет и опасности. Так что штопор им определенно не грозит.

Пилот же, похоже, не разделял притянутой за уши логики Карин. Он пригнулся к штурвалу и, стиснув его покрепче, напряженно вглядывался во что-то перед собой, словно начинающий водитель в дорожные знаки. За все время полета он ни разу не повернул головы к пассажирам, и лицо его Карин видела лишь мельком, на аэродроме, но хорошо могла представить себе, каким напряженным оно сейчас было. Обладая хорошим воображением, она уже нарисовала себе душераздирающую картинку неописуемого несчастья, и поведение пилота лишь добавило в эту мазню пару мрачных штрихов.

Между тем маленького неуклюжего "Цессну" трясло все сильнее, - волнообразная дрожь снова и снова пробегала по его металлическому телу, потоки неуправляемого воздуха явно норовили сбить самолет с курса, а то и вовсе устроить это... как его там... сваливание со всеми вытекающими последствиями типа штопора и смерти. Карин перекрестилась, сначала украдкой, потом в открытую, и поклялась Господу никогда больше не ступать на борт самолета, если он сжалится над ней и позволит сегодня выжить.

Похоже, и Лукас проникся ощущением опасности: он придвинулся плотнее к жене и обхватил ее правой рукой за плечи, прижимая к себе. Он почти не дышал, и глаза его словно остекленели, уставившись в одну какую-то точку в обшивке салона. Наверное, и он повторял про себя свои молитвы, которые современные люди, как водится, вспоминают лишь в минуты тревоги и риска. С каким-то идиотским злорадством Карин мысленно отметила, что сбившийся набекрень галстук мужа, с которым он не расставался даже в туристических поездках, уже не является центром его вселенной и объектом неустанной заботы, а представляет собой лишь ненужную, мешающую свободно дышать тряпку.

"Цессна" попал в тучу и его заколотило. Это была не простая зона турбулентности, а настоящая болтанка, словно маленький самолет угодил в огромную небесную центрифугу. В салоне мгновенно стало темно, в окно справа от Карин хлестко ударил поток воды, а пол под ногами задрожал. Ни мыслей, ни молитв в сознании женщины больше не было, - его полностью, от края до края заполнил один плотный ком ужаса, мгновенно выевший оттуда саму человеческую сущность. Карин судорожно вцепилась во что-то и пронзительно завизжала, однако даже этот отчаянный визг не в силах был перекрыть рев беснующейся стихии. Дирижер небесного оркестра явно взъелся за что-то на маленького хлипкого "Цессну" и его пассажиров, и в какой-то миг Карин вдруг отчетливо осознала, что это конец. Просто конец всего. Не будет больше у нее ни аккуратного Люка, ни болтливых подружек, ни заботливой тетушки, ни даже гнусно-сладострастного шефа. Не будет ни горного отеля, ни альпийского озера, ни первой брачной ночи, над смыслом которой они с мужем вчера так потешались. Но что же тогда будет?

Тряска усилилась. Самолет вдруг накренился и его повело вправо. Затем влево. Потом нос его задрался кверху, и на Карин посыпалось что-то. Ее вдавило в сиденье, но через мгновение бросило вперед, а на спину навалилось что-то тяжелое, должно быть Лукас. Закружило. Перевернуло. Поток воздуха с осколками стекла ударил ей в лицо и тут же раздался невообразимый скрежет. Удар. Измученное сознание выключилось, и тьма стала непроницаемой.


II


Едва поднявшись над горизонтом, утреннее солнце осветило незабываемый альпийский пейзаж: белоснежные вершины, уходящие вдаль, насколько хватало глаз, низины, перевалы, крутые спуски и чудесную - словно в волшебной стране Оз - долину далеко внизу. Именно до этого горного "оазиса", этого клочка зеленой, теплой сказки и предстояло добраться двум окоченевшим фигурам, бредущим, поддерживая друг друга, от сопки к сопке, порою рискуя сорваться в одну из неразличимых в этой ослепительной белизне расщелин. Начитавшись когда-то о снежной слепоте, Лукас старался не сводить глаз с зеленого пятна долины, лишь изредка поворачивая голову и вглядываясь в бледное, израненное лицо жены, насилу передвигающей замотанные в тряпье ноги по искореженной природными катаклизмами земле. Расстояние до спасительной зелени невозможно было оценить на глаз. Ясно было одно: этот путь - самый важный в их жизни.

Всю ночь брели они куда-то, ежась от холода и стараясь нащупать впотьмах какую-нибудь горную тропу. Ведь должны же здесь быть люди! Проклятый "Цессна" рухнул в огромный снежный сугроб недалеко от популярной горнолыжной трассы (по оценке всезнающего Лукаса), и какие-никакие отели, избушки или что-то подобное здесь должно было иметься. А если это так, то падение самолета не могло остаться незамеченным, и их наверняка уже ищут!

Карин в глубине души не разделяла оптимизма мужа, но вслух выражать свое упадническое настроение не решалась. Да и к чему? Тем более, вероятность того, что Люк прав, все же была, и она, борясь с болью в глазах, также, как и он, всю ночь всматривалась в темноту, ища огонек. С наступлением утра возможность заметить освещенное окно пропала, зато они увидели эту зеленую, озаренную солнцем долину и несколько оживились. Если бы не усталость и мучительная боль во всем теле, они наверняка сумели бы прибавить шагу, но, поскольку у Люка невыносимо болело колено (о чем он уже тысячу раз доложил), а Карин потеряла при аварии ботинки и ковыляла теперь, обвязав ступни обрывками брезентовой куртки, мысль об ускорении пришлось отбросить.

Одного не могу понять, Люк, женщина вновь начала тему, на которую они уже тысячу раз говорили, куда же все все-таки подевался пилот? Ты говоришь, что ни в самолете, ни поблизости от него этого парня не было...

Лукас взглянул на жену с легким раздражением во взгляде.

Карин, милая, я тебе уже сто раз сказал, что понятия не имею, куда пропала эта скотина. Знаю лишь, что не видел его после того, как очнулся. Полагаю, что он не пострадал и просто сбежал, чтобы не утруждать себя оказанием нам помощи. Впрочем, его труп мог завалиться куда-нибудь, добавил он после некоторого раздумья. - Было уже темно, а я, сама понимаешь, был более обеспокоен твоим состоянием, нежели местоположением этого горе-летчика.

Он отвернулся и продолжил путь. Карин молчала. Она склонялась ко второй версии Люка - о трупе - но муж предпочитал костерить парня, и она не вмешивалась. В конце концов, у них обоих было сейчас более важное занятие, чем пререкаться друг с другом из-за незнакомца.

Внезапно Карин почувствовала, как правая ее нога проваливается вниз. Она не поскользнулась - ощущение было таким, словно она угодила в замаскированную ловушку наподобие волчьей ямы. Женщина не успела перенести центр тяжести на другую ногу и рухнула во вдруг разверзшуюся справа от нее пропасть. Через секунду лицо ей залепило снегом, и последнее, что она увидела, был Лукас, который попытался было схватить ее за рукав и удержать, но оступился и полетел следом.


На сей раз сознание не оставило Карин, и она чувствовала каждым сантиметром своего и без того истерзанного тела, как катится кубарем куда-то вниз, точно подпрыгивающая на кочках тряпичная кукла. Она, как могла, подтянула ноги к животу и стала ждать смерти.

Однако вновь обошлось. Спуск, каким бы крутым он ни был, был все же спуском, а не обрывом, и через несколько мгновений, показавшихся Карин вечностью, падение кончилось. Кончился стук ее несчастных костей о выступы скал, кончился хруст ломаемых ее телом сучьев каких-то деревьев, и наступила тишина, в которую спустя пару секунд ворвался крик неведомой птицы.

Женщина осторожно разлепила глаза. Если бы сейчас оказалось, что она ослепла и перед нею лишь непроглядная тьма, она бы не удивилась. Скорее наоборот: ее удивляло, что после всего пережитого за последние сутки она все еще может двигаться, дышать и воспринимать сигналы органов чувств, пусть и ограниченно.

Но тьмы не было. Совсем наоборот - белые вершины Альп на фоне голубого неба и серые выступы небольших скал неподалеку явственно доказывали, что и зрение женщина сохранила, а представшая ее глазам цветовая гамма даже доставила ей какое-то - совершенно неуместное в данной ситуации - эстетическое наслаждение. Вновь закричала неизвестная птица, свежий воздух, пахнущий снегом и какой-то травой, наполнил легкие, а раздавшаяся секунду спустя ворчливая ругань Лукаса не оставила сомнений в том, что жизнь продолжается.

Карин! Ты в порядке?

Угу.

Черт бы побрал эти горы! Почему организаторы соревнований не отметили эти проклятые обрывы какими-нибудь флажками? Теперь нормальные люди должны проваливаться сюда, рискуя свернуть себе шею!

Было ясно, что привыкший к длительным заседаниям и пустым дебатам Лукас бурчит скорее по привычке, чем эмоционально.

Каких соревнований, Люк? Ты что-то перепутал или головой ударился при падении?

Карин попыталась подняться и была удивлена, что ей это удалось.

Ничего я не перепутал, и не надо умничать, дорогая. Думай немножко логичнее, и увидишь, насколько все просто. Раз тут где-то поблизости горнолыжная трасса, то на ней, несомненно, должны проводиться какие-нибудь соревнования, а уж коли они проводятся, то и разметка местности должна быть соответствующей. Теперь ясно?

Женщина с сомнением посмотрела на мужа.

И это ты называешь логикой, Люк? По-моему, цепь твоих рассуждений скорее шизофренична. Во-первых, никакой лыжной трассы тут может не оказаться, а твое "поблизости" составлять десятки километров; во-вторых, далеко не на каждой горнолыжной трассе проводятся соревнования, и, в-третьих, флажками обкладывают область охоты на волков, а не трассы. Вот тебе твоя логика.

Лукас ничего не ответил, но не потому, что не нашел бы аргументов, а просто по причине потери интереса к теме. Он выпрямился, кряхтя, в полный рост и осмотрелся, а секундой позже обрадовался - они, слава Богу, находились не в яме, а в ложбине, идя вдоль которой можно выйти к людям. Он был уверен, что эта природная "колея" непременно выведет их к той зеленой долине, что они видели сверху, и нужно лишь сделать еще один рывок.

Услышав это от мужа и оглядевшись, Карин также воспрянула духом и, укрепив обрывки брезента на ногах, последовала за ним. Однако прежде предстояло обогнуть какой-то холм, заметенный снегом и возвышающийся на их пути. Небольшой, метров шесть в диаметре, однако одной своей стороной упирающийся в кустарник, а другой - в скалу, так что предстояло карабкаться по склону. Подумав об этом, Карин поморщилась: ее израненное тело и отсутствие настоящей обуви делали задачу трудновыполнимой.

Лукас же, по своему обыкновению, пошел напролом, попытавшись забраться на холм, чтобы уже с его вершины подать руку жене. Он схватился за какой-то выступ и занес уже ногу, чтобы найти опору, когда "выступ" внезапно обломился, оставшись в руке мужчины куском ржавой жести. За ним осыпалась и часть снега, обнажив какую-то металлическую конструкцию.

Поняв, что холм - вовсе не холм, Лукас принялся обеими руками энергично разметать снег, пока, наконец, прячущаяся под ним штуковина не приобрела узнаваемые очертания.

Самолет! Милая, взгляни-ка! Это и вправду самолет! Должно быть, не только наш остолоп-пилот не умеет летать! Когда же он сюда рухнул?

Забыв о боли, Карин приблизилась и провела рукой по торчащему из-под снега металлу.

Совсем заржавел. Сгнил, можно сказать. Думаю, что трагедия произошла много лет назад, но никто до сих пор не нашел его. Это не прибавляет оптимизма, Люк!

Что ты имеешь в виду?

Где же твоя логика, которой ты так гордишься? Если упавший пару десятков лет назад самолет все еще не обнаружен, то это говорит в первую очередь о том, что место, где лежат обломки, не посещаемо, а может даже и вовсе недоступно людям. Иначе кто-нибудь за это время непременно уж наткнулся бы на врак.

А может, и наткнулся, да вытаскивать его отсюда не стали? Кому нужны эти обломки? Забрали людей, ну или там трупы, а самолет бросили, чтобы не тащить по горам...

Побледневшая вдруг Карин внезапно отшатнулась и испуганно взглянула на мужа.

Ты не прав, Люк. Теперь я уверена, что никого здесь не было, так как... трупы никто не забрал! Господи, какой ужас! Они так и сгнили во враке. Загляни вовнутрь!

Лукас в несколько взмахов очистил от снега почти весь левый борт самолета, и взору его предстал прижатый обломками фюзеляжа к каркасу сиденья скелет, каким-то чудом не рассыпавшийся и местами покрытый обрывками истлевшей одежды. Мгновением позже он заметил останки еще одного человека, перед смертью сидевшего справа от первого и также зажатого между кусками металла. До сих пор уверенный, что сгнивший самолет был военным и упал, будучи сбитым в воздушном бою второй мировой войны, Лукас был серьезно озадачен. "Фонари" военных самолетов располагались в длину машины, и тела погибших пилотов уж никак не могли оказаться "плечо к плечу". Сомнений не оставалось - упавший годы назад самолет был пассажирским.

Бедняги, изрек он несколько ошарашено. - Ты только посмотри, как их придавило! Интересно все же, почему их так и не нашли? Если бы я знал, в каком году случилась трагедия, то мог бы строить какие-то предположения на этот счет.

Не сомневаюсь, откликнулась Карин, знавшая склонность ее мужа к построению теорий. - Только сейчас нам, боюсь, это все равно не помогло бы. Даже обладай мы полной информацией об этой трагедии, то не оказались бы в безопасности. Думаю, нам лучше не терзаться этими вопросами, а обойти врак и попытаться дойти до какого-нибудь обитаемого места, если это возможно.

Однако Лукас, казалось, колебался. Доводы супруги были, разумеется, неоспоримы, но что-то - какая-то мысль или идея - не позволяло ему тронуться в путь.

Послушай-ка, Карин... А тебе интересно было бы узнать, кем были эти люди, как они выглядели, какого возраста...

К чему это сейчас, Люк? - с плохо скрываемым раздражением в голосе перебила его женщина. - Ты что, собираешься стоять здесь и строить догадки? До тебя не доходит, что мы сами можем погибнуть в этой горной глуши?

Постой, постой! Не нервничай так, пожалуйста! Помнишь, я рассказывал тебе об экспериментах моего приятеля-антрополога по определению внешнего вида человека по его черепу? Ему удалось добиться весьма ощутимых результатов, и он даже, насколько я знаю, выполняет теперь судебные заказы в этой области... Я готов поклясться, что ему не составит труда изготовить точные портреты погибших, к тому же, по-человечески мы просто обязаны поспособствовать тому, чтобы семьи этих несчастных наконец узнали правду об их гибели и...

Ты что, спятил? - Карин готова была сорваться на крик. - Ты предлагаешь мне оторвать трупам головы и тащить их с собой невесть какое расстояние, чтобы потом предъявить их неизвестно кому?

Нет, милая, тебе не предлагаю, я все сделаю сам.

С этими словами Лукас, поднатужившись, перегнулся через край ржавой дверцы и потянулся к первому скелету.


III


Едва доктор Убертус, главный врач университетской психиатрической клиники, переступил порог возглавляемого им учреждения, как жизнь больницы закипела с новой силой. Людишки, от мала до велика, зашевелились, забегали и начали активно создавать видимость труда, делая клинику все больше похожей на муравейник. Каждый нашел, наконец, чем ему заняться, и даже табун чешущих в курилке языки медсестер распался на составные части, и каждая кобылица поскакала в свое отделение.

Доктор Убертус удовлетворенно хмыкнул и нарочно остановился возле большого зеркала в вестибюле, чтобы, глядя в него, степенно огладить торчащую лопатой аккуратную бороду и упиться своей маленькой властью. Доктору нравилось, что подчиненные чтут и боятся его (разницы между двумя этими понятиями он не ведал), и репутацию больницы как грозного учреждения он целиком и полностью приписывал своим стараниям. Убертус гордился тем, что "не дает спуску всем этим лодырям", а пущенный им самим слух о его якобы исключительных психотерапевтических способностях добавлял последний штрих к портрету "авторитетного человека, у которого выборы в местный депутатский корпус всегда в кармане", как он любил повторять за рюмкой в своем гольф-клубе.

Снисходительно улыбнувшись засуетившейся при виде его молоденькой секретарше, главный врач прошествовал в свой кабинет и, оставив на вешалке у входа плащ, шляпу и зонт, привычно откинулся на спинку приятно пружинящего кожаного кресла, готовясь приступить к руководству клиникой в полную силу. Сейчас сыграет, включаясь, свою занудную мелодию компьютер, секретарша принесет чашечку убийственно крепкого эспрессо, а через четверть часа нарисуются с докладом оба ночных дежуранта, чтобы ввести его в курс произошедшего за ночь. Они быстренько перечислят всех принятых за половину суток бабок и алкоголиков, посетуют на "невозможность работать с нашим персоналом" и, успокоенные его дружескими одобрениями, отправятся восвояси. Затем он разберет пару жалоб оборзевших родственников безумных пациентов, позволит двум или трем коллегам-профессорам дозвониться до него по телефону и немного полебезит перед кем-нибудь вышестоящим из правительства округа, после чего настанет время обеда. Отдохнув, он сделает обход (черт возьми, вечно по четвергам этот обход!), полистает свежие истории болезни и закончит день в работе с бумагами, если не придумает до того времени какую-нибудь конференцию, на которой ему необходимо быть. В общем, ничего нового не произойдет.

В дверь легонько постучали.

Входите, входите! - разрешил Убертус, прихлебывая кофе. - Ну, как ночка?

Парень лет тридцати с небольшим и розовощекая, похожая на колобок женщина неопределенного возраста вошли в кабинет и привычно заняли места на другом конце длинного стола для конференций, стоявшего перпендикулярно рабочему столу шефа.

Женщина, по виду явно невыспавшаяся, по-деловому быстро и не отклоняясь от сути отрекомендовала принятых за ночь пациентов, среди которых не нашлось ни одного по-настоящему интересного. Да у нее и не могло быть ничего интересного - мать троих "разнокалиберных" детей, она делала свою работу четко и ровно, словно укладчик плитки, не выходя за рамки своих непосредственных обязанностей и тщательно моя руки после окончания смены. А сразу после того, как за нею захлопывалась дверь больницы, она начисто забывала о том, что является врачом, и уж во всяком случае не тревожилась за судьбы своих пациентов. Наверно, так и надо.

Парень же - приземистый, плотный очкарик, являлся полной противоположностью своей коллеги. Несмотря на пятилетний стаж работы, он все еще не утратил живого профессионального интереса к каждому отдельному случаю, рылся почем зря в выисканной где-то экзотической литературе по психиатрии, ночевал в лаборатории сна и каждому вновь поступившему проводил полное медицинское обследование, заставляя высовывать язык и проверяя рефлексы во всех срамных местах. От этого молодой доктор не мог отказаться несмотря ни на какие уговоры, а между тем такая тщательность нещадно воровала его время, и Убертус, во избежание "пробок" в приемном отделении, определил парню дежурство по клинике, то есть ночную заботу об уже принятых пациентах. Тот, впрочем, и тут перестарался, проводя среди ночи обходы и не давая сна медсестрам, но это уж было полбеды.

Ну, с поступлениями все понятно. А что там по больнице? - делая вид, что записывает информацию, Убертус нарисовал в блокноте большую задницу.

Доктор Коршовски - так звали молодого усердного врача откашлялся, расправляя перед собой мелко исписанные листы с приготовленным за ночь докладом по общей ситуации.

"Ну, сейчас начнется, чтоб тебя... Почему ты не стал школьным учителем? Там такое занудство пришлось бы кстати!" подумал шеф и заштриховал задницу в блокноте.

Вчера вечером, в двадцать один час двенадцать минут, мне позвонила сестра Алиса из отделения двадцать - С и доложила, что у больной Торсани поднялось диастолическое давление до ста двадцати миллиметров ртутного...

Ты что, издеваешься надо мной? не выдержал Убертус и раздул ноздри. С твоим резонерством мы никогда не закончим! На хрена ты мне все это рассказываешь в таких подробностях? Или ты думаешь, что я измеряю давление на водном столбе?

Нет конечно, господин Убертус, ничего подобного я не думаю, однако мне хотелось бы предоставить Вам полную информацию о случившихся за ночь инцидентах, тем более, что Вы сами велели мне это сделать. Если же я упущу что-нибудь существенное, то, боюсь, картина моего ночного дежурства может исказиться и...

Поймав свирепый взгляд главного врача, Коршовски осекся и быстро закончил:

В общем, давление мы поправили, затем Алиса позвала меня еще раз в связи с подозрением на инфаркт у другой пациентки, которое ни на ЭКГ, ни тропонин-тестом не подтвердилось, а ночью я переложил одного больного с четвертого этажа в хирургию для удаления желчного пузыря, как мне думается. Врач неотложки не хотел его брать, но я настоял, и он, возможно, будет жаловаться. Реанимационные мероприятия госпожи Брок из восемнадцатого отделения были захватывающими, но безрезультатными. Через положенных три часа я установил трупные пятна и выписал свидетельство о смерти для похоронного бюро и ЗАГСа, родственникам сообщил. Новенький алкоголик пытался удрать и вывихнул себе ногу - пришлось позаботиться о нем. Более ничего не стряслось.

Молодец, другое дело! - похвалил хозяин кабинета довольным тоном. - В следующий раз так же ожидаю от тебя отчета по существу, не то отдам тебя самого на растерзание психологам, чтобы они тебе мозги промыли. А то начинается: Алиса и тому подобное... Какое мне дело до того, как звать медсестру? Так что давай-ка, парень, возвращайся из страны чудес и занимайся делом!

Убертус поерзал в кресле, ища удобную позу.

Кстати, а что ж это у тебя только сердечные да желчные дела на повестке дня? Мы все же психиатрическая клиника, и нас в первую очередь должны интересовать другие симптомы.

Тут все спокойно, господин Убертус. Два-три психомоторных возбуждения, которые мы сразу купировали, да попытка суицида, так что сегодня в течение дня забежит дежурный судья, чтобы задним числом разрешить инъекции нейролептиков и фиксацию, которую пришлось провести, а больше ничего. В общем, ночь прошла спокойно, словно в склепе.

Да? - Убертус поражался врачебной одержимости этого парня. Перевод пациента в другую больницу, смерть с горой формуляров для заполнения, инфаркты, буйства, вывихи, попытка самоубийства... и он называет это "спокойной ночью"? Изрек бы это кто другой, главный врач принял бы его слова за сарказм измученного человека, но этот говорил совершенно серьезно.

- Кому ж это у нас на сей раз не хотелось жить? Опять этой чертовой истеричке из двадцатого - С? Она же, вроде, под монитором, или сестры опять дрыхли?

Нет, господин Убертус, дамочка на сей раз не тревожила. Рыдала, правда, с вечера, но потом уснула. Вскрыться в ванной пытался тот мужчина, антрополог, что был доставлен позавчера с подозрением на дебют шизофрении. Ну, тот, что сначала без умолку говорил, а вчера целый день молчал, словно воды в рот набрал, помните?

М-м-м-м... припоминаю... это не тот ли, что терроризировал каких-то пожилых женщин, да так, что им пришлось спустить на него собаку?

Совершенно верно, доктор! Псина так повредила ему руку, что его сначала доставили в хирургию, а потом уже, с полицией, к нам.

А может, у него все же алкогольный делирий?

Печеночные параметры и карбогидрат-дефицитный трансферрин в норме, из чего можно сделать вывод, что регулярный и чрезмерный прием алкоголя не имеет места.

Бензодиазепиновый?

Исключено. В крови вообще нет следов ни медикаментов, ни наркотиков.

Помолчали. Каждый из присутствовавших мысленно нарисовал себе необычное, перекошенное страхом небритое лицо этого странного пациента, рассказывающего в своем бреду истории столь вычурные, что не оставалось сомнений - это очень редкий случай помешательства, который, быть может, поможет молодому честолюбивому доктору Коршовски закончить свою научную работу и стать профессором. Однако следует быть начеку - если попытки суицида будут повторяться, то недолго и потерять материал для исследований!

Ну, а теперь он как? Пришел в себя?

Спит. Зуклопентиксол подействовал быстро, и возбуждение удалось купировать. Я велел ввести ему пролонгированный препарат, так что можно рассчитывать на спокойствие в течение суток. От галоперидола я отказался, чтобы не пришлось нивелировать побочные эффекты, а зуклопентиксол все же действует помягче.

Ясно. У каждого свои предпочтения. Как надолго ты хочешь его заточить?

Смотря по состоянию. Во всяком случае, на то время, пока сохраняется опасность суицида. Да и, честно сказать, хотелось бы разобраться, что к чему, поговорить с родственниками и услышать от самого больного историю развития психоза.

В твоих намерениях я и не сомневался, пробурчал Убертус и допил остывший кофе. - Когда ты намерен начать?

Как я уже сказал, ночь была спокойной, и я нисколько не устал, так что если Вы подпишете для меня приказ остаться на службе "по производственной необходимости", то я с удовольствием начну обследование сразу после того, как этот человек проснется.

Тебя могила исправит, Коршовски... Ну, где там твой формуляр? Ты его, разумеется, уже заполнил?


IV


Через час следящая за монитором медсестра доложила, что Алекс Шписс - а именно так звали заинтересовавшего врачей пациента - пришел в себя. Лямки с его рук и ног давно сняли, поэтому он смог сесть на край кровати и оглядеться. Пока было неясно, вспомнил ли он то, что произошло ночью, но вел он себя вполне сносно и признаков психомоторного возбуждения более не выказывал. Ничего не обнаружив на прикроватной тумбочке, человек встал и, чуть покачиваясь, направился к двери в палату. Убедившись, что она заперта, он зашел в туалет и долго пил прямо из крана над раковиной, затем освежил лицо и тщательно вымыл шею, словно собирался надевать белую рубашку. Пригладив влажной ладонью растрепанные после сна волосы и поморщившись при виде трехдневной щетины на щеках, он вернулся к кровати, но не лег, а принялся шарить в тумбочке, ища что-то. Не найдя искомое, он коротко нажал на кнопку вызова персонала и, отойдя к окну, застыл. Вся его поза выдавала царившее в душе отчаяние и сумятицу: он ссутулился, втянул голову в плечи и не замечал, что стоит босяком на холодных кафельных плитках. Перебинтованную после укуса собаки правую руку он, щадя, чуть поддерживал левой.

Когда через одну-две минуты дверь палаты открылась и появилась медсестра, пациент вздрогнул, словно выдернутый внезапным шумом из мира грез и повернулся.

Как вы себя чувствуете, господин Шписс? Вы долго спали и, должно быть, голодны? До обеда еще два часа, но я велела оставить Вам кое-что из завтрака. Желаете кофе или чай?

Больной медленно покачал головой.

Нет, благодарю вас, я не голоден. Прошу Вас лишь вернуть мне мои сигареты и зажигалку, я покурю на балконе.

Пришла очередь медсестры качать головой.

Сожалею, господин, но на балкон вы пока выходить не можете. Я буду выдавать Вам по одной сигарете из Вашей пачки, но курить вам придется в специально отведенной для этого комнате, в присутствии кого-то из персонала.

Почему такие сложности?

Не расстраивайтесь на этот счет. Просто суицидальные пациенты находятся у нас под более бдительным наблюдением и любые предметы, годящиеся для того, чтобы причинить вред себе или окружающим, должны быть у них изъяты. С балкона можно спрыгнуть вниз, а сигаретой нанести ожог, поэтому меры предосторожности необходимы. Но как только доктор исключит опасность агрессии и разрешит Вам покинуть палату наблюдения, все эти ограничения будут сняты.

Шписс кивнул головой в знак того, что понял объяснение и смирился со своей участью, и покорно проследовал за подошедшим санитаром в курилку, где в плотной завесе табачного дыма выкурил одну за другой три сигареты. Он был неразговорчив, на вопросы санитара отвечал односложно и смотрел большей частью в одну точку. Сидя на табурете, он уперся локтями в колени и понурил голову, приняв совершенно несчастный вид. Докурив, он долго гасил в пепельнице окурок, обжигая пальцы, затем встал и попросил отвести его обратно в палату. Обычных вопросов изолированных пациентов из серии "когда придет доктор?" или "на каком основании меня здесь заперли?" он не задавал, так что у сопровождавшего его санитара создалось впечатление, что собственная судьба этого странного малого больше не интересует.

В палате Шписс вымыл руки и приправил постель, на которую тут же и лег, заложив здоровую руку за голову. Наблюдавший за всем этим по монитору доктор Коршовски решил, что время настало, и попросил персонал привести пациента в кабинет главного врача (Убертус также изъявил желание присутствовать). Помимо этих двоих в кабинете находилась одна из молодых практиканток, искренно восторгавшаяся методами работы и знаниями Коршовски.


Несколько минут спустя в кабинет вошел пациент, спокойно и уверенно, словно проделывал это каждый день. Ни в движениях его, ни во взгляде не было и намека на агрессивность, но и понурая апатия, которую он демонстрировал после пробуждения, не являлась более его отличительной чертой. Он деловито переступил порог, как это делают, входя в какое-нибудь учреждение, и уселся на первый подвернувшийся ему стул, приняв ничем не примечательную позу. Он успел причесаться и выглядел теперь довольно сносно, несмотря на щетину, избавиться от которой ему удастся лишь после отмены "закрытого" режима, когда он сможет получить бритву.

Понаблюдав некоторое время за жестами и мимикой вошедшего, доктор Коршовски начал беседу.

Здравствуйте, господин Шписс. Мое имя Коршовски, а рядом со мной мои коллеги доктор Убертус и Лина. Если не возражаете, для начала я хотел бы задать Вам несколько так называемых организационных вопросов...

Здравствуйте, доктора и вы, Лина. Давайте как можно скорее покончим с формальностями. Я знаю, о чем сейчас пойдет речь, поэтому сразу подпишу, что я согласен на обследование и лечение, разрешаю рассказывать обо мне другим вашим коллегам и не имею ничего против того, что эта милая девушка будет записывать наш разговор на диктофон. О том, что эта запись будет использоваться исключительно внутри этого учреждения, и о том, что я имею право не говорить на темы, которые мне неприятны, я оповещен. Ведь именно эти "организационные вопросы" хотели вы мне задать, доктор Коршовски?

Тот не мог не улыбнуться.

Вы угадали, господин Шписс. Но теперь, когда вы так ловко перевернули все с ног на голову, в этом нет необходимости. Лина даст Вам бумагу на подпись.

Пациент не глядя расписался в местах, указанных ему разноцветным ногтем Лины, и вновь поднял голову на Коршовски.

Я ранее не бывал в психиатрических клиниках, если вы об этом хотите спросить, но все эти процедуры одинаковы в любом отечественном лечебном учреждении, оттого я и знаком с ними. Кстати, благодарю Вас за вовремя сделанную мне инъекцию, приведшую меня в чувства. Признаться, мне стыдно за безрассудство моего ночного поведения и прежде всего потому, что я мог погибнуть, так и не докопавшись до истины, что было бы обиднее всего. Вы можете, разумеется, считать меня сумасшедшим и даже прилепить мне ярлык шизофреника, но это ничего не изменит. Мне же нужно совсем немного - постичь суть произошедшего со мной или же убедиться, что суть эта непостижима. Если же вы думаете, что с помощью медикаментов отнимете у меня память и заставите перестать думать об этом чертовом трюке, то Вы ошибаетесь, доктора. Бреда же в моих мыслях не более, чем в Ваших, и лечить тут нечего. А коли Вы тут такие умные, то сможете, безусловно, открыть мне истину после того, как выслушаете мою историю. Ну, так как?

Коршовски и Убертус понимающе переглянулись. Сколько раз уже слышали они нечто подобное от пациентов, мозг которых был просто поедаем злыми собаками - симптомами шизофрении, сколько проникнутых болезненным бредом откровений узнали они от своих подопечных! Ведь бред, в конце концов, тем и отличается от идеи-фикс, что неподвластен ни рассудку, ни логике, ни переубеждениям, сколь бы последовательными и подкрепленными доказательствами они ни были. И лишь открытые в пятидесятых годах прошлого века нейролептики позволяли привести разрушенное восприятие реальности этих людей в мало-мальски удобоваримый для общества вид.

Ну, что ж, господин Шписс, мы ведь для того и пригласили Вас сюда, чтобы разобраться, насколько Ваше состояние болезненно, дружески распахнув ладони ответил Коршовски. - Быть может, Вы и впрямь лишь неверно истолковали для себя какое-то неизвестное вам явление, и ни о каком психозе тут речи не идет! Кстати, насколько все это опасно? Не желаете ли Вы, случаем, предпринять какие-либо меры для спасения... мира или человечества?

Он перегнул, и Убертус бросил на коллегу предостерегающий взгляд. Пациент мог заподозрить издевку в словах Коршовски и вновь впасть в буйство. Однако ничего такого не произошло. Шписс лишь чуть улыбнулся и ответил:

Я понял вашу мысль, доктор. Но, пожалуйста, не беспокойтесь - до этой степени сумасшествия я еще не дошел. Да и то, что я хочу рассказать, никаким образом никого не задевает - даже, пожалуй, меня самого, и никакой опасности, насколько я могу судить, не представляет. Мало того, я и в самом деле не исключаю той версии, что психически болен, но прошу вас перед постановкой окончательного диагноза разобраться, что̀ во всей этой истории правда, а что̀ - болезненные фантазии. Можете Вы мне это обещать?

Разумеется, господин, разумеется, подал голос Убертус. Я - глава этой клиники и не допущу, чтобы кто-то чувствовал себя нами обиженным.

Хорошо, Шписс пригладил волосы. - Тогда слушайте.


V


"Как Вам, должно быть, уже известно, во второй половине девяностых годов прошлого столетия я изучал провинциально-римскую археологию и антропологию в Инсбруке и был настолько увлечен избранной мною наукой, что не нуждался ни в комфорте, ни в деньгах. Все мои скромные доходы я тратил на книги, которые не мог отыскать в библиотеках, и снаряжение для археологических экспедиций, членом которых неизменно являлся. Каждое лето и начало осени я проводил в походах, был занят раскопками и исследованиями, а зимою не пропускал ни одной научной конференции на интересующие меня темы, проходившей в Европе. Впрочем, все это не так важно и прямого отношения к приведшим меня сюда обстоятельствам не имеет, однако Вы должны знать, что я, на основании своего опыта в поисках таинственного, не так уж слаб характером и душою, чтобы позволить всякого рода неожиданностям выбить меня из колеи и заставить бредить. То, что нам иной раз случалось находить в наших экспедициях, и трудности, которые пришлось преодолевать, сделали из меня человека скорее невосприимчивого к чудесам и скупого на фантазии. Потому я и настаиваю на том, что рассказ мой о событиях последних дней - чистейшая правда, а не болезненный симптом.

Извините, что отвлекся. Так вот, постепенно я угомонился, насытился дорожными приключениями и пришел к мысли, что пора устраивать и материальную сторону моей жизни, то есть позаботиться о достойном месте работы. Поскольку, как Вы сами понимаете, специальность моя достаточно редкая, я вряд ли имел шансы на так называемом "свободном рынке" и вынужден был искать свой хлеб при каком-нибудь научном учреждении. Однако хоть я и мог похвастать блестяще защищенной диссертацией, образцовой дисциплинированностью и достаточной для ученого скромностью, в Инсбруке мне места не нашлось: руководство университета предпочло не занимать единственную свободную вакансию иностранцем, и я вынужден был покинуть полюбившийся мне город, удовольствовавшись столь же горячими, сколь и лицемерными, заверениями моих бывших коллег-профессоров о готовности "дружить со мной научно и не терять контакта".

Некоторое время я был без работы и подумывал уже о переквалификации, когда мне повезло: в университете Вюрцбурга освободилось место в одной из антропологических лабораторий факультета культуры и географии, и тот, кто отвечал за набор сотрудников, наткнулся на мою анкету. Меня пригласили на собеседование, и неделей позже я уже состоял в штате, имея возможность не только снять квартиру поприличней, но и заняться тем, что меня интересовало.

Должен сказать, что во время раскопок и при изучении найденного более всего привлекали меня не вещи, характеризующие исследуемую эпоху, навроде наконечников от стрел или бесконечных осколков всяких там глиняных горшков, а человеческие останки, кости. Мысленно я всегда пытался представить себе внешность тех людей, черепа которых держал в руках, нарисовать образ того мужчины или той женщины, что когда-то, как и я, были жителями этой планеты, передвигались, разговаривали и заботились о ежедневных пустяках, а теперь вот служат своим любопытным потомкам материалом для исследований. Эти мысли полностью поглощали меня, я мог целую ночь напролет разглядывать какой-нибудь мало-мальски сохранившийся череп, гадая, какой формы были у этого человека уши, и имел ли он сросшиеся брови. Я стремился рассмотреть в мертвых костях прошлую жизнь, душою прочувствовать ту эпоху, к которой они принадлежали. Опасаясь недоумения со стороны сокурсников и ученой братии, я никому не рассказывал о своих мыслях - ну, разве только вскользь - и мечтал лишь об одном - получить возможность проводить серьезные исследования в этом направлении.

Не могу выразить, как рад я был выпавшей мне удаче! Работа в антропологической лаборатории позволяла мне заниматься именно тем, о чем я мечтал, и, даже если днем я должен был делать что-то другое, то вечера и ночи были в моем распоряжении, как и все оснащение нашей лаборатории. Начальник кафедры был человеком боязливым, но податливым и не воспрещал мне этого, так как работу свою я знал хорошо, нареканий не имел, а стремление к науке всегда приветствуется.

Я опущу в своем рассказе период бесплодных попыток добиться желаемой информации от костей и черепов, за который я перепробовал все возможное и исчерпал свою фантазию, изобретая все новые и новые способы исследования. Я с великим тщанием изготавливал зарисовки, малевал эскизы и делал слепки, надеясь получить первоначальный облик тех, чьи останки попадали мне в руки, однако никогда не был удовлетворен результатом. Определение расы и пола человека по форме его черепа давно уж было, что называется, "отшлифовано" и использовалось в различных областях знаний, начиная от истории и заканчивая криминалистикой, но не этого мне хотелось. Я надеялся изобрести способ восстанавливать точный облик персоны, в мельчайших его деталях. Мне мечталось получать слепки такого качества, чтобы возможным стало даже различать близнецов друг от друга, не говоря уж о просто похожих между собой особях. Пробившись несколько лет в бесплодных научных судорогах, я уже почти отчаялся, когда судьба пошла мне навстречу, развивая компьютерные технологии.

На одной из рождественских служебных вечеринок я, спасаясь от скуки, разговорился с молодым программистом по имени Жак, также горящим желанием сделать что-то необычное в своей профессии и не желающим подаваться в модные ныне компьютерные дизайнеры или хакеры. В свободное время он занимался созданием обучающих программ и интеллектуальных игр, на службе же трудился в отделе электронной обработки данных, создавая видимость собственной необходимости. Когда я, побужденный хмелем выпитого, поведал ему о своих разработках и трудностях, Жак очень воодушевился и сказал, что идея моя кажется ему интересной, и он с удовольствием поможет мне в ее реализации. На мой вопрос, каким образом он сможет это сделать, парень ответил, то основные компоненты требуемой компьютерной программы уже "засветились" у него в мозгу, и, как только он ее напишет, то даст мне знать. Итак, он дал мне новую надежду, и мой начавший было блекнуть энтузиазм разгорелся с новой силой.

Не стану утомлять вас подробностями разработки программы и доведения ее до зрелого состояния, равно как и нюансами моих дискуссий с руководством факультета по поводу финансирования некоторых "проблемных аспектов" моей идеи, как, к примеру, приобретение лазерного сенсора и заказ специальной камеры-шлема, в которую я собирался помещать исследуемые черепа. Важно лишь то, что я смог-таки убедить наших бюрократов в реальности и полезности нашего с Жаком изобретения, а поскольку требуемая сумма не была такой уж большой, я ее получил.

Когда я закреплял в камере-шлеме первый череп, я был вне себя от волнения, а после того, как на мониторе появился четкий, во всех деталях, портрет скуластого человека азиатской наружности, я просто обезумел от радости. Куда было моим глиняным слепкам до современных технологий! По мельчайшим, микроскопическим повреждениям черепа программа распознавала даже шрамы и следы фурункулов на лицах этих людей и, как мне показалось, даже выявляла и отображала наиболее частые их эмоции. Поскольку процесс создания изображений, по сути, напоминал изготовление посмертных масок, пусть и цифровых, Жак назвал свою программу просто "Слепки". Под этим названием он ее также запатентовал и выставил на рынок, однако, учитывая высокую специфичность изобретения, миллионером пока не стал. Криминалистическим лабораториям не хватало подтверждений действенности конструкции, и до получения оных они предпочитали воздерживаться от траты денег".


Тут Шписс попросил налить ему стакан воды из графина, а доктор Коршовски, воспользовавшись паузой, неожиданно подтвердил правдивость его повествования, рассказав, что читал статью об этом изобретении в одном из журналов по криминалистике. Автор статьи, правда, не упоминал имен изобретателей, но, быть может, Коршовски просто не обратил на них внимания. Напившись, антрополог поблагодарил практикантку и, отставив стакан, продолжил свой рассказ.


"Так вот, все это была лишь предыстория, рассказанная мною для того, чтобы Вы могли себе представить, какими возможностями я обладал, когда все это случилось. Система, состоящая из камеры-шлема с лазерным сенсором и программы обработки полученных данных, работала без перебоев, позволяя мне получать отличные результаты. Наигравшись вдоволь, я перешел к серьезным работам по антропологии и опубликовал несколько статей в научных журналах, но это к делу не относится.

Субботним утром, несколько дней назад, в моей квартире раздался звонок. Я только что проснулся и был удивлен столь ранним визитом, так как никого не ждал, а время было неподходящим даже для посыльных и почты. Мое удивление возросло, когда в динамике домофона я услышал голос одного моего приятеля, Лукаса Барлоу, с которым играл время от времени на бильярде и встречался на вечеринках. Он трудился инженером на какой-то фирме и был, в общем, неплохим парнем. Я ничего не имел против того, чтобы выпить с ним чашку кофе или бутылку пива в субботу, однако предпочел бы, чтобы встреча состоялась в подходящее время и после телефонного звонка, а не ранним утром, когда я еще стою в трусах и лишь подумываю о душе. Вы понимаете меня?

Люк был не один. Когда я открыл дверь, то увидел за его плечом Карин, его подругу, с которой они собирались пожениться. До этого я видел ее лишь несколько раз, но девушка, помнится, произвела на меня большое впечатление как своей манерой держаться, так и зрелыми рассуждениями на довольно необычные для слабого пола темы. Она работает не то психологом, не то психиатром в одной из клиник и могла бы быть вашей коллегой. Помню, Лукас очень хвастался успехами своей невесты, но мало обращал на нее внимания, что для него характерно. Как я уже упоминал, он неплохой парень, но довольно эгоистичен и чересчур увлечен собою.

Впустив гостей в квартиру, я предложил им пройти в гостиную и выпить чего-нибудь, пока я привожу себя в порядок. Увидев мою взъерошенную голову, Лукас несколько смутился и попросил прощения за ранний визит, сказав, что никогда не позволил бы себе такой бестактности, если бы не важность и срочность дела, которое он ко мне имеет. Это заинтриговало меня, и спустя десять минут я присоединился к молодой паре, сварив кофе и поздравив их с состоявшимся несколько дней назад бракосочетанием, о котором они мне только что поведали. Я шутливо пожурил их за то, что не был приглашен на свадьбу, и они, смеясь, ответили, что непременно сделают это в следующий раз.

Установив таким образом непринужденную атмосферу, я принялся потчевать гостей шоколадными кексами и "Сникерсом", в ожидании того момента, когда Лукас соизволит заговорить о своем срочном деле. От меня не укрылось, что оба они - Карин в большей степени, чем ее муж - покрыты отцветающими синяками и ссадинами, которые они пытались скрыть под одеждой или слоем пудры. Это обстоятельство усилило мое любопытство, но я терпел и ничего не спрашивал. Наконец, вздохнув и переглянувшись с женой, Барлоу поведал мне об их неудавшемся свадебном путешествии и тех испытаниях, что выпали на их долю в Альпах. Маленький самолет, на котором они вылетели из Фильсхофена на один из горных южнотирольских курортов, стал жертвой непогоды и потерпел крушение. Какое-то чудо спасло их, позволив отделаться ссадинами и ушибами, и Карин, улыбаясь, рассказала мне, как, оставшись без обуви, обматывала свои ноги обрывками брезентовой куртки пилота, тело которого так и не было ими обнаружено. Израненные, они брели всю ночь и половину следующего дня по снегу, ориентируясь на видимый вдалеке клочок зелени, и даже провалились в какое-то ущелье, второй раз чудом выжив. Теперь они говорили о своих приключениях с ноткой веселости в голосе, подтрунивали друг над другом, вспоминая свой тогдашний страх, и произвели на меня неизгладимое впечатление своей выдержкой и умением бороться. Эти-то качества и позволили им в конце концов достичь цивилизации - изможденные и едва стоящие на ногах, они достигли той зеленой долины, что служила им ориентиром, и единственного расположенного там горного пансионата, откуда и была вызвана помощь. Карин все время теряла сознание, и врачам пришлось изрядно повозиться с ней, Лукас же, который чувствовал себя несколько лучше, заботился, по собственному признанию, о том, чтобы не потерять свою завернутую в тряпичный узел находку. На мой вопрос, о какой находке он говорит, парень рассказал мне о найденных ими в одном из ущелий останках самолета, потерпевшего крушение - судя по ржавчине и находящимся в нем скелетам - несколько десятилетий назад и до сих пор ни кем не обнаруженного. С помощью супруги он постарался описать мне самолет во всех деталях, и я смог подтвердить его предположение, что речь идет, скорее всего, о частной прогулочной машине, и уж во всяком случае, не о военном аппарате времен второй мировой войны. Я также в полной мере разделил его точку зрения о прискорбности того факта, что родственники погибших так и не узнали об их судьбе и не смогли похоронить тела. Я был согласен с тем, что ритуал прощания с умершим позволяет внутренне "закрыть тему" и жить дальше, в случае же неясности мысли об этом никогда не покидают близких, а порою и мучают.

Лукас выразил радость по поводу того, что я его понимаю и перешел к изложению своей просьбы. Поскольку-де он человек сердобольный и желал бы помочь родственникам несчастных погибших избавиться от мук неизвестности, он просит меня произвести исследование принесенных им черепов на "том аппарате, о котором я ему рассказывал" и получить электронные слепки, а проще говоря - портреты жертв катастрофы, с тем, чтобы потом разместить эти изображения во всех мыслимых средствах массовой информации, где они смогут быть опознаны членами их семей. С этими словами он осторожно вынул из большой полотняной сумки (такой, знаете, с которыми хозяйки обычно ходят на крестьянский базар) два прекрасно сохранившихся человеческих черепа, каждый из которых был обернут тряпицей, и поставил их передо мной на стол. Заметив, что я заинтересовался его историей и разглядываю черепа с видимым любопытством, он расслабился и откинулся на спинку дивана.

Знал бы ты, чего мне это стоило, Алекс! Жена мне всю плешь проела из-за того, что я все же решился забрать черепа, - он протянул руку и весело потрепал Карин по плечу. - Я же объяснил ей, что, невзирая на наше собственное невзрачное положение, наш долг - разгадать загадку той авиакатастрофы и установить личность погибших. Думаю, теперь и она не жалеет о том, что я тогда оказался непреклонен и взял их с собой. Не правда ли, зайка?

"Зайка" кивнула, но вид у нее был почему-то нерадостный: то ли потому, что муж прибег в обращении с ней к зоологическому термину, то ли ситуация в целом ей не нравилась. Сцепив пальцы обеих рук, она похрустела суставами и уставилась куда-то в угол. Меня же, признаться, уже захватил азарт исследователя, и я предпочел бы сейчас же отправиться в лабораторию и начать процесс идентификации Лукасовых находок, нежели продолжать болтать с ним о всяких пустяках. Мне кажется, что гость мой понял это и, одним глотком допив свой кофе, начал благодарить меня за отзывчивость и прощаться. Мы условились, что я сразу же дам ему знать, как только получу результаты, и он без промедления займется размещением снимков в газетах. Мне показалось, что его собственная роль во всей этой истории занимает Лукаса куда больше, нежели возможность кому-то помочь, и ему доставляет истинное удовольствие употреблять по отношению к себе слова "сердобольный" и "заботливый", но меня это никаким образом не задевало. Парнем он был неплохим, а его просьба совпадала с моими собственными интересами, так что я искренне поблагодарил его за находку и, проводив, тут же начал собираться.


VI


Установив один из черепов в камере-шлеме (название это намертво приклеилось к внешней части конструкции), я произвел необходимые манипуляции, отстроил лазер и включил компьютер. В лаборатории, кроме меня, никого не было, да я и не нуждался в помощниках - обслуживание системы было простым и не требовало более двух рук. Запустив программу "Слепки", я подождал, пока она установит контакт с камерой-шлемом, и кликнул на "Обработать". Лазерный луч пришел в движение и медленно, миллиметр за миллиметром, начал исследовать поверхность кости, регистрируя мельчайшие особенности. На мониторе появился сложный график с множеством разноцветных волн - до окончания процесса пройдет добрый час, и лишь потом программа преобразует полученные сигналы в картинку. Тупо сидеть у компьютера и ждать не имело смысла, и я решил использовать это время для других дел, которых всегда достаточно в лаборатории. Помню, я привел в порядок папки с протоколами вчерашних опытов (небрежность младших сотрудников всегда раздражала меня) и просмотрел кое-какие материалы из архива. Среди них оказался один интересующий меня документ, которым я настолько увлекся, что чуть было не пропустил мимо ушей призывный писк моего аппарата, сообщающий, что исследование окончено и слепок создан. Желая непременно довести работу с документом до конца, я не пошел к монитору, а лишь быстро поменял черепа в камере-шлеме и, запустив с помощью дистанционного управления новый процесс обработки, вернулся к своему занятию. Может показаться странным, что я сию же секунду не бросился рассматривать полученное изображение, но в последнее время я исследовал такое количество черепов и получил столько слепков, что индивидуальные черты того или другого мертвеца не представляли для меня особого интереса - гораздо больше меня заботила общая антропологическая статистика, лежащая в основе моей очередной научной работы. Разве мог я знать тогда, какие перемены в моей судьбе свершаться из-за этих двух особей, чьи головы мне довелось проанализировать в этот несчастливый день? Мог ли я предполагать, что окажусь из-за них в вашем... учреждении?

Так вот, когда я услышал второй сигнал, я отложил материалы в сторону и пошел посмотреть на результаты работы программы. Включив параллельный вывод изображения, я несколько секунд ждал, пока они откроются, а еще через секунду меня словно парализовало - с экрана монитора на меня смотрели Лукас и Карин Барлоу. Не могло быть никаких сомнений в том, что это именно их свежие, молодые лица, точно такие, как я созерцал их пару часов назад за чаепитием в моей собственной квартире. Мне показалось, что я вижу даже лукавый блеск в глазах Люка и различаю легкую грустинку во взгляде его жены. Программа угадала даже цвет волос и форму причесок, что при исследовании кости было невозможно, и я, пораженный увиденным, никак не мог собрать воедино тысячи одновременно возникших в моей голове мыслей. Вы думаете, доктора, что я сию же секунду поверил в истинность происходящего и развил свою убежденность в бредовую идею? Напротив! Первым делом я попытался отыскать рациональное объяснение тому, что видел - от сбоя системы до собственных оптических галлюцинаций. Не исключая ничего, я перепроверил систему, изучил график анализа черепов и убедился, что компьютер не подключен к интернету и не мог почерпнуть оттуда какую-нибудь дрянь. Я внимательно осмотрел и прощупал черепа, уверившись, что они - настоящие, а не сфабрикованные кем-то ловким муляжи, позволившие Лукасу посмеяться надо мной. В конце концов я запустил весь процесс снова, на сей раз неотрывно наблюдая за созданием слепков, но иного результата не добился - на мониторе вновь возникли изображения моих утрешних гостей, четкие и не оставляющие сомнений, словно я их сегодня сфотографировал. Мне кажется, что если бы Лукас за пару дней до визита ко мне отпустил усы, то и они отобразились бы на экране лабораторного компьютера.

Я не знал, что думать и как поступить, до того шокирован и обескуражен я был в тот момент. По здравому размышлению я пришел к выводу, что разумное объяснение происходящего могло быть лишь одно - некто бесконечно сильный в кибернетике намеренно издевается надо мной, каким-то образом изменяя работу программы. Но кто он и зачем делает это? Как бы то ни было, я должен был срочно что-то предпринять, а не протирать штаны в лаборатории. Распечатав оба портрета, я заламинировал их и, положив в папку, выскочил на улицу. Четкого плана действий у меня не было, да и состояние общей взбудораженности не способствовало планированию чего бы там ни было, однако логика подсказывала мне, что начинать расследование нужно у самых истоков вопроса, то есть - отыскать Лукаса и призвать его к ответу, а то и, по обстоятельствам, прижать к стенке. Если эта шутка исходит от него, то я, несомненно, смогу распознать это по его реакции. Вполне вероятно, что он рассмеется и, похлопав меня по плечу, признается в намерении "растормошить" меня и отвлечь от рутины. Тогда я, покрутив пальцем у виска, сделаю вид, что обиделся и уйду, а он заявится к вечеру вместе со своей женушкой и бутылкой виски... Стоп! Не лучше ли отправиться к нему, чем выдумывать всякую ерунду?


До этого момента я всего один раз был у Лукаса с Карин - месяца четыре тому назад меня пригласили туда на вечеринку по какому-то вымышленному поводу, и я развозил потом по домам его знакомых, поскольку оказался единственным трезвым водителем во всей компании. Помню, меня удивило, что эти люди не озаботились заранее своим возвращением домой, не заказали такси или не попросили домочадцев забрать их. Хотя не исключаю, что меня именно с этой целью и пригласили - Люк всегда казался мне несколько... скользким, что ли, и уж во всяком случае расчетливым. Карин же - тогда они еще не были женаты - являла собой его противоположность, будучи открытой, внимательной и доброй девушкой, так мне, по крайней мере, всегда казалось. Я искренне не понимал, что единит этих двух людей, и не понимаю этого до сих пор, хотя после того, что произошло, я вообще не знаю, что о них обоих и думать.

Двое влюбленных снимали большую, с огромной гостиной, двумя балконами и спальней для гостей квартиру в южной части города; в сотне метров от их дома находилась тенистая дубовая роща с почему-то не загаженными псами тропинками, а чуть дальше начинался речной пляж, столь любимый горожанами во время летнего зноя. Для двоих их семейное гнездышко было, пожалуй, великовато, но Карин призналась мне тогда, что планирует завести парочку детей без необходимости срочного переезда. Говорить об этом Лукасу она, правда, не велела.

Так вот, я припарковался у дороги, подошел к входной двери и нажал на левую кнопку в самом низу домофонной платы. Никто не взял трубку. Подождав немного, я позвонил еще раз, однако и на сей раз звонок остался без ответа. Посмотрев на часы, я удостоверился, что рабочий день Люка уже окончился, и он, по всем расчетам, должен был уже потягивать холодное пиво, лежа в кресле у телевизора. Впрочем, Карин могла как раз дежурить в своей клинике, а он задремать или отправиться в душ, поэтому стоило продолжать попытки. Я звякнул еще раз, но так же безрезультатно. Тогда я подумал, что мог перепутать кнопки домофона - был-то здесь всего раз! - и нагнулся, чтобы прочитать имена жильцов под той, которую жал. Моему удивлению не было границ, когда я увидел там бирку с незнакомой мне фамилией! Выходило, что я все-таки ошибся, и Лукас просто не слышит моего вызова. Я принялся читать имена на остальных бирках, но они рассказали мне, что в этом доме чета Барлоу больше не проживает.

"Что за черт!" воскликнул я вслух и огляделся по сторонам. Не может быть, чтобы я ошибся домом! Парковка, детская игровая площадка и выступающий угол супермаркета по правую руку были мне отлично знакомы, к тому же, элитный четырехэтажный дом был архитекторской планировки, то бишь единственным в своем роде, и спутать его с каким-либо другим было невозможно!

Я еще раз перечитал все надписи на звонках, а затем и на почтовом ящике, но искомого имени так и не обнаружил. Это что же, значит, они переехали? С какой стати? Даже если бы это было так, то сегодня утром они непременно поделились бы со мной этой новостью... В общем, я был совершенно выбит из колеи, озадачен и не знал, что делать дальше. Однако через секунду я рассмеялся и, хлопнув себя по лбу за рассеянность, вынул мобильный телефон и набрал номер Люка. Вот растяпа! Почему я сразу не догадался сделать это? Еще до того, как отправился к ним? Видимо, эта история с черепами не на шутку взбудоражила меня, если я начал забывать об элементарных вещах!

Однако электронная барышня в трубке сообщила мне своим металлическим голосом, что набранный мною номер ей не известен, и я должен перепроверить мои данные и попробовать еще раз. Я последовал ее совету, но лишь прослушал тот же ответ еще раз. Было похоже на то, что Лукас поменял номер, забыв поставить меня об этом в известность. Тогда я попробовал набрать их домашний номер, который чудом отыскал в завалявшейся в кармане "традиционной" записной книжке. Однако и тут меня ждала неудача - пронзительный писк в трубке резанул мне ухо, сообщив тем самым, что номер никому не принадлежит, то есть попросту не существует. Да что ж они, в самом деле, обрубали концы и спасались бегством, что ли?

Не зная, что и думать, я нажал кнопку звонка Лукасовых соседей, которых не знал лично, но надеялся порасспросить о подробностях столь спешного переезда моих приятелей. Мне ответил резкий голос какого-то молодца, и я, извинившись за беспокойство, попросил открыть мне дверь.

Что Вы там еще приволокли? - невежливо поинтересовался голос, и я подумал, что он принадлежит человеку пожилому.

Я... я не с почты. Мне просто хотелось переговорить с Вами по поводу Лукаса и Карин Барлоу.

Кто это такие?

Это Ваши соседи по этажу (на каждой площадке в этом доме располагались всего две квартиры), мои приятели. Видите ли, я пришел навестить их, а именных табличек на звонке больше нет - не скажете ли, когда и куда они переехали? Может быть, они сообщили Вам об этом?

Голос нетерпеливо прокричал:

Что Вы мне голову морочите?! Никакого... Лукаса или как Вы там сказали тут нет, квартира вот уж четвертый месяц пустует! Не открою дверь!

"Наверное, дементный" подумал я, а вслух сказал:

Как так пустует? Но ведь на бирке значится, что здесь проживает некая...

Он не дал мне договорить:

Бирку Кристы никто не трогал. Кому это нужно до заселения новых жильцов? А ее саму дети еще в феврале упекли в дом престарелых, а сами купили дом где-то за городом и съехали.

Вы хотите сказать, что за все это время здесь не было другой именной бирки? - я отлично помнил, что именно по ней отыскал нужный звонок, когда был здесь впервые.

Послушайте, Вам заняться больше нечем? - раздраженно поинтересовался голос, а через мгновение в динамике защелкало, и он отключился. Вредный старик.

Делать было нечего, и я отправился домой, ломая голову над загадкой. Неужели же и это - часть розыгрыша, спланированного Лукасом? Но ведь это было бы необыкновенно проблематично - подстроить и подделать всё и договориться со всеми, чтобы подыграли! Зачем нужно было бы этому деду плести мне сейчас про какую-то Кристу и ее чертову бирку, что якобы никогда не снималась? А прежде всего, зачем понадобилось бы Лукасу - по сути, малознакомому мне занятому человеку, тратить свое время и устраивать все это? Мы приятельствовали, но не так близко, чтобы дурачиться... С другой стороны, я не сомневался в том, что это именно он приложил руку к изменению или даже порче моей компьютерной программы, что привело к появлению на мониторе его рожи и лица его жены. Значит, какую-то цель он все же преследовал? Как Вы сами понимаете, доктора, в свете таких обстоятельств мне просто необходимо было во всём разобраться!


VII


Оказавшись дома, я достал из папки и еще раз внимательно изучил "слепки", то есть распечатанные изображения людей, которые лишь сегодня утром пили здесь кофе с кексами, а теперь пропали. Портреты были четкими и не оставляли сомнений касательно личности оригиналов. Над левой бровью Лукаса отчетливо был виден небольшой дугообразный шрам, полученный им в детстве при падении с качели, а черты его породистой супруги были и вовсе неповторимы. По верху изображений шла печатная строчка, сообщающая, что они получены с человеческих черепов с помощью программы "Слепки", созданной и запатентованной Жаком таким-то.

Точно! Как я сразу не подумал об этом! Нужно позвонить Жаку и попросить его приехать и проверить программу на предмет всяких там вирусов - он, несомненно, сразу обнаружит неисправность в собственном детище, а может быть и найдет источник, из которого программа получает фальшивые "слепки"! Я схватил телефон и набрал его номер, который, слава Богу, существовал. Услышав голос программиста, я не стал вдаваться в подробности, сказав, что у меня проблемы технического характера и попросив его как можно скорее приехать. Жак ответил, что ужинает и предложил отложить встречу до завтра. Не желая быть навязчивым, я вынужден был согласиться, хотя, признаться, несколько разочарованно.

Оставаться в четырех стенах моей квартиры не было никакой возможности, и ноги сами понесли меня в лабораторию, где все еще находились странные черепа. Доро̀гой я принялся строить новые догадки. А что, если это все же не настоящие кости? Быть может, существуют умельцы или техника, способные изготовить череп, не отличающийся от природного? В таком случае для Лукаса не было бы ничего легче, чем заказать эти "игрушки" у соответствующих специалистов и затем глумиться надо мной, наблюдая мое беспокойство и беспорядочные передвижения!

Однако, как я ни старался, а не смог выдумать достаточного повода для подобных действий моего приятеля. Не собирался же я всерьез утверждать, что он потратил баснословные деньги на изготовление глупых черепов (а столь точные технологии должны стоить денег именно баснословных, по моим представлениям), а затем еще в одночасье покинул свою квартиру, изменив телефонный номер, подговорив соседей рассказывать мне всякий вздор и, к тому же, убедив разумную и приветливую свою жену в целесообразности таких поступков? Да и склонность к юмору и розыгрышам я, скорее, заподозрил бы в каменной статуе или трухлявом пне, чем в Люке Барлоу. Таким образом, мне стоило снять с него подозрения в обмане и манипулировании мною и искать разгадку в другом месте. Но проверить подлинность черепов всё же стоило, - быть может, парень сам стал жертвой чьей-то авантюры?

Так рассуждал я, пока не добрался до лаборатории. Череп женщины все еще находился в камере-шлеме, другой же я запер в сейфе перед уходом. Усевшись в кресло и поставив на стол перед собой оба черепа, я со всем тщанием и знанием (я ведь антрополог, не забыли?) еще раз внимательно изучил их, простукал крошечным молоточком, поскреб иглой и исследовал добытую таким образом мельчайшую костную пыль под микроскопом. Сомнений не оставалось - черепа, принесенные мне Лукасом, были настоящими, и не о какой искусной подделке тут речи не шло. Тогда что же? Все-таки компьютерная программа?

Изможденный и выжатый, как лимон, я лег спать прямо в лаборатории, где держал раскладушку на случай авральной работы. К счастью и удивлению, мне удалось уснуть и проспать до пяти часов утра. Правда, сон мой был тревожным, а нелепые сновидения громоздились друг на друга, словно льдины в быстрой реке, то являя мне мертвого хохочущего Лукаса, то его строящую мне глазки супругу, разумеется, тоже мертвую. Они совали мне в руки черепа, коих у них имелось целый мешок, а потом и остальные кости скелета, пытались просунуть руки и ноги в камеру-шлем и диктовали мне свои новые телефонные номера, которые я не мог запомнить.

Несмотря на все это, проснулся я отдохнувшим и тут же дал работу своему освеженному сном мозгу. Теперь мне пришла в голову идея, что, пережив такую авиакатастрофу, как мои приятели, трудно остаться психически здоровым (во всяком случае, изменения личности тебе практически гарантированы), а это значит, что и Лукас мог превратиться из прагматика в романтика и шутника...

"Ну и что? Ведь черепа-то настоящие!" вскричала половина моего сознания.

"Ха! Черепа! Кто помешал бы ему выкрасть их в какой-нибудь анатомичке? Все дело в программе "Слепки", которую кто-то испортил по его заказу!" парировала другая половина.

"Идиот! Подумай хорошенько: что ему это дает?"

"Если он и в самом деле повредился в уме, то до его извращенной мотивации все равно не докопаться!"

"Неубедительно!"

"Да пошел ты!"

Этот малоприятный диалог моей раздвоившейся вдруг личности был бесцеремонно прерван звонком мобильного телефона. Это был Жак, и он вот уж десять минут топтался у дверей моей квартиры, силясь меня разбудить. Я извинился за то, что забыл его предупредить, и попросил приехать в лабораторию, что он и сделал.

Я решил сразу не посвящать его в суть произошедшего, сказав лишь, что в программе появился какой-то сбой и она искажает данные, выдавая мне что попало. Нахмурившись, программист занялся проверкой, и по экрану монитора побежали ничего мне не говорящие бесконечные столбцы цифр и тарабарщины. Минут через тридцать Жак пожал плечами и сообщил, что не обнаружил никакого сбоя или вируса. Программа "Слепки" функционировала без изъяна. На всякий случай он попросил меня поместить в камеру-шлем какой-нибудь череп, и я использовал для этой цели один из старых, проверенных экспонатов. На мониторе появилось изображение морщинистого старика (как Вы уже, должно быть, догадались, программа начинала исследование с определения возраста кости), уже виденное нами во время предыдущих исследований. Как я сам не догадался проверить работу "Слепков" таким способом? Поменяв череп, я увидел на экране мохнатую морду издохшего в прошлом году соседского терьера, а затем - чертова неандертальца, приобретению чьего черепа я еще совсем недавно так радовался. Но на этот раз хмурый безлобый первобытный не порадовал меня - его прописанная до мельчайших деталей физиономия лишний раз доказала мне, что мои предположения о неисправности программы были ошибочными, и, следовательно, разгадку тайны нужно было искать в другом месте.

Благодарный за помощь, я после некоторых колебаний посвятил Жака в суть моих забот. По мере изложения мною истории о том, как двое приятелей принесли мне на исследование свои собственные черепа, а затем сбежали из города, выключив телефоны и принудив соседей лгать, лицо парня приобретало все более странное выражение, а глаза вдруг забегали, избегая моих. Я понял, что он не верит мне или, что еще хуже, принимает меня за сумасшедшего. Это разозлило меня, и я, вскочив и мгновенно перевозбудившись, попытался вдолбить-таки в его глупую башку, что рассказ мой - чистейшая правда. Все более запутываясь и подбирая вследствие этого несуразные аргументы, я совсем сбил парня с толку и, по-моему, даже напугал. Это мое поведение привело к тому, что он, сославшись на неотложные дела и отказавшись провести повторное исследование черепов, поспешил покинуть лабораторию. В бешенстве я прокричал ему вслед какую-то гадость и с грохотом захлопнул дверь. Ну, подожди же! Как только я разберусь с этим идиотом Люком, я непременно напишу во все научные журналы разрушительные отзывы о твоей тупой программе, и ты подохнешь с голоду со своим чертовым патентом, поганец!

Взглянув на часы и увидев, что скоро восемь и вот-вот начнут приходить на работу сотрудники, я быстро собрал раскладушку, создал видимость порядка и, прихватив с собой спортивную сумку с черепами, вышел вон. Постаравшись успокоиться и придать голосу его обычные интонации, я позвонил одному из коллег и предупредил, что не появлюсь сегодня в лаборатории, так как проработал всю ночь и чувствую себя разбитым. Это случалось и раньше, поэтому тот не удивился и пожелал мне хорошо отдохнуть, сказав, что сам проведет намеченный семинар. Поблагодарив коллегу, я поехал домой, где принял душ и за рюмкой коньяка попытался собраться с мыслями.

Поостыв немного, я раскаялся в своей грубости по отношению к Жаку. В самом деле: еще сутки назад я и сам заподозрил бы сумасшествие в любом, кто вздумал бы мне рассказывать нечто подобное. Что ж удивительного в том, что парень отреагировал таким образом? Почему он, собственно, должен принимать на веру бредни фанатичного антрополога, с которым он, к тому же, знаком лишь поверхностно?

Преисполнившись раскаяния, я набрал его номер, однако Жак не взял трубку, наверно, здорово обиделся. Проклятый мерзавец!

Тут у меня появилась новая идея, гораздо лучше прежних, и я решительно заткнул пробкой бутылку с коньяком, чтобы оставаться водителем. Кстати, именно коньяк подсказал мне решение: как-то с полгода назад мне довелось забирать Лукаса из дома его родителей, где он по какому-то поводу перебрал алкоголя и был не в состоянии вести машину. Думаю, он набрал тогда первый попавшийся номер из своей записной книжки, оказавшийся моим. Заплетающимся языком он попросил "оказать ему чертову услугу" и забрать его из "этого царства старости". Я не был занят и помог ему, доставив домой (тогда они с Карин жили в одном из северных районов города, возле сахарного завода), заслужив витиеватую благодарность. Помнится, я по каким-то причинам отказался от предложенной мне Карин чашки кофе, но теперь это неважно. Важно то, что я отлично запомнил, где живут его родители и сейчас, обрадованный этой мыслью, вскочил, намереваясь немедленно навестить стариков и разузнать у них все, что можно, касательно исчезновения их сына и снохи. Уж они-то наверняка в курсе происходящего!


VIII


Час пик окончился, и поток автомобилей немного поредел, что было мне на руку. Я довольно быстро добрался до Синей Деревни - так почему-то назывался пригород, где жили старики Барлоу - и без труда отыскал нужную мне улицу. Вот будет здорово, если и сам этот аферист окажется здесь! Вообще-то я человек спокойный, покладистый и даже немного мямля, как утверждает мой отец, но в тот момент я был вне себя от негодования и готов был растерзать этого сукина сына, в одночасье спустившего мое спокойное, размеренное существование в канализацию.

Чтобы мою машину не заметили из окон, я припарковался на параллельной улочке и уже через пару минут стоял перед дверью знакомого мне дома, давя на кнопку звонка. Сначала я не услышал ничего, но вскоре до моего слуха долетел чей-то кашель, а чуть позже и громкое приближающееся шарканье, словно тот, кто производил этот звук, привязал к ступням листы наждачной бумаги и положил ни за что не отрывать ног от пола при ходьбе. Потом с той стороны что-то звякнуло - должно быть, какое-то запорное приспособление навроде цепочки или крючка, каковые до сих пор в большом почете у стариков - и мгновение спустя дверь приоткрылась, явив моему взору сизого цвета картошку-нос и дряблый старческий подбородок. Над подбородком я разглядел впалый рот, а над носом, соответственно, огромные очки с толстенными стеклами, превращающие глаза старухи в коричневые пятна размером с блин. Я опешил. В тот день, когда я забирал отсюда пьяного Люка, я мельком видел его отца - еще довольно крепкого, поджарого мужчину об одной ноге (второй он лишился в каких-то военных действиях невесть где), которому я не смог бы дать больше шестидесяти, и в том существе, что предстало предо мной сейчас, я никогда бы не заподозрил его жену и мать этого недотепы Люка. Старухе было не меньше ста лет, и крупноразмашистый тремор ее рук красноречиво повествовал об усилиях, которые ей пришлось затратить, чтобы добраться до двери. Неужели ж это бабка Лукаса? Он никогда не упоминал о ней в разговорах... В любом случае, отворить дверь могли послать и кого-нибудь помоложе!

Однако у меня были дела более важные, чем заботиться о благе Люковых предков, мне нужен был он сам, или, по крайней мере, информация о его местонахождении. Поэтому я громко поприветствовал бабку, исходя из того, что все старики плохо слышат, и представился. Боясь каких-нибудь фокусов, я намеренно не доложил сразу о цели своего визита, решив сделать это, когда окажусь внутри дома.

Алекс Шписс, Вы сказали? - проскрипела старуха, и стало ясно, что она забыла вставить свою челюсть. - Мне почему-то кажется знакомым это имя... Вы не из страховой компании?

Нет, не из нее. Я...

А! Поняла! Так в какой фирме Вы монтером, говорите? По отоплению?

Да нет, Вы неверно меня поняли. Я не монтер, а... приятель Вашего внука.

Бабка склонила голову на бок и посмотрела на меня чуть внимательней.

Вот как? Приятель Ману? Никогда бы не подумала, что у этого оболтуса могут быть такие приличные с виду приятели... А зачем он подослал Вас? Что он там опять придумал?

Я не сразу нашелся, что ответить. Было ясно, что старуха не в себе, и следовало быть внимательным при разговоре с ней, чтобы он не вылился в скандал.

Да нет, не беспокойтесь. Он меня не подсылал, а что он придумал, я и сам хотел бы выяснить. Понимаете, он... в общем, я нигде не могу его найти, и мне показалось, что он мог бы быть у Вас.

Да откуда ж? Он мне вообще на глаза боится показаться после той истории с часами, что учинил его выродок. А вот Клавдия, может, и знает что о нем, но ее сейчас нет. Да Вы, пожалуй, проходите, больно уж вид у Вас приличный...

Старуха посторонилась, и я вошел в пахнущую старой мебелью, чисто прибранную прихожую. Мне подумалось, что тут наверняка орудует домработница, иначе, принимая во внимания трясущиеся руки и шаткую походку хозяйки, ни о какой чистоте не могло бы быть и речи.

Ну же, не стойте, проходите в комнату и докладывайте, что там с Ману!

Почему она называет его Ману? Похоже на то, что у бабки несколько внуков, и она попросту не поняла, о ком из них идет речь.

Сделав еще два шага, я был оглушен внезапно хлынувшим откуда-то мерзким собачьим лаем, и на меня внезапно ринулась огромная туша местного "друга человека". Однако, не достав до моей глотки сантиметров тридцать, туша замерла в воздухе и грохнулась на пол, противно заскулив - шнур, которым она была привязана, не позволял ей перегрызть всех бабкиных гостей.

Цыц, Грум! - ласково изрекла старуха, наклонившись к валяющемуся зверю и потрепав его по мохнатой башке. - Веди себя хорошо, мальчик.

Я не понял, относились ли последние слова к псу или уже ко мне, и поспешил покинуть темную прихожую, идя на светящийся прямоугольник гостиной. Следом, стуча клюкой, телепалась бабка. Псина угомонилась, и ее больше не было слышно.

В средних размеров комнате царил уют пятидесятых: обитый полосатым цветным материалом диван с высоченной спинкой и резными белыми ножками, сервант, в многочисленные застекленные окошечки которого проглядывали вязаные крючком салфетки и куча однотипных статуэток, ковровая дорожка на полу и множество портретов в гамме сепия по стенам. Над всем этим убранством, естественно, степенно и громко тикали большие напольные часы (эти, должно быть, появились здесь в шестидесятых, заменив собой ходики).

Не дожидаясь приглашения, я присел на краешек дивана, старуха же, аккуратно притулив клюку к серванту, осталась стоять, глядя на меня хоть и сердито, но без агрессии.

Ну, так что там с Ману? Его малолетний бандит, наверно, опять попался с марихуаной и нужны деньги на очередного защитника? Не молчите!

Я и не собирался. Просто разговор сразу пошел не в то русло, и мне требовалось время, чтобы перестроиться, бабка упорно не желала отступиться от этого несчастного Мануэля и его семейных проблем.

Понимаете... Я не знаю, натворил ли что этот "малолетний бандит", как Вы выражаетесь...

А кто же он? Сколько лет бьются уж с ним, а толку никакого, только наркотики на уме! Да Вы посмотрите, на кого он похож! Дохлый весь, сгорбленный, волосы вечно немытые, зато с ног до головы алюминиевыми кольцами усеян, как идиот. Глотка ошейником железным перетянута, как у Грума вон... Даже и не говорите мне о нем и не убеждайте! Пусть Ману сам научится решать свои проблемы. А вздумает Клавдию подкарауливать, я в полицию заявлю. Ясно Вам?

Абсолютно ясно, бабушка. Но я здесь не из-за Ману, а по поводу другого Вашего внука.

Другого внука? Что Вы мне голову морочите? У меня нет внуков, кроме этого оболтуса, и никогда не было. Клавдии хватило лишь на одного, и это, знаете ли, хорошо - второго такого я бы не вынесла. Так о чем мы говорили?

Ах ты, Господи! И интересно же было Алоису Альцгеймеру изо дня в день заниматься такими вот пациентами! Память у старухи явно сыпалась, и мне наверняка придется повторять каждый вопрос по двадцать раз, чтобы добиться ответа.

Я хотел спросить Вас о внуке, но не о Ману, которого я не знаю, а о Лукасе. Дело в том, что он попросил меня вчера кое о чем, а свой телефон отключил, да и в квартире...

Я осекся и замолчал, заметив наступившие вдруг в старухе перемены. Лицо ее окаменело и стало похоже на маску, а корявые, пораженные артритом пальцы с такой силой сжали столешницу серванта, что мгновенно побелели. Мне показалось, что ее хватил или вот-вот хватит удар, и я, вскочив с дивана, кинулся ей на помощь. Однако бабка отшатнулась от меня, как от прокаженного и, выбросив вперед свободную руку, начала махать ею перед моим лицом, словно я впрямь собрался ее атаковать.

Я в замешательстве отступил, не понимая, что в моих словах могло так взволновать собеседницу. Может быть, она знает про Люка что-нибудь нелицеприятное и покрывает его, а я своим приходом внушил ей страх? Как же мне ее теперь успокоить?

Всем своим видом давая понять, что смиренно жду и не собираюсь больше приближаться к ней, я продолжал наблюдать за старухой. Немного придя в себя, но не утратив настороженности и явной антипатии во взгляде, она уставилась на меня сквозь толстенные линзы своих очков и бросила:

Кто Вас прислал? Что Вам здесь нужно?

Тщательно подбирая слова, я еще раз постарался донести до нее суть своей мысли:

Меня не присылали. Ни Мануэль, ни кто бы то ни было. Я - приятель Лукаса, который, как я полагал, приходится Вам внуком или, во всяком случае, является членом Вашей семьи. Несколько месяцев тому назад я по его просьбе был здесь, правда, в дом не заходил и ни Вас, ни матери Лукаса не видел, но был представлен его отцу, который, несомненно, сможет подтвердить это, если Вы сомневаетесь в моих дружелюбных намерениях...

Реакция старухи снова поразила меня: закрыв рот трясущейся рукой, она медленно сползла на пол у серванта и выкрикнула слабым хриплым голосом:

Убирайся отсюда, ублюдок! Пошел прочь и не смей больше появляться здесь! Грум!

Судя по доносившемуся из глубины дома - наверное, из кухни - чавканью, псина как раз что-то жрала, а потому не сразу отреагировала на зов хозяйки, дав мне тогда возможность сбежать целым и невредимым. Я бросился к дверям, выскочил на улицу, не помня как очутился в автомобиле и дал газ.

Что ж это такое, подумал я, чем вызвана эта неприязнь полоумной бабки? Старческим ли слабоумием, или этот придурок и здесь набедокурил, да так, что родная бабка ничего про него слышать не хочет? Не подсунул ли он ей, часом, ее собственный череп? Впрочем, ирония тут вряд ли могла помочь - нужно было придумать способ выяснить правду.


IX


Итак, чем я располагал на тот момент? У меня были два черепа - точные копии черепов Лукаса и его новоиспеченной супруги, брошенная квартира этой парочки, которая якобы уже четвертый месяц пустует, неблагодарный Жак да выжившая из ума бабка Люка с ее бреднями про не угодившего ей чем-то Ману и агрессивными выпадами. Ах да, был еще прожорливый Грум и эта неизвестная Клавдия, чье спокойствие старуха намеревалась оберегать с помощью полиции. Кто она? Бабка сказала, что у нее "нет внуков, кроме этого оболтуса, потому что Клавдии хватило лишь на одного"; выходит, эта особа - бабкина дочь, а Мануэль - внук? В таком случае, кем же ей приходится Люк? Внучатым племянником? Сыном золовки от первого брака? Тьфу ты, черт! Запутаться в чужом семействе ничего не стоило.

А если предположить, что старуха вообще не имеет к Барлоу никакого отношения? Что, если родители этого парня, подобно той Кристе из квартиры, давно обретаются в доме престарелых, а тут живут другие люди? Нет, не вяжется... Во-первых, виденного мною недавно отца Люка никаким образом нельзя было причислить к престарелым, а во-вторых, в таком случае бабка просто сказала бы что-то вроде: "А-а-а-а, Вы про них, молодой человек! Да они съехали недавно, поспрошайте-ка в обители для пожилых маразматиков...", и не стала бы хриплым голосом прогонять прочь незнакомого вежливого визитера и травить его зверюгой. Но что же тогда?

Поднявшись в свою квартиру, я налил себе чаю (коньяк, что ни говорите, мешает собраться с мыслями) и перевел дух. Если бы в тот момент, господа, я махнул на все рукой и отказался от дальнейших поисков, то, уверен, не очутился бы тут у вас. Но, как вы сами понимаете, загадки такого рода - редкий подарок в размеренной жизни рядового ученого, и я никакими силами не смог бы подавить в себе охватившее меня возбуждение, даже если бы очень захотел.

Я достал из сумки и еще раз осмотрел черепа. По всем признакам (я не буду сейчас вдаваться в нюансы антропологии, ибо они покажутся вам скучными) они уже не одно десятилетие были лишены тканного покрова, а посему дикое предположение, что некие преступники убили молодую пару, выварили кости, а затем перевоплотились в Люка и Карин, чтобы ввести меня в заблуждение, не выдерживало критики и должно было быть отвергнуто. Стоп! А почему я, собственно, поверил Жаку, когда он сказал, что компьютер не атакован и программа исправна? Ведь если предположить, что и он каким-то образом причастен к обману, то все встает на свои места! Гм... Все, да не все. Ни исчезновения четы Барлоу, ни их пустующей квартиры, ни поведения ругающей Ману старухи это не объясняло.

Тут я вскочил. Ведь у меня же есть визитная карточка Люка! Он дал мне ее с полгода назад, когда его повысили по службе (себялюбец раздавал их тогда направо и налево, с самым наискромнейшим выражением лоснящейся физиономии), и она поможет мне вспомнить название организации, где он работает! Я перерыл все ящики письменного стола, вывернул карманы у всех висящих в шкафу пиджаков и курток и наконец нашел ее - синий картонный прямоугольник с золочеными буквами "Вернер & Co - Строительная компания". Под названием фирмы было вытеснено имя самого Лукаса с припиской "Ведущий инженер", а также адрес и телефонный номер, под которым этот самый инженер был досягаем. Обрадованный, я немедля схватил трубку и защелкал кнопками. Нужно ли говорить, господа, что указанный на визитке номер не существовал? Для верности я набрал его несколько раз, но электронная тетка терпеливо повторяла одно и то же: нету, дескать, ни номера такого, ни абонента, ни сил моих сносить твою назойливость, Шписс...

В сердцах бросив трубку, я кинулся к компьютеру и задал в строке поиска интересующую меня фирму. "Вернеров & Co" обнаружилось несколько, однако строительная фирма с таким именем, имеющая резиденцию в нашем городе, была лишь одна, и под названием ее недвусмысленно сообщалось:

"Прогорев на проекте строительства медиа-центра, фирма в 1978-ом году прекратила свое существование. Попытки владельцев фирмы найти источник финансирования не увенчались успехом. Здание офиса, склады и оборудование были проданы с торгов, частично компании ****, частично муниципалитету". Вот и вся информация.

Можете ли вы себе представить, в какое замешательство привели меня эти несколько строк? Что это? Часть игры? Коварного плана? Быть может, этот Лукас - вовсе и не инженер, а преступник? Но какую же, черт возьми, конечную цель он может преследовать? Что могло понадобиться ему от меня - рядового ученого, занимающегося мирными исследованиями и не имеющего доступа ни к материальным благам, ни к секретному оружию или чему-то такому, за чем обычно гоняются бандиты в криминальных сериалах?

Поразмыслив, я пришел к выводу, что мне эта загадка не по зубам и единственным правильным решением было бы обратиться за помощью в полицию. Однако спустя полчаса разум мой возобладал над эмоциями, и я решил отказаться от этого безумного мероприятия, тем самым отсрочив мое появление в этих стенах, господа. Успокоившись, я обнаружил, что исчерпал еще не все возможные средства на пути к истине и, открыв записную книжку, стал выискивать общих с Лукасом знакомых, прежде всего тех, кто присутствовал на той вечеринке в их с Карин новой квартире. Таких оказалось лишь двое: Ян Радек - помощник начальника железнодорожного вокзала, и Вера Снок - менеджер одной из грузоперевозочных компаний. В моих записях оказались почему-то лишь служебные телефоны этих людей (я встречался с ними всего несколько раз и всегда в обществе), что несколько осложняло дело, но большой помехой не было. Сначала я позвонил на вокзал и попросил пригласить к аппарату Яна, назвавшись для верности его близким знакомым. Однако человек, говоривший со мной, усомнился в этом, заявив, что, будь я знакомым господина Радека, то, несомненно, знал бы, что он погиб месяц назад в автомобильной катастрофе. Может ли он еще чем-то быть мне полезным? Я в сердцах бросил, что он - самый бесполезный из всех моих собеседников, и бросил трубку. Меня охватило волнение, но не по поводу кончины железнодорожника, а в связи с собственным моим состоянием - всегда учтивый и вежливый, я перестал контролировать свои эмоции и начал превращаться в грубияна, что мне ужасно не нравилось. Пообещав себе впредь держать себя в руках, я набрал номер госпожи Снок и, к вящей моей радости, был вскоре соединен с нею. Заявив, что ей приятно меня слышать, Вера вежливо поинтересовалась причиной моего к ней интереса. На мое предложение встретиться и обсудить кое-что она с сожалением в голосе ответила, что никак не сможет вырваться из рутины служебной и семейной жизни (иными словами, я казался ей слишком невзрачным) и принять меня в своей конторе также не сможет по причине своей необыкновенной занятости (явно стесняется показывать меня сослуживцам), но, если это действительно важно, то я могу изложить ей мое "кое-что" прямо сейчас. Я не стал ломаться:

Понимаешь, я с ног сбился, разыскивая Барлоу. Ни дома, ни у родителей его нет, а интернет выдает мне какие-то странные вещи касательно фирмы, где он служит. Может быть, ты видела его в последнее время или знаешь его новый номер?

В трубке было тихо. Вера явно что-то обдумывала.

Алло! Вера! Ты здесь?

Да-да, доктор Шписс...

Так что же?

Простите, не могу припомнить, о ком Вы говорите. Что за Барлоу?

Вот те на! И она туда же!

Как это ты не помнишь Лукаса? Мы вместе с тобой были у него на вечеринке месяца четыре тому назад, и ты еще расспрашивала меня про всякую археологическую ерунду у камина, а потом вы с Карин шептались о чем-то в кухне... Ну, вспомнила?

Хм... Боюсь, Вы что-то путаете, доктор. Я действительно не знаю ни... как Вы сказали? ...Лукаса, ни эту Карин. Мне жаль.

Ей жаль! Что ты мне голову морочишь?! Где ж мы с тобой, по-твоему, познакомились?

По-мо̀ему, в краеведческом музее, где вы читали лекцию о неандертальцах в прошлом июле. И с какой стати Вы на меня кричите, доктор Шписс?

В ее голосе послышалось раздражение, а словами "доктор Шписс" она просто плюнула в меня. Секунду спустя в трубке раздались частые гудки, и я понял, что перезванивать бесполезно.

В музее, говоришь? Точно. Музей был. Лекция была. Были какие-то взбалмошные девицы в тамошнем кафе, расспрашивающие про всякую ерунду. Веры Снок там не было. Ну, не было там Веры Снок, черт побери! Господи, пожалей меня! С чего это вдруг она взялась обращаться ко мне на "Вы" и по титулу? Если мои воспоминания верны, то на той проклятой вечеринке мы все договорились "быть друг с другом попроще".... Но ведь Вера утверждала, что никакой вечеринки как раз таки и не было!

"Что значит - не было? - я почти уже топал ногами. - И кто такая, в конце концов, эта чертова Вера, чтобы опровергать очевидное? Нет никаких сомнений, что она в сговоре со всеми остальными и сейчас просто потешалась надо мной! Ну, как же мне вывести их всех на чистую воду?!"

Я вижу, господа, Вы украдкой переглядываетесь между собою, и знаю, что не убедил вас в своей правоте. Ну, что ж, такова Ваша профессия - отыскивать признаки психического расстройства в любом, дерзнувшем хотя бы на йоту отклониться от общепринятых постулатов... Впрочем, господа, теперь я уж и сам не уверен в том, что здоров. Должно быть, благодаря Вашему зуклопентиксолу (да-да, я запомнил это ужасное слово, доктор!) я и впрямь начал склоняться к переосмыслению реальности произошедшего и готов смотреть на вещи более трезво. Но позвольте мне закончить эту несуразную историю!

Уверившись в том, что против меня существует заговор и поражаясь его масштабам, я решил действовать более решительно, а если придется, то и жестко. Раз уж этим людям чуждо всякое воспитание, то с какой стати мне придерживаться каких-то там манер и быть с ними обходительным? Схватив папку с полученными с помощью "Слепков" портретами, я вновь бросился к автомобилю и помчался к дому родителей этой сволочи - Лукаса, я был полон решимости выбить из них объяснение хамского поведения старухи, а также информацию о местонахождении этого паршивца, кем бы он ей там ни приходился. Доро̀гой я немного успокоился и решил действовать более обдуманно, укрывшись под сенью развесистой липы в полусотне шагов от дома, я стал дожидаться появления кого-нибудь из домочадцев старой маразматички, так как понимал, что еще один контакт с нею ничего мне не принесет.

Минут сорок ничего не происходило, но затем терпение мое было вознаграждено, - дверь дома открылась, и на улицу вышла элегантно одетая женщина пожилого возраста, посмотревшая зачем-то на небо и запершая дверь на ключ. Она не направилась ни к автомобильной стоянке, ни вдоль по улице, а уселась на скамейку у забора, раскрыла какой-то журнал и принялась неспешно его листать. Из моего укрытия я смог различить, что, хотя женщина и в летах, но до бабки, с которой я недавно имел несчастье общаться, ей далеко. Поразмыслив, я пришел к выводу, что она вполне могла бы оказаться той самой Клавдией, которой, по словам старухи, "хватило лишь на одного внука". Судя по наличию у нее ключа от входной двери, женщина наверняка жила в доме, а значит, просто обязана была знать Люка. Быть может, она окажется более словоохотливой и прольет свет на всю эту историю?

Решившись, я вышел из-за дерева и прямиком направился к скамейке, положив себе быть до предела вежливым и осторожным.

Здравствуйте! Позволите присесть? - изрек я самым беспечным тоном, на который был способен в сложившейся ситуации.

Женщина подняла на меня глаза, и я увидел, что ей не меньше семидесяти, но она прекрасно сохранилась, следила за собой и стариться не собиралась.

Пожалуйста, голос ее был глубоким и чистым, в отличие от дребезжащих перекатов скрывающейся в недрах дома карги, однако сходство между обеими было несомненным, подтверждая мое предположение, что передо мною - Клавдия. - Вам что-то угодно?

Я присел на краешек скамейки.

Видите ли... В этом доме жили родители моего приятеля, который куда-то запропастился, но... женщина, открывшая мне сегодня утром дверь, повела себя как-то странно, и я не смог ничего узнать.

А, так это были Вы! Мама говорила мне, что некто появлялся здесь и расспрашивал о Ману, но она страдает старческим слабоумием и не в состоянии адекватно отвечать на вопросы, так что не сердитесь на нее за агрессию! Ведь она, конечно же, накричала на Вас?

Я постарался состроить такую гримасу, из которой было бы ясно, что да, мол, накричала, но я не придаю этому никакого значения и сочувствую недугу старой женщины. Клавдия вздохнула:

Да... Что с нами делают годы! Боюсь, что и моя память уже не та, что раньше. Так Вы - приятель моего Ману?

Не совсем. То есть, вовсе нет. Я никогда не видел Ману и ничего о нем не знаю. Речь идет о Вашем племяннике или вроде того... Его зовут Лукас Барлоу. Он, понимаете ли...

Я осекся, потому что Клавдия внезапно повернулась ко мне вполоборота и сделала такое лицо, словно я принялся ее домогаться.

Лукас, Вы сказали? Причем здесь он?

Господи! Какие они здесь все нудные и непонятливые!

Вы не волнуйтесь, Клавдия - дело совсем пустячное: Люк с женой заходили ко мне вчера утром и попросили кое-что для них сделать. Я просьбу выполнил, но оказалось, что они оба куда-то пропали и я не знаю, где их искать.

Пожилая женщина воззрилась на меня, как на диковинный музейный экспонат. Затем в глазах ее мелькнула искорка радости, удивившая меня.

Так они нашлись? - спросила вдруг Клавдия едва слышным шепотом и схватила меня за руку, чем повергла в еще большее удивление. Что же тут у них происходит?

Да нет же! Я сказал, что Люк и Карин исчезли после того, как были у меня! Они, конечно, могли куда-то уехать, но квартира, которую они сняли лишь несколько месяцев назад, пустует, и никто ничего о них не знает! Вы не находите это странным?

Квартира? Вы сказали, они сняли квартиру?! - женщина выглядела пораженной до глубины души.

Ну да... Они ведь собирались заводить ребенка, и им требовалось больше места...

"Бог мой, что я несу? Кому нужны все эти подробности?"

Я решил не дожидаться, пока она упадет в обморок или, чего доброго, начнет орать, как ее полоумная мамаша, и быстро вынул из папки ламинированные изображения.

Да вот, собственно, о чем шла речь! Люк просто хотел, чтобы я изготовил эти портреты со... со слепков, что они принесли, и теперь я должен вручить их ему.

Клавдия впилась взглядом в изображения и несколько секунд не издавала ни звука. Затем она медленно повернула голову и отчеканила:

Вы - идиот или просто издеваетесь надо мной?

Я опешил от столь откровенной грубости, но решил не сдаваться:

Поверьте, Вам не о чем беспокоиться! Меня совершенно не интересуют его дела, я хотел лишь передать Люку снимки!

"Куда же я влип, черт побери?! Похоже, с этим парнем и впрямь что-то нечисто, раз все они так боятся говорить о нем! Но нельзя останавливаться!"

Он приходится Вам родственником? Быть может, племянником? Вы знаете, где его искать?

Тут Клавдия резко встала со скамейки и, отойдя на шаг, процедила с внезапной злобой:

- Ищи его в аду, урод ты чертов! Этот поганец сбежал, оставив нас без средств к существованию! Надеюсь, что его поганые кости обглодали звери, как и твои сейчас обглодают!

Она бросилась к дому, и я услышал, как щелкнул замок и раздался ее визгливый голос:

Фас, Грум!

Не успел я опомниться, как вылетела эта зверюга и набросилась на меня! Пытаясь выжить, я сунул ей в пасть руку, а потом все закрутилось, словно в водовороте. Не знаю, сколько прошло времени, но пса кто-то оттянул, и я увидел полицейские мундиры, а вскоре оказался здесь. Думаю, господа, что вы совершенно правы и я сошел с ума, поскольку теперь и сам уже не верю во все то, что рассказал вам... Поняв, что безнадежен, я пытался вчера свести счеты с жизнью, но Вы, доктор, помогли мне, и теперь я в порядке, хотя и крайне расстроен. Вот и вся моя история, господа".


X


Проговорив столько времени, пациент, казалось, выдохся и сидел теперь неподвижно, сгорбившись на стуле и понурив голову. Связность и логическая последовательность его рассказа, пусть и крайне странного по сути, произвела на предвзятых изначально слушателей положительное впечатление, не позволяя утвердиться в неблагозвучном диагнозе, который они ему уже было поставили. Ни разорванности мышления, ни поддающегося классификации бреда, ни галлюцинаторных переживаний с соответствующим аффектом установить было нельзя, а внезапное восстановление критической самооценки больного с дифференцированным восприятием реальности невозможно было приписать одной-единственной инъекции зуклопентиксола.

Так думали молодая практикантка Лина и горячий, способный, но не очень опытный доктор Коршовски. Что же касается Убертуса, то он не занимался анализом актуальной психопатологической картины пациента, будучи занят другой мыслью.

Все это очень хорошо, господин Шписс, изрек он, прочистив предварительно горло булькающим кашлем, но где же эти Ваши заламинированные портреты? Мне хотелось бы взглянуть на них, прежде чем делать какие-то выводы.

Шписс поднял голову.

Откуда мне знать, доктор? Полицейские отняли их у меня, вернее, подобрали с земли неподалеку от места моей схватки с псом и более уж не вернули.

Почему?

Они полицейские, доктор.

Понятно. И все же, Коршовски, на сей раз Убертус повернулся к молодому коллеге, неплохо бы выяснить, о чем идет речь - тогда мы имели бы более четкое представление о фабуле бреда этого пациента. Кстати, почему он до сих пор здесь? Отправляйтесь-ка, голубчик, в палату и отдохните. А после обеда получите еще один укольчик.

Шписс недоуменно посмотрел на него. Должно быть, уважаемому в кругах своих коллег ученому было в новинку именоваться голубчиком, да и укольчик...

Я не нуждаюсь больше в уколах, доктор. Я спокоен и не собираюсь...

Отправляйтесь, отправляйтесь! Не нужно тут очень-то пререкаться.

Антрополог и не пререкался. Поняв серьезность своего положения, он молча встал и, кивнув в пространство между врачами, вышел из кабинета.

Тут подала голос Лина, о существовании которой все забыли:

Я случайно присутствовала при приеме пациента в отделение и припоминаю, что видела среди его вещей какую-то папку. Принести?

Будьте столь любезны, цыпочка, позволил себе быть коробящее - развязным Убертус.

Мысленно плюнув ему в рожу, девушка вышла, но быстро вернулась, неся два заламинированных листа бумаги размером А4 и рассматривая их по пути.

Вот, доктор Убертус, я нашла... Это и впрямь портреты!

Дайте-ка их сюда, милашка, приказал глава клиники, выказав при этом странное нетерпение, словно речь шла о чем-то очень для него важном. - Как он сказал? Барлоу?

Портрет молодого мужчины с колючим взглядом и чуть капризным ртом он удостоил лишь беглого взгляда и тут же передал Коршовски. Однако второе изображение прочно приковало его внимание: то была женщина с распущенными волосами, пронзительным взглядом и высоким лбом. Помимо того, удивительный аппарат Шписса угадал и изобразил шею и частично плечи особы, без которых портрет не был бы портретом. Тонкие губы женщины были сжаты в прямую линию, но остолбеневшему отчего-то Убертусу вдруг показалось, что правый их уголок едва заметно приподнялся в снисходительной усмешке, и он, повинуясь внезапному порыву, перевернул изображение "лицом вниз", чем вызвал недоумение Лины и оторвавшегося от созерцания второго портрета Коршовски.

В чем дело, доктор Убертус? - спросил тот, нахмурившись. - Что-то не так?

Нет, нет...- пробормотал смущенный его шеф. - Просто... просто мне показалось, что я уже видел это лицо. Однако этого не может быть... Нет, конечно, этого совершенно не может быть! Должно быть, я слишком внимательно слушал рассказ этого пациента и накрутил себе всякого... Вздор. Забудьте!

Коршовски послушно забыл. Какое ему дело до глупостей старого чудака? Лично ему ни самодовольная физиономия "заламинированного" франта, ни смазливая (но и только!) мордашка его жены никого не напомнили, да и не вызвали особо интереса. Он относился к делу с практической стороны, а пока никаких доказательств того, что портреты являются "слепками" черепов, а не результатом несложной компьютерной графики, не было. Да и будь это так - какое отношение все это имеет к психиатрии?

Тут Убертус взглянул на часы и деланно присвистнул:

Ого, ребятки! Мы, похоже, засиделись! Случай, безусловно, интересный, однако и о других пациентах нужно подумать. А Вам, милочка, повернулся он к Лине, и вовсе не след рассиживаться по кабинетам - нужно опыта набираться! Давайте-ка, отрывайте свои... в общем, отправляйтесь по отделениям!

Едва дождавшись, пока дверь за молодыми коллегами закроется, Убертус вновь схватил со стола позабытые услужливой Линой портреты, вернее, один из них, и несколько минут внимательно рассматривал его, кусая нижнюю губу и недоуменно покачивая головой. Затем, приняв какое-то решение, он вытолкнул из кресла свое грузное тело, надел плащ, поставил секретаршу в известность, что сегодня уж не вернется и отбыл в неизвестном направлении.


Час спустя его можно было видеть входящим в дверь уже знакомого нам по описанию Алекса Шписса дома в Синей Деревне. Вас мог бы, пожалуй, удивить тот факт, что Клавдия, обошедшаяся с несчастным антропологом столь жестко, на сей раз расплылась в улыбке, залебезила перед гостем и заперла вкусившего крови Грума как можно дальше, а самого доктора провела в гостиную и попыталась угостить какой-то стряпней. Однако если бы вы были допущены в больничные архивы и имели возможность в них основательно порыться, то поняли бы, а чем тут дело: пожилая женщина была многолетней пациенткой нашего доктора, свихнувшейся в ранней молодости после какого-то семейного скандала и принявшей немало "укольчиков" по росчерку его заботливого пера. Начало этим отношениям было положено еще в те времена, когда у пациентов психиатрических клиник не очень-то спрашивали разрешения на лечение, что и привело к привычке заискивать перед врачами. А может быть, у Клавдии имелись и другие причины относиться к доктору Убертусу столь трепетно - кто его знает? Как бы то ни было, с ним она готова была говорить на любую тему и дать какую угодно информацию. Предъявленные ей снимки - слепки расстроили ее и даже заставили всплакнуть, но приступа ярости, как в случае со Шписсом, не вызвали.

Позже взволнованный доктор Убертус самолично появился в офисе одной из небольших авиационных компаний, где разговаривал со встретившим его грузным господином сначала увещевательно, потом на повышенных тонах. Господин сначала отнекивался, затем, видимо, сдался и попросил психиатра обождать, что тот и сделал, продолжая нервно расхаживать взад-вперед по кабинету. Любой мало-мальски внимательный наблюдатель тут же заметил бы, что доктор не только взволнован и расстроен, но и явно чем-то напуган, и именно испуг этот заставлял его торопиться.

Получив требуемую информацию, Убертус покинул контору, поспешно сел в машину и отбыл из города в северном направлении.

Вернувшись под утро, уставший, мокрый от проливного дождя и даже похудевший от переживаний, он, тем не менее, не поехал домой освежиться, а вновь отправился к грузному авиационному господину, с которым на этот раз говорил совсем недолго и, подписав что-то, отправился в клинику.

Было еще совсем рано, и секретарши на своем месте не оказалось, что порадовало Убертуса. Переодевшись в халат и ополоснув лицо, доктор, махнув постовой сестре, чтобы не суетилась, прошел прямиком в палату Алекса Шписса, который уже проснулся и стоял у окна, тревожно вглядываясь в дождь. Видимо, беспокойство вернулось к нему.

Увидев Убертуса, пациент разволновался еще больше и инстинктивно прижал к груди руки, словно то был не врач, а искусавший его пес Грум. Чуть прищурившись по причине близорукости, он молча ждал; весь вид его говорил о том, что ни на что хорошее он уже не рассчитывает. Доктор молча предложил ему сесть на кровать, а сам устроился на стуле напротив. Попытавшись вложить в голос как можно больше беспечности, он начал:

Ну что ж это Вы, мой дорогой, не спите в такую рань? В Вашем состоянии сон - лучшее лекарство, ведь только во сне мозг человека отдыхает и успокаивается!

Какой уж тут сон, доктор?! Разве же можно спокойно спать после всего того, что случилось?

Убертус понимающе улыбнулся:

Ну-ну, ну-ну... Может быть, Вы и правы. Ну, да оставим это - я собирался говорить с Вами о другом.

Да? - брови больного чуть приподнялись. - О чем же?

Скажите-ка мне, молодой человек... А этот Ваш приятель, Лукас, когда вручил Вам черепа, не сообщил, когда собирается вернуться за ними?

Н-нет... А хотя подождите... Он, кажется, сказал, что заглянет через пару дней. Для него было очень важно помочь родственникам погибших найти тела и похоронить их как подобает. Но ведь если это была шутка, то...

Боюсь, мой милый, что шутками тут и не пахнет! - перебил антрополога Убертус. - Вся эта история - и для Вас в особенности - не сводится к исчезновению четы Барлоу: в ней замешан еще кое-кто!

Шписс посмотрел на собеседника со смесью тревоги и недоумения во взгляде.

Не могли бы Вы, доктор, изъясняться понятнее? Мне и без того нелегко в сложившейся ситуации - вспомните только, где я нахожусь! - а Вы пытаетесь запутать меня еще больше...

Отнюдь, старина! Сейчас я расскажу Вам кое-что, и многое станет ясно. Итак, скажу сразу я нашел Лукаса Барлоу и его красотку-жену, что так удачно вышла на Вашем "слепке"... Вернее, их самих я не обнаружил, но установил их точное местонахождение.

Правда?! - глаза Шписса засияли. - И где же они, доктор? Вы говорили с ними?

Хм... К счастью, нет. Как Вы нам и рассказывали, супруги Барлоу попали в авиакатастрофу в Альпах...

Да-да, разумеется, мне это известно! Ну же, доктор!

Однако Вам неизвестны два маленьких, так сказать, нюанса... Во-первых, это случилось не сейчас, а в 1967-ом году, а во-вторых, никакого чудесного спасения не произошло - они оба погибли.

Окаменевшее лицо пациента выражало все что угодно, кроме веры в психическое благополучие доктора Убертуса. Взгляд Шписса остекленел, а руки снова невольно прижались к груди, словно для защиты.

Да-да, мой бедный антрополог! Они так и не сумели выбраться из искореженных обломков их злосчастной "Цессны", которую безответственный пилот завел в самое сердце бури, вместо того, чтобы при первых же ее признаках искать посадки. Мало того, после катастрофы ему одному удалось выбраться из машины и выжить, а на стоны живых еще Барлоу он просто не обратил внимания, бросив их на произвол судьбы, которая оказалась столь ужасной.

Вы... Вы сейчас серьезно все это мне говорите, доктор?

Абсолютно. Кстати, разбитую "Цессну" так и не нашли - пилот поклялся тогда, что понятия не имеет о том, в какой именно части Альп упал самолет. Его, дескать, чудом выбросило из кабины еще до падения. Поисковые группы повозились, правда, для виду в том районе, но ничего не отыскали и прекратили поиски. Таким образом, Ваш "друг" с женой, - при этих словах Убертус усмехнулся, - вынуждены были сами выламывать свои черепа и тащить их к Вам, чтобы установить истину. Ведь он говорил Вам, что желает, чтобы родственники опознали и похоронили погибших, правда?

П-правда... Но ведь это... это не может быть правдой! Вы, верно, издеваетесь надо мною, или у Вас такой метод "шоковой терапии"?

Какая уж тут, к дьяволу, терапия! - махнул рукой погрустневший Убертус. - Тут дела поважнее...

Какие же?

Слушайте дальше. Перед смертью Барлоу вогнал свою семью и семью своих родителей в долги, купив акции какой-то судоходной компании. Он заверял, что деньги вернутся сторицей, но, погибнув, не вернул в семью ни гроша, чем обрек близких на прозябание. Это-то и стало причиной душевной болезни его младшей сестры Клавдии Барлоу - она была некрасива и могла рассчитывать на хорошую партию лишь благодаря приданому, которого брат ее лишил. Мне, признаться, удалось тогда поставить ее на ноги, но стабильности аффекта мы так и не добились... Помните, как она внезапно взвилась и спустила на Вас пса, стоило Вам упомянуть имя ее брата? Боюсь, она до сих пор уверена, что он и его новоиспеченная жена попросту скрылись тогда со всеми деньгами... Думаю, что это - одна из причин того, почему мертвый Лукас постарался сделать тайное явным. Ему там не хочется, чтобы здесь его проклинали.

На минуту воцарилось молчание - Алекс Шписс переваривал услышанное.

В это невозможно поверить, мой мальчик, но, согласитесь, что это все объясняет: и историю с опустевшей вдруг квартирой, и черепа, и слепки, и то, что никто, кроме Вас, не вспомнил о Лукасе...

Да, пожалуй, Вы правы, доктор. А что, того пилота так и не нашли?

Ну почему же? Ведь я сказал Вам, что знаю теперь точное местоположение разбитой "Цессны" и останков и уже послал за ними самолет. А кто же, по Вашему, кроме того малого мог мне указать точные координаты? Вчера я вынудил владельца авиакомпании покопаться в архивах и узнал его имя. Затем я не поленился съездить в Зальцгиттер, где этот старик до сих пор живет, и выдавил из него правду. Вот, пожалуй, и все.

Зальцгиттер? Надо же, какое совпадение! Ведь это мой родной город!

Правда? - осклабился Убертус. - А батюшка Ваш, часом, не бывший пилот маленьких самолетов?

Внезапно побледнев, Шписс подскочил и ошеломленно уставился на психиатра.

Вы... Вы хотите сказать, что...

Ха! Именно! Согласитесь, что только потусторонним умом можно так ловко все придумать? Открыть истину, позаботиться о погребении своих останков, покарать пилота-труса и упечь в сумасшедший дом его сына, который сам же тому и поспособствовал своими "слепками"?! Завтра привезут скелеты четы Барлоу, мы оснастим их черепами, и, быть может, они не пойдут дальше...

Убертус вдруг вздрогнул и затравленно оглянулся на дверь, но быстро взял себя в руки.

Несчастный Шписс тяжело задышал.

Вы сказали, покарать моего отца... Но каким образом?

Врач вздохнул.

Боюсь, бедный мой пациент, что отец Ваш покончил с собой после моего отъезда, не вынеся рассказанной мною правды. Я думаю, его предсмертное письмо придет Вам почтой завтра, а сегодня Вам нужно постараться успокоиться...

Что?! Что ты сказал, сволочь? - обезумевший внезапно антрополог вскочил и бросился на ставшего ему ненавистным эскулапа, что так спокойно рассказал о том, как подвигнул его отца на самоубийство. - Я убью тебя, слышишь?!

Однако ему не удалось схватить доктора за горло, как он к тому стремился: сухо затрещал электрошокер, и буйный больной как подкошенный грохнулся на пол. Секундой позже палата наполнилась медицинским персоналом, и скоро Шписс уже спал, успокоенный львиной дозой нейролептика. Убертус же вздохнул, пожал плечами и вышел.

Оказавшись в своем кабинете, старик грузно опустился в кресло и вновь взял в руки полученное антропологом из черепа изображение Карин Барлоу. Да, завтра привезут и похоронят скелеты, и пусть они упокоятся с миром! Убертус молил высшие силы, чтобы в мертвые головы супругов Барлоу не пришла идея мстить всем и за все. В чем он, в конце концов, виноват? Он был молод, а она - чертовски привлекательна...

Убертус в задумчивости огладил свою густую бороду. Борода эта, как мы помним, придавала ему сходство со святым, но в душе у него ничего святого не было.


09.07.2014