# Женитьба и смерть Германа Аше

Людвиг Павельчик

Герман Аше - служащий компании по торговле женским бельем. Его карьера идет в гору, но проявленная в нетрезвом виде похоть приводит несчастного на край катастрофы. Чтобы избежать ее, он вынужден совершить глупость еще более тяжкую, а затем и преступление... Герман проявляет изобретательность, чтобы спрятать тело и обвести вокруг пальца полицию. Слишком поздно он понимет, что люди в форме - далеко не единственное, чего ему нужно бояться.

Женитьба и смерть Германа Аше


В моей скучной, можно сказать рутинной работе психиатра одной из городских клиник соответствующего профиля никогда не бывает, вопреки мнению многих дилетантов врачебного искусства, так называемых "интересных случаев" или захватывающих приключений в компании психбольных. Напротив, работа моя весьма однообразна и скупа на сенсации, которых так жаждут интеллектуально слабые зеваки и уподобляющиеся им журналисты. Я всегда утверждал, что излишнее любопытство и ажиотаж, демонстрируемые широкой публикой по отношению к нашей профессии, в корне своем нездоровы, а бесноватая навязчивость прессы просто омерзительна.

Посему я, как и многие мои коллеги, был вынужден выучиться известной осторожности при распахивании дверей своего парадного, дабы избежать слепящих глаза вспышек фотокамер и навязчивых, с придыханием выкрикиваемых вопросов типа "Он все еще у Вас?", "Что она Вам сказала по поводу убийства?" или "Какие же Вы сделали выводы?!".

Надо сказать, что вывод я сделал пока один - никогда и ни при каких обстоятельствах не заигрывать с прессой. И дело тут не только в моей служебной этике, но и в чисто человеческом раздражении теми, кто мешает твоей работе. Представьте, что вы трудитесь, к примеру, копателем могил, а некто, лучезарно улыбаясь, пинает в черенок Вашей лопаты при каждом взмахе и воспрошает, не нашли ли вы, часом, в яме бриллиантов?

Да, в нашей работе крайне мало увлекательного, а уж в моей вотчине - приемном отделении для психически больных преступников - и подавно. Пациенты отрешенно бродят из угла в угол по отделению, подобно редким силуэтам в примолкших на ночь переулках, или же лежат на своих койках, большей частью неподвижно и безучастно, предавшись своей скорби. Здесь, пожалуй, хуже, чем в тюрьме, ибо продолжительность срока неведома, и перспектива провести в этих мрачных стенах остаток своей, пусть и не всегда наполненной смыслом, жизни радости в сердца этих людей не привносит. Беседы с ними имеют, большей частью, формальный характер, а назначенное лечение призвано лишь напоминать терапируемым, что они все же находятся в лечебном учреждении, хотя и несколько своеобразном.

Должен, однако, признать, что для меня, как специалиста и человека в общем любознательного, деятельность здесь все же не лишена определенной притягательности и даже, быть может, известной доли шарма, что обусловлено, впрочем, отнюдь не каждодневной рутиной, напрочь выевшей остатки былого романтизма из нынче полупустой бочки моей души, когда-то казавшейся мне бездонной, но в тех редких необъяснимых законами науки случаях, столь ревностно искомых вездесущими журналистами, случаях, которые все же происходят порой в этом логове страха и отчаяния. Но тут я, связанный, помимо всего прочего, путами среднестатистической человеческой совести, встаю на стражу как относительного покоя моих пациентов, так и вялотекущего спокойствия окружающего мира, не позволяя спекулировать фактами, смыслом и сущностью коих большинство обывателей проникнуться не в состоянии. А посему в словах моих нет никакого настоящего противоречия и я повторю их еще раз - здесь ничего не происходит!


Отвратительный писк будильника безжалостно вырвал меня из страны чудных грез, по просторам которой я прошатался всю эту воющую метелью ноябрьскую ночь, творя непотребности, за которые и во сне было стыдно. Собрав в слабый спросонья кулак всю волю, что была в наличии, я сбросил с работающего сейчас на два фронта сознания липкие останки сновидений и, опустив ноги на пол, постепенно обрел себя в реальности.

Сквозь заиндевевшее стекло мне, хоть и не без труда, удалось различить беснующиеся снаружи седые локоны непогоды, явно настроенной на расправу со мной, как только я осмелюсь покинуть свою берлогу, в гуманном порыве достичь места работы. От больницы меня, правду сказать, отделяла лишь пара сотен метров, но эта мысль явилась мне слабым утешением - настолько раздражающе-неприветливым казался сегодня окружающий мир. Бредя в ванную комнату и чувствуя себя безмерно несчастным, я все же нашел в себе силы порадоваться тому обстоятельству, что у меня теперь нет никакой жены, могущей, безусловно, дважды усилить любое негативное чувство. Нет-нет, не подумайте! Жены - это хорошее и, порой, полезное явление, но не здесь и не сейчас, когда и без того все обрыдло.

Запив чашкой чуть теплого, щедро разбавленного молоком кофе наспех проглоченные остатки какой-то вчерашней бурды и облачившись в приготовленный с вечера полосатый костюм из неизвестной мне толстой колючей ткани и такое же колючее пальто, я вышел в метель, тут же мерзкой визгливой собачонкой вцепившуюся мне в лицо.

Надо ли говорить, что расстояние до места работы, обычно преодолеваемое мгновенно и незаметно, превратилось для меня в этот день в марафонский забег, к финишу которого я пришел на последнем издыхании и проклиная минуту, когда решился на старт.

Но все это я рассказываю только для того, чтобы стало понятно, в каком именно настроении и самочувствии я переступил порог своего кабинета, представляющего собою странную смесь офиса, смотровой и кладовки. Горы бумаг на письменном столе, частично оставленных вчера мною, а в остальном наспех наваленных за ночь нерадивым медперсоналом, и вовсе повергли меня в раздраженное уныние.

Оглядевшись в поисках возможной жертвы, но никого, кроме уменьшенной бронзовой копии мрачного и ни в чем не повинного Дискобола, не обнаружив, я тяжело опустился в свое обветшалое кресло и воззрился на входную дверь, словно ожидая получить оттуда букет цветов в уплату за испытываемую мною досаду.

Однако представители достаточно хорошо изучившего меня за годы совместной служебной деятельности персонала и не думали, ведомые инстинктом самосохранения, нарушать мое утреннее одиночество, предпочитая делать вид, что не заметили моего прихода. Лишь где-то вдалеке, в конце коридора, слышались отдаваемые команды, да кто-то из пациентов размеренно долбил в стену своей палаты, добиваясь какой-то своей справедливости. Все как всегда. Тускло.

Вздохнув, я принялся к разбору нагромождений на моем столе, в чем, уверяю вас, крайне мало увлекательного. Счета, запросы, ответы на запросы, просьбы, отказы на просьбы и тому подобная рутина. Электронный почтовый ящик пестрел сообщениями о том, кто и куда пытался сбежать за время моего отсутствия и как был за это покаран. Надо сказать, карание пациентов - наиболее излюбленный вид деятельности нашего персонала, поднятый им до уровня искусства. Я думаю даже, что большинство сотрудников для того лишь и устраиваются к нам, дабы получить свой маленький кусочек сладкой, как пастила, власти, на который им нигде более рассчитывать не приходится.

Имеется целая система санкций и репрессивных мероприятий, призванная поддерживать порядок в нашем угрюмом учреждении. Система годами выпестованная и лелеемая, как позднее дитя, но созданная, по сути, лишь для синтеза чувства собственной значимости в головах средних медицинских работников, что, впрочем, не идет в разрез со всемирной практикой пыток и казни. Ведь существуют же виселица, электрический стул, гильотина, топор, смертельная инъекция и просто пуля при столь явственном единстве цели - человеческой смерти. Заметьте, все перечисленное придумано и введено в практику "высокими умами", сиречь политиками и власть имущими, соревнующимися в изощренности... Что уж тут говорить о медицинском персонале психиатрических клиник, лишенном возможности воплотить в жизнь свои "передовые идеи" и вынужденном, пусть и не всегда, придерживаться рамок закона, душащего порой в корне всякую инициативу?

Постепенно я добрался до папок с документами вновь поступивших. Сегодня их было всего трое, от чего на душе несколько потеплело.

Первые две папки ничего для меня интересного не содержали - наркоман, в отчаянном порыве обрести "хлеб насущный" приставивший нож к горлу какой-то кассирши и этой самой кассиршей обезвреженный, да дамочка средних лет, в шизофреническом приступе возомнившая себя возлюбленной главы своего поселка и, поскольку этот глава совершенно подлым образом сего факта не признал, спалившая ворота в его заборе, не подозревая, что стоимость ворот в деньгах и цена в годах, которую придется за эти ворота заплатить, едва ли сопоставимы...

Третья история, на первый взгляд, также на экстравагантность не претендовала. Убивший свою жену человек перепугался и пришел с повинной, путем симуляции психического заболевания пытаясь добиться к себе снисхождения и замены тюремного заключения на сравнительно более мягкий режим психиатрической клиники. Один из тех случаев, которые сотнями хранятся на пыльных полках больничного архива и моей памяти. Скучных случаев.

Однако же, углубившись в коряво изложенное сотрудником полиции повествование, я усомнился в правильности моей первоначальной оценки. Я не могу сейчас сказать, что насторожило меня во время чтения: то ли множество неясностей в этой повести, то ли явная, сквозившая между строк растерянность писавшего. Я понял одно - случай рядовым не был. Он не был рядовым уже потому, что заинтересовал меня, а это при моем опыте и обусловленной им эмоциональной резистентности к различного рода загадкам было довольно необычно. Впрочем, психиатров тоже никто не застраховал от психических проблем и я не мог с должной уверенностью сказать, что мой внезапно пробудившийся интерес к описываемому делу не был вызван одной из них. Более того, я это очень даже допускал, а посему решил немедленно услышать изложенную на бумаге историю из, что называется, первых уст, дабы исключить или подтвердить мои подозрения. Посему я, нажав кнопку селектора, попросил привести ко мне этого человека, оговорив, что, ежели тот спит, то будить его не следует, дабы с первых часов пребывания не отвратить от сотрудничества со мной, которое имеет для первостепенное значение для успеха экспертизы.

Пока указание мое выполнялось, я еще раз пробежал глазами полицейский протокол, из которого можно было заключить следующее:

Четыре с небольшим месяца назад, где-то в начале июля, некий Герман Аше обратился в полицию с заявлением об исчезновении его жены, Мартины Аше, которая, якобы, вопреки своему обыкновению просто не вернулась с работы, чем расстроила любящего супруга до глубины души, которой он в ней не чаял. Игнорируя сальные замечания полицейских, для которых расклад был изначально предельно ясен, и не последовав настоятельным советам последних, рекомендовавших начать поиски пропавшей половины с борделей и прочих злачных мест, в коих та де пыталась снискать некоторую прибавку к своему скромному секретарскому жалованию, убитый горем супруг продолжал настаивать на принятии стражами порядка самых интенсивных мер по его проблеме. В итоге, по истечении недели со дня исчезновения, требуемые мероприятия все же были проведены, пусть и не с таким тщанием, которого добивался бедолага. А поскольку мнение видавших виды полицейских касательно морального облика пропавшей ни на йоту не изменилось, надо ли говорить, что "поиски" так ни к чему и не привели? Итак, дамочка осталась числиться "в угоне", а супруг ее пребывать в, что называется, подвешенном состоянии, не будучи, собственно, ни мужем более, ни официальным вдовцом до сих пор. Супружеское гнездо - солидных размеров особняк в одном их отдаленных и мало популярных а, следовательно, и столь же мало посещаемых районов города, осиротело и в его окнах, чуть освещенных по ночам какими-то слабосильными источниками фотонов, можно было лишь изредка заметить мелькающий силуэт утратившего на фоне переживаний покой и сон хозяина, продолжавшего одиноко населять бывшее когда-то таким теплым и приветливым, а ныне словно выцветшее и потухшее жилище.

Однако такое положение вещей не могло длиться долго, и позавчера вечером ошалелый, иссохший и, следуя примененной полицией терминологии, свихнувшийся Герман Аше связался с полицией по телефону и, рыдая и заикаясь, поведал дежурному совершенно дикую историю о том, как убил свою дорогую супругу в день ее мнимого исчезновения. Да не как-то там убил, а посадил на кол на собственном чердаке, дабы покарать любимую за якобы свершенное ею прелюбодеяние и исключить возможность повторения сего богопротивного действа в будущем.

Убедившись в успешности профилактики дальнейшего морального разложения подруги жизни, новоиспеченный вдовец туго и герметично обмотал ее полиэтиленовой пленкой, во избежание засорения окружающего воздуха продуктами разложения телесного, после чего кое-как забросал получившуюся "статую" тряпьем и отправился спать.

Вскоре допрошенный (правда, без особого пристрастия) в отделении полиции, Герман Аше поведал и о мотивах, подвигнувших его на чистосердечное признание. По его словам выходило, что убиенная жена никак не желает оставить в покое и без того находящегося на грани отчаяния мужа, являясь к нему ночью, хозяйничая в доме и вообще творя все мыслимые непотребности, выдержать которые было просто не по силам простому смертному. Казненная явно возжелала мести, причем непременно мучительной, дикой и доселе неслыханной.

Этот рассказ судорожно вцепившегося в обивку сидения и сверкающего безумным взором похожего на загнанное животное человека, вкупе с описанной там же истерикой полицейских, надсадно блюя освободивших от склизких кусков полиэтилена то, что некогда звалось Мартиной А., явился уже мотивом, подвигнувшим в свою очередь судью на выдачу приказа о насильственном размещении подследственного в нашем отделении, а именно с целью проведения полного обследования и получения окончательного заключения о психическом состоянии клиента.

Вот и все, собственно, что можно было узнать из полицейского протокола. Большего я, признаться, не смел и ожидать, а посему пополнить свое впечатление нюансами намеревался в личной беседе с объектом обследования, шаги которого уже доносились из коридора. Намеренно оставив на столе перед собой материалы дела, дабы пациент не входил в заблуждение на счет моей осведомленности и не тратил понапрасну драгоценное время, я посмотрел на открывающуюся дверь.

В вошедшем, вернее, во введенном человеке непросто было бы заподозрить изощренного убийцу, каким его представил полицейский протокол. Даже делая изрядную скидку на складывающуюся для него достаточно неблагоприятно и потому наверняка подавляющую его дух ситуацию, можно было отметить, что держался он чересчур уж неуверенно, а его мечущийся по стенам взгляд был слишком уж затравленным, как будто он заметил в моем кабинете сооруженную для него виселицу. Картину дополняла его застегнутая через пуговицу мятая рубашка, выглядевшая так, словно он в ней спал, и висящие слипшимися лавтаками темные засаленные волосы, когда-то знавшие, несомненно, больше заботы, о чем можно было судить по угадывавшейся, несмотря на сегодняшнюю неопрятность, стильной прическе.

Осмотревшись и убедившись, что непосредственная гибель ему в этой комнате не угрожает, человек заметно успокоился, перестал рыскать взором по углам и, выдав какие-то незамысловатые слова приветствия, последовал моему приглашению и сел. Некоторая нервозность, впрочем, в нем еще оставалась, что и понятно. Посему он, попытавшись сначала погрызть ногти, натянул на кулаки рукава своей рубашки, потом сжал-разжал ладони и, наконец, просто сел на них. Не удовлетворившись этим, человек снова встал, подтянул штаны, заправил в них рубаху, снова вытащил и, получив отказ на просьбу закурить, наконец успокоился.

Беседу я начал с малозначащих здесь вещей, навроде его имени, политических мировоззрений и длины юбки медсестры в коридоре. Первостепенное значение в инициальном разговоре я придаю наблюдению: важно знать, насколько пациент откровенен со мной, точнее, в какой мере он собирается врать или фантазировать. Для постановки диагноза это почти никакой роли не играет, но всегда приятно самого себя убедить в своей компетенции и самому себе поаплодировать. В некоторых случаях, впрочем, эта тактика может принести и реальную пользу, но сейчас речь не о ней.

Итак, выяснив, что сидящего напротив меня человека действительно зовут Герман Аше и что он обретается ныне в стенах сего учреждения именно потому, что поведал полиции об умерщвлении своей законной супруги и консервировании оной описанным выше способом, я, как водится, поинтересовался точкой зрения пациента на этот вопрос и, в частности, мотивами произошедшего. Начав говорить, Герман Аше сразу произвел на меня благоприятное впечатление манерой излагать свои мысли, а посему при пересказе вам его повести мне не придется чрезмерно потеть, подбирая нужные синонимы, ибо рассказ его был достаточно прозрачен и доступен пониманию, хотя и не лишен некоторой вязкости и порой излишней обстоятельности.

Итак, мой странный пациент, перегнувшись через стол и понизив голос до чуть хриплого шепота, поведал мне следующее:

"...Подбирать брошенную бабу стыдно, доктор... Словно бычок недокуренный да обслюнявленный с дороги. Делают это всегда украдкой, но жгучий стыд за собственную низость и недостойную слабохарактерность преследует потом часто всю жизнь. Поверьте, нет никакого благородства в том, чтобы укрыть чужой окурок со сморщенным коричневым фильтром от слякоти дороги и колес грузовика в собственном кармане. Глупость лишь и трухлявость.

Да... Баба бросившая не в пример в этом плане предпочтительнее, но и здоровья унесет несравненно больше, как чуть надкуренная сигарета по сравнению со все тем же бычком. Да и кончик фильтра в этом случае, как и в предыдущем, все равно обслюнявлен. Впрочем... Свежую сигарету, из пачки, придется курить на двоих, троих, а то и по кругу пускать. Тоже невелико удовольствие. Так что, как ни глянь - проигрыш и позор... Но первый случай все же самый отвратительный, доктор. Поверьте мне.

Я свой "бычок" подобрал четыре с небольшим года назад, когда еще никакого понятия не имел об их разновидностях, да и в сортах табака не очень-то разбирался. Я жил тогда в одной из тысячи квартир, которыми набиты те ужасные многоэтажки в новом городе, что пару десятков лет назад пришли на смену частным садам, время которых окончилось. Ну, да Вы знаете...

Так вот, работая в компании по продаже чулок, пеньюаров, кружевных лифчиков и прочих предметов такелажа проституток, я, хоть и несколько стыдился обсуждать профиль нашей фирмы с приятелями, тем не менее плавно, но неотвратимо шел в гору по служебной лестнице и уже мысленно видел себя занимающим кресло начальника отдела маркетинга. Сам шеф благоволил ко мне и подчеркивал мое положение фаворита карьерной гонки, приглашая на банкеты и посиделки, в том числе и такие, которые его супруга, безусловно, не одобрила бы... Я видел в этом знак особого доверия, как и в том, что был вхож в его дом без приглашения, с подчеркнутой галантностью принося всякий раз букет цветов для его пропитанной запахом приторно-сладких духов пышногрудой женушки, неизменно благодарившей меня за любезность десятком жарких поцелуев в мои, под воздействием сладкого томления отвисшие, как у шарпея, щеки. И, хотя я знал, что большинство наших сотрудников мужского пола подставляли ее устам более интимные части тела, дружба с шефом была для меня дороже случайного бестолкового оргазма..."

Герман Аше достал из нагрудного кармана своей замызганной рубахи не менее замызганный ком носового платка и, развернув его несколькими энергичными взмахами над моим столом, с каким-то отчаянием высморкался.

Несмотря на достаточное бравое и приукрашено-философское начало повествования, владеющая человеком неуверенность бросалась в глаза, и было совершенно ясно, что все его залихватское многословие служило одной единственной цели - замаскировать, заретушировать еще более сильную эмоцию, царящую в его душе - страх.

Засунув вновь скомканный и напитанный мало приятным содержимым кусок ткани назад в карман и похрустев пару секунд суставами пальцев, человек продолжил:

"Ну да, жена его была гнусной шлюхой и шеф наверняка знал об этом. Просто он не был больше ребенком, цепляющимся за расцвеченный дешевой краской резиновый мяч, и без излишней досады терпел, когда его пасовали друг другу и валяли в грязи другие. Наиграются - отдадут. И всегда отдавали, пока он сам одним точным ударом не послал свой размалеванный мяч в сетку чужих ворот, избавившись от него навеки. К несчастью, ворота оказались моими.

Все получилось до тошноты просто. На одной из учрежденных шефом вечеринок я несколько "перепригубил" и, сам того не заметив, в одной из многочисленных комнат хозяйского дома приступил к нещадному пользованию подруги его жизни в самой раскрепощенной манере, ни мало не заботясь тем фактом, что дверь нашего ненадежного убежища осталась незапертой. И, разумеется, сопровождавшие действо звуки привлекли чье-то внимание..."

Рассказчик обреченно махнул рукой и вздохнул, из чего я заключил, что он не одобряет собственное поведение в описываемой ситуации и даже, быть может, повел бы себя иначе, окажись возможным повернуть время вспять. Наверное, запер бы дверь...

"Я ожидал ярости моего шефа и самых отрицательных для моей карьеры последствий. Я попрощался с надеждами и приготовился влачить самое жалкое существование, какое только мог себе представить, основанное на специфической деятельности навроде выклянчивания пустых бутылок и ведения боев с конкурирующими голодранцами за кусок пахнущей колбасой оберточной бумаги. Но я ошибся. Ничего такого не последовало. Шеф был мил и обходителен, как и всегда в отношениях со мной, а решение проблемы предложил самое гуманное, а именно - я пересаживаюсь в вожделенное кресло начальника отдела маркетинга и пользуюсь, как и прежде, всеми благами, а после его развода мы переезжаем в солидный особняк, который он нам великодушно и от чистого сердца отдает почти даром. В ответ на мой недоуменный вопрос насчет "мы", шеф охотно пояснил, что я, разумеется, как честный человек тут же женюсь на его бывшей супруге и он не сомневается в том, что у меня она будет окутана заботой и лаской, которых он ей, к сожалению, предложить не мог.

У меня помутнело в глазах и вой, вырвавшийся из моей глотки, был отнюдь не наигранным. Охватившее меня отчаяние трудно передать словами. Я видел, я чувствовал, как стройный замок моих грез, камешек к камешку сложенный из стараний и дерзких планов, вдруг покачнулся и, на миг зависнув в воздухе, вдруг ссыпался к ногам грязным строительным мусором. Моя жизнь предстала передо мной никчемной и пустой, и я почти задыхался от жалости к себе и невыразимой муки безысходности. Чувства эти стали еще острей, когда я окончательно уверился, что шеф не шутит, и я стою, как в плохой сказке, у развилки двух дорог, читая повергающие в тоску указатели, на одном из которых значится "Позор и шлюха", на другом - "Позор и помойка". Возврата же назад нет - там лишь мрак прошлого.

Времени на раздумья не было - шеф велел отвечать сейчас же. Я живо представил себе картину - мои голые синюшные пятки колотятся друг о дружку над мусорным баком, в то время как сам я, нырнув внутрь и скуля от голода, вынюхиваю в его глубинах что-нибудь съестное. Вокруг же толпятся мои детки и грызутся между собой, деля еще не добытый мною серо-коричневый хвост селедки "с душком". Я инстинктивно отпрянул от этой пророческой иллюстрации и, набрав воздуху, ткнул помертвевшим пальцем в написанное алой помадой слово "шлюха" на первом указателе, тогда еще не догадываясь, что это будет лишь транзитной станцией на пути в Вашу больницу, а через нее, вероятно, в гроб..."

Больной замолчал. Его не могущие найти покоя руки заметно дрожали, голос на последнем слове надломился, а в глазах вновь мелькнула паника загнанного зверя, что диагностически значимо противоречило тому бравому тону, который он до сих пор использовал. Герман Аше, безусловно, понимал, что передо мной ломать комедию не стоит и, как здравомыслящий человек, вряд ли стал бы делать нечто подобное. Значит, не мне пытался пустить он пыль в глаза... Но кому? А, скорее, чему? Не тому ли, неведомому мне, что вызывает в нем эту животную панику? Не тому ли, что заставило его прийти с повинной? Я начинал подозревать, что далеко не измученная совесть была "двигателем" этой акции. Болезнь? Безусловно. Но чем она вызвана? Ответы на все эти вопросы я мог получить лишь от сидящего напротив меня человека, и я попросил его продолжать, придвинув к нему пепельницу и протянув пачку сигарет, дыма которых он жаждал.

"Не подумайте, доктор, что я надеюсь на Вашу помощь или верю, что меня ждет еще хоть какое-то будущее. Оно мне совершенно ясно. Я доживаю последние дни, если не часы, и говорю с Вами лишь затем, чтобы хоть как-то облегчить себе ожидание неизбежного. Думаю, доктор, нет ничего хуже, чем умереть от страха. А когда я говорю с Вами, он немножко отступает...

Сыграли мы, значит, свадебку, да такую, вспоминать о которой тошно... Мне она запомнилась издевательскими ухмылками и скабрезными замечаниями приглашенных по настоянию шефа коллег, вместе с которыми я сам еще так недавно смеялся и глумился над широко известными моральными устоями его, а с той поры моей супруги, да слюнявыми поцелуями последней, в силу своей глупости не осознававшей всей дикости и драматичности ситуации. Думаю, не стоит и упоминать, что те несколько часов слащаво-пышного банкета, устроенного враз помолодевшим и словно свежевыкрашенным шефом, показались мне нескончаемой горной дорогой, где всевозможные бекарасы норовят впиться в пятку и в конце которой ждет обрыв с клубящимся на дне его туманом, кишащим чертями.

Во время всей этой возни я чувствовал себя абсолютно потерянным и лишенным всякой надежды, а выражение "почва ушла из-под ног" приобрело для меня новый смысл. Повелитель неудач и царь несчастий обратил ко мне свою клыкастую рожу, и увернуться от его трезубца не представлялось возможным. Я выбрал, как мне казалось, из двух зол наименьшее, но и оно причиняло мне невыносимые муки, ибо мой новый статус до такой степени шел вразрез с моими вчерашними гонором, себялюбием и самоуверенностью, что даже воспринимать случившееся как заслуженную Божью кару за вышеозначенные грехи я не мог, считая, что Всевышний перегнул палку. Я пытался было успокоиться, но, взглянув на потную физиономию моей поедающей какую-то дыню новоиспеченной подруги жизни, едва не лишился чувств от отвращения. Причем отвращение я испытывал прежде всего к себе самому за проявленную мною несусветную глупость, которую приходится оплачивать по столь дикому тарифу.

Безмерно несчастный, я отстоял эту вахту и, словно в омут, бросился в водоворот семейной жизни, которую заранее окрестил для себя адом.


Вопреки моим прогнозам и ожиданиям, все пошло не так уж плохо. Со временем я свыкся с мыслью о неизбежности случившегося и даже стал находить в нем некоторые приятные стороны. Все говорило за то, что супруга, щадя мои чувства, оставила свои прежние вольности в прошлом и, надо отдать ей должное, искренне стремилась подсластить горечь моей пилюли, не высовываясь и приняв за путеводитель мои изречения. Она и слова не молвила, когда я послал ее работать секретаршей в какую-то контору, а встречала меня всегда с радостью и заискиванием, словно детишки Санта Клауса. В общем, как-то устаканилось. И хотя шеф, вопреки своим обещаниям, стал относиться ко мне с видимой прохладцей и не звал уж более на свои ночные мероприятия, обида моя поутихла, и о своей прежней панике я вспоминал теперь со снисходительной усмешкой.

Мартина вызывала во мне противоречивые чувства. С одной стороны, я не забывал о ее "славном" прошлом, веселые нюансы которого до сих пор передавались из уст в уста любителями такого рода экзотики, и той роли, которую сыграла эта женщина в несчастном спектакле моей жизни, будучи, словно аляповатый орден, пришпиленной к моей клоунской груди; с другой же, я все более привыкал к ее томному альту, кошачьим движениям и аромату сваренного ею кофе, щекочущего мои ноздри каждое утро. Со временем я понял, что вряд ли уже смогу обходиться без ее лукавых карих глаз, ее неразборчивых напевов в душе и шкворчания ее сковородок, а шорох ее платьев стал неотъемлемым аккомпанементом моих раздумий. Ее ровное дыхание во сне и теплота ее пахнущих кремом рук, как-то по-детски доверчиво обнимавших меня в ночи, дополняли картину идиллии. Я смирился, махнул рукой на былую досаду и стал просто жить.


Все, вероятно, могло бы окончиться хорошо, если бы я не убил ее. Да-да, если бы не убил...

Ведь мог же я просто вышвырнуть ее из дома, посмеяться, пострадать, найти другую работу и жить дальше? Безусловно, мог. Но я так не поступил. Вместо этого я убил мою Мартину.

А что же мне было делать, когда я, купив в театральной кассе билеты на какую-то сентиментальную дурь и заехав за ней на работу, в надежде сделать сюрприз, получил его сам, и какой! Не стану сейчас вдаваться в подробности, доктор - слишком противны мне воспоминания об увиденном - скажу лишь, что прозрение лавиной накрыло меня, погребя под собой мгновенно. Я уверился, что иллюзия моего благополучия была лишь иллюзией, причем самой жестокой и беспардонной из когда-либо испытанных мною.

Я не выдал своего присутствия, но отправился домой и стал ждать, мешая тошнотворную горечь предательства с полынной горечью вермута.

Внизу щелкнула дверь. Пришла Мартина. Жена. Нежная и соскучившаяся. Я поднял с пола пояс от халата и пошел ее встречать.

Я захлестнул поясом ее ненавистную шею и давил отчаянно, бездумно и бесконечно долго, а ослабил хватку лишь когда глаза ее помутнели, большой синюшный язык вывалился наружу, а отлетевшая душа, хихикнув, через приоткрытое окно скользнула в черное небо."


За время моей работы мне приходилось видеть много формально раскаявшихся убийц, насильников и растлителей, слышать множество признаний и внимать самым подробным повествованиям о свершенных деяниях, чаще приводимых, увы, с нескрываемой бравадой либо с целью некоторого рода саморекламы.

Сегодняшняя же исповедь сидящего напротив меня человека, до нуля изжевавшего фильтр "Пэл Мэла", была другой, что стало мне ясно уже с первых его слов. Она была проникнута настоящим чувством, и даже делая скидку на небывалые способности некоторых пускать пыль в глаза даже прожженным профессионалам, это казалось мне маловероятным. Для меня, протершего не одни штаны на этом стуле и выпившего не одну цистерну кофе за размышлениями о мотивах схожих деяний, не оставалось сомнений в том, что сегодняшнюю историю я слышу не от нашедшего новый вид экстремального развлечения фантазера, но от гонимого диким страхом больного человека, безусловно, верящего в то, что говорит.

Однако же причина, вызвавшая в Германе Аше такую сильную эмоцию, была мне пока неясна и, снабдив своего визави новой сигаретой, я всем своим видом побудил его рассказывать дальше.


"...Еще некоторое время после того, как ее тело замерло и обмякло, отказавшись жить, меня радостно трясло от сознания собственной суровой решительности и верности свершенного. Я корчился и ежился под воздействием одна за одной пробегающих от темени до копчика странных волн удовлетворения, знакомых, должно быть, лишь серийным убийцам да растлителям малолетних. Впрочем, такие же волны можно почувствовать, посадив себе на голову канарейку или кого-нибудь в этом роде и потерпев секунд десять. Кто пробовал, тот знает. Странный тик корежил мой рот, превращая его в неподвластную воле гротескную гримасу, а за ушами нестерпимо щекотало.

Но, как я уже упомянул, это дивное чувство длилось лишь несколько мгновений и сменилось паникой, заставившей меня буквально визжать и крутиться на одной ноге, как полоумного. С каждой секундой мне становилось все хуже, по мере нарастания моей критичности к проведенной акции и осознания несопоставимости испытанного наслаждения и цены, которую придется за него заплатить.

Признаюсь, тогда я думал лишь о цене юридической, о последствиях, которые для меня определит суд, но не о тех взысканиях, что будут наложены на меня инстанциями, обладающими несравненно большими полномочиями... Теперь же, понимая это, я чувствую, что не выдерживаю более напряжения и не в силах сохранять темп предложенного мне марафона.

За эти недели я постиг многое и не иду на самоубийство лишь по причине его бесполезности, как не открыл бы добровольно двери в вольер с визжащими от голода свирепыми псами, даже зная, что рано или поздно кто-то сделает это за меня. Я не сложно говорю?

Впрочем, буду придерживаться сути. Поняв, что избавиться от тела любимой мне сегодня вряд ли удастся, не рискуя вызвать подозрения неминуемых свидетелей, я решил дождаться ночи. Но, как назло, какая-то авария с водопроводом привела в наш, обычно тихий, район целую колонну специального транспорта, под завязку набитого рабочими, так что моим планам по тайной загрузке потяжелевшей вдруг Мартины в мой пикап не суждено было сбыться. Я отчаянно жалел, что так и не удосужился сделать прямого выхода из дома в гараж, что решило бы проблему. Конечно, сам по себе сверток с супругой излишнего внимания вызвать не мог, но вопросы полиции, которые, как я был уверен, непременно последуют, заставят очевидцев вспомнить все мелочи, уже не выглядевшие бы столь безобидно.

Я начал перебирать в голове возможные альтернативные решения.

Посаженные по периметру моего участка деревья еще не достигли сколько-нибудь внушительных размеров, и каждый метр территории великолепно просматривался со всех сторон, что делало идею "домашнего погребения" нереалистичной.

Мой камин в гостиной, хоть и функционировал, вид и размеры имел просто декоративные, так что кремация в уютной домашней обстановке тоже отпадала, хотя я уж и бензопилу из подвала приволок.

Забетонировать, заасфальтировать или замуровать мне мою Мартину было также некуда, как не было у меня и взрывчатки, чтобы разнести любимую на молекулы.

Искусством телепортации я не обладал, и какой-нибудь герметичный гроб у меня на крыше не завалялся, а просто оставить ее лежать на диване было бы неловко из гигиенических соображений...

Чердак! Я был счастлив, что он пришел мне в голову. Когда-то, одержимый идеей стать садоводом-любителем и выращивать для моей Мартины свежую редьку, я приобрел целый рулон плотной полиэтиленовой пленки, вознамерившись соорудить из нее теплицу и ближайшей же весной добиться первых результатов. Но еще до наступления той весны задор мой, как часто бывает, испарился и это намерение безвозвратно ушло в прошлое, оставив мне рулон намотанного на жердь целлофана, который так и лежал на чердаке нетронутым, внося посильную лепту в царящий там бедлам. Я полагал, что он уже никогда не сможет быть мне полезен и подумывал о том, чтобы продать его вполцены кому-нибудь из соседей. К счастью, я не успел совершить эту глупость.

Добрых полтора часа я провозился, оборачивая вознесенную мною на чердак супругу толстой, скользкой и неудобной в обращении полиэтиленовой пленкой. Мне постоянно казалось, что где-то я все же оставил небольшое отверстие, через которое мог бы вырваться наружу запах испортившейся Мартины, и тур за туром накладывал на становящийся все более бесформенным кокон все новые и новые слои целлофана, пока, наконец, не израсходовал его весь без остатка.

"Конструкция" выглядела теперь вполне герметичной, и лишь полюса, где сходились друг с другом края пленки, внушали мне еще некоторые опасения. Тогда я взял круглую палку с подставкой, бывшую когда-то основой рулона и, заострив ее с одного конца топориком, вбил на прежнее место, в рулон, центром которого была теперь моя почившая жена. О том, какие части ее тела косметически пострадали, я старался не думать. Кол шел достаточно тяжело, время от времени натыкаясь на что-то твердое, должно быть - кости, но я был словно одержим и наносил удары обухом топора до тех пор, пока окровавленный, с бурыми и желтыми прожилками кол не показался с противоположного конца рулона. Затем я, поднатужившись, поднял сооруженный мною монумент в вертикальное положение и установил его в прежней подставке. Залив щель между колом и полиэтиленом парафином и забросав все это для верности тряпками, я, обессиленный, спустился вниз, чтобы выпить чего-нибудь и перевести дух. Как же я не завидовал всяким там маньякам, проделывающим нечто подобное регулярно! Это была по истине изнурительная работа.

В тот момент я как-то не особо задумывался над тем, что мое действо может быть истолковано законниками как преступление, ибо свято верил в справедливость сотворенного и не представлял себе иного выхода из сложившейся ситуации. Моя гордость, которая и без того порядком пострадала за последние годы, была теперь покалечена настолько и выла так протяжно и жалобно, что уничтожение потаскухи и заточение ее мерзкого трупа в импровизированную упаковку казались мне лишь сотой долей заслуженной ею кары. Я исподволь начал сожалеть, что поступил с нею столь человечно, не вкусив сладости настоящей мести. Более гуманно можно было бы поступить, пожалуй, лишь расцеловав ее в розовые щеки и подарив ей плюшевого зайца на годовщину нашей свадьбы. Но прошлого не воротишь, и я ни на миг не мог вернуть Мартине сознание, дабы дать ей прочувствовать мое презрение еще ярче.

Первую ночь после убийства я, до отказа налившись всеми спиртными напитками, которые нашел в доме и уподобившись известному животному, провел в наркотической отключке. Сном это назвать было нельзя, а неопределенные разрозненные видения, вспыхивавшие в моем отравленном мозгу, я не запомнил. Супружеской кроватью я в ту ночь не воспользовался, несколько часов провалявшись, не раздеваясь, на диване в гостиной, а остаток ночи даже около него.

Очнувшись мятым и каким-то слипшимся, я, задыхаясь от распространяемого мною же самим перегара, некоторое время пребывал в оглушенном состоянии, будучи не в силах не только вспомнить подробности вчерашнего происшествия, но и достаточно четко определить свое местоположение. Когда же я, наконец, полностью "материализовался" в реальном мире, наступила минута тяжелого раздумья, центром которого был вопрос, что же мне, собственно, делать дальше? Никаких угрызений совести или чего-то подобного я тогда не испытывал, и мысли мои крутились, большей частью, вокруг технической стороны дела, а именно тех действий, которые я должен был предпринять, чтобы скрыть содеянное. Разум подсказывал мне, что убедить полицию и судей в правомерности устранения Мартины мне вряд ли удастся, по причине их зашоренности и недалекости. Но я так же мало мог представить себе, как мне удастся избавиться от ставшего практически неподъемным рулона полиэтилена, взмывающего, словно молчаливый монумент человеческой справедливости, под потолок чердачного помещения в моем доме. Не стоило и пытаться в одиночку сдвинуть его с места, а уж тем более снести вниз и погрузить в машину, друзей же, которым я мог без оглядки довериться в столь щекотливом деле, у меня не было. Я давно прекратил с этими людьми доверительные отношения, ибо в каждом из них готов был признать прошлого, настоящего или потенциального сексуального партнера супруги, в каждой их улыбке я видел усмешку над собой, а каждый дружеский визит трактовал как попытку порезвиться, пользуясь моим возможным отсутствием. Это было мучительно. Да что там говорить, я и сейчас не уверен, что это было не так.

В общем, в помощь своим размышлениям я принял немного бренди, затем еще немного, а там и отложил транспортировку тела на следующий день, который, так же как и еще один, прошел в равной степени безрезультатно, ибо я усиленно заливал свое горе, вместо того, чтобы позаботиться о предотвращении еще одного. Когда же я, несколько протрезвевший и настроенный решительно, на четвертый день поднялся на чердак и выковырял из углубления в верхушке рулона застывший парафин, в нос мне ударил столь тошнотворный и удушающий запах гниения, что я, с трудом сдержав рвоту, поспешил за новой порцией парафина, которым залил источающее тлетворный дух отверстие еще более тщательно, чем в первый раз, после чего поспешил спуститься вниз, закрыв дверь на чердак как можно плотнее и пожалев, что не имею под рукой амбарного замка.

Последующие дни дались мне нелегко. Моя прежняя суровость вкупе с уверенностью в правильности претворенного в жизнь решения постепенно уступила место сомнениям, нападающим на меня из-за угла, словно шавки, и норовящим ухватить меня сначала за пятки, потом за ребра и, наконец, подросши и набравшись достаточно силы, за горло. Объект на чердаке делал мое пребывание в доме невыносимым, и я все чаще оставался ночевать где-нибудь в городе, в одном из дешевых отелей или даже просто спал в машине, проклиная свою искореженную жизнь. В те редкие ночи, которые я все же проводил в ненавистных мне теперь стенах, я был либо пьяным либо уставшим, так как активность свою во внешнем мире я взвинтил до крайней степени, ища забытья и развлечения даже в тех порицаемых обществом сферах, которыми доселе не интересовался. Меня можно было видеть в самых злачных местах округи, а мой автомобиль прошел за это время столько же миль, сколько за несколько предыдущих лет. Таким образом я пытался заглушить в себе дьявольскую тошноту раскаяния, импульсами подкатывающую к горлу и выдавливающую изнутри глаза, словно затычки из пивной бочки, в которую я, кстати, за это время и превратился. Я ненавидел мир, потому что был сам себе ненавистен.

Через некоторое время, однако, волны нестабильности моего душевного состояния стали снижать свою амплитуду, превращая гудящее и взрывающееся бурунами море эмоций в чуть колышущуюся гладь озера созерцания. Я стал значительно реже прикладываться к бутылке и даже ловил себя на том, что начинаю вновь интересоваться работой. Мои мысли почти пришли в порядок, и единственной моей проблемой оставался "кокон" на моем чердаке, пути избавления от которого я еще не изобрел. Разумеется, сознание того, что в моем доме находится мертвое тело, не могло придать мне энтузиазма в плане устройства быта и организации уюта, а посему вид у моего жилища был скорее запущенный и пустынный, что, впрочем, меня, как новоиспеченного холостяка, не очень-то беспокоило. В общем, все шло более или менее ровно до того самого дня, когда я первый раз увидел Мартину после ее смерти...

Было раннее утро, часа четыре, пожалуй. Я вдруг проснулся (спал я теперь, как положено, в спальне) и, поворочавшись пару минут в бесплодных попытках вновь уснуть, решил-таки встать и неспешно принять душ, дожидаясь полновесного рассвета. Сон мой, несмотря на явное улучшение в последнее время, был все же неважным, и по опыту я знал, что второй раз за ночь он не придет.

В душе я замер, позволив почти горячей воде свободно струиться по моему телу, и привычно наблюдал через матовое стекло душевой кабины вешалку с чуть проступающим силуэтом висящего на ней махрового халата, в который я намеревался облачиться после водной процедуры. Вешалка была прикреплена на двери в ванную комнату, с внутренней стороны, и я улыбнулся тому обстоятельству, что по привычке все еще закрываю эту дверь, отправляясь в душ, хотя в доме, кроме меня, теперь никого живого не было. Я закрыл глаза, предаваясь знакомой и незатейливой неге, и стал рисовать себе картину предстоящего дня, провести который намеревался результативно. Открыв же их вновь, я не увидел ни халата, ни вешалки, ибо дверь теперь была открыта. За шумом воды я не слышал, как она отворилась, но наверняка знал, что само по себе это произойти не могло, во-первых, потому, что она была достаточно тяжелой и плотно прилегала к косяку, а во-вторых (это обстоятельство заставило мое сердце замереть посреди систолы), я, войдя, запер ее на засов, который хоть и не был очень прочным, но все же был засовом.

Через секунду я заметил через молочное стекло кабины еще кое что, а именно силуэт женщины с намотанным на голове полотенцем, неподвижно стоящий в дверном проеме то ли задом ко мне, то ли передом, чего я не разобрал. Я замер, чувствуя, как спазм схватил меня за горло, перекрыв путь воздуху, который вдруг стал ледяным, несмотря на все еще струившуюся по мне горячую воду. Дикий страх парализовал меня и, даже захоти я закричать или предпринять какие-либо иные действия, то не смог бы этого сделать. Мои ноги подкосились и я осел на пол, пронзительно зная, что дни мои сочтены. Несомненно, явившийся мне силуэт принадлежал Мартине, ибо, прожив с ней достаточно долго и не раз лицезрев ее в таком виде, я не мог ошибиться. Именно такой встречал я ее каждое утро, выходя из душа - стоящей в дверях улыбающейся мне, с намотанным на голове для просушки длинных волос полотенцем, а ее фигуру я вряд ли смог бы забыть или спутать. Будучи воспитан относительным вольнодумцем, я никогда не отрицал существования потустороннего, а рассказы о призраках и их способности вмешиваться в дела нашего мира не являлись для меня поводом к насмешкам. Однако же я никогда не мог представить себе, что повстречаюсь со всем этим лично и древние истории воплотятся в моей собственной судьбе.

Между тем, Мартина не уходила и даже не двигалась, оставаясь на прежнем месте. У меня мелькнула мысль, что все происходящее может оказаться иллюзией и за силуэт убиенной супруги я принял что-то иное, виной чему были мои вконец растрепанные нервы. Однако открытая дверь говорила сама за себя, так что в "реальности нереальности" происходящего сомневаться не приходилось. Мертвая жена пришла, чтобы отомстить за свою смерть. Отомстить именно мне, так и не осознав справедливости постигшей ее кары. Мне стало обидно за себя, ибо террор покойницы я нашел в высшей степени наглым и предосудительным поступком, доказывающим, что моя оценка ее качеств была верной. Она издевалась и насмехалась надо мной при жизни, и собиралась продолжить это после смерти! Что-то повернулось в моей голове, и страх уступил место гневу. Я подскочил, едва не поскользнувшись на мокром кафельном полу душевой кабины, и, разъяренный, с силой раздвинул полукруглые стеклянные дверцы, полный решимости взглянуть в лицо не признанному учеными феномену.

В ванной комнате никого не было. Дверь оставалась распахнутой и через порог был виден коридор и уходившая наверх, к чердаку, лестница в конце его, но привидение исчезло, словно это и в самом деле была галлюцинация. Если это так, то к зрительному обману восприятия добавился еще и обонятельный, так как на мгновение мне показалось, что в воздухе витает сладкий запах гниения, сродни тому, который я почувствовал некоторое время назад при раскупорке импровизированного мартининого саркофага. Мне вновь стало жутко. Так дальше быть не может: надо избавиться от тела. С испорченным настроением я вышел из дома, стараясь убедить себя, что лишь мое нервное расстройство - причина пережитого мною во время утреннего омовения. При свете дня, в сутолоке, мне это частично удалось и, вернувшись домой ближе к вечеру, уставший и слегка хмельной, я уже почти не думал об этом.

Мне снилась Мартина. Не та Мартина, что теперь обреталась на чердаке моего дома, но та, с которой вместе я - чего уж там! - пережил немало приятных минут, вкушая размеренное спокойствие семейной жизни и наслаждаясь маленькими радостями, которые это спокойствие приносило. Вот и сейчас, во сне, запах приготовленного супругой утреннего кофе возбудил мой мозг, будучи таким отчетливым и реалистичным, словно ничего в жизни не изменилось, и я, после пробуждения, вновь получу удовольствие от чашки этого ароматного напитка. Помню, я никогда не мог, окутанный сладкой утренней дремой, поймать момент, когда Мартина встает с постели и отправляется приводить себя в порядок и на кухню, расположенную аккурат под нашей спальней, чтобы приготовить завтрак любимому, как я тогда лгал себе, мужу. Когда я открывал глаза, ее уже не было, жалюзи были чуть приподняты, дабы пропустить внутрь спальни порцию лучей утреннего солнца, а снизу, через открытую дверь, доносился дурманящий запах мартининого кофе.

Вот и теперь, проведя ночь в одиночестве и грезах о прежней идиллии, я проснулся от этого запаха, который, доносясь, как обычно, из кухни, настолько раздражал мой Nervus olfaktorius, что сон мой сняло как рукой и я, ошалелый и ничего не понимающий, опустил ноги на пол и замср в попытке привести в порядок мысли. Разумеется, я сразу же вспомнил об истинном положении вещей и, прежде всего, о том, что кофе в моем доме варить было больше некому, а посему дразнящий его запах следовало вновь отнести к галлюцинациям, как бы неприятно это ни было сознавать. Видимо, я все же нездоров. Помассировав виски, я постарался воспринять окружающее "с чистого листа" и вновь робко потянул носом. Запах не исчез. Напротив, он усилился, призывая меня, как в старые времена, спуститься в кухню. Теперь мне уже казалось, что я слышу также позвякивание посуды внизу, характерное для манипуляций по приготовлению завтрака и столь обыкновенное в моей прежней жизни с Мартиной. К этим звукам примешивалось еще шорканье домашних тапочек по паркету, сопровождавшее в прошлом передвижения моей жены от плиты к столу. Три шага туда, три обратно... Три туда... Хватит! Я вскочил и, как был, в одних трусах, бросился вниз по лестнице, стремясь во что бы то ни стало положить конец этому кошмару, вызванному, безусловно, моим болезненным состоянием. В том, что я "слетел с катушек", у меня теперь сомнений не было, а запакованная в целлофан покойница использовала мое сумасшествие для своей гнусной мести.

Ворвавшись на кухню я, натурально, не обнаружил там ни следа померещившейся мне кулинарной активности: мебель и посуда стояли точно так, как я их вчера оставил, а аромат свежесваренного кофе уступил место запаху пустоты, состоящему из струйки беспризорного сквозняка да легкого потяга пыли. И было что-то еще. К вышеперечисленному настойчиво примешивался слабый, но, тем не менее, отчетливый запах гниющей плоти. Тот самый запах, центр которого находился в центре находящегося двумя этажами выше полиэтиленового кокона.

Я в измождении опустился на стул, начиная чувствовать себя загнанным в ловушку зверем, могущим найти конец своим страхам лишь в неминуемой смерти. Неужели это все - плоские шутки моей совести? Может ли быть, что мое подсознательное раскаяние столь велико, что я сам съедаю себя изнутри, стремясь к самопокаранию? За что судьба так немилосердна ко мне? Я не сумел сделать карьеру, мне не удалось создать нормальную семью, в истории с женитьбой я выставил себя на посмешище и даже злодея из меня не вышло. Сплошные неудачи. И если сейчас я позволю происходящему накинуть петлю на мой рассудок, то грош цена всей моей жизни. Выйдет, что мои родители рожали и кормили меня зря.

Рассуждения мои были прерваны самым безобразным образом: в душе включили воду. Я вздрогнул и, потеряв нить мысли, обратился в слух. Сомнений быть не могло - в душе кто-то мылся, что нетрудно было заключить из характера доносящихся оттуда звуков. Плюс ко всему, моющийся еще что-то не то бубнил, не то напевал себе под нос, подобно многим, развлекаясь во время этой каждодневной процедуры. Так всегда поступала Мартина... Мартина! Мартина!!! О, мой Бог, как же опротивело мне это имя за последнее время! Раньше такое нейтральное и ничем не выделяющееся, теперь оно буквально грызло мое нутро, жужжа и беснуясь в нем, как отбившийся от роя слепень. Оно стало мне ненавистно. Зачем вообще дают имена шлюхам? Достаточно было бы их просто нумеровать!

Пение под аккомпанемент струящейся воды стало громче. Теперь я уже мог разобрать отдельные слова. Это была песня, которую почти всегда напевала в душе Ма... моя жена - не очень-то разнообразная в своих привычках дама. Что-то вроде: "...и построим мы вместе уютное гнездышко...". Ну что ж, для нее гнездышко я уже построил. Однако же ей там, пожалуй, не слишком уютно, иначе разве стала бы она столь истово донимать "архитектора"?

Я вздохнул и поднялся, с неохотой направившись к ванной комнате, почему-то избранной покойницей для ее очередной мертвяцкой истерики. Страха у меня не было, ибо я был уверен, что и на этот раз ничего там не обнаружу, да и измотан я был к тому времени уже настолько, что нервная система моя словно одеревенела и не желала больше реагировать на такого рода раздражения. Я поймал себя на мысли, что судьба моя, в сущности, перестала меня интересовать так как раньше и, если мне суждено сгинуть в утробе прожорливой нечисти, то так тому и быть.

Мои предположения оправдались: по мере моего приближения к источнику беспокойства доносящиеся оттуда звуки становились все глуше и расплывчатей, а когда я дернул дверь ванной комнаты, иссякли совсем. Словно издеваясь надо мной, что-то утробно зарычало в трубах, и после этого все окончательно стихло.

Храбрясь, я, уверенности ради, прошелся по всем комнатам притихшего дома, заглядывая даже в те углы, которые обычно обходил вниманием, и громко ругаясь по поводу наглости привидений и собственной избыточной впечатлительности. Лишь на чердак я подниматься не стал, убедив себя в том, что там-де ничего не изменилось, и заглушив тем самым первые ростки проклюнувшегося страха. Я чувствовал, что просто не вынесу более вида треклятого рулона садовой пленки и торчащего из него бурого острия кола, проткнувшего мертвое тело моей неверной супружницы. Удивительно, но вдовцом я себе все еще не ощущал, несмотря на то, что со времени утраты моей "второй половины" прошло уже достаточно времени, чтобы свыкнуться с мыслью о наступившем одиночестве. Впрочем, и дом, хоть и выглядел теперь пустынно, осиротевшим не казался, храня в своих комнатах, комнатках и коридорах незримое присутствие чего-то. Чего-то неродного мне. Нечеловеческого.

К сожалению, описанными выше переживаниями мои злоключения не окончились. Сам дом, сами стены, казалось, подыгрывали терзающим и мучающим меня силам, словно видя во мне своего врага. Каждый угол, каждая трещина в плинтусе и каждая вещь, когда-то составляющие привычное и родное мне окружение, выглядели теперь чуждо и даже зловеще. Я жил в вечном напряжении, каждую минуту ожидая какого-то подвоха или выпада в свой адрес. У меня возникло чувство, что все окружающее лишь выжидает удобного случая, чтобы растерзать или поглотить меня, а быть может, учинить надо мной еще более ужасную расправу. Но самое страшное было то, что я не имел ни малейшего представления, с кем или чем имею дело. Природа моего врага оставалась для меня загадкой, и загадка эта доставляла мне неслыханные мучения.

Когда пару дней спустя я, придя домой после принесшего мне мало облегчения рабочего дня, переступил порог опротивевшего мне жилища, в нос мне ударил резкий, как никогда прежде, тошнотворный запах тления. Он был столь острым и невыносимым, что я насилу сдержал приступ рвоты, зажав рукой нос и рот и инстинктивно отпрянув назад.

Поразмыслив некоторое время и придя к выводу, что дальнейшее выжидание ничего мне не принесет, я, пересилив себя и внутренне чертыхаясь, переступил порог еще раз. Запах как будто поубавился, должно быть, частично выветрившись через открытую дверь, так что я смог относительно спокойно оглядеться, не рискуя добавить к уже имеющейся вони кислый запах рвоты. Включив свет, я внимательно обследовал обстановку и, установив, что в ней ничего не изменилось, вновь обошел весь дом, скорее в угоду собственной браваде, чем с какой-то определенной целью. Что делала тут покойница в мое отсутствие? Зачем она тревожит меня и мой дом, снова и снова возвращаясь сюда и таская по комнатам свои гниющие члены?

Была ночь. За окном грохотало и шумело - шла гроза. Частые вспышки молнии, на долю секунды предшествующие сопровождавшим их раскатам грома, озаряли угрюмое убранство моей спальни, включая большую двуспальную кровать с высокими лакированными спинками, ближайшая к двери половина которой с известного времени пустовала, навевая малоприятные думы.

Из-за этой грозы с ее регулярными грохочуще-агрессивными выпадами уснул я лишь около полуночи, да и то не очень крепко, ибо прежняя безмятежность моего сна ушла теперь безвозвратно, безжалостно изгнанная сбрендившей моей совестью. Когда же робкий сон все же смежил мне веки, пришло первое, неуверенное сновидение, с Мартиной в главной роли. Она, одетая во что-то белое и развевающееся на невидимом ветру, смотрела на меня грустно и укоризненно, однако молча. Ее волосы развевались вместе с одеянием, а за ее спиной неподвижно висела завеса тьмы. От секунды к секунде выражение лица моей покойной жены менялось, белки ее глаз все больше краснели, из-под искривлено-приподнятых губ хищно сверкнули зубы и, наконец, все лицо ее превратилось в маску злобы и ненависти. Ненависти ко мне. Мартина поманила меня длинным белым пальцем и, всем своим видом и жестами предлагая, или, скорее, приказывая следовать за собой, стала удаляться в разверзнутую за ней черную пропасть. Я, вскрикнув, проснулся. За окном по-прежнему бесновалась гроза, и я, лежа спиной к двери и лицом к окну, мог видеть повторяющиеся электрические разряды, пронзающие темноту ночи. Я вспотел и тяжело дышал, испуганный и обеспокоенный привидевшимся мне кошмаром. Но главное было не это: я физически чувствовал постороннее присутствие в комнате. Оно было настолько явным, что сомнений в его реальности не оставалось. Мало того, я точно знал, где находится незваный гость - непосредственно за моей спиной, на свободной половине кровати, и я ощущал его присутствие каждой клеткой своего тела, скованного страхом и безысходностью, в один момент охватившими меня. Все мои чувства несказанно обострились, и ставшее еще более восприимчивым обоняние в который раз за последнее время уловило отчетливый запах гниения, витавший в воздухе и исходящий, несомненно, от расположившейся за моей спиной субстанции. Я знал, кто это. Источающее смрад существо заняло это место по праву, ибо являлось убиенной Мартиной. Эта догадка, казалось, украла у меня способность дышать, и мои эмоции в тот момент можно описать как сплошной, беспросветный и дикий ужас. Я не мог шевелиться, не видел и не чувствовал ничего вокруг, кроме впившегося мне в спину злобного взгляда покойницы. Когда же сзади раздался чуть слышный хриплый смешок и на мое голое плечо легла холодная и липкая ладонь полусгнившей твари, я на долю секунды потерял сознание от ужаса и отвращения. Придя в себя, я диким усилием воли преодолел парализовавшую меня скованность и скатился с кровати на пол. Рука Мартины соскользнула с моего плеча, пройдясь пальцами по спине и оставив на ней полосы гнилой вонючей жижи. Неуклюже перебирая ногами, что в другой ситуации могло бы показаться комичным, я перевернулся и сел спиной к окну, обхватив колени трясущимися руками и воззрившись широко раскрытыми от страха глазами в ставшую вдруг совершенно непроглядной тьму комнаты, сознавая, что всего лишь в паре метров от меня, на кровати, находится тело убитой мною женщины, презревшее законы живой природы и навестившее меня в эту дикую ночь. Полагаю, в тот момент рассудок мой окончательно помутился и я превратился в зверя, но не свирепого и страшного, а загнанного и беспомощного.

Между тем, на кровати произошло движение, что я скорее услышал и почувствовал, нежели увидел, ибо зрение мое уловило лишь слабое шевеление внутри бесформенной черной массы, которую сейчас представляла собой вся комната. Я напрягся, готовясь одним прыжком достичь выключателя и зажечь-таки свет, чего бы мне это ни стоило. Но та, прикосновение чьей мертвой руки я несколько мгновений назад ощутил, поднялась с кровати и медленно, словно издеваясь, проследовала к выходу из спальни, где и замерла, выделяясь теперь четким силуэтом в дверном проеме и глядя, видимо, в мою сторону. Тут безжалостная судьба вновь атаковала меня: за моей спиной сверкнула молния, на краткое, но ужасное мгновение в полном объеме представив моему взору то, что до сих пор было скрыто. Зрелище, которое я увидел, заставило меня захрипеть и забиться в конвульсиях. Закрыв голову руками, я вновь потерял сознание.

Когда я очнулся, в комнате было светло от лучей заглянувшего и в мою мрачную берлогу солнца, посланного Создателем развлечь мир после ночной грозы. Я лежал прямо на полу и разбужен был, собственно, струйками проникающего через приоткрытую фрамугу по-утреннему холодного воздуха, блуждающими по моему облаченному в одни трусы телу. События прошедшей ночи я помнил более чем отчетливо и записывать их в неудачные сновидения, как сделало бы большинство людей, не собирался. Да и явственные темные пятна, оставленные гнилой плотью в постели и на полу, сомнений не допускали. Как ни странно, на этот раз сумбура и неопределенности в моей голове не было, но было четкое понимание происходящего и план дальнейших действий. Вспомнив и проанализировав все слышанное и прочитанное мной на тему потустороннего, я пришел к однозначному выводу, что причина козней умершей, а следовательно, и всех моих злоключений в том, что тело ее не упокоено, как подобает, в земле, а до сих пор пребывает в весьма странном положении, являя собой результат и памятник искореженным мыслительным процессам, протекающим в моем мозгу. Следовательно, и душа моей убиенной жены никак не найдет себе покоя, будучи вынужденной вновь и вновь возвращаться в гниющее тело и напоминать мне о моей элементарной обязанности - похоронить Мартину по-человечески.

Осознав это, я решил провести погребение немедленно, каких бы мук и усилий мне это ни стоило, и избавиться, наконец, от незваной ночной гостьи. Настроившись и взяв себя в руки, поскольку на чью-либо помощь мне нельзя было рассчитывать, я, надев старый, завалявшийся в одном из чемоданов с барахлом моей молодости, противогаз и вооружившись ножом, поднялся на чердак, где, отринув отвращение и излишнюю чувствительность, принялся за дело. Перво-наперво я расстелил на полу большой кусок толстого, выполненного под гобелен, полотна с затертым орнаментным рисунком, который я, словно предвидя ситуацию, сохранял с незапамятных времен и который мне теперь пригодился. Затем я, повалив на бок всю полиэтиленовую конструкцию, одним махом, словно патологоанатом труп, рассек все слои покрывавшей тело садовой пленки и, стараясь не смотреть на изуродованное гниением тело (впрочем, виденное мною прошедшей ночью в дверном проеме спальни), переложил его на приготовленный гобеленовый саван. Это оказалось не так легко, ибо оно было размягченным, скользким и лопалось в руках с выделением зеленоватой пены, аромата которой я, благодаря противогазу, не чувствовал. Кол я решил не вытаскивать, так как стремился избежать любой излишне грязной работы, а веса он особого не имел и, посему, осложнить транспортировку и погребение не мог.

Плотно замотав труп в полотно, я спустил его вниз, к входной двери. Тело было тяжелым и неповоротливым, но я, исполненный решимости не отступать перед трудностями, почти не чувствовал этого. Испытанием стало то обстоятельство, что мою единственную защиту, противогаз, пришлось в этот момент снять, дабы не возникнуть в таком виде перед взором вездесущих проныр-соседей и не возбудить их подозрений. Впрочем, обмотал я мою Мартину достаточно плотно, и пробивающийся из чрева импровизированного савана запах был уже вполне терпимым.

Насилу запихнув тело в багажник моего пикапа, я, уповая на Провидение, задачей которого было отвести от меня любопытство возможных полисменов, отправился в путь. Километров через сорок, проделанных по шоссе, я свернул в проселок и, проехав еще немного вдоль каких-то серых строений, направил машину в лес. Достаточно углубившись в чащу, а именно до того места, где кончалась подвластная моему автомобилю дорога, я остановился. Поразмыслив немного, я решил, ради перестраховки, занести сверток еще глубже, но больше тридцати-сорока шагов мне пройти не удалось и я, посчитав, что все возможные меры предосторожности мною приняты, начал копать яму, предварительно вернувшись в машину за лопатой.

Могила вышла не очень глубокой, пожалуй, чуть больше метра, но я, уже порядком уставший, счел это достаточным. Сбросив туда сверток с супругой, я, запинаясь и кляня себя за дурость, произнес первую пришедшую мне на ум молитву, быть может, не очень-то и подходящую к случаю, после чего торопливо закидал яму землей. По понятным причинам отказавшись от установки памятника или каких-либо иных опознавательных знаков, я вернулся в машину и, чувствуя несказанное облегчение, отправился восвояси, решив отметить свершившееся погребение в каком-нибудь ресторане и, разумеется, в одиночестве.

Но все увеселения и посиделки когда-то кончаются, и через пару недель (точный счет которым я потерял) я, вымученный, но довольный, вернулся в свой дом, где отныне не обреталось обернутого полиэтиленом чудовища, так долго и плодотворно мучившего меня и терзавшего мою душу. Я отдаю себе отчет, что большинство людей обозначили бы чудовищем именно меня, но ведь это моя жизнь, и самокопание, сколь бы полезным оно ни было, не может длиться вечно, и те люди, которые испытали хотя бы через десятую часть того, что довелось испытать мне, несомненно, поняли бы мое облегчение. Моя судьба - судьба преследуемого мстительным мертвецом заточенца - не может оставить бесчувственными истинных и верующих в Бога ценителей человечности, ибо чем как не куражом нечистых сил было пережитое мною?

Вновь переступив порог своего дома, который, как я надеялся, был теперь от вышеупомянутых сил свободен, я сразу почувствовал себя неуютно, ибо тепла и дружелюбности в этих стенах за время моего отсутствия явно не прибавилось. Каждый предмет и каждый миллиметр стен по-прежнему смотрел на меня холодно и враждебно, а в спертом воздухе нещадно витал пронизывающий дух могилы. Жуткий озноб пронзил все мое тело, сведя набок челюсть и расцарапав спину. Ладони мои вспотели, а в углах глаз закололо. Близкий к панике, я, машинально присев на край полки для обуви, озирался по сторонам, будучи в полной уверенности, что потустороннее присутствие вот-вот вновь обнаружит себя. В том, что я сам уже обнаружен, я не сомневался.

Прошло несколько тяжких минут, в течение которых я не менял своей позы и, как мне кажется, не дышал. Упрямое тиканье часов где-то в глубине дома становилось все громче - часы нестерпимо стучали , похоже, уже в самой моей голове, а тени в углах прихожей все более напоминали контуры монстров. Я явственно увидел, как из противоположной стены на меня воззрились горящие глаза убитого и закопанного мною чудовища. Они, как и в моем сне, пылали лютой, нечеловеческой ненавистью ко мне. Тут я с ужасом вспомнил, что в том месте стены, где я увидел взгляд убиенной Мартины, висит зеркало, которое я просто не различил в полумраке, а это значит, что неупокоившаяся бестия стоит сейчас за моей спиной, у двери, и ее дыхания я не чувствую лишь по той причине, что она мертва. Дикий, необузданный страх смерти сорвал меня с места и погнал вперед, в темноту враждебного, населенного ужасами преисподней, дома. Я бежал, не разбирая дороги и натыкаясь на притаившиеся в темноте предметы, места положения которых я не помнил, бежал бесцельно, гонимый единственной целью - спастись от наступающей мне на пятки покойницы. Я не заметил, как оказался на лестнице, которая привела меня к двери на чердак. Не раздумывая, я толкнул ее и, оказавшись внутри чердачного помещения, с силой захлопнул за собой.

Меня окружила тишина, нарушаемая лишь стуком моего сердца, которое, на удивление, все еще билось. Шагов за собой я не слышал. Неужели то, что шло за мной, прекратило преследование? Я, чуть отдышавшись, сделал шаг вперед и снова замер в отчаянии и ужасе, ибо поставленный на попа рулон полиэтиленовой пленки стоял на том же месте, что и раньше, и из недр его все так же торчал испещренный желто-бурыми прожилками крови и мозговой ткани кол, собственноручно заточенный и забитый мною, а затем мною же закопанный вместе с пронзенным им телом. Похороны не удались...

Потом я, кажется, звонил в полицию... Да, у меня не было сил и я позвонил в полицию! Безрезультатно! Я здесь, но и она тоже! Она нашла меня, доктор..."

Рассказчик, дико округлив глаза, как это делают люди в крайней степени страха, затрясся всем телом и, вскочив, бросился к выходу из моего кабинета, перевернув стул и совершенно не отдавая себе отчета в том, где находится. Очевидно, галлюцинации вновь атаковали его и, спровоцировав острое ощущение преследования, инициировали у больного психомоторное возбуждение, вылившееся в панику и попытку бегства.

Множество раз в моей работе мне приходилось нажимать на кнопку тревоги или, если хотите, вызова персонала, однако же сейчас я сделал это чуть помедлив, все еще находясь под впечатлением от услышанного. И действительно, язык повествования Германа Аше был столь насыщен красками, а описываемые им эмоции столь ощутимы, что, случись это в иной ситуации, я, несомненно, поверил бы ему, несмотря на весь мой врачебный опыт.

Моя заминка привела к тому, что пациенту удалось добежать до двери и, распахнув ее, выскочить в коридор. Я, не медля более, бросился за ним, ибо по опыту знал, что, находясь в подобном состоянии, больной может натворить серьезных бед, порой непоправимых. Случаи агрессии пациентов и сопряженных с нею увечий, увы, нередки в моей вотчине, а посему и реакции требуют немедленной.

С помощью подоспевших санитаров нам удалось, наконец, совладать с Германом Аше, но его животный взгляд и непрекращающиеся попытки избавиться от вязок и покалечить окружающих не позволили мне, к прискорбию, освободить пациента или хотя бы ослабить его оковы, но, напротив, требовали его изоляции в видеообозреваемой палате наблюдения, где он, получивший инъекцию успокоительного и фиксированный к кровати, и был размещен до "прихода в чувства". Побыв с ним несколько минут и уверившись, что он уснул, я покинул палату для того, чтобы заняться другими своими пациентами, которых забросил, увлеченный повествованием вновь поступившего.

В течение дня я еще пару раз навестил Германа, чтобы убедиться, что с ним все в порядке. В один из этих визитов я обнаружил, что он не спит, но в состоянии пребывает далеком от удовлетворительного: во взгляде его по-прежнему не было ничего человеческого, а мышцы судорожно напрягались, как будто он все еще пытался освободиться или же спастись от чего-то. Губы его шевелились, он что-то шептал мне, но, наклонившись к нему и прислушавшись, я сумел различить лишь "Она здесь!", что лишний раз подтверждало тот факт, что пациент до сих пор находится во власти своих болезненных переживаний. Назначив следующую инъекцию, я вышел из палаты, искренне огорченный отсутствием сиюминутного положительного эффекта. Чем-то этот человек был мне симпатичен, и преступление, которое он, вероятно, совершил уже будучи тяжко больным, не вызывало во мне, в отличие от общественности, желания немедленно его распять. Впрочем, и откровенно симпатизировать кому-либо из пациентов я тоже права не имел, ибо, будучи врачом, обязан был оставаться беспристрастным.

У меня было дежурство в ту ночь, поэтому я неторопливо закончил всю накопившуюся за неделю бумажную работу и обошел все отделения, дабы убедиться, что все в порядке и ночь тревог не обещает. Дома меня, как вы помните, никто не ждал, а посему и трогательных звонков с пожеланиями спокойной ночи и чмоканием телефонной трубки мне делать было некому. Воспользовавшись затишьем, я решил отправиться подремать часок-другой, и напоследок взглянул в монитор наблюдения, ожидая увидеть в нем моего утреннего собеседника мирно спящим. Я надеялся, что назавтра он будет уже в более или менее подходящем для ведения беседы состоянии, хотя в общих чертах его проблема была мне ясна. Жаль, но страдальцу Герману Аше придется, видимо, много лет провести в этих стенах, ибо тяжесть его заболевания и исходящая от него опасность для себя и окружающих не позволяли мне поставить положительного прогноза касательно здоровья, а вместе с тем и будущего этого человека.

Но, глянув в монитор, я встрепенулся: пациента на кровати не было! Приглядевшись же уставшими глазами повнимательней, я увидел, что он все же остается там, где я его в последний раз наблюдал, но с головой закрыт простыней, что и делало его незаметным с первого взгляда. Но кто же мог укрыть его, если его руки фиксированы вдоль тела, а дверь заперта? Кто-то из персонала? Но зачем с головой? У нас ведь, во всяком случае, не морг!

Не дождавшись ответа от разбуженного мною и виновато мнущегося в неловкости медбрата, я взял его с собой и проследовал к палате. Будучи уже в высшей степени раздосадован, что ничего хорошего для растяпы не обещало, я велел ему отпереть дверь, быстро прошел к постели больного и откинул простыню. Открывшееся зрелище заставило меня отпрянуть: Герман Аше лежал с широко открытыми и уже подернутыми мутной пленкой мертвеца глазами, в которых и застыл не могущий быть переданный словами ужас, а горло было буквально разорвано не то клыками, не то чем-то очень на них похожим. Грудь покойника и простыня под ним были залиты кровью, а пальцы, судорожно сжавшие раму кровати в последние мгновения жизни, так и остались скрюченными. Кроме того, на шее и груди трупа были видны остатки какого-то черно-зеленого вещества, при ближайшем рассмотрении оказавшегося склизким и зловонным. Однако это не были продукты разложения лежащего передо мною тела. То, что прикасалось к Герману перед его смертью, находилось уже, по видимому, в последней стадии разложения.

Чувствуя пустоту в сердце, я медленно выпрямился и, повернувшись к остолбенело стоящему за моей спиной и мямлящему что-то вроде "Полиция...полиция..." медбрату, тихо велел тому сгинуть, ибо ни он, ни я, ни полиция ничем уж не могли более помочь несчастному Герману Аше, ставшему рабом своей неумной страсти и заплатившему за это столь великими муками.


Regensburg, 21.12.2009