Апраксина Татьяна, Оуэн А.Н.
Почти как люди/что ходит как мы

Lib.ru/Фантастика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
  • Комментарии: 23, последний от 08/01/2017.
  • © Copyright Апраксина Татьяна, Оуэн А.Н. (blackfighter@gmail.com)
  • Обновлено: 28/04/2015. 247k. Статистика.
  • Повесть: Фантастика Прочее
  • Скачать FB2
  • Оценка: 5.50*6  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    В 2012 году часы Судного Дня показали полночь. Двадцать лет спустя вид "человек разумный" официально разделился на два подтипа. Сто шесть лет спустя посреди весенней московской набережной молодой чиновник станет свидетелем странной сценки, и незначительное происшествие стронет лавину. По крайней мере, все так подумают. (Первая часть из трех. Вторая - "Особенности поведения". Третья - в работе.)


  •    Почти как люди/Что ходит как мы
      
       Москва, столица Европейской Российской Федерации, супранационального государства в составе стран Аахенского договора (Союза Соединенных Наций)
       5 мая 2118 года, 106 лет от Полуночи по Часам Судного дня
      
       ***
       Дверь была деревянной, красивого темного дерева, лакированная, с медной - или травленой под медь - оковкой. Чуть ниже уровня человеческого роста на ней был привинчен - болтами! настоящими! - домофон под цвет оковки. Домофон, впрочем, не работал, а дверь была открыта, как случается по нынешним безопасным временам. Их предупредили, что звонить не нужно. Толя с Аней прошли внутрь, остановились. Пользоваться лифтом не хотелось, но подниматься пешком на восьмой с этим рюкзаком... они будут заметны как горнолыжник на пляже. Толя улыбнулся жене и нажал кнопку. Лифт стоял на первом.
       Двери квартир на восьмом тоже были деревянными, только обрабатывали их воском. Дорого, солидно. Квартира 87 - от лифта направо. Старинный звонок с круглой кнопкой посередине. Толя нажал тугую блямбу и услышал за дверью перелив бронзового колокольчика. Три звонка. Длинный-короткий-короткий. Потом ещё один длинный. Говорят, раньше, когда людям приходилось делить жилье, у каждой семьи был свой набор звонков - чтобы сразу знать, к кому гости. Толя всегда хорошо запоминал такие забавные бесполезные подробности. А теперь эту систему использовали для другого.
       Они с женой нервничали. До того люди из "подземки" передавали их с рук на руки, но что-то случилось, и от Владимира до Москвы пришлось добираться одним. Их пристегнули к какой-то туристской компании и они переночевали и доехали. Аня когда-то занималась скалолазанием...
       Дверь открылась. Без щелчка, без шагов и шуршания. "Все," - подумал кто-то из них. Но на пороге квартиры стоял совершенно обыкновенный, может, на пару лет моложе Толи, парень в белой рубашке (он в ней спал?), брюках, мягких тапочках (вот почему шагов не слышно) - и очках. (Очках, как здорово, что в очках - им корректируют зрение, им всем корректируют зрение, кто же станет терпеть такой явный, такой зримый признак человеческого несовершенства?)
       - Игорь, Галя! - улыбнулся хозяин квартиры. - Так вы с Курского, восьмичасовым? А я как раз на Киевский собирался, встречать. Что ж вы не позвонили? Да заходите, путешественники, конспираторы...,
       В следующие полторы минуты их завели в квартиру, освободили от рюкзака, курток и ботинок, вместили в две пары явно новых домашних тапочек и провели на сверкающую хирургическим блеском кухню, где жужжала, докладывая о готовности, кофеварка и невыносимо совершенно пахло кофе и свежим хлебом.
       - Ванная справа. Гостевое полотенце - синее. Яичницу по-бирмингемски вы едите. Её все едят. Кофе с сахаром, с молоком?
       - Мне просто чёрный, без сахара. А Толе - молока и две ложки. Я...
       - Вы Галя. Он Игорь. Я - Саша.
       Толя почувствовал, как напряглась за его спиной Аня.
       - Нам, - вступил он, - описывали Сашу иначе.
       Им его вовсе не описывали, но...
       Хозяин квартиры коротко улыбнулся и кивнул.
       - Он попал в аварию три дня назад, у светофора поломалась антенна, на дороге получилась "ёлочка". Теперь лежит в реанимации. Я подбираю его связи.
       - Ох, - выдохнула Аня, - а он...
       - Очень сильно побился, но, кажется, будет жить. Мы с ним университетские приятели. Плохая конспирация, но в случае чего мое присутствие здесь можно хоть как-то объяснить. Да, там в умывальнике регулятор ретро - рычаг. Холодная налево, горячая направо. Душ лучше уже после завтрака. Потом у вас будет несколько часов, чтобы отоспаться.
       "Саша" совершенно не излучал тепла - и это странно успокаивало. Для него они явно были деталями на конвейере. Провести положенные манипуляции и отправить дальше. Им уже дважды попадались такие люди - с ними было надежнее всего. Хотя их самих было очень жалко. А ещё он был на кого-то похож... Или нет.
       В ванной они не разговаривали.
       Когда вернулись, на столе уже стояли три кружки с кофе и тарелки. Яичница по-бирмингемски оказалась проста в изготовлении - вырезать сердцевину из ломтика хлеба, обжарить получившуюся раму на горячей сковородке, залить в "окошко" яйцо, подождать, пару раз приподнять, чтобы не пристало, посыпать сверху тертым сыром и мелко рубленным зеленым луком, повторить четыре раза. Наблюдать за "Сашей" было удовольствием. А яичница оказалась очень вкусной. Или они просто были голодные. И уставшие. И перепуганные до такой степени, что страх уже не ощущался сам по себе. Было просто холодно.
       "Саша" вымыл руки, вытер их кухонной салфеткой, выбросил салфетку в мусорное ведро, сел, взял кружку.
       - Я уже завтракал. А вы, Галя, чувствуете неправду? Вам от нее физически неуютно?
       - Да, - ясно сказала Аня. - Я и муж. А это...
       - Это замечательно.
       - Мы не знаем... - твердо начал Толя. Они были очень многим обязаны этим людям. Своими жизнями - и жизнью будущего ребенка. И подполье делало много нужного и хорошего. Но быть "детектором лжи", но посылать людей на смерть... Они не знали, смогут ли. Они говорили об этом.
       - Вас никто не будет заставлять. Вас бессмысленно заставлять. Так. Давайте-ка действительно в душ, и спать. Только дайте мне сначала ваши документы - и карточки, и чип. Попробую сделать из вас москвичей.
       - Вы "часовщик"?
       Мастер по документам - хозяин явки?
       - Подмастерье.
       Аня, вставшая было за документами, снова села, накрыла ладонью кружку.
       - У вас беда, - это был не вопрос. И этого, кажется, не нужно было говорить, потому что "Саша" снова улыбнулся.
       - Нет. Да. У нас как всегда. Безопасность, высокие господа, поломанные светофоры. Прорехи, помехи... - и это тоже нельзя было подделать, то как он сказал "высокие господа". Без почтения, без ненависти, без страха.
       Толя прошел мимо Ани, слегка тронув её за плечо - не продолжай. Вынул из клапана рюкзака документы, которые им откорректировали в Коврове. Топорно откорректировали, на автоматы.
       - Я программист, - сказал он. - Я могу помочь, если вы скажете мне, что делать...
       - Хорошо. Тогда посмотрите потом на предмет блох. Я вам покажу тестовую программу. Я вам помогу оттащить рюкзак в спальню. Если вам нужно что-то постирать, дайте мне. Тут стиральная машина с капризами, а я ещё не успел её наладить.
       Спальня была просторной, светлой, очень чистой. Без затхлого нежилого запаха - но и без всяких следов пребывания в ней человека. Как гостиничный номер перед приходом новых постояльцев. Дверь напротив была открыта и в зеркальном платяном шкафу отражался угол верстака, на котором лежала одинокая контактная перчатка. Наверное, теплая - узкий, разделенный планками жалюзи солнечный луч падал прямо на нее. Уже в душе, под шум воды, Толя сказал Ане:
       - У него кто-то погиб совсем недавно. Ты что, не видишь?
       Заснули они почти сразу. Сытный завтрак, теплая вода, тишина, возможность наконец-то расслабиться. Аня пару раз вставала в туалет, но возвращалась и опять задремывала. Кому-то из них казалось, что они в квартире одни.
       Толя проснулся от взгляда.
       - Добрый день, - тихо сказал "Саша". - Сейчас три. Я закончил. Я сварил вам кофе. Вы встаньте, умойтесь, посмотрите, я вам там инструкцию к тестовику выложил, а я пойду позвоню.
       - Не отсюда?
       - На всякий случай. Я постучу - вот так, как вы звонили.
       На сверкающем кухонном столе стояла очередная кружка с кофе, тарелка с бутербродами, ридер и планшетка с уже открытым файлом. А окно кухни выходило на реку и мост - утром он этого не заметил, или жалюзи были опущены.
       Работа была не просто хороша. Если бы он не знал, как выглядели данные раньше, никогда бы не обнаружил подделки. Он её и не обнаружил. У них были новые биографии, новые адреса, слегка сдвинулся психопрофиль, изменились - чуть-чуть, в пределах допустимой ошибки - их генкарты и генкарта будущего ребенка, индексы эмпатии чуть повысились - еще не очень опасно, зато не очень расходится с тем, что почувствует при их виде любой варк. И хвосты, хвосты - обломки старых файлов, логи изменений, отчеты об автопроверках с директориями и списками. Сходится, сходится, сходится. Молекулярная структура чипа изменений не показывает. За четыре с небольшим часа. Стиральную машину он наладить не может...
       Условный стук Толя прозевал, как открывается дверь не услышал, оторвали его от экрана только шаги в коридоре.
       "Саша" сказал:
       - Будите Галю. Только тихо. Надевайте то, что в шкафу. Там есть женские джинсы - кажется, на размер больше, не страшно.
       - Что случилось?
       - Не знаю. Может быть, ничего. Но у меня не отозвались два номера. А ещё один отозвался. А не должен был. Может быть, мы и не горим. Я проверять не хочу.
       Джинсы действительно оказались на размер больше, и это как раз было очень хорошо. Толя подумал - если они согласятся, будет ли он года через два, через три таким, как "Саша"?
       - Нет, - ответил "Саша" громко и весело. - Если вы потянете, вы будете лучше.
       Они ссыпались по лестнице, с шумом и смехом. "Саша" рассказывал, как у них на факультете год назад администрация начала бороться с матом и вывесила объявление: "До сведения деканата дошло, что преподаватели и лаборанты используют ненормативную лексику не для выражения подобающих сильных чувств, а для связи слов в предложениях. Каковую практику администрация требует немедленно прекратить как крайне деморализующую..."
       Внизу, в холле он остановился и вытащил из карманов собственной безразмерной и явно бездонной куртки два больших зеленых яблока и два плотных пакета.
       - Салфетки. С детоксикантом. Если газ - вскрыть, прижать ко рту, носу и глазам. Помогает секунд на тридцать.
       - А яблоки?
       - Просто так. Грызть.
       Они шли по улице, обмениваясь университетскими байками - Толя мог поручиться, что "Саша" ни дня не отучился в том институте связи, о котором так увлекательно рассказывал. А дальше разговор перешел на животных и их спутник принялся воспевать знакомого кота - огромного, роскошного, полусибирского-полукамышового, охотника, добытчика, грозу окрестных собак, проживающего в квартире 48, Климашкина, дом 7, два квартала от зоопарка - и хозяева - люди совершенно не от мира сего, но очень, очень хорошие... А потом они подошли к огромной, имперской ещё постройки арке, выводившей на набережную, и Толе что-то почудилось, и Аня крикнула "Глаза!", и пакет открылся удивительно легко, их рвануло куда-то влево, они бежали, но впереди, как в дурном сне, тоже оказался кто-то, а воздух становился все тверже, и Саша втолкнул их в парадную - "второй этаж, выход", и они вдвоем проскочили в этот выход, бросив по дороге салфетки, вылетели на свет, пробежали ещё квартал, сбросили куртки в другой подворотне, перешли на шаг, вышли на улицу. Даже без курток было тепло - гранитная набережная возвращала накопленное за день. По чешуйчатой воде плавали деловитые утки.
       У них ведь с самого утра было дурное предчувствие. А у Саши не было предчувствий - только два неоткликнувшихся контактера. А теперь от него остался только адрес очень хороших людей, владельцев огромного кота.
       Они прошли ещё полквартала и тут темнота догнала их.
       ***
       - Скажите мне, вот это что я только что видел? - поинтересовался молодой человек приятной наружности у толстых уток, солидно рассекавших воду вдоль каменной набережной.
       Утки не отозвались. Отозвался стандартный наушник-вкладыш.
       - Ты видел, как машина господина Муженко Валерия Степановича совершила разворот в неположенном месте с созданием аварийной ситуации, и превысив скорость, проследовала на север... и следует, предположительно, в приемную советника.
       - Спасибо, дорогая кэп Очевидность, псевдо Филипенко! - прочувствованно поблагодарил молодой человек и неспешно пошел вдоль набережной.
       Весна выдалась по московским меркам вполне обычная. На первое мая выпал легкий снег. Пятого мая днем на солнце было добрых двадцать пять градусов, но к ночи температура могла упасть до нуля. Зато солнце шпарило так, что без темных очков не обойтись.
       - Пожалуйста, - ответствовал наушник мелодичным женским голосом. - Если тебе интересно, то машина-имитатор реанимобиля, принадлежащая московской "Омеге", движется в прежнем направлении, использует режим "среднего приоритета".
       - "Омеге"? - удивленно переспросил пешеход.
       Разговор на ходу он совершенно не скрывал. На щеке его поблескивала стандартная тату микрофона, как у многих прохожих на московских улицах, и все они говорили о своих делах вслух, не считая нужным даже понизить голос.
       Правда, далеко не все прохожие носили постановщик помех и то и дело почесывали распухший красный нос. Среди состоятельных москвичей особой популярностью пользовалась идея, что антигистаминные препараты приносят больше вреда, чем пользы, поскольку плохо влияют на иммунитет и увеличивают риск инфекционных заболеваний, а молодой человек в кремовом плаще и сером костюме определенно принадлежал к числу состоятельных жителей столицы.
       На капли, из-за которых при любой дальней съемке вместо середины лица получалось невнятное пятно, у молодого человека и вправду была аллергия.
       - "Омега", - пояснил терпеливый женский голос. - "Омега" забрала эмпатов.
       - Листья дуба... а упали с ясеня, - задумчиво сказал человек в кремовом плаще и уселся на ближайшую лавку, нагретую вечерним солнцем.
       Звали его Мирослав Морозов, он и правда был москвичом как минимум в пятом поколении, хотя с поправками на эвакуации и прочие житейские перипетии 21 века. Морозову было двадцать пять лет и он состоял вторым референтом в Службе Референтуры Главы Службы Безопасности Европейской Российской Федерации господина А.П. Волкова. Служил, как он полагал, последний год, потому что господин Волков редко позволял сотрудникам засидеться в референтах более четырех лет. Мирослава ожидало повышение, а обладательницу женского голоса в наушнике, первого референта СРГ СБ ЕРФ, сначала декретный отпуск, а потом тоже повышение.
       По крайней мере, так им казалось до вчерашнего дня.
       - Я уже две недели как могу сидеть дома, - жалобно сообщил наушник.
       - Кто же тебя заставлял?
       - Скучно было, - призналась Гурун. - Вовка на работе...
       В силу того, что начальнице уже трудно было долго ходить, неудобно ездить в машине и совершенно не хотелось толкаться в метро, ее не выгоняли из хорошо кондиционированного кабинета в поле, а оставляли в обнимку с интерфейсом управления снитчами и камерами, с должными запасами чая, сока и лакомств, которые присылала ей махачкалинская родня.
       - Вот, значит, кто нам подкузьмил, - влез в канал третий голос, звонкий мальчишеский фальцет. - Спасибо, капитан Филипенко, мэм. Слушайте, при чем здесь "Омега"? Зачем "Омеге" эмпаты? Скажите мне, что они с ними будут делать?
       - Без понятия, - сказал Морозов. - Идеи есть?
       - Идея есть, что их будут есть. Сегодня же полнолуние, эмпаты это деликатес...
       - Умри, - велел Мирослав.
       - У меня кое-что есть, - сказала капитан Филипенко. - Я опознала водителя. Капитан Ульманис, Николай Борисович. Он числится в "Омеге" и преподает в Училище. Ведет семинары по оперативному наблюдению. По базе Училища сейчас курирует группу "гадов" в рамках учебной операции.
       - Мы его уже видели, посмотри утреннюю сводку. - Блаженно начальство, заступающее на смену с полудня, ибо имеет свежую голову и свежее рвение.
       "Омега", подразделение из нелегалов бывших, созданное для отлова и/или утилизации нелегалов сущих. В теории никакого касательства ни к эмпатам, ни к учебной операции Училища Службы Безопасности иметь не может. Но то в теории, а то в Москве, что только добавляет головной боли референтуре.
      
       - Кажется, он только что высадил группу активных действий на Якиманке. Прямо на обочине. Один даже шапочку не снял.
       - Изумительно... - протянул фальцет.
       - Ленечка, это ты начальству хамишь или как?
       - Почему хамлю? Что за придирки? Нет, я пытаюсь понять. Что общего между туляками и "Омегой"?
       - А это точно они? Не совпадение? Не подмена? - поинтересовался Морозов, переводя тему. Анекдот про "Изумительно!" услышали, полюбили, наигрались и забыли в референтуре еще до появления там Леонида Галимова. - Я ближе подходить не стал, не разглядел.
       - Визуально они, но, может, и срисовались. Мне сверху видно все, а пробы ДНК взять не могу. Славик, ты бы там посмотрел, может, какую салфетку обронили?
       - Если у Ульманиса, то не обронили. У нас он не вел, но у второго потока вел. Крепкий спец вроде, - поведал Ленчик, самый младший сотрудник референтуры и прошлогодний выпускник того же училища СБ. - Это же он с утра такую контру из второго курса нам собрал...
       С утра кто-то не просто мастерски провел группу курсантов за объектами, а еще и организовал такое добротное наблюдение за тем, не следит ли кто за самими наблюдающими, что наружка референтуры слилась от греха подальше и вела объекты по приборам. На приборы училищные явно посадили какую-то мелочь и там не только контры не было, там Ленчик бесстыже сидел в их снитчах и едва удерживался от желания поправлять особо неудачные загибы траектории бедных беспилотников, бормоча "что ж вы так убиваетесь, вы же так не убьетесь".
       - Пройдусь, гляну. - Морозов поднялся со скамейки. - Посмотри там, чьи алчные ручонки ко мне потянутся.
       - Яйца курицу учат, - усмехнулась Гурун. - Странно мне, если в самом деле они. У нее живот больше моего. Какие тут учения? Вы видели, как она неслась? Я не удивлюсь, если она там на месте и родила.
       - Или муляж отклеился. И чтобы не пугать публику, они имитировали обморок и вызвали эвакуатор, - предположил Морозов.
       - А господин Муженко при виде этого зрелища испытал эстетический шок, развернулся и помчался по встречной к Рождественскому. Жаловаться... - предположил Ленчик.
       Должность штатного балагура и раздолбая, неизбежная в каждой рабочей команде, приросла к нему с первого дня. Леня-из-Иваново, как он представился, был канонично жизнерадостен и даже болтлив, циничен и зол на язык. Так же канонично он нарушал дисциплину, проявлял неуважение к старшим по званию и искупал все неожиданными гениальными озарениями.
       К сожалению, версия про эстетический шок к таковым не относилась.
       - Что он тут вообще делал лично? Сидел бы себе за пультом... - спросил Морозов, подходя к месту недавнего происшествия.
       Часть набережной, где недавно два человека - женщина на сносях и молодой мужчина, - одновременно грохнулись в обморок, по мнению Мирослава не несла никаких отличительных признаков. Разве что была геопатогенной зоной, но соответствующей таблички тут не стояло. Место как место. Прохожим хоть бы что. И действительно, ни бумажки, ни салфетки, ни даже капли какой.
       - Курсантов же оценивал. Лично и всех сразу. По плану операции он в этой фазе один все планшеты учебных групп держит, - почти сразу откликнулась Гурун. - Поскольку ему сто лет от причастия и для него это все одновременно не проблема. И, как я понимаю, караулил своих эмпатов, как и до сих пор.
       - Закрыл учения, сдал "Омеге" для сохранности и поехал к советнику с докладом?
       - Похоже на то, - согласилась Гурун. - Расходимся?
       Никто, конечно, расходиться не собирался, пока ситуация не станет прозрачной до донышка, но здесь больше делать было нечего. Копать нужно с других сторон.
       - Можно я скажу? - прорезался в канале четвертый голос, хрипловатое контральто, и после хорового "Нет, конечно!", спокойно, вальяжно даже продолжил: - Спасибо. Я вот смотрю на оставшиеся кордоны, и на плотность вызовов я тоже смотрю...
       - Без лирики можно?! - зло бросил Морозов. На него неодобрительно уставился какой-то пенсионер не меньше ста лет от роду.
       - Непохоже, чтобы у них учения завершились, - так же неспешно продолжило контральто. - Они по всему району бессмысленно кишат, перезваниваются и училище вызывают. По-моему, их оставили без координации от слова совсем. Вы видите?
       - Особенно я вижу, - огрызнулся Морозов.
       Одной из приятных перспектив будущего повышения было расставание с коллегой, Надей Орлик. Никаких профессиональных претензий у Морозова к ней не было. Свое дело она знала отлично, других в референтуру главы СБ не брали. Просто у лейтенанта Орлик была потрясающая манера общения: она могла молчать сутками. Наверное, она бы могла молчать и неделями. Казалось, она родилась на свет, чтобы служить живым опровержением всех исследований, которые говорили, что у женщин лучше развиты речевые центры мозга, больше словарный запас и число слов, произносимых в минуту. Надя могла молчать эпически.
       Зато когда она открывала рот, она непременно говорила какую-нибудь гадость, радикально менявшую положение дел. Гадость, что характерно, была точной, верной и уместной, зато звучала в последний момент, когда все уже успевали облегченно выдохнуть и предвкушали мало-мальски пристойную развязку. Но тут вступала Надя, и делалось ясно, что не тут-то было.
       Если ее, как старшую из остающихся, собирались повысить до референта-1, Морозов не завидовал ее будущим подчиненным. Хуже того, он самому господину Волкову А.П. не завидовал.
       Про эмпатов, конечно же, сообщила она.
       Вчера поздно вечером с ней вышел на связь один из участников спецоперации СБ ЕРФ в провинции. До сих пор спецоперация не имела никакого отношения к референтуре, и до них долетали только отголоски и то, что им полагалось знать. Плюс естественное и обязательное в их команде любопытство, конечно, но его и без того было чем кормить.
       Однако же коллега Бабыкин из оперативно-поискового управления специально позвонил и рассказал, что по сведениям от достаточно надежного источника в операции "Дача" задействованы в качестве подсадных уток двое эмпатов со способностями выше среднего. Более коллега ничего сообщить не мог, не желая рисковать. Безопасность "Дачи" обеспечивали отнюдь не курсанты, хотя курсанты и к этому были привлечены.
       Первым делом в референтуре удивились - а что, собственно, здесь такого? Отчего бы двум сознательным гражданам с особыми способностями не помочь государству в борьбе с преступным явлением, в быту именуемым "подземкой"? Такое иногда случалось. Поступившая информация прекрасно объясняла и структуру операции, и ее успех. Изящно придумано, в самом деле: по "подземке" под видом беглецов двигается пара сознательных граждан, за ними в постоянном контакте следует высокий господин с небольшой командой и фиксирует все перемещения, а дальше подходит основная группа, накрывает "станцию", потрошит добычу и передает ее в местную СБ.
       Никаких обычных сложностей, связанных с поддержанием контакта. Приборы можно снять, феромонные трекеры обезвредить, а вот от высокого господина, который сам себе локатор, так просто не избавишься, особенно будучи эмпатом и не желая избавляться. Минимальный риск разоблачения, если только не нарвешься на другого эмпата, хотя на этот случай есть гипнообработка и прочие полезные разработки...
       Однако свой человек, который и состоял в основной группе, просто так рисковать не стал бы.
       Так что первым делом хорошая тихая девушка Надя проверила то, что референтура и так вроде бы знала - кто из высоких господ работал с "Дачей" и в каком качестве. На удивление, первым и практически единственным выпал уже и без того известный господин Муженко В.С., генетик и психолог, хозяин собственного НИИ, расположенного под Тулой - и по совместительству бессменный мозгоклюй и мозгоправ московского училища СБ, консультант и диагностическая машинка в одном лице. Что где курсанты, там и он, неудивительно - для училища человек свой и уж которое поколение замужем, когда его первый раз пригласили, Надя Орлик еще не родилась.
       Удивительно было, что план операции "Дача" в базе СБ был проведен как копия, а ему предшествовали несколько ранних вариантов и предложенные УСО поправки. Чтоб Управление Спецопераций согласилось играть по чужому плану...
       "Ну право, глаз особый нужен, чтоб в этом увидать картель." Идея и план операции пришли с самого верха, с уровня господина советника при правительстве Европейской России, господина Рождественского. Между прочим, мастера - и соответственно патрона - господина Муженко. Высочайшая эта инициатива - силами училища показать региональным смотрящим, какой кабак у них царит по линии безопасности, прошерстить и почистить эту линию безопасности и призвать местных владык к некоторому порядку, а также устроить старшекурсникам полномасштабную производственную практику на живом материале, вызвала решительный энтузиазм в аппарате советника - и не встретила существенных возражений со стороны училища и центральной СБ, которым предстояло снять сливки с этого молока. А теперь им звонят и предупреждают, да так, будто эти граждански настроенные эмпаты своим существованием угрожают господину главе СБ лично.
       Подземная железная дорога, она же "подземка" была головной болью службы безопасности и предметом большой иррациональной нелюбви. Иррациональной, потому что, в отличие от других объектов работы, "подземка" на добрую половину свою не делала ничего дурного. Начиналась же с вещей и вовсе непротивозаконных - еще во времена Поворота, когда люди и старшие они же высокие господа, на тогдашнем жаргоне "перестроенные", а верней старшие и люди, собирали жизнь обратно по частям из... в общем, из чего осталось после серии войн, эпидемий, гражданских беспорядков по "принципу домино", войн за ресурсы и эпидемий же, из того и собирали. Как могли и как склеивалось. В этой связи, что было делать обычному законопослушному гражданину без иммунитета, обнаружившему, что какой-нибудь "перестроенный" положил на него глаз с целью положить зуб в ближайшее полнолуние - или такому же гражданину, безнадежно заевшемуся с местной властью, которая, в этих условиях, скорее всего в районе или городе царь, бог и воинский начальник? Самое разумное - немедленно переехать подальше, не оставив обратного адреса. Но без посторонней помощи, поддержки, поручителей это было тяжеленько - и постепенно начала складываться сеть, не очень себя афиширующая. Потом в эту же сеть ухнули расплодившиеся за годы бедствий радикальные сектанты - всякие там штундисты, катакомбники, скопцы, синие братства, католики. Тоже беда невелика - два-три переезда и община начинает осыпаться по краям. Даже полезная социальная профилактика получается... одна беда, этим просто изменение места жительства не помогало, требовалась легализация под другим именем. Потом пришли радикалы политические, правые, левые и малиновые в крапинку. И все это требовало денег, документов, чистых носителей, возможности править базы - то есть неизбежной связи с преступным миром. И ответных услуг ему - во все возрастающем объеме. И конечно, станции "подземки" от Воркуты до Севастополя были замечательным маршрутом для контрабанды, если речь шла о небольших ценных грузах - или, опять же, людях. Часть маршрутов вела в зоны рецивилизации, часть - за напрочь нецивилизованный фронтир. Карантинные стандарты, если соблюдались, то приблизительно: в примерно четверти случаев какую-нибудь вспышку проказы в Брянске или эболы-киншаса в Архангельске можно было проследить до местной "подземки". А еще "подземку" не очень-то хотели ловить. Ни милиция, ни местные отделения СБ. Потому что карантин карантином, уголовщина уголовщиной, радикалы радикалами, а охотиться на обычных граждан, по понятным причинам ударившихся в бега, и других обычных граждан, им помогающих, никому особенно не улыбалось - при том, что охотиться было надо. Оборотная сторона солидарности, говорил господин Волков и лицо у него при этом делалось странное.
       В УСО в частном порядке Наде рассказали, что сначала хотели утопить план в поправках. Напрямую отказывать советнику нельзя, будет скандал, но можно спустить на тормозах. Начали изучать план - а идея показалась красивой. Простота мать изящества. Так что поправки были весьма умеренные, а господин Волков похвалил начальника УСО за межслужебное взаимодействие и одобрил проведение операции.
       Еще бы ему не похвалить - раз в жизни бывает, чтоб сосед и фактический правитель ЕРФ сам предложил возможность влезть в целую кучу региональных структур, зарвавшихся в своей независимости, но влезть так, чтоб все издержки понес советник Рождественский, а все выгоды получила СБ Волкова.
       Теперь Надя Орлик смотрела на этот сценарий и думала, что роль доброго следователя в спектакле, который ставит господин Рождественский, это тот сыр, который обычно встречается в мышеловках.
       Оставалось только убедить в этом партнеров, потому что никаких весомых аргументов у нее не было, только интуиция и звонок коллеги, который не стал бы поднимать панику на ровном месте. Он был уверен, что дал референтуре достаточно информации - а картина, которую смогла реконструировать Надя, была как раз безоблачной. Ну эмпаты. В плане операции даже имен их нет, только объект N1 и объект N2. Ничего нет, подробности легенды не в общем плане, а в отдельном, допуска к которому у референтов не имеется, не положено кому попало лазать в документы УСО, да и вообще всю подноготную знают только 1-2 человека из всего управления, те, кто лично разрабатывал операцию. Деталей не знает даже начальник УСО. Без достаточных оснований их и господину Волкову не поведают.
       Для официального запроса оснований нет никаких. В интуицию в УСО не поверят. Господин Волков мог бы и поверить, но сначала нужно убедить референта-1, а Гурун "я дагестанка, а муж москвич" Филипенко на месте отсутствует по причине окончания смены, и потому что она потихоньку сдает дела, Ленчик на усилении, мелочь в отъезде вместе с господином Волковым, остается референт-2 Морозов, для которого интуиция без доказательств - это издевательство над ним лично.
       Смена Морозова заканчивалась в полночь. Явлению референта-3 за полчаса до конца смены он, конечно, не обрадовался, но и не отмел подозрения с порога: "Бабыкин зря паниковать не будет". Вместе они еще раз изучили план операции "Дача" и обнаружили, что она должна закончиться в Москве задержанием объектов NN 1 и 2 на конспиративной квартире. План "Пожар на даче" вступает в действие по сигналу - и сигнал уже поступил, операция назначена на 5 мая, то есть, уже на сегодня. Все составлено вполне заурядно. Скучная такая операция, стандартная, для младшекурсников. Среди участников от персонала училища - опять господин Муженко и еще десяток преподавателей и управленцев людей.
       Завершающая фаза в Москве была и подарком - свой город, все ресурсы под рукой, - и вызывала смутную тревогу. Если уж куда и подводить мину под господина Волкова, то, конечно, сюда, в столицу, где в своем помещении для расшифровки чихнешь, а тебе из аппарата советника, Здравохраны, ЦСУ и еще двух десятков организаций желают не болеть.
       Осторожные попытки прощупать участников "Дачи" и ее ход почти ничего не дали. Ночью головная группа отбыла в Москву, основная, разрабатывающая "станции", растянулась от Коврова и Мурома до самого Тамбова через Липецк. В Туле, где объекты сели на "подземку", работу уже закончили. В базе центральной СБ потихоньку накапливались разные интересные сведения насчет областных и районных МВД и СБ, но для референтуры они были бесполезны. "Подземку" в Центральной России распотрошили на совесть. Последним пунктом перед Москвой был Владимир, но там ничего не происходило, а по Коврову еще ничего не было оформлено и проведено. Так в чем же мышеловка?
       Был некоторый соблазн плюнуть на все и открыто запросить Бабыкина, что происходит - но для подобного нетоварищеского поведения оснований было еще меньше, чем для запроса в УСО.
       Зато за ночь они протрясли все доступные базы граждан с эмпатическими коэффициентами выше 1,2, чтобы при первой возможности идентифицировать предполагаемых эмпатов.
       С утра все тоже шло не очень информативно. Объекты прибыли обычной электричкой, были подхвачены группой курсантов, очень добротно доведены до конспиративной квартиры в самом центре Москвы. Снимков со снитчей и стационарных камер у референтуры было навалом, а вот подойти на достаточное расстояние наружке СБ не удалось, слишком хорошо была поставлена контра. Объекты то ли и вправду были совсем молодой парой, оба не старше 25, то ли были хорошо загримированы, хотя никаких средств защиты от съемки не использовали. Они то ли очень хорошо играли перепуганных и затравленных гостей столицы, то ли просто были наивными неумехами. Шараханья в подворотни, зависания перед зеркальными витринами, прочие неумелые попытки проверяться выглядели жалко и довольно нарочито. Курсанты не слишком перетрудились и, наверное, даже скучали. Не слишком поучительные полтора часа в их жизни. Неуклюжих своих подопечных они, тем не менее, вели уважительно, "каруселью" и с большой дистанции, даже с перебором. Референты подумали и решили, что за это, как и за дотошную контру, явно нужно благодарить куратора группы - как потом выяснилось, правильно решили. Омеговец Ульманис всю жизнь работал по высоким господам, а с ними-то дистанцию держать - вопрос жизни и смерти, засекут лишний фон и прощай наблюдение. И вообще от избытка профессионализма еще никто не умирал.
       Впрочем, референты не могли бы требовать от живца большего: объект N1 то ли была беременна примерно на восьмом месяце, то ли, опять-таки, несла добротный муляж, с которым тоже не особо поскачешь.
       Объекты вошли в квартиру, курсанты в кордонах и "гады" заняли места по плану, а референты, включая отоспавшегося после ночного патрулирования Ленчика, продолжили наблюдение за ситуацией.
       Визуальное сличение принесло результаты почти мгновенно. Пара была опознана как жители Тулы Анна и Анатолий Протасовы, по 23 года обоим, уроженцы Тулы, учились в одной школе, жили в одном районе, зарегистрировали монобрак 2 года назад. В августе 2117 года Анна встала на учет по беременности и получила соответствующую запись в чип. Э-индекс у обоих последний раз проверялся в год совершеннолетия и был 1,5 у Анатолия и 1,7 у Анны. Внушительно, но еще далеко не феномен.
       До самого конца 2117 года ничего интересного на обоих в тульских базах не содержалось. Приобретение алкоголя несовершеннолетней Анной, на магазин наложен штраф. Кража велосипеда у Анатолия, велосипед возвращен. В 9, 11 и 13 лет Анатолий ломал на уроках физкультуры руки - левую, правую и опять левую, бедные учителя. В 8 лет Анна прошла обработку против непереносимости лактозы. Милая безобидная ерунда.
       В декабре 2117 года супруги Протасовы были вызваны на допрос в городское ОВД, хорошенько там промаринованы - медикаментозный допрос с согласия Анатолия, отвод по медицинским показаниям у Анны, - и получили официальное предупреждение о недопустимости противоправных действий и постановке под надзор на срок 18 месяцев с переводом в категорию "Ф" (активный антисоциальный элемент) в случае повторных нарушений. Причина - на квартире у Протасовых состоялась попытка задержания находящегося в розыске гражданина Матейченко Павла Ивановича. Подозреваемого в членстве в нелегальной экстремистской организации гражданина Матейченко задержать не удалось, а вот супруги-эмпаты попались, при этом Анна Протасова, согласно протоколу, нанесла сержанту Климкину легкие телесные повреждения кухонным инвентарем.
       На допросах супруги показали, что с Матейченко не знакомы, впустили в квартиру и разместили на ночлег, потому что он передал Анне привет от ее подруги по школьной спортивной секции, каковая подруга переехала в Симферополь еще в 2114 году, о деятельности экстремиста не знали, о том, что он находится в розыске, не знали, документов его не спрашивали, родом занятий не интересовались. Телесные повреждения сержанту Климкину Анна Протасова нанесла, приняв его за взломщика, несмотря на форменную одежду...
       Из всей этой милой чуши про побитых шумовкой сержантов вырисовывалась не особо симпатичная картина. Должно быть, участие супругов Протасовых в "Даче" было не совсем уж добровольным. Скорее всего, их склонили к сотрудничеству, обещая снять наблюдение - а может быть, угрожая изъятием ребенка. Приглашение к участию в спецоперации женщины за месяц до родов никакими инструкциями не запрещалось, но попахивало правоохранительным садизмом. Хотя в общем и целом, по мнению референтуры, супругам Протасовым еще крупно повезло. Могли бы сразу перевести в категорию "Ф" хотя бы мужа, да и родительский иммунитет в таких случаях отбирали сразу после родов вместе с младенцем. Может быть, дело было в том, что Матейченко разыскивался только как подозреваемый в членстве, а не доказанный экстремист, а может быть, тульский "менталитет" не был особо кровожадным.
       - Почему ими занималось ОВД? - удивился Мирослав.
       - Потому что Матейченко в первую очередь обвиняется в восемнадцати проникновениях со взломом от самого Екатеринослава. Экономил на мотелях. - У Гурун всегда были ответы на подобные вопросы.
       - Это не экстремист, это экстремальный турист какой-то.
       - За ним почти ничего больше и нет, а числится ли он в "Тризубе" или нет, неведомо. Его установили по ДНК после какой-то сходки.
       - И потому, что у тульского "менталитета" с тульской СБ традиционно высокие отношения, - добавил Ленчик. - А теперь там они у всех со всеми стали еще более возвышенными.
       - Решение о постановке под надзор принимала прокуратура, в деле есть экспертное заключение господина Муженко и его рекомендация ограничиться мягкими мерами, - сообщила Гурун, еще покопавшись в базах. - Полагаю, именно тут они и познакомились.
       - Почему операцию начали только в апреле?
       - Ждали, пока "подземка" сама предложит им помощь?
       Срок для внедрения был, конечно, великоват. Может быть, супруги Протасовы всю зиму оглашали Тулу стонами о своей ужасной участи, но до весны никто не откликался? Так, конечно, могло быть.
       - Что-то здесь не так, - нарушила молчание Надя, привычно для всех утонувшая в базах данных. Референтура мысленно застонала. - Вот смотрите. Протасов программист-фрилансер, и четыре года подряд на его счет деньги поступали неравномерно и разными суммами, но примерно одинаково. А с января по май этого года поступления просто повторяют те же месяцы за прошлый год. Структура покупок и коммунальные услуги тоже полностью повторяют прошлый год.
       - Что, даже продукты те же? - поинтересовалась Гурун. - И одежды новой нет?
       - Нет, либо стали расплачиваться только наличными. А Протасова Анна с января не посещает женскую консультацию по месту жительства.
       - Любимые сетевые места?
       - Сообщения представляют собой компиляцию прежних и явное воспроизведение стиля. Анализ ловите.
       - Итак, - подвела итог Гурун. - Четыре месяца они были где-то на полном обеспечении и наглухо изолированы, причем их отсутствие прикрывали, но не очень продуманно, и в медстат лезть не рискнули - а в апреле месяце обнаружились на тульской "станции" в авангарде "Дачи". Чем это пахнет?
       - Принуждением - раз, близкими отношениями с ОВД, потому что режим надзора не нарушен, - пожал плечами Мирослав. - Но...
       - Их посадили в коробочку, а потом пустили по "подземке", и ад следовал за ними. Вот как они из коробочки попали в "подземку"? И что это за коробочка такая, где кормят, поят и "машинистов" пускают? - задал логичный вопрос Ленчик. - Такая коробочка, а в ней такая приманочка... что-то и у меня не вяжется. Если бы они дома жили как раньше...
       - Не жили они там с зимы! Вот камеры наблюдения дома и двора за март и апрель, больше не хранится. Экспресс-анализ там их не находит вообще. - От Нади Орлик укрыться было невозможно.
       - Прикрытие рассчитано на поверхностную проверку. На саму "подземку" и ее возможности. А на самом деле они были... где-то. С ведома местной милиции.
       - Наверняка у господина Муженко в институте и были. На перевоспитании, - брякнул Ленчик. - И какой успех! Предлагаю присвоить господину Муженко фамилию Макаренко.
       Даже в таком не самом симпатичном виде, увы, эта история никакого интереса для СБ не представляла. Ну взял его превосходительство господин Муженко под покровительство пару домашних птиц, вразумил и к сотрудничеству склонил - ну и что?
       - Прикрытие им явно не наши делали и не под "Дачу", - в очередной раз испортила картину Надя. - Во-первых, слишком по верхам, во-вторых. коммунальные услуги проходят сверку поквартально и уходят в архив. Архив никто не трогал, я проверила, а там на 31 марта уже есть эти скопированные с прошлого года результаты. Там просто на домашнем счетчике стоит программа, потому что если верить показаниям, то весь апрель они были дома и пользовались водой и освещением как обычно. А главное, разработка "Дачи" началась второго апреля. Просто наши в УСО или у господина Рождественского решили, что переделывать смысла нет.
       - Незаконное удержание, принуждение к сотрудничеству, возможно, шантаж. Некрасиво. Но по плану операции объектов обеспечивает господин Муженко - и что нам Гекуба?
       Допустим... Бабыкин сказал: "способности выше среднего". То, что числится по документам, на это "выше среднего" не тянет. Так что допустим у Ани Протасовой в ходе беременности резко повысилась классность - или прорезалось что-то новое. Гормональный всплеск, редко, но случается. Господин Муженко это заметил и в лабораторию ягненка уволок, соответствующих отметок не сделав. Это нарушение посерьезнее, но опять же, мы-то тут причем? Не знали, не состояли, не покрывали, даже предполагать оснований не имеем.
       - Только мне кажется странным, что господин Муженко вообще озаботился вот этой имитацией присутствия? - спросила Надя, и в комнате ненадолго воцарилась тишина.
       Действительно, зачем бы высокому господину из клиентелы господина советника Рождественского разводить всю эту не вполне профессиональную деятельность, когда он мог бы попросту забрать двух неблагонадежных граждан, и кто бы с него спрашивал? Родители, друзья, соседи? Милиция быстро бы укоротила их любопытство. Ставил же кто-то из той милиции отметки в надзорной ведомости...
       - Наверное, он еще тогда задумал операцию, - предположил Мирослав.
       В командном мозговом штурме он традиционно предлагал наиболее простые и разумные объяснения любых событий, Ленчик выдвигал идеи либо фантастические, либо фантастически циничные, а Орлик искала опровержения их версиям.
       - Что его вообще сподвигло на борьбу с организованным экстремизмом? Проблемы генетики кончились? Или карьера научная не складывается? - спросила Гурун.
       - Господин Рождественский не любит, лицензий на инициацию не дает? - добавил Ленчик.
       - Вариант, - согласился Морозов.
       Со стороны стола Нади послышался драматический вздох с явным смыслом "неужели трудно проверить прежде чем ляпать?!". Гурун не стала дожидаться очередного указания на недостаточную внимательность и сама посмотрела в базу: - Ему два года назад дали, он все еще выбирает. Может, просто повышения хочет? В Москву или хотя бы в какой-то институт уровнем повыше?
       - А без игр в чужие игрушки ему повышения не дают? - удивился Ленчик.
       - Судя по тому, что он взялся за координацию "Пожара на даче" эти игрушки ему не чужды. - напомнила Гурун. - Охота к перемене мест им овладела, может быть? Бывает такое. Сто лет генетикой заниматься... Меня другое интересует. Если он ухитрился засунуть Протасовых на тульскую "станцию", то не сам же? Значит, ему кто-то помогал? В тульском СБ? Кто-то разрабатывал эту тему, нащупал "станцию" - и отдал Муженко?
       - Чтобы тот привел толпу столичных варягов? Я же говорю, высокие отношения.
       - Возможно, кто-то решил сократить себе путь по карьерной лестнице, - пожал плечами Мирослав. - Это все весьма интересно и я это поставлю в разработку, но мы отвлеклись от главного.
       - За день до начала "Дачи" в хозяйстве Института проблем генетики было ЧП. Пожар на конюшне. Точнее, не конюшни горели. а хозбыткомплекс при них. - задумчиво сообщила Надя. - Склады, несколько бытовок...
       - Зачем им конюшни? Персонал развлекается? - удивился Ленчик.
       - Нет, - покачала головой Гурун. - Это же Тула. Там лошадок выводят под высоких господ, генмоды. Вот как раз в хозяйстве Муженко и выводят. Хорошо, что лошадки не сгорели.
       - А что сказала экспертиза?
       - Неосторожное обращение с огнем.
       - И что вы хотите этим сказать? - Мирослав уже готов был постучаться головой о столешницу.
       - Ничего, - пожала плечами Надя.
       - Я уже готов поехать в Тулу. Только сегодня у нас дела в Москве.
       Тула себя не исчерпала, это было понятно всем, но объекты находились в столице - и следующим шагом референты повнимательнее присмотрелись к конспиративной квартире и ее временному хозяину. Квартиру явно нашли по знакомству: пришлось копнуть, чтобы установить родство между заместителем начальницы училища и хозяином квартиры, ныне пребывавшем в отъезде на лыжном курорте. Дом на Серафимовича принадлежал к числу тех элитных кондоминиумов, где не было милицейских камер наблюдения на лестничных площадках и в подъезде. Окна квартиры закрыты жалюзи. Надя ткнулась в базу охранного агентства и обнаружила внушительный уровень защиты - пришлось заказывать имитацию спонтанной атаки хулиганов, результаты обещали не раньше чем через час.
       С горя посмотрели в дело курсанта, Габриэляна Вадима Аровича, 3 курс. При этом 23 года. Потому что курсант Габриэлян перед училищем СБ закончил с красным дипломом магистратуру МГУ, истфак, отделение искусствоведения, а поступил туда в 15, потому что сразу пошел в 3 класс очень приличной московской гимназии. Магистерскую работу писал по 20 веку (по советской книжной ориенталистской иллюстрации, о боги). Взглянули на фото курсанта Габриэляна. Удивились. И даже не тому, что выглядел курсант сильно младше своих лет, не выделяясь среди прочих третьекурсников...
       - А кто этого искусствоведа сфотографировал в "урашке" на личное дело? - удивился Ленчик. Очки усиленной реальности, хоть и прозрачные - выключенные, хоть и в тонкой оправе, проходили по тому же разряду, что темные очки, никабы и маски. Не положено.
       - Посмотри на искажение. - буркнула Надя. - Это урашка с диоптриями?
       - Что за анекдот? - Анекдот состоял в том, что в личном деле было обозначено "OD= -3.0 OS = -2.75 ". - Не бывает, чтоб у человека был отвод и на генетичку, и на операцию, и на линзы.
       - Где он оптику нашел? Пижон винтажный. У них в МГУ такая мода, что ли?
       - А куда родители смотрели? - удивилась Гурун. - До МГУ еще дожить надо было...
       - Они никуда не смотрели, - бросила Надя. Традиционный тон "ну вы и идиоты", и выражение лица соответствующее, и поза.
       - А в школе он очки не носил. Очень не хочет человек с господами работать. Аж зрение испортил! - хихикнул Ленчик.
       Посмотрев в досье еще раз, Морозов велел референту-4 смотать веселье, но сам вывод был - как обычно - вполне ценный. И позволял сэкономить какие-то секунды... в отличие от манер Нади, которая, по всеобщему подозрению, пыталась косить под господина Волкова в плохом настроении - и по скорости обработки информации, и по требовательности к людям. А может быть, Мирослав ее просто недолюбливал, но срывать на ней раздражение не мог себе позволить. Сейчас повод был, и скверный. Досталось Галимову.
       Высокие господа сами практически ничем не болели, после травм - регенерировали, естественно, не старились, и на людей с физическими недостатками смотреть им было обычно - по разным причинам - неудобно, неловко и неприятно. Работать с постоянным источником дребезга большинство из них не хотело и училище при распределении этот фактор, конечно, учитывало. Шансы попасть, например, в референтуру, у молодого человека, демонстративно носящего очки, были близки к нулю. Что ему наверняка объяснили еще при поступлении. Молодой человек, потерявший обоих родителей из-за ошибки оповещения во время "свободной охоты" и, кажется, едва ли не присутствовавший при потреблении, наставления выслушал, а зрение корректировать не стал. Вывод очевиден даже референтуре.
       Прелести личного дела на этом не заканчивались. Учился очкарик прекрасно. С превышением. Но лучшим ученикам положено было немного выходить за рамки, немного нарушать. Так сказать, выделяться. К этому аспекту дела курсант тоже подошел ответственно. С трехкратным где-то перебором. Курсовая по средствам наблюдения, осуществленная посредством розыгрыша: одного из преподавателей фактически заставили убедить себя, что у него фиброзная дисплазия костей черепа - собственные шляпы на него не налезали и окружающие смотрели странно,- а в качестве материала были сданы: результаты его поисков по сети (взлом планшетки), переговоры с врачом (взлом комма), сцены измерения головы (взлом камер) и обсуждения первой части курсовой на педсовете (взлом всего). Курсовая по программной защите, завесившая команду противника на неделю. Похищение трупов из анатомички с целью изготовления из них пластикатов улучшенной консистенции - зачет по проникновению в охраняемые помещения, курсовая по химии. Изготовление пластикатов в условиях общежития. Нетривиальное применение этих пластикатов в целях боевой и практической подготовки. В общем, курсант повышенной интенсивности - даже для претензии на роль звезды.
       И вот этому университетскому отличнику и хулигану - что его, кстати, понесло в МГУ? может, опекуны настаивали? - с его семейной историей, его очками и его на лбу написанным желанием не служить, а защищать, подсовывают эту пару. Не учебное, конечно, задание, а чистой воды проверка на лояльность. Чтобы, видимо, окончательно определиться, что и от кого он готов защищать, и кому и в каких рамках готов подчиняться.
       Понятно тогда, зачем в деле эмпаты - если они, конечно, эмпаты, но логично же, что они именно эмпаты. Курсант с такой историей и такими очками на носу от высокого господина будет закрываться по определению, и читать его с определенного расстояния на фоне актеров не слишком эффективно даже в возрасте и с опытом Муженко. А вот лояльные и союзные эмпаты дадут хороший всесторонний отчет.
       Осторожная попытка зайти через Тулу показала странное: кажется, до накрытия тульской "станции" московским десантом областное СБ и не подозревало, что делается у них в хозяйстве. Либо все это скоропалительно - но очень качественно - попрятали, либо туляки действительно не разрабатывали "подземку". Даже никак не вырисовывался изящный слив координат. Ничего не вырисовывалось. Хотя на расстоянии такие вещи устанавливались плохо и полагаться на подобные данные не стоило, но уж очень большой скандал разразился в СБ и вообще в городе. Смотрящий города, господин Фальковский, как впал в бешенство - так, по слухам, из него еще и не вышел. В тульском СБ головы летели фигурально и буквально.
       Получалось, что господин Муженко не напрасно окормлял училище последние лет тридцать. Так хорошо вник в дела безопасности, что обошел профессионалов, самостоятельно вскрыл "подземку" и воткнул туда приманку.
       В это, конечно, никто не поверил. Понятно, что со всей этой частью ему помогли в аппарате патрона, господина советника Рождественского, но наверняка за четыре месяца у него установился с парой хороший раппорт. Патрону очень нужно было навести трепет и набрать компромата на регионы, у господина Муженко родилась оригинальная идея - что с непрофессионалами случается не так уж и редко, только реализовывать их они не умеют, тут вдохновения мало, тут простой ремесленный опыт нужен, - но ему помогли ее развить, а уникальные инструменты были настроены на него, так что никто не смог вырвать у господина Муженко шанс услужить патрону и получить законную награду. Какую - увы, с налету не узнаешь. У высоких господ своя насыщенная жизнь, весьма неплохо скрытая даже от глаз СБ ЕРФ.
       Когда Мирослав озвучил этот промежуточный анализ, референт-3 не нашла, чем его немедленно потопить, и версия была признана основной.
       Зрение обрели относительно просто - угнали у курсантов две "мошки". Теперь кордон считал, что камеры потеряны, а для третьекурсника в "кукушкином гнезде" внешним наблюдателем было училище, чего в его положении следовало ожидать. Мошки, впрочем, к картине ничего важного не добавили: объекты - те самые, спали в обнимку на низкой кровати с футоном, привычно пристроившись друг к другу, а хозяин квартиры тоже пристроился - в кабинете за верстаком и с чем-то там увлеченно возился. Смотреть на то, как третьекурсник работает, можно было, как на горящий огонь. Или, скорее, на текущую воду. В общем, как на аккуратный контейнированый пожар. Очень мало лишних движений. Еще он явным образом что-то тихонько пел, но разобрать не получалось - а услышать было нечем, стекла прикрыты от прослушки, а соседние квартиры "ушами" никто из курсантов так и не оборудовал - и это несмотря на то, что хозяев по полдня не было дома. То ли боялись нарваться на охранное предприятие, то ли просто не додумались.
       В кадре тем временем, курсант потянулся за другой перчаткой, не переставая петь - и угодил в камеру полностью. Анализатор честно перевел: "Мелкий снег мелькает во мгле, спит Саркоп непробудным сном, спит, как мертвые спят в земле", опознал текст и дал справку: каракалпакский эпос "Сорок девушек".
       Где-то около трех курсант с явным сожалением оторвался от верстака, вышел на кухню, открыл жалюзи, сварил кофе - ровно на одну кружку, почти под край, соорудил бутерброд, выставил на стол портативный тестировщик - все это быстро, плавно и почти бесшумно, хоть замуж за него выходи - а потом разбудил объект N 2... и покинул квартиру. Пока явно не проснувшийся N 2 пытался не налить себе кофе в ридер - что у них там, неужто документы? - очкарик успел спуститься во двор, дойти до магазина, купить там три больших зимних "Бабушки Смит" и распихать их по карманам, а затем направиться наискосок к соседнему корпусу, где переливалась на стене пленка терминала. Чем его не устроил терминал под магазином, наблюдатели не поняли, тем более, что настенный тоже не подошел - третьекурсник поводил над ним ладонью, даже глушилки не включая, и свернул за угол, к следующему. Притаившимся по углам "гадам", вероятно предстоял выговор с занесением на чешую - курсант якобы в поисках системы связи явно успел увидеть больше, чем ему хотели бы показать. Наконец он выбрал подходящий терминал - пятый из семи обследованных - и все-таки включил постановщик помех. Толку от того постановщика было чуть, потому что ломать уличные терминалы, да изнутри, да с доступом - проще, чем улицу на зеленый перейти. Глушилка тут разве что давала защиту от посторонних прохожих.
       Звонок первый лег по известному номеру, числившемуся сегодня за координатором операции. Четверо в канале приготовились слушать - и разочаровались всем личным составом: номер звонков не принимал. По крайней мере, отсюда. Даже не ставил на запись. Даже не регистрировал. Нет контакта. Курсант Габриэлян же никакого разочарования не проявил, посмотрел на терминал, будто тот был его родной и любимой, хотя и несколько бестолковой собакой, погладил его по электронному уголку - и повторил звонок трижды. С тем же результатом. Пожал плечами и набрал новый номер. Этот оказался тоже из служебного пула и числился за сегодняшним экзаменом у первокурсников. Группы соответственно С. И результат не изменился. Связь - нулевая, никакого рукопожатия.
       На третий звонок - в частную благотворительную библиотеку, где как раз, между прочим, читали лекцию о Чехове - было решено отозваться. Леня - посредством имитатора - представился дежурным, спросил, чем может быть полезен, в ответ услышал "любовью, надеждой, тихой славой" - и традиционный гудок. Курсант в очках еще некоторое время смотрел на терминал, потом кивнул, сказал "большое спасибо" - и пошел огородами обратно.
       Следовало, видимо, заключить, что курсант Габриэлян В.А. проверку не прошел... или затеял очередной розыгрыш, избрав мишенью руководство операции. Благодарность, высказанная неживому аппарату связи, свидетельствовала скорее в пользу последнего.
       Тут референт-2 почувствовал настоятельное желание прогуляться, что было только естественно: он работал уже третью смену подряд, и третья плавно перетекала в четвертую. Он поймал случайное такси и доехал по Болотной набережной до самого памятника, расплатился и пошел пешком обратно вдоль набережной.
       Идти нужно было в характерном для прогуливающегося после работы московского клерка темпе: пытаясь перейти на привычный быстрый шаг и одергивая себя, мол, гуляем. Весна в цвету, утки в реке. Бежать было никак нельзя, а очень хотелось: в канале творилось интересное, отражая творящуюся на почве несказанную красоту.
       События, будто в виде извинений, пошли вполне живо. Мошки честно показали, как предполагаемая Анна Протасова при помощи мужа пакуется в чужие джинсы. Затем вся веселая компания покинула квартиру - по лестнице, с восьмого этажа - вывалилась из дома, ярко, громко, открыто, на ходу пожирая яблоки, оглашая округу смехом и обрывками реплик "Что, прямо в теплотрассу кабель и проложили?" "И этот кот всех кротов и съел?" - и покатилась прямой пчелиной дорожкой к той арке, у которой располагалась одна из сидевших в засаде групп.
       Неизбежную встречу компании с засадой Мирослав не увидел, но двухголосый закадровый комментарий мог бы украсить любые спортивные соревнования. Третьекурсник Габриэлян в одиночку раскидал группу из четырех человек. Второкурсники завязли в нем вместо того, чтобы разделиться, олухи, и в результате его, конечно, скрутили и обезвредили - вот только парочка объектов благополучно смылась непонятно куда. Гурун далеко не сразу нашла беглецов с помощью снитча. Уже на Болотной набережной, и они довольно далеко прошли в сторону памятника врачам-эпидемиологам, который восставал из реки на южной оконечности острова.
       Мирослав ускорил шаг, рассчитывая на личную встречу. Судя по тому, что беглецы свернули к памятнику, а не налево к Кремлю, всерьез издеваться над координатором они не собирались, да и он их не потерял. Машина господина Муженко стронулась с места и плавно поползла следом. Шевельнулась и замерла, должно быть, получив отбой, группа активных действий у Большого Каменного. Выдвинулись ребятишки на этой стороне острова, караулившие второй выход с набережной. Этим было ближе всех, но если у объектов еще не иссяк озорной порыв, "гадам" пришлось бы кисло. Ранним весенним вечером на набережной было полным-полно гуляющих людей, снитчи в этой части столицы летали косяками, конкурируя за выгодный курс, и беглецам, будь они по-прежнему в игривом настроении, достаточно было бы сесть на любую лавочку и начать издеваться над "гадами". Посылать подальше, просить защиты у прохожих, вызывать милицию. Хулиганы средь бела дня пристают к гостям столицы, слыханное ли дело?!
       Ну пусть попыхтят, а то заскучали, наверное, с десяти утра тут не созревшие еще груши околачивать...
       И тут - безо всякого вмешательства со стороны Нади Орлик - объекты (где они еще умудрились куртки потерять?) качнулись как-то по синусоиде, вместе, и обвалились на тротуар - уже по отдельности.
       Окружающая публика, как и подобает сознательным гражданам, сомкнулась вокруг сцены происшествия и тут же разомкнулась. Четыре шага: вызвать "скорую помощь", подложить мягкое, укрыть теплым, отступить. И неизбежный пятый: кишеть вокруг и не расходиться по своим делам, даже если четверти присутствующих - и половины от той четверти - вполне достаточно, чтобы дождаться врачей. Никакие эпидемии никого ничему не научили.
       Скорая не посрамила славу городских служб, поскольку прибыла буквально мгновенно - наверное даже не по вызову, а по сигналу снитча - и в двух лицах: красно-белом муниципальном и лобастом красно-салатовом реанимационном. Схватку трицератопсов выиграл реанимобиль, как наиболее оснащенный - и успевший первым.
       Мирослав это видел метрах в ста перед собой, и картинку на изнанку очков ему тоже кинули.
       - Это имитация. - сказала в ухе Гурун. - Они от луча защищены - и по-моему, бронированы.
       Ничего себе протокол экстренной эвакуации. Или не экстренной даже? Или не эвакуации?
       И, как бы подтверждая, что день еще не кончился и толком даже не начался, сбоку ударили в ухо скрип, скрежет - и серия возмущенных гудков.
       Мирослав обернулся - а потом вопросил пространство, парапет, воду и уток: "Скажите мне, вот это что я только что видел?"
       - Ленчик, глянь внимательно на курсантов, ты там знакомых не поймаешь?
       Морозов слишком давно закончил училище, а обе коллеги выпускались не в Москве, так что никто кроме Галимова не мог сработать номер "звонок другу".
       - Вижу одну, мы с ней были на одном курсе, а потом она год пропустила. А... а точно обязательно?
       - Ленечка, только не говори, что это она из-за тебя год пропустила, - хихикнула Гурун.
       - Не с моим счастьем, - вздохнул референт-4. - Просто очень дотошная особа, сделает она меня. Я перед нею трепещу.
       - А ты трепещи до потери внятности, - посоветовал Морозов. - И держи нас в канале.
       Галимов доблестно оттрепетал перед бывшей сокурсницей, в результате чего группа узнала, что без пяти минут выпускница потока аналитиков пребывает в негодовании, потому что ее не взяли на большие учения в провинцию - раз, назначили в штаб операции к малькам - два, и в довершение всего координатор был один, без предупреждения выпал со связи, отбой не дан, полных сведений об участниках учений в штабе нет, в общем, ситуацию внезапного исчезновения координатора они завалили всю, и кажется, кто-то перестарался с художественной частью, потому что в жизни так не бывает, чтоб координатор был один и без дублера.
       Излив душу, дотошная особа сообщила, что прекрасно понимает, что Галимов не просто так вспомнил про ее существование впервые за два года, что она-то отлично помнит, где он нынче служит, и чувствует его взгляд на затылке. Так что бывший однокашник может быть спокоен, ничего угрожающего безопасности федерации и благополучию главы СБ тут не происходит.
       Ленчик вполне изящно отвирался от инсинуаций и назначил свидание на субботний вечер.
       - Она обалденная, - сказал он сконфуженно, едва закончив разговор. - Она из Алушты, она там позапрошлом летом нелегала положила, одна, голыми руками. Съездила к маме на пирожки. А теперь ее в аналитики задвинули, потому что...
       - Ле-еня... - сердито протянула Гурун, и референт-4 заткнулся.
       Рабочие записи читала как минимум собственная безопасность, и ни к чему было дразнить ее. Высокие господа не любили свидетельств человеческой слабости, так что курсантка с ортезом не могла рассчитывать на факультет "Р" ни при каких обстоятельствах. Однако сотрудникам СБ и личным референтам господина Волкова не подобало обсуждать подобные вопросы. По крайней мере, в рабочем канале. А подобало им - то есть всему персоналу референтуры, нынче находящемуся в Москве - определить, есть ли у них состав скверного происшествия или нет.
       Ответ на вопрос "если референтура занята учениями, кто в лавке остался" существовал простой. Во-первых, сама лавка, то есть патрон, с прошлого вечера убыла в ближние регионы. Официально Волков собирался любоваться результатами тех самых больших учений, и удивления это никакого не вызывало - все знали: дай ему волю, он так и будет циркулировать объездом как средневековый король и в собственном кабинете появляться по большим праздникам. Ну а неофициально ему теперь успокаивать всех, по кому эти учения прошли как Батый по Рязани, и совсем неофициально - объяснять местным князьям и баронам, что у их относительной независимости есть границы и полностью подминать под себя региональные службы безопасности некрасиво и невежливо по отношению к столице.
       Во-вторых, лавка уехала не одна, а с пятеркой и шестеркой, а в-третьих все, кто не покинул здание, фактически находились на дежурстве и в зоне мгновенного доступа, а капитан Филипенко, меду ей в чай - старшей по тому дежурству. Но если в провинции не случится ЧП, столичный персонал может спокойно - вместе с утками - заниматься текущими делами здесь. Текущих дел в столице было на удивление немного, и это не могло не радовать: полнолуние на дворе. На усиление могли забрать даже референтуру главы СБ. Вчера за коллег на усилении отдувался Ленчик, на сегодня заявок пока не поступало, но так еще и не стемнело.
       Только к ночи карета обратится в тыкву, утки - в нетопырей, а господин Волков, скорее всего, вернется и непременно затребует сводку по происшествиям в его отсутствие. И вряд ли его удовлетворит акынских свойств донесение: "Дошло до нас, что объекты, использовавшиеся на весенних учениях в качестве живца - настоящие живые эмпаты, не обнаружили мы к тому причин, а самих предположительно эмпатов в распоряжении тоже не имеем, поскольку они вдруг совместно упали в обморок посредь людной набережной и были подобраны мимопроезжавшей "Омегой"."
       - Пойду я прогуляюсь на квартиру. - объявил о своем решении Морозов. - Проверю, хорошо ли там убрали. Что там "Омега"?
       - Приняли машину, немного выпустили иглы, но ничего больше.
       "Омеге" любопытно, кто будет ими интересоваться, размышлял Морозов, сворачивая с Болотной набережной в безымянный переулок, скорее даже проход между домами. Остров никто не перестраивал, эти старые пузатые дома с их толстыми стенами и подслеповатыми окнами только ремонтировали, не трогая фасадов. Прогулочная ретро-зона, кусочек дополуночной Москвы.
       Вокруг кишели бесхозные курсанты младших курсов, без четкой координации превратившиеся в симпатичное стадо молодых овец и баранов. Дары свободы они еще не могли употребить по назначению, а резать и стричь их было некому, кроме собственных кураторов, из которых один отбыл в Донской монастырь, а другие, видимо, до сих пор совещались и вызванивали училище. Никто не хотел дать сигнал о прекращении и попросту распустить участников. Должно быть, подозревали, что начальство заготовило некие сюрпризы и все происходящее является его частью.
       Морозов уже подозревал, что это не так. Как совершенно правильно отметила героическая пятикурсница из Алушты, такая легенда, "художественная часть" учений существовать попросту не могла. Особенно если в утвержденном плане операции четко прописано, что целью ее является отработка ведения, разработки и захвата объектов, и там значатся конспиративная квартира, наружное наблюдение, группы активных действий и ничего более. Простенькая такая задача: довести, заманить, развести на сведения и аккуратно взять, что, собственно, и было проделано с умеренным числом эксцессов. Пора трубить отход? Пора. Все возвращаются в училище и пишут сводки и отчеты, кураторы составляют рапорты и кладут их в базу, всем спасибо, все свободны, возвращайтесь домой до темноты.
       Пока страдающий поллинозом молодой человек в кремовом плаще и темных очках неспешно шел дворами к дому 2, беспорядочное кишение перешло в осмысленное роение и молодежь, прислушиваясь к голосам в наушниках, принялась двигаться в сторону Большого Каменного моста.
       - Кто озаботился? - спросил Морозов.
       - Стегонцов Александр Иванович, из училища, - ответила Гурун.
       - Он-то тут при чем? - поинтересовался Ленчик. - Он же режимное делопроизводство читает...
       - Стегонцова только тут не хватает... - вздохнул Морозов.
       - А что с ним не так?
       Мирослав позавидовал Гурун, которая была несведуща насчет личных качеств Стегонцова. Хорошо им там, в Южном училище. Никаких Стегонцовых. Разве что свои аналоги, конечно.
       - Редкостное говно человек. Интриган, гнида и подосиновик. Подозреваю, что он влез, только чтобы на всех накатать по кляузе. Очень в его духе было бы.
       По мнению Морозова, Александра Ивановича отличало от кверулянта только то, что он не был собственно кверулянтом, то есть, больным человеком, не способным контролировать манию сутяжничества. Стегонцов свою манию контролировать мог, но не хотел. Он ей не страдал, он ею наслаждался. Страдали окружающие.
       Встрять в перекосившуюся операцию в качестве социально ответственного озабоченного преподавателя, разогнать всех по домам, собрать рапорты и написать на их основании гору жалоб о нарушении всего вплоть до пожарной и радиационной безопасности было бы вполне в стиле Стегонцова.
       - На инициацию нарабатывает? - спросила Гурун.
       - Похоже. А не догонит - так согреется. В любом случае не внакладе будет.
       - А это ему лично наш курсант шляпу уменьшил, и между прочим, до поросячьего визга довел. До требования отчислить за неуважение.
       - Изумительно!
       Но почему же учебная операция перекосилась вплоть до того, что ее закрывает первейший жалобщик и сволочь всего училища?
       В квартире еще не успели прибрать - хотя прибирать тут было практически нечего. Покопавшись в вещах и мусоре, Мирослав обнаружил, что все поверхности аккуратно вытерты, вещи выстираны, мусор с биоматериалом... нет, кое-что нашлось. Полноценную уборку здесь не делали и даже хлоркой не протерли. Нашлись волоски. Мирослав загрузил экспресс-анализатор и стал ждать результатов.
       - Это не актеры, это Протасовы, - сообщил он через двадцать минут. - Возвращаюсь.
       - У вас нет такого чувства, что мы все увидели и ничего не поняли? - с плохо скрытым злорадством спросила Орлик.
       Мирослав отключил наушник, нейтрализовал тату-микрофон, и впервые за последние сутки с наслаждением выматерился. Ему стало намного легче. Легче принять бесспорную и невыносимую правоту коллеги.
      
       ***
       Радоваться будете, когда все закончится, сказал детишкам капитан Ульманис - и как в воду глядел. В мутно-серую, словно взвесь пыли, песка и глины, воду Москва-реки. Детишки, второй курс московского училища СБ, притихли, но не вняли.
       Шансы группы активных действий за номером три на что-то внятнее долгой отсидки в засаде были не последние. Всего групп было четыре, и одной из них должно было повезти. Ульманис понял, что его группе повезет, чуть раньше, чем второкурсники. Несколько часов они курсировали по округе, и лица у детишек, когда салатово-красный реанимобиль слишком далеко отъезжал от места действия, делались кислые. И вдруг, уже на исходе терпения, поступила команда выдвигаться на Болотную набережную, а затем - брать объекты согласно легенде. Невесть откуда взялось настоящее осложнение: подлинная городская "скорая", и капитан благословил группу на честный бой:
       - Ну, детишки, не облажайтесь теперь.
       Детишки не облажались. Ульманис и сам умел косить под водителя-фельдшера, но вмешиваться и подсказывать ему не пришлось. Уболтали реальных врачей, отбили, загрузили. Обрадовались, обозначив радость ликующим воплем, благо, стены были и звуконепроницаемые, и защищенные от любого сканирования.
       Первое осложнение обнаружилось почти сразу.
       - Товарищ капитан, а они и правда без сознания! - сообщила курсантка Ольга.
       Начинается, подумал капитан, а вслух выговорил Ольге и прочим детишкам, что это надо было обнаружить при погрузке, а не девяносто секунд спустя. Что он, что курсанты знали первую помощь в некоем приличном минимуме, но не более того. Будь это не учения, а реальная операция, в реанимобиле, который на самом деле был оснащен и укомплектован по стандарту, дежурил бы штатный врач "Омеги". Но это были учения.
       В салоне произошли возня и щебет, из которого Ульманис узнал, что курсант Давлат, оказывается, медбрат, и часть аппаратуры ему даже знакома. Из применения ее к объектам произошел очередной набор бессмысленных звуков в жанре "ой" и "епт" вперемешку с терминами типа "оксигенация" и "систолическое" с вердиктом "нее, тут врач нужен". Звучал медбрат Давлат достаточно растерянно, чтобы Ульманис все понял, оценил и активировал гарнитуру, бросив в салон:
       - Капельницу там поставь или что... - От капельницы никому никогда хуже не делается, это-то он выучил давно.
       И тогда из открытого окна ударил свист, рев, скрежет и истеричный хор возмущенных гудков.
       Глядя в зеркало на уносящуюся прочь черную машину с тонированными стеклами, капитан долдонил в микрофон: "Зима вызывает Тайгу, Зима вызывает Тайгу, Зима вызывает Тайгу. Тайга, ответьте Зиме! Тайга, ответьте Зиме! Тайга, Новый год! Тайга, у меня Новый год!"
       Тайга, она же координатор операции господин Муженко, создавая аварийные ситуации по одной на метр, стремительно уносилась прочь, игнорируя все вызовы и даже кодовый сигнал "непредвиденные обстоятельства".
       Координационный комм мигнул и сообщил: "Связь потеряна".
       Капитан Ульманис мысленно пожелал Тайге сдохнуть в корчах на ярком солнышке.
       Медбрат Давлат доложил, что капельницы поставлены, к объекту "Нервный" применен стандартный протокол, а к объекту "Груша" он протокол применять боится, потому что не помнит поправок на беременность.
       Курсант Ольга велела курсанту Мирону поискать поправки в справочниках в сети.
       Капитан Ульманис прошарил все каналы координационного комма в ожидании подхвата вместо Тайги, обнаружил во всех каналах все те же бессмысленные призывы Тайги и недоумения разной степени цензурности, а канала подхвата не обнаружил вовсе.
       Сворачивая в сторону Шаболовки, он оценил ситуацию.
       Вот он, капитан оперативной службы подразделения "Омега" Николай Ульманис, в служебной машине с четырьмя второкурсниками, с двумя бессознательными телами объектов учебной операции, взятыми со скандалом из-под носа у врачей скорой, а вот смывшийся с места событий и оборвавший связь координатор операции, высокий господин Муженко, мати его йети.
       Останови сейчас кто фальшивый реанимобиль, хотя бы и по жалобе городских медиков... что он увидит? Двое граждан без сознания в служебной машине в сопровождении четверых курсантов и одного преподавателя на полставки. Это не просто скандал. Это статья "Оставление в опасности" во всем ее цвету, с отягчающими обстоятельствами.
       "Заведомое оставление без помощи лица, находящегося в опасном для жизни или здоровья состоянии и лишенного возможности принять меры к самосохранению по малолетству, старости, болезни или вследствие своей беспомощности, в случаях, если виновный имел возможность оказать помощь этому лицу и был обязан иметь о нем заботу либо сам поставил его в опасное для жизни или здоровья состояние
       наказывается принудительными работами на срок до четырех лет с переводом в категорию "Ф" (активный антисоциальный элемент) и лишением права занимать определенные должности или заниматься определенной деятельностью на срок до десяти лет, либо переводом в категорию "М" (осужденные преступники) с лишением права занимать определенные должности или заниматься определенной деятельностью пожизненно."
       Что, по-простому, означает - в ближайшее полнолуние жди в гости высокого господина, реализующего свое законное право на поддержание жизнедеятельности. Большинство легалов предпочитает потреблять именно "М" и "Ф", а господ-то в ЕРФ много, так что став преступным элементом, надышаться не успеешь...
       Господам так на душе легче, а законопослушным гражданам жить приятнее. В Москве двери-то запирают раз в месяц. Прямо сказка про Влада Цепеша и кошелек с золотом.
       Детишки, может быть, в категорию "Ф" не вылетят - но из училища полетят точно, а вот капитану Ульманису, как организатору и вдохновителю всего этого безобразия, пожалуй, светит по высшей планке. Доказывать, что все это произошло по вине и приказу высокого господина? Ищите дураков, бодался теленок с дубом, судился наивный с варком...
       - Так, - сказал в салон Ульманис. - Встали, вышли, отправились в сторону училища своим ходом. Прибудете, пишите рапорты. На счет три салон пустой. Раз, два...
       Детишки вылетели на "три", протестующе квакая, но капитан их не слушал. Первый пункт выполнен. Лица, лишенные возможности принять меры к самосохранению по малолетству, рвению и недооценке ситуации из опасного положения убраны. Выгнаны вон в форме устного приказа.
       Оставалось позаботиться о себе... и, по возможности, о грузе.
       А ведь так хорошо все начиналось...
       С утра именно группа Ульманиса отследила объекты на вокзале и плотно подцепила их. Шансы были, как он честно сообщил первой партии детишек, минимальные. Во-первых, на вокзале дежурит три группы, а тут кто первым встал, того и сапоги. Во-вторых, объекты тоже не дураки, мало ли что должны прибыть электричкой из Владимира - стукнет им что-то в макушки, и не поедут до конечной, выйдут раньше, возьмут такси.
       - Так бывает гораздо чаще, чем по плану, - объяснял Ульманис молодым на инструктаже. - Если клиент пуганый, он куста боится, и фантазия у него работает так, что пока сам в его шкуре не побываешь, не угадаешь.
       Воодушевленный молодняк, знакомый по немногим часам преподавания в училище, кивал и соглашался, но глаза у них горели так, что ясно было - холодная водичка не поможет. Пять человек плюс автомобиль с аксессуарами, хорошая группа. Ульманису доводилось водить сложные объекты даже втроем и без машины, что зимой было тем еще развлечением, но для второго курса это было бы уже чересчур, и капитан решил задачу не усложнять.
       Конечно, дети были сущие дети. Восемнадцать лет тем, кто поступил сразу после школы. Курсант Амина, подающая надежды второкурсница, притащившая с собой роликовые коньки и заслужившая одобрение капитана, просвистела набившую оскомину мелодию из сериала "Незримый бой-48" и капитан немедленно рявкнул в сорок восьмой раз за последний год:
       - Сосна! Вот пару ментов у ларька видишь? Это их служба на первый взгляд не видна. А твоя должна быть не видна и на пятый!
       Мелодия вместе с сериалом сидели у него в печенках.
       Детки дружно захихикали и получили еще одну выволочку. Но, как Ульманис ни лютовал и сколько ни цеплялся к мелочам, на вокзале они работали вполне прилично. Конечно, для него и для любого сотрудника оперативно-поисковой службы все они были как на ладони. Вот рослая девица сидит под самым табло, то и дело глядя на него. Вот вторая девица битый час подряд треплется по комму на ходу, регулярно сшибая прохожих и отругиваясь вслепую. Вот юноша в костюме, поставив рядом табличку "Экскурсия в Суздаль", пялится на всех женщин моложе тридцати. Вот другой юноша в куртке таксиста отчего-то отказывает трем пассажирам подряд, и только потом догадывается включить отметку "занят". Вот девица Амина в костюме роллерши, платке-хиджабе и с коньками в прозрачном рюкзаке отшивает двух по виду соотечественников с Кавказа.
       - Амина, помощь нужна?
       Роллерша дернулась, но не ответила вслух, а почесала правую сторону носа: справлюсь. Справилась. Достойные женихи все-таки вручили ей по карточке с личными номерами, но тем и ограничились. Ульманис даже огорчился. Помощь участнику наблюдения в подобной ситуации входила в программу.
       Объектов первой заметила тоже она.
       - Я Сосна, вижу объекты! На нем белая кепка, большой рюкзак. На ней куртка цвета хаки и светлые брюки...
       Группа отреагировала достойно. Никто не бросился вертеть головами, высматривать белую кепку, искать глазами Амину. Ее ало-зеленый платок сам по себе служил отличным ориентиром, но роста девушке не хватало, так что она только порой просверкивала между более высокими пассажирами. Четверка курсантов все же ориентировалась на картинку на коммах.
       И подхватили, и повели как варков-нелегалов, выдерживая максимальное расстояние, и провели через весь город, не потеряв и не спугнув. Хотя потерять парочку было бы затруднительно. Объекты были истеричные, как мыши в мышеловке, но абсолютно неопытные. Проверяться они пытались едва ли не у каждого столба, но единственное умное действие совершил объект N2, молодой парень, уже получивший кодовое имя "Нервный", перед самой толкучкой у автоматов на выходе: снял кепку, заставив детишек на мгновение запаниковать. Но у Сосны оказался хороший глаз и после минутной истерики в эфире она выдала радостное "Вижу!". Девушка нравилась капитану еще по семинарам, все у нее было хорошо, кроме избытка эмоций и текста в канале, но это исправить несложно, а вот определенный талант к наблюдению был. С этим нужно родиться...
       За объектами шли по двое, плюс еще двое под личным контролем Ульманиса работали контрнаблюдение, и даже, к его удивлению, обнаружили пару интересующихся. Должно быть, кто-то в училище решил занять пролетевшие группы, чтоб не скучали. В машине капитан, не давая детишкам расслабиться, напоминал азы.
       - Нет, мы никогда не вмешиваемся, если нет приказа. Никогда. Что бы ни происходило.
       - Никогда это никогда? - спросила долговязая курсантка Лика. - Даже если на наших глазах происходит нелегальное потребление?
       - Если потребляют твой объект, а тебе не приказали довести его целым и невредимым - нет.
       - А если мой объект кого-то потребляет?
       - Если твой объект кого-то потребляет, то ты, курсант Вайда, даешь соответствующий сигнал согласно таблицы и вызываешь подкрепление, а сама не лезешь.
       - А если они не успевают?
       - Сидишь и фиксируешь этот факт.
       - Мы констатируем этот факт, а дальше не наше дело? - хихикнула роллерша, переодевавшаяся в платье.
       - Да, курсант Даудова, вот это - правильная песня. Выучи как устав. Особенно если хочешь работать по нелегалам. Твой интерес и зуд в конечностях любой варк считает за километр, так что увидев потребление, ты должна бояться и звать маму. Смотреть не запрещается, поскольку любопытство - естественно, а ты должна быть естественна на взгляд варка, как любой человек из толпы.
       - А если я естественно хочу вмешаться?
       - Курсант Даудова! Ты была свидетелем нелегального потребления?
       - Н-нет...
       - Поверь моему опыту, ты не захочешь. На твое счастье.
       - Почему? - спросила Лика Вайда, Ольха. С недоверием так спросила - как же так, у нее уже два курса училища СБ за плечами, а злой дяденька куратор предполагает, что она и вправду спрячется под кустом и будет звать маму...
       Дети, сущие дети.
       - Потому что нажравшийся нелегал следующим атакует того, в ком почувствует угрозу. А прямо от стола его берут старшие, и то втроем...
       Детки вдумчиво кивали, вникали, сыпали новыми вопросами и до конца дня все пятеро горели желанием служить в наружке "Омеги". Правда, к выпуску из училища они уже считали такую низовую, скучную и неприметную работу слишком уж серой и социально незначимой, но Ульманис и не рассчитывал всерьез пробудить в них интерес к оперативной деятельности. Если хотя бы один из пяти просто запомнит, что любое оперативное наблюдение - это труд, достойный уважения, уже хорошо будет.
       - Сосна, Ольха - на маршрут, и не забывайте постоянно прописывать положение объектов. Не сворачивает налево, а сворачивает к вывеске "Блины-пироги". Ясно?
       Подхватывающим, которые через раз двигались навстречу объектам, всегда проще ориентироваться по конкретным приметам, чем зеркалить в уме лево и право напарников, и все это уже проговаривали на семинарах, но от теории до практики - пропасть... и объектам в ней легко пропасть.
       Не этим, конечно.
       - Товарищ капитан! - Тополь, явное дитя недавней зоны рецивилизации, к оперативной работе пригоден не был: много и долго думал. Надо всем. Даже над тем, какой парик натянуть. Зато дисциплину демонстрировал только в путь.
       - Что, Рустам?
       - А наши объекты актеры или нет?
       - А я знаю? А тебе разница есть? - пожал плечами Ульманис. - Меньше знаешь - крепче спишь. Веди себе объект, не теряй, все подмечай, а выводов поменьше делай. Делай наблюдения.
       - Можно спросить, почему?
       - Уже спросил. Потому что, курсант Рахимов, выводы провоцируют самодеятельность, а самодеятельность может стоить жизни не только тебе, но и целой команде. Вот смотри. Что ты видишь? Объекты нервничают. Осматриваются, петляют. Оборачиваются постоянно. Пытаются проверяться, но как-то неумело. Это наблюдение. Оно тебе нужно, чтобы определить тактику и написать сводку. А актеры они или настоящие какие разыскиваемые - это вывод, и вывод этот тебе не нужен. Выводы будет делать заказчик, у него на выводы целая группа посажена, и у нее есть информация, которой у тебя нет.
       - Вас понял, товарищ капитан.
       Объекты в задании были охарактеризованы как "эмпаты 1,5 - 1,8, Соблюдать максимальную дистанцию" - и делай с этим, что хочешь. Ульманис при виде такой содержательной установки выругался, попытался найти что-то по радиусу чувствительности у эмпатов с таким коэффициентом, ничего на скорую руку не нашел и своим решением установку заменил: "Объекты - ЛИФ-нелегалы, примерно 30 лет. Соблюдать максимальную дистанцию". Такие подарочки он работать умел, диапазон возможностей представлял и мог переложить эти представления во внятные приказы и советы для курсантов.
       Объекты, конечно, были скучные. Таких в одиночку водить. Пристройся метрах в пятидесяти и иди себе, в ус не дуя. Наверняка не актеры, те бы хоть пытались подойти к задаче творчески. Наверняка управление нашло какую-нибудь пару безобидных нарушителей общественного порядка, может, попавших под частый гребень борьбы с экстремизмом в провинции. Даже усложнение задачи с максимальной дистанцией не очень-то помогало сделать учебную операцию действительно полезной. А ведь она единственная, дальше уже не будет до самого четвертого курса и только у "ликвидаторов" - так что почти наверняка для этой четверки единственная в жизни...
       Капитан Ульманис любил свое дело и любил учить ему. Кроме службы и преподавания в училище у него в жизни почти ничего и не было, да что там "почти" - не было ничего. На рынке потенциальных отцов и мужей он не котировался. Внешность самая заурядная, оклад скромный, ни личного иммунитета, ни семейного, жилье - казенная однушка в общежитии, служба такая, что не то что на доску почета не повесят никогда - даже близким, не имеющим доступа, рассказывать не положено. Числился он вообще наладчиком систем вождения на пищевом комбинате. За предложение преподавать он ухватился сразу: решалась проблема пустых дней между сменами.
       К двадцати шести годам он был начисто списан со службы в Закавказье. После третьей мультитравмы врачи хором заявили, что четвертого восстановления организм не перенесет. Но от родины проще получить почетные похороны, чем выход на пенсию по неспособности к труду, и был восстановленный из очередной каши всмятку почти до нормы капитан отправлен в Москву и распределен в "Омегу" в оперативно-поисковую службу, где по заверениям отдела кадров драться было не с кем. Ходи себе по столице, любуйся красотами, выпасай нелегалов на почтительном расстоянии. Не служба - подарок!
       Тут-то капитан Ульманис и узнал впервые, что у подразделения "Омега", чьей задачей было обезвреживание варков-нелегалов, есть человеческий персонал. Уже будучи зачислен в одну из команд "наружки", он узнал, сколько на самом деле этого персонала. Фактически у "Омеги" из одних высоких господ состояли только сами группы захвата. Всю остальную работу, от выслеживания нежелательных гостей до той самой наладки систем вождения, делали люди. Почему так - ему быстро объяснили. У варков друг на друга встроенный "радар" весьма широкого радиуса, а люди... у людей есть шансы подобраться почти вплотную и остаться незамеченными.
       - Сосна! Куда ты лезешь! Держи дистанцию! Отойди, тебя, кажется, заметили!
       - Делаю маневр, - доложила неугомонная Сосна, и пока капитан спрашивал, какой еще маневр, многократно сменившая наряд роллерша ринулась вперед, локтем толкнув "Нервного"..
       Девица в блестящем черно-голубом трико и в легком полушлеме взлетела на перила моста, прокатилась по ним метров десять, подпрыгнула и сиганула вниз, на ступени, слетела со ступеней, сделала еще несколько безумных прыжков, от которых у Ульманиса сердце ушло в пятки, и умчалась вдоль по набережной, то и дело вновь запрыгивая на перила. Вслед ей уставилась целая толпа, и объекты, конечно, тоже.
       - Сосна, вернешься - уши надеру, - буркнул капитан, хотя хотелось ему аплодировать.
       Выкрутилась, да еще как. В сегодняшней группе девицы, определенно, были ярче парней, да и вообще по субъективному и несколько шовинистическому мнению капитана женщины гораздо лучше годились для работы в "наружке". Самая зажатая девица все равно была артистичнее самого раскованного парня. Лучше умели импровизировать, реже терялись при случайном контакте с объектами, да и приказы выполняли обычно четче.
       К сожалению, их в оперативной службе было на порядок меньше, чем мужчин, а в "Омеге" так и вовсе можно было по пальцам пересчитать. Одной руки.
       - Тополь, принимай.
       Тополь, он же Рустам Рахимов, задумчивый второкурсник, принял. У капитана возникло подозрение, что если промерить расстояние между ним и объектами, то получится ровно рекомендованное "пятьдесят метров в толпе", ни метром больше, ни метром меньше. Серьезный узколицый парень нравился капитану, но для этой работы годился хуже чем для балета. К тому же, его сосредоточенность и боязнь потерять объекты чувствовал даже Ульманис, не будучи ни варком, ни этим самым эмпатом. Женщина-объект, "Груша" зашевелилась, принялась оглядываться по сторонам.
       - Тополь, уходи. Ольха, принимай. Тополь, вспоминай какую-нибудь считалку, немедленно.
       Значит, все-таки настоящие эмпаты.
       Огорченного так, что невзирая на каменную бесстрастность лица поймет и не эмпат, что там на душе у провалившего задание Тополя капитан посадил на установку. В программу учений это не входило, но что еще делать со сгоревшим курсантом? Пусть упражняется в установочной работе, к которой он наверняка годится в разы лучше. Благо, картинок хватало. Весь путь объектов от вокзала был заснят во всех ракурсах, бутылку из-под воды с отличными отпечатками пальцев подобрал самый тихий из парней, Клен, так что Рахимову было чем заняться в машине.
       На стыке легко обнаружились Анна Протасова и Анатолий Протасов же из Тулы, монобрак и общая фамилия, привлекались хором за социально безответственные действия, подписали обязательство о ненарушении, "бармалейчика" то есть, поставлены под надзор на полтора года... кажется, данные настоящие, а не легенда, живут в Туле с рождения, слишком много проверяемых пересечений, контактов с людьми, Тула - город маленький, с гордостью москвича говорит Рахимов, и они эмпаты средней руки, а таких много, но не так много, чтобы легко подобрать пару... Тут курсанту перестает быть хорошо от добытой и разложенной по полочкам информации и становится снова неприятно от того, что его срисовали эмпаты средней руки.
       - Молодец, - говорит Ульманис из-за руля. - Выводы?
       - Нет выводов, товарищ капитан. Только наблюдения.
       - И совсем молодец.
       Объектов довели до подъезда, выждали нужное время, доложили координатору. Написание подробного рапорта Ульманис отложил до вечера, за сводку оперативного наблюдения посадил все того же дотошного Тополя, остальных отпустил.
       Настроение было хорошее, рабочее. Настолько хорошее, что он с удовольствием согласился подменить коллегу, которому внезапно перенесли экзамен на сегодня, обдумал свою новую задачу - руководство группой активных действий - и решил подойти к делу творчески. То есть, смотался в родной монастырь и притащил оттуда машину из парка "Омеги" на радость второй партии детишек. Дома поворчали - полнолуние на дворе, наставник молодежи, - но Ульманис обещал машину вернуть до шести вечера.
       Радости у них было - ковшом черпай. Каждый по очереди попробовал влезть в наручники и вырваться из захватов, разумеется, безуспешно - делали на совесть и пробовали на столетних высоких господах. Спасибо, что сами догадались, почему нельзя сниматься в столь живописном виде.
       С уважительным любопытством потрогали, едва не полизали и понюхали, все медицинское оборудование - настоящее, между прочим, - и поиграли во все приборы обнаружения. Подбирались к сейфу с арсеналом - "А там что, настоящее серебро? - Нет, настоящее давно пропили!" - получили по рукам. Присматривались к координатору группы, а Ульманис присматривался к ним.
       В общем, если бы всю эту подающую надежды юную поросль уже не прибрало посредством довольно тяжелых экзаменов училище СБ, их с руками оторвал бы Московский зоопарк на все свободные вакансии енотов. Непременные костюмы и шапочки - реанимация, так реанимация - только усиливали сходство. Ну что ж, еноты так еноты.
       - Какие у нас преимущества в сравнении с прочими группами? - поинтересовался Ульманис. Первые два ответа были очевидны: подвижность и готовая легенда. Их выдали сразу.
       До третьего докапывались уже группой - и докопались: большая свобода действий. Если обычным гражданам нужно доставить к транспорту два не желающих передвигаться тела - они столкнутся со множеством сложностей. В том числе и с реакцией всех прочих окружающих граждан. А бригаде реанимации в ее благородном деле никто мешать не станет - помогут, если надо.
       Но вот следующий логичный вывод - никак не формулировался. Никто не смотрит, как выглядит врач, особенно если врач - в форме и при машине. Никто не помнит, как выглядит врач... Если тот же оперативник через пять минут пройдет мимо свидетеля в гражданском - или мимо объекта - есть ли шанс, что его опознают? Есть, есть. По походке и по запаху, особенно по запаху. Поэтому запах, конечно, нужно менять. Но в остальном мы с вами сейчас невидимки. Как почтальоны.
       - А кто такие почтальоны? - спросила Ольга.
       И он почти купился.
       Детишки, конечно, были вполне современные - почту и детей приносят снитчи - но не настолько невежественные. А вот сам капитан Ульманис в свое время был невежественным именно настолько, чтобы спросить, что это такое, всерьез. Ему рассказали, а заодно и объяснили, что дело не в одной ныне неактуальной профессии - в самом принципе. Врач, курьер в форме, муниципальный служащий, милиционер - вне подозрений. Их никто не замечает. К ним никто не присматривается.
       Он погонял детишек по недостаткам реанимобиля как оперативной платформы - те же самые мобильность и городская окраска при неправильном применении начинали работать против группы: если мимо тебя в шестой раз проезжает реанимобиль, то либо рядом больница, либо это не к дождю. Заставил выбрать несколько мест для засидки, проследил, как курсанты раскидывают по району глаза и уши
       По правде говоря, "быть гадом", то есть, выступать в качестве участника группы активных действий Ульманис не любил. Особенно потому, что опыта имел много меньше, чем хотел показать. Так, наслушался - тут немного, там немного, подчитал кой-чего. В общем, не его это было дело. Он любил свою неприметную, нешумную работу, а не всю эту беготню и драку в городе. Но коль скоро многоопытного коллегу с операции сняли, так и он на что-то сгодится...
       Сгодился, а как же. На роль законченного идиота. На роль крайнего и очень инициативного иванушки-дурачка в ситуации, из которой, сжигая покрышки, удрал высокий господин. С двумя бессознательными - а ведь это господин Муженко им и врезал... - эмпатами в салоне. В полнолуние. Без связи с координатором и наверняка уже при полностью зачищенных переговорах. В машине "Омеги", взятой по дружбе, без оформления в план операции.
       Капитан Ульманис начал службу в закавказской зоне рецивилизации и прослужил там пять очень насыщенных лет. Превратился из наивного сопляка-выпускника в битого жизнью, службой, противником, обстоятельствами и в первую очередь начальством подозрительного бирюка. Мрачного и с замечательным нюхом на неприятности, как у кавказского горного волка. Он много чего повидал в Закавказье. Видел, сколько хороших людей погорело только на том, что просто выполняло приказы. Видел, как начальство затыкает дыры и подчищает хвосты. Видел, как подтасовываются записи, переписываются задним числом приказы, как высокие господа врут, убедительно глядя в глаза, и ни одна сволочь не рискует оспорить их версию.
       И вот - на тебе, расслабился и угодил в капкан...
       Отчего-то капитан был накрепко уверен, что на пути в училище его непременно остановит любой патруль и вежливо потребует показать салон. И минимальное, что ему будет светить - похищение в сговоре с высоким господином, который, конечно же, все будет отрицать. Вот и следы воздействия направленного психоэмоционального волнового удара, в просторечии "волны" - налицо, только на них персональный код господина Муженко не стоит. Капитану Ульманису не нужно было заглядывать к пострадавшим, чтобы определиться с причиной обморока - показания медсистем шли и в кабину, на небольшой экран, а людей, попавших под "волну", он и по старой, и особенно по новой должности видел достаточно. Картина - сплошной протокол.
       Хорошо хоть, детишек скинул вовремя.
       - Марьиванна, это Глеб. Еду домой, везу племянников. Двоих. Ставь пироги, буду через пять минут.
       Марьиванна, то есть, база "Омеги", отозвалась без вопросов. Племянники - так племянники, пироги - реанимация на двоих людей - так пироги.
       Между прочим, не только по процедуре, но и по привычке не пытаясь спрашивать, где уезжавший, вроде бы, на педпрактику сотрудник взял вдруг два полумертвых тела. Где был, там и взял. Поднял и привез, потому что все в дом. И потому, что реанимационные блоки есть много где, а вот персонала с таким опытом работы с пострадавшими от высоких господ - человеческого, между прочим, персонала, нет даже в московской Цитадели. Потому что он там не нужен.
       Как правило, высокие господа не используют нецензурную лексику. Как правило, высокие господа не курят - и не любят курящих. Как правило, любое правило содержит в себе классы и подклассы исключений. Некоторые из этих исключений внутренним видом и нравом напоминают шерстистого носорога или даже нескольких, потому что одного мало, а внешним - не достают до плеча. Капитан Ульманис открыл дверь, вдохнул запах такого экологически чистого самосада, что только шерстяные вещи - и зверей - им перекладывать, моль за тридцать километров обойдет, и, выпадая уже из машины, услышал: "Ты ... удод герметический, ты кого .... .... к нам приволок?" Грузовой док вокруг охотно отозвался матерным эхом.
       - Сам не знаю, - повинился капитан начальнику главной базы "Омеги". - Я в какую-то херню влип.
       - Это, - начальник базы, маленький, черненький цыганенок-подросток, такому медведей водить, по его собственному выражению, поднял капитана с пружинистого звукопоглощающего пола, прислонил в одно движение к жесткому борту. - не херня. Это вот ... - не херня. Херня это так. А вот это - пятерной очистки ... херня. Со слезой и лимоном. Их же сквозь док слышно. Их в главном корпусе слышно. Ты кого привез?
       - Не знаю, - повторил Ульманис, и его поставили на пол и велели отвечать по порядку.
       Начальник главной базы, подписавший некогда договор о пожизненном зачислении в состав административного персонала ССН как Ефим Иванович Иванов, дополуночный старший, возможно, в самом деле инициированный лет в пятнадцать, и вполне возможно, взаправдашний цыган - а может, и молдаванин, а может, и еще какой балканский житель, - имел несерьезный вид. Затылком он и правда едва доставал до плеча невысокому Ульманису. Имел жуткие манеры, одевался так, что у всех глаза на лоб выпадали, а когда надевал форму - они выпадали уже у командования. Матерился эксклюзивно, периодически становился жертвой фольклористов. Самосад ему выращивали любящие подчиненные. Любить его было за что.
       В частности, за то, что капитан знал, что может приехать, прийти и приползти на базу - домой - в любое время, в любом состоянии и с любой проблемой. Его, конечно, покроют матюками сплошь и обдадут токсичным, канцерогенным и так далее дымом, но не подставят, не сдадут и не продадут.
       Хотя, может быть, сожрут, растворят в кислоте и сольют в канализацию - если заработает.
       Вот и сейчас начальство выслушало во всех смыслах короткий и унылый рассказ, выбранилось, покрутилось на босой пятке и шлепнуло Ульманиса по спине:
       - Иди отдыхай, ...б клетчатый!
       Почему именно клетчатый, капитан не стал спрашивать. Прибауток и поговорок у начальства был такой запас, что никаким вражьим фольклористам не вычерпать...
       Начальство любило и умело врать, кажется, никому и никогда не рассказав дважды одну и ту же историю инициации, попадания в Россию и перехода в легалы, что там... никому и никогда не рассказав два раза одну байку на один манер. Начальство, со всей своей несерьезной подростковой статью, еще и усугубленной общеварковской тенденцией к грацильности, выходило на таких нелегалов, при виде которых вся группа захвата дружно отползала в убежище. Начальство имело странное хобби - коллекционировать дипломы о высшем образовании, дистанционно и на вымышленные имена, но непременно с отличием, и получало их примерно по одному в год.
       Начальство держало в ежовых рукавицах и серебряных тисках всех недавних нелегалов на испытательном сроке. Не читало методичек, которые рассказывали о том, как надлежит управлять коллективом, составленным из старших, и методичками этими лупило по мордам проштрафившихся новичков, приговаривая:
       - ... я твою территориальность! ... я твою ранговость твоей статусностью об колено! Или ты ... ... .... человек, или ...й отсюда ...!
       Почему-то помогало много лучше рекомендаций кадровиков. Дисциплина в "Омеге", которая и правда была подразделением противоестественным, поддерживалась на исключительном уровне.
       Высокие господа территориальны и плохо переносят присутствие неродственных себе подобных на одном участке; высокие господа территориальные хищники, при избыточном давлении численности объединяющиеся в псевдостаю со сложной социально-иерархической структурой; высокие господа отличаются от базовой формы человека развитостью органов восприятия и избыточное давление наступает достаточно рано. Высокие господа, в сущности, вообще никак не предназначены для действия группой, основанной на стандартной армейской иерархии и дисциплине.
       Высокие господа-новобранцы, вчерашние нелегалы, выслушивали альтернативу "или будь человеком, или будешь списан на тот свет", получали методичкой по морде, если залупались, проходили шлифовку и притирку в коллективе, жили в общаге бок о бок и становились живым опровержением всех правил. Или не становились, и больше их никто не видел и по ним не плакал.
       Не-конечно-Ефим Не-с-нашим-счастьем-Иванович постоял некоторое время у машины, покачал головой, повел боком, будто собирался пнуть зелено-красный борт, да передумал, сказал вслух: "Сдохнут же с фиоритурами нахрен", описал в четыре предложения параметры этого хрена, потом покачал головой:
       - Вы не заучивайте, мыши моченые. Бригаду вызвали? Сейчас будет? Ну и не суйтесь сюда. Нас им только в... не хватало. Бокс отдельный. Изоляцию полную. Полную, я сказал. Никому... не шляться. И кровь на анализ - мухой ...й! Эмпаты, да. Потенциал? Какой... к... потенциал. Нет у них потенциала. Одна кинетика у них. Как у меня - или лучше.
      
       ***
       Фамилия генерала была Кисейных и не всякий себе мог ее позволить. Как и сочетание фамилии с именем-отчеством Иммануил Григорьевич. Глава всеерфовской "Омеги" мог, позволял и ему даже в голову не пришло сменить данные родителями параметры при заключении контракта с ССН. Хотя это никем не запрещалось. Фамилия, впрочем, была материнская. С отцовской он расстался, когда перестал быть человеком.
       - И вот, господа офицеры - и товарищи офицеры... - господа и товарищи традиционно рассаживались по разные стороны овального стола. - Получается, мы где-то не доработали? Что-то у нас нехорошо с воспитательной работой? Поскольку СБ ЕРФ запрашивает у нас характеристику на нашего отставника, ветерана владимирской части, в связи с тем, что наш отставник, ветеран, неоднократно награжденный подполковник в отставке Климов Андрей Нифонтович, арестован по обвинению в устройстве станции подземки регионального размаха. И что характерно, запрос этот сразу переадресовывают прямо до моего уровня, с таким, знаете ли, недвусмысленным посланием. Хорошо бы, мол, Иммануил Григорьевич, вам вступиться за нашего человека. Человек, кстати сказать, и не думает отрицать обвинения. Он даже от дачи показаний отказаться не додумался. Этакую речугу прочитал, просто подпольщик какой-то... Вот я и спрашиваю, господа и товарищи офицеры - а все ли у нас в порядке с воспитательной работой на местах? Какую тень это происшествие бросит на наше боевое братство?
       Господа и товарищи должностным образом серели лицом, понимали - дела плохи, ожидают их звездное небо над головой и нравственный закон изнутри. На владимирцев старались и не смотреть. Владимирцы-то, конечно же, знали, чем их проворный инвалид занимается, если не всей региональною "Омегой", то любой ее половиной - как в книгах сказано. И как прикажете понимать тогда такие сюрпризцы? Ну, допустим, Андрею-то Нифонтовичу с его исчерпанным ресурсом восстановления, вживленными системами гемодиализа, легкими марки "Раковина", четырьмя насосами и прочим списком на три страницы, включая внешние батареи, все его товарищи боевые могли кол на голове тесать на предмет его способа коротать время до окончательной отставки, и без всякого успеха.
       "Омега" традиционно не вмешивалась в дела прочих служб и органов. Не вмешивалась совсем. Занималась своим делом: защитой людей от противозаконных посягательств старших - и более никакими видами преступности ни среди людей, ни среди старших не интересовалась. Но одно дело - не интересоваться, а другое дело ей, считай, покровительствовать?
       И уж чтобы родное Климову начальство о факте ареста узнавало не от своих и немедленно, а от СБ - и вот в таком виде? По запросу в отдел кадров? И чтобы сам Андрей Нифонтович о том, что сгорел и провалился в ходе, прости господи, полевых учений училища СБ, узнал, опять же, по внешним признакам и с опозданием? Да тут стреляться впору.
       Из музейного - но вполне еще рабочего - ЗРПК "Панцирь", стоявшего в парке в качестве экспоната. Потому что из именного табельного оружия в возрасте генерала уже не стрелялись. Только время тратить.
       - Что нам скажут господа и товарищи офицеры из Владимира? Где вы были со вчерашнего вечера?
       - Мы запрашивали... сразу... вчера... секретариат ваш принял!..
       Секретариат, конечно же, принял, вчера вечером - но генералу приволок, только когда тот вернулся с особо паскудной ситуации в области, то есть, утром. А на личный номер никто связаться не додумался. Поэтому генерал Кисейных узнал о безобразии в своем хозяйстве по звонку из референтуры советника Рождественского, на рассвете. Кто-то успел уже и туда постучаться, и ведь кто-то свой, близкий. И может, даже добра желал, торопился. Один нормальный человек обнаружился во всем этом бардаке - ночной референт Рождественского. Позвонил и живым человечьим голосом спросил: это на стол Самому класть или не надо пока?
       Что, кстати, не исключало, что этот не положил, а кто-то из его коллег положил, да еще и с докладной на предмет утаивания. В последнее время у Рождественского референты мерли чаще мух.
       Реакции самого господина Рождественского, некогда давшего добро на создание "Омеги", генерал опасался весьма умеренно, можно сказать, почти не опасался. Если советнику правильно все подать - так он, наоборот, порадуется, пожалуй. Надо же, какой у нас в "Омеге" инвалид пошел: местные власти умыл, милицию умыл, региональную СБ умыл - и центральную тоже наполовину умыл, потому что операция на нем и закончилась и дальше хода ей не стало. Рано вы его на пенсию списали, вот что я вам скажу, тем более, что на действительной службе у него бы времени на глупости не было. А то он на государственную пенсию станции разводит, из моего кармана, считай. Шутник. Посмеялся бы господин Рождественский - и еще бы месяца два всех этим инцидентом подкалывал. Даже сейчас, скорее всего, посмеется. Если к этому факту доброжелатели не успеют добавить еще десяток.
       Но сохрани господа и товарищи из Владимира хоть унцию не пропитых на сантименты разума и совести - обошлись бы и без ареста, и без объяснений.
       Отдельное бешенство вызывал тот факт, что бывший сотрудник "Омеги" оказался в полном распоряжении СБ, и теперь-то они выпотрошат его не только на предмет "подземки". Мысль о том, что кто-то сунет нос в будни и быт самой неприметной и неяркой из силовых структур ЕРФ, была невыносима.
       И все это подается не как чрезвычайное и крайне нежелательное происшествие, а вот этак! ненароком! как бы случайно! спаси, батя, окажи милость...
       - Вы, господа и товарищи офицеры, кажется, не вполне понимаете, чем чревато для нас и лично для вас такое расхлябанное, я бы сказал, наплевательское отношение к вопросам дисциплины и проблемам личного состава... кстати, не подскажет ли мне кто-нибудь, Ефим Иванович у нас где? В силу каких причин на совещании отсутствует? Экзамены сдает, или, возможно, он нездоров?
       За сарказм, в сочащиеся кислотой и желчью тихие реплики, которыми впору стекло прожигать, он цеплялся отчаянно, как за последнее тонкое волоконце рассудка. Ярость, животная, бесовская и потусторонняя уже почти растворила и поглотила его, выгнула и выломала стрихниновой судорогой позвоночник. Оставалось держаться за собственное воркующее кудахтанье, за привычный стиль, за давно отшлифованный тон.
       Ответ "в Гнезде", то есть, у себя на базе, в Донском, все же никем произнесен не был. Генерал отметил это с мрачным удовлетворением. Осознали, значит, серьезность. Обычно из данного ему попущением господним персонала шуточки выбить удавалось на втором или третьем заходе. А тут, гляди, с первого.
       Родное Андрею Нифонтовичу начальство, в двух лицах, варковском и человеческом, сидело тише воды и ниже травы. Чуяло близость погибели своей. Мысли генерала, налитые гневом и злостью, колебались между полной заменой персонала с окончательным отчислением особо отличившихся и распределением уцелевших по прочим подразделениям, чтоб духу этого ложно понятого боевого братства не осталось - и более прицельным следствием, на десять-двадцать показательно наказанных.
       Но тут цвиринькнуло над столом и в воздухе брякнул недорастворившийся голос "ну и что, что на совещании, я ... по ... делу..."
       Ярость вскипела аж клокотанием в горле - и осела, как пена на газировке. Бес захлебнулся той пеной и убрался в свое логово где-то под печенью. Иванова можно было любить, можно - убить, но сердиться на него никакого смысла не было и не получалось. Начисто. За полной безнадежностию и бессмысленностию сего действия.
       Виртуально, голографически воспаривший над столом Ефим Иванович в какой-то непристойной белой рубахе едва не домотканого свойства, распутинского фасону, поведал собранию, что приключилась в его хозяйстве некая "афера паскудного содержания", и не успел внутренний барометр генерала Кисейных склониться к "убить", изложил, в чем таковая состояла.
       Кратко изложил, внятно, и, не считая резюме - цензурно.
       Озвучил Иванов, что приволокли ему волею обстоятельств два коматозных тела с высоченным, явно выше того, что в документах, уровнем эмпатии, кои бездыханные тела из состояния вполне жизнеспособного и даже пригодного к размножению в нынешнее приведены лично и непосредственно господином Муженко в процессе учений училища СБ. Что хотел Иванов поинтересоваться в Здравохране, отчего ж у них ценные пациенты в буквальном смысле на дороге валяются, но пробежался по базам, поднял кое-какие контакты, и узнал, что эти двое использовались в совместной операции СБ и аппарата господина советника Рождественского, и звонить передумал - лучше все-таки вот так, с бухты-барахты, не сообщать Здравохране, что ценные их инструменты приведены в негодность и брошены валяться на обочине господином Муженко, птенцом господина советника Рождественского. По крайней мере, подполковник Иванов не хотел бы быть тем горевестником. А может быть, инструменты и вовсе к Здравохране отношения не имеют, может, это был не их чемоданчик. В любом случае у Иванова в Донском два полутрупа с хреновым прогнозом, а великий комбинатор и агент национальной безопасности господин Муженко ни на одном номере не отвечает. Зато в секретариате господина советника Рождественского сообщают, что его, господина Муженко, там ест господин Рождественский, лично и об стену. И, судя по карте гайцов, господин Муженко отчалил с Болотной набережной прямиком на Старую площадь. Вот как шарахнул по эмпатам, так и унесся на Старую площадь, обгоняя собственную волну... с-сука. И все это какой-то исключительной зло...ти пи...ц.
       - А зовут их Анна и Анатолий Протасовы, верно? - поинтересовался генерал, проигнорировав финальный аккорд. Привык давно, да и собравшиеся привыкли, и когда Иванов спросил, откуда дровишки, со змеиной улыбочкой сказал: - На совещаниях бывать надо, Ефим Иванович.
       После чего присутствующим велел проглотить языки, владимирцам - закрыться в дальней комнате у секретчиков и обдумывать жизнь и судьбу, Иванову - стеречь прыткого капитана как зеницу ока и ждать его прибытия... и объявил совещание закрытым.
       За все это время Иммануил Григорьевич ни разу не повысил голос, не произнес бранного слова и никаким иным словом или делом не задел честь и достоинство своих подчиненных, что в его положении и состоянии было практически духовным подвигом. Более того, он отказался от дурной затеи вести машину самому и велел шоферу не лихачить. Разместился на заднем сиденье, прикрыл глаза и попытался затолкать бурлящий котел отборной серы поглубже.
       К той пресловутой белой гвардии, с которой его ассоциировали современники-старшие и насмотревшиеся исторических сериалов младые дети человечьи, генерал имел много меньше отношения, чем хотел бы. Годами не вышел. Было в его биографии недолгое пребывание в Добровольческом движении, Крым, затем Константинополь, Шуменская гимназия, но ему повезло значительно больше - или меньше - чем сверстникам-гимназистам. Вместо ночных дорог Парижа выпали ему возвращение в Константинополь в поисках родни, голод, безнадега, случайные приработки разного свойства и встреча в кривом горбатом переулке квартала Фатих, после которой свет дневной для него померк на десятилетия.
       Когда Иммануил вновь обрел способность ходить днем среди людей, в мире четвертый год правила бал очередная великая война, уже вторая за тот век. Он не тосковал по прошлому, не знал ностальгии, примирился со своей судьбой и укротил беса, которым был одержим, с интересом смотрел на ревущий, бегущий, летящий вперед атомный, цифровой и сетевой мир. И все же, когда в годы Полуночи он вместе со многими подобными себе откликнулся на призыв выйти из тени, его сразу и бесповоротно записали в "белую гвардию". Возможно, всего лишь за нелюбовь к мату, тыканью и хамству нижестоящим, которые ассоциировались с оной у людей, далеких от тех времен и мест. Он ни с кем не спорил, никого не просвещал и никаких стереотипов не разрушал. Но три безумных и безнадежных года в Добровольческом движении проросли в него намного глубже, чем ему самому поначалу казалось. Легли оттиском или клеймом правильного, по которому он судил о должном и недолжном.
       В Донском монастыре вовсе не было монастыря - в мечети и церкви ходу одержимому не было, но здесь за последние века не осталось никакой святости. Зато из медицинского блока ослепительно сияло белым светом редкостной, удивительной для людей мощи. Впрочем, из троих источников человеком генерал готов был признать еще не родившегося на свет, но вполне уже сознающего и чувствующего младенца. Одно живое дитя и два... воспоминания о людях. Два угасающих уголька разума.
       Из центрального же корпуса не менее ярко сияло чистым, незамутненным страданием. Это капитан-благодетель, благотворитель эмпатов и курсантов, предавался отчаянию и мукам совести. Подставил сослуживцев и командиров, приволок в дом, чего сам не знал.
       - На медицинский допрос он соглашается... - буркнул себе под ноги Иванов. Ноги были босые.
       В Донском монастыре повсюду были разбиты роскошнейшие многоуровневые клумбы и высажены разнообразные сорта сирени. Все это благоухало и пестрело так, что голова и у человека должна была бы поплыть через несколько минут. У генерала так и вовсе фантомные пятна всего спектра перед глазами побежали. Спиралями Фибоначчи с запахом только что зацветшего чубушника, хотя ему было рановато.
       Не силовая структура, созданная для противодействия варкам-нелегалам, "Последний рубеж" с официальным негласным девизом "За нами только мы" и менее официальными типа "Омега - потому что Альфу съели", - а санаторий. Для художников с аносмией.
       - Развели вы у себя, Ефим Иваныч, Версаль какой-то.
       - У меня красивее.
       Иванов уже получил все новости из Владимира, точнее, не из Владимира, а из Коврова, где резвые курсанты арестовали Климова, и теперь переваривал то ли чудовищное совпадение, то ли не менее чудовищного размаха и тонкости интригу. Для разрешения вопроса необходимо было еще раз расспросить и выслушать Ульманиса, заглянув во все глубины и щели капитанской души.
       - Хорошо, что на допрос согласен, но не надо. И вы бы ему дали что-нибудь, нервишки успокоить...
       - Ничего, - сказал бессердечный Иванов. - Золотая слеза не выкатится. Капитаны у нас крепкие.
       - Капитаны у вас крепкие, у вас генералы нежные. Челюсти же сводит!..
       Нужно было быть старшим, зрелым дополуночным старшим, чтобы вложить в эту заурядную неформальную беседу все нужные смыслы, и нужно было быть старшим, зрелым и дополуночным, чтобы их оттуда вычерпать. Оба офицера "Омеги" таковыми были, а разница в званиях сейчас не имела почти никакого значения.
       Ульманис оказался совсем молодым, лет тридцати, внешне неброским, с виду немного неуклюжим, с лицом неприметным и невыразительным. Даже настоящее глубокое переживание не оживляло заурядные слегка неправильные черты. Пытался он быть четким и сдержанным, что не помогало, конечно, расспросам, пытался собраться и не распускать нюни в присутствии двоих старших, что было заведомо безнадежно, и в конце концов генерал решил, что проще всего будет погрузить его в легкий транс, благо, согласие и готовность содействовать присутствовали.
       Полтора часа они на пару с Ивановым расспрашивали капитана, искали в его душе и памяти хоть какие-то следы вмешательства, толчка, воздействия на желания и решения - и не нашли ничего. Ни комариного... скажем так, жала, по выражению подполковника. Все случившееся нужно было рассматривать как совпадение, в которое едва ли кто поверит в силу его невозможности, и все же...
       Разбуженного капитана, удивленно моргавшего серо-голубыми бледными глазами, отправили в училище. Писать рапорт, ничего не скрывая. Смотреть, слушать, вынюхивать, вернуться с добычей, если получится. Ничего, крупнее новостей, слухов, сплетен и домыслов в дом не приносить. Скандалить, угрожать и нарушать разрешили в любой степени, пообещали, если что, вмешаться лично и незамедлительно.
       Сами остались разбираться, в чем же дело. Совпадение совпадением, а скандал на высшем уровне неминуем. Потому что картинка, как ни посмотри, аховая.
       Вот в маленьком городе Коврове Владимирской области берут под белы руки за одно из самых тяжелых преступлений - организацию и поддержание подпольной базы в составе международной экстремистской сети - отставника "Омеги", уважаемого ветерана и почетного пенсионера, что уже само по себе скандал, хотя пока что в адрес генерала Кисейных лично.
       Вот в тот же день на допросе ветеран-пенсионер раскрывает рот и зычным командным голосом четко, внятно и словно по правилу британского старшины излагает, что он, Андрей Нифонтович, продолжает дело всей жизни, то есть, защищает мирных граждан ЕРФ от пакостей и противозаконных выходок высоких господ, а потому вины за собой не признает, а что другие о нем думают, на тех он плевать хотел, сопляков и подосиновиков. По обстоятельствам же задержания пенсионер уже не районного, а скорее всероссийского значения желает сказать, что идиотом не является, о чем записано в его медкарте, и эмпатов высокого уровня опознал почти мгновенно, что с его послужным списком неудивительно, опознав - взял пробы, пробил по базам, определил, что дело имеет с примитивным и грубо сляпанным живцом, что, опять же, с его послужным списком как два байта об асфальт, простучал "подземку" до Тулы и обнаружил, что опыт и предчувствия его не обманули: подстава. Наживка. Маячок в связке с эсбэшниками. И спалило это творческое трио, если считать отпрыска, изрядный кусок "подземки". Надо было, конечно, этих мерзавцев наказать, но не в обычаях Климова воевать с беременными, и он не убийца, а защитник, да и поздно уже. Так что он отправил их в тупик, во Владимир на несуществующий адрес, а всю линию "подземки" предупредил, так что - хоть режьте его, хоть ешьте, хоть пейте, а сказать ему попросту нечего. Линия впереди смотана, и он сам не знает, как и куда. Линия позади арестована, и он - финальная точка. А что касаемо парочки сбшных эмпатов, так сволочи они, даже если вся их история про бегство из секретной лаборатории правда - все равно сволочи.
       Вот сутки спустя эти самые эмпаты из Тулы всплывают в Москве, светятся на весь курсантский состав училища в учениях - только утром ведет, а после обеда прибирает их один и тот же человек, офицер "Омеги". Причем если с утра они были живы-здоровы и резво скакали по столице, то к вечеру того же дня уже и к потреблению, кажется, не вполне пригодны. А уж к даче показаний...
       Трудно спорить, что в этой ситуации "Омега" выглядит просто исключительно интересным образом даже в глазах СБ ЕРФ. Даже с поправкой на то, что оная СБ в компании с аппаратом советника в этих эмпатов две недели игралась. Всю центральную Россию на уши поставила, обнаружив у них целую кучу станций "подземки". Все было так замечательно, и тут, едва дело коснулось "Омеги"... пропала и поломалась наживка. Причем поломалась очень изящно: медики говорят, что по силе воздействия "волна" была слабенькая, на легкий обморок. Вот только груз не в обмороке, груз в коме.
       По уму - так абсурд, конечно. Если "Омега" столь дерзка и коварна, то что ей стоило похитить, отбить или попросту выменять на что-то ценное ветерана-инвалида Климова? Так это ж если по уму, а если по фактам, так господин Волков, глава СБ, имеет все основания то ли начинать драку с "Омегой", то ли сразу начинать драку с ее покровителем, господином советником Рождественским, не размениваясь на нижний эшелон.
       С другой стороны, тот же господин глава СБ Волков может вообще не увидеть в этой истории ничего оскорбительного для себя и своей службы. Нашел где-то один господин из свиты советника Рождественского эмпатов, нашел при помощи тех эмпатов измену в рядах другой любимой службы в непосредственном подчинении Рождественского, так это господина Рождественского и его клана внутреннее дело - а кто там кому погремушку поломал, господину Волкову интересно, но чисто теоретически. На будущее.
       - Скорее всего, так и было, - сказал генерал. - Рождественскому доложили про ситуацию с Климовым, он рассердился, велел Муженко эмпатов из игры вывести и прибыть немедленно для расправы.
       Зато дойди с любой стороны хоть отголосок истории про эмпатов неустановленного уровня - какие там 1,5 - 1,7... это две Хиросимы, - до Здравохраны...
       Господа офицеры переглянулись.
       - Какие секретные лаборатории? - любуясь махровой белой сиренью сорта "Красавица Москвы", и вспоминая доброй памятью селекционера Колесникова, спросил генерал. - В Туле есть секретные лаборатории?
       - Есть, а как же. Муженко там уже двадцать пятый выпуск училища на шару пользует на защиту данных и территорий в качестве практики. Много на свете людей, до чужого добра жадных. Так все и норовят утащить что-то с его конезаводов.
       - Может, они кентавры? - с робкой надеждой предположил генерал, затылком указывая на медблок, откуда все еще невыносимо фонило. - Беглые кентавры...
       - Это вы Николаю Павловичу, здравоохранителю нашему, втирать будете, - злорадно ответствовал цыганенок, и широко ухмыльнулся, показав гибкий змеиный язык во глубине пасти.
       - Что-то вы, господин подполковник, уж больно бодры для командира того капитана, который нам это приволок...
       - А меня, господин генерал, дальше Ленкорани все едино не пошлют и меньше базы не дадут, вот вы же и не пошлете, и не дадите, а капитан мой так и вовсе действовал по Уставу и законам... сплавлю его в Здравохрану, там с руками оторвут.
       Сирень неодобрительно шуршала вокруг сидевших на лавочке в самой гуще кустов высоких господ.
       - Вы, Ефим Иванович, неумеренный какой-то оптимист. - покачал головой генерал. - Вы безосновательно ожидаете, что наши бедствия ограничатся немилостью со стороны начальства. По здравому рассуждению, так и должно быть. Но по здравому рассуждению, вот этим, - он кивнул в сторону медблока и сирень качнулась в такт движения, белое к белому, - не должен бы распоряжаться возомнивший о себе лошадиный барышник.
       Ефим Иванович Иванов, уже и не цыганенок совсем, сидел, смотрел на Кисейных как сова-недоросток и даже ногой не качал, что было особенно неприятно.
       - Это, пожалуй, тянет на национальное достояние. Которое этот хмырь Муженко неведомо как заполучил, попользовал и расхерачил, - сказал Иванов наконец. - Документики у них поддельные, хорошо скованные. Легализоваться можно. Только индексы там почти те же, что в их родных картах. До первой проверки с любым нашим братом упырем. Климов наковал, не иначе. Хочешь - жни...
       - Не о том вы думаете, - сказал генерал. Качество документов и их заведомая бесполезность - это все мелкие ненужные сейчас подробности...
       - Я думаю - а чего у них так класс скакнул? То ли Муженко что намутил, то ли просто ребеночек добавил...
       - Ефим Иванович! Вы мне тут "Следствие ведут знатоки" не устраивайте, пожалуйста! О другом думать надо. - Генерал уже с трудом сдерживал вновь вскипающее осатанение. - Бог бы с их причинами. Они сами по себе проблема уже тем, что не в Здравохране, а в каких-то играх и в таком вот виде. И проблема эта имеет счастье пребывать на нашей территории! С отягчающими обстоятельствами в виде уже нашего Климова!
       Потому что это молодых нелегалов можно - хотя и совершенно неприлично - лупить по мандибулам инструкцией с требованием забыть про территориальность или отправиться ко всем чертям, а вот к почтенным главам министерств и первым лицам страны этот метод, увы и ах, неприменим. Хотя, право же, послужил бы им много к украшенью. А в отсутствие украшений у нас имеется господин советник Рождественский, всем достойный, хотя и крайне дурно воспитанный упырь, убежденный, что границы его личности совпадают с границами государства и склонный смотреть на независимые ведомства куда хуже, чем обыкновенный человек на ударившуюся в сепаратизм печень. И господин Николай Павлович Коваленко, начальник Департамента Здравоохранения есть у нас - и большей частью вполне отрадно, что он у нас есть. Но он уверен, что все психофизиологические аномалии страны должны лежать в его портфеле - а господин Рождественский полагает, что господин Коваленко с его портфелем есть та самая возомнившая о себе печень, атакующая его под черным флагом с черепом и костями. При этом, сместить господина Коваленко господин Рождественский не может, потому что назначают руководство Здравохраны не местные власти в Москве, а мировое правительство в Аахене. И если даже господин Коваленко, большого здравого смысла господин, не взлетит немедля в небеса, увидев двух своих - конечно своих, иных не бывает - внеклассовых эмпатов в виде полутрупов, то уж предсказуемая реакция господина Рождественского его туда загонит всенепременно, а если вспомнить, что санитарные войска Здравохраны - самые опытные и обстрелянные части в регионе, а если представить, сколько ведомств и заинтересованных лиц захочет принять превентивные меры... и с каких вообще пор он должен объяснять все это подполковнику, который до сих пор свою территорию наипримитивнейшим образом метит запахом, как, прости господи, скунс - всей этой сиренью, липой, лилиями и прочим цветочным календарем?..
       - Если я с этим пойду к Рождественскому...
       Иванов аж зажмурился в сладком предвкушении. Напрасно. Ничего нового он бы там не услышал и копилочку не пополнил. Господин Рождественский, создатель и благодетель "Омеги" и единовластный ее - через генерала Кисейных - владелец бранился безыскусно и неизобретательно. Так что если бы перед ним поставили проблему нарушения всех писаных и неписаных правил и вторжения на территорию Коваленко, то он со своей подворотенной простодушностью описал бы, где именно видел Николая Павловича и что с ним там делал. Даже не вникая в суть проблемы. Из принципа. Потому что уже сто лет как бессменному советнику при президенте ЕРФ и фактическому правителю Руси Великия, Малыя и Белыя никто не смеет указывать...
       В последние лет двадцать у господина советника Рождественского с головой было сильно не в порядке, с логикой и здравым смыслом - особенно. Метастазы ничем и никем не ограниченного самодурства, кажется, вытеснили все достоинства из некогда деятельной натуры.
       А ведь когда-то... Когда-то господин Рождественский собрал ЕРФ из пепла Полуночи и воскресил аки феникса. Не в одиночку, конечно, но с тем, что именно Рождественский был локомотивом того воскрешения не стал бы спорить и господин Коваленко. Он и не спорил. Он просто давно стал силой как минимум равной советнику, а может, и превосходящей - вот только никто, кажется, так и не осмелился донести эту мысль до Рождественского.
       - Поэтому я к нему не пойду.
       Что к Коваленко он не пойдет, в пояснениях не нуждалось. От бездействия, впрочем, тоже толку не предвиделось. Черного и белого не говори, не двигайся, на месте не стой. Барыня прислала сто рублей и теперь они излучают на всю округу. Рано или поздно, кто-то придет по следу или на свет.
       - А с этими мне что делать? - спросил Иванов.
       - Пока ничего. Да, - продолжает генерал, глядя на собеседника и идущую темными пятнами увядания только что бархатную гроздь у его виска, - я полностью согласен с вашей оценкой ситуации.
      
       ***
       За пару часов после осмотра квартиры референтура успела много раз просмотреть и на всех аппаратах разложить и проанализировать всю доступную съемку с Протасовыми и прийти к выводу, что их участие в операции было каким угодно, только не добровольным. Теперь было очевидно, что от вокзала к квартире двигались не на шутку испуганные, нервные и затравленные люди со вполне конгруэнтными мимикой и жестами. От квартиры к набережной бежали и шли вдоль гранитного парапета люди предельно испуганные и далеко за гранью отчаяния.
       И иного объяснения их внезапному синхронному падению, кроме направленного удара за авторством кого-то из старших не было. С учетом того, что на Острове в нужный момент легально присутствовал только один высокий господин, куратор училища Муженко, и помня о бритве старца Оккама, референтура пришла к простому выводу насчет того, кто пришил тетку.
       А вот кто и зачем украл шляпку?..
       К тому моменту из средней части операции "Дача", из желудка, временно прописавшегося в городе Ковров Владимирской области, поступил вполне ожидаемый отлуп. Товарищи сослуживцы, оказавшиеся хреновыми товарищами, написали что во-первых, материалы еще не обработаны и появятся в базе не раньше чем своевременно, а во-вторых, будут доступны только по допуску.
       Мирослав вздохнул и с чистой совестью чистыми руками набрал код коллеги Бабыкина, более не рискуя его подставить. Расскажи мне, мол, по дружбе то, что мне не рассказали по службе - а допуск оформим, не переживай. Сам знаешь, у шефа с ночи выездное совещание глав региональных СБ, а по-простому большой сходняк матерых старших на природе под полной луной, и сейчас портить им пикник будет только самоубийца. Тем более, что шеф в нынешней постановке добрый дядюшка, согласитель и примиритель и сам чуть ли не жертва произвола со стороны господина советника, который всех сгреб, потащил и втравил, и не поговорить ли нам о вещах практических, в частности, о том, как мы будем вылезать... В общем, соваться туда нельзя. А дело... важное, интересное и не терпящее отлагательства и формального подхода. Перспективное, в общем, дело.
       Коллега намек понял, коллега вытянул шею и устремился по проложенному коридору как скаковой верблюд к палочке с флагом - ноги в полосу слились. И ясно стало, что запрос-то нужно было посылать сразу, потому что коллегу Бабыкина явно интересовал любой предлог спеть - лишь бы не он был инициатором.
       На второй фразе в канале изумленный ленин фальцет спросил "ветеран чего?", а на третьей перед глазами Мирослава уже висела в воздухе справка на гражданина Климова, потому что люди, ушедшие на пенсию из "Омеги" - это редкость редчайшая, долго они не живут, собственно, на пенсии вообще мало кто живет долго, но эти - как-то особенно, в силу специфики - и в городе Коврове такой пенсионер-ветеран имелся, натурально, один - и вся его героическая биография, за вычетом антиобщественного финала, присутствовала во всех перекрестных базах данных и всею собой свидетельствовала: "омеговец" настоящий и опыт у него тоже настоящий.
       Коллега горел желанием не просто поделиться сведениями, а исполнить для референтуры мини-представление в лицах, и его намерение нашло глубочайшее понимание. Из шлягера с рефреном "он что у вас, дурак?" вырисовывалась восхитительная картина.
       Пенсионера Климова арестовали случайно. То есть, вполне планово и по стандартной схеме - получили наводку от головной группы, нагрянули, повязали всех и вся. Но в него как в отставника "Омеги" вообще никто не метил. По правде говоря, изрядно расслабившаяся основная группа даже не удосужилась навести сколько-то подробные справки о хозяине станции. Просто брали определенный адрес.
       Взяли. Обнаружили там матерое человечище, триумф кибернизации и практически недвижимость. Задали пару ласковых вопросов. Чтобы подвергнуть ветерана медикаментозному допросу, пришлось бы сначала перепрограммировать всю его систему диализа, но нужды в том не возникло, потому что заговорила роща золотая живым человеческим голосом, да так заговорила, что оперативник СБ затребовал психиатрическую экспертизу задержанному с неформальным запросом "он у вас шизопараноид или просто идиот?!" - поскольку при первом же разговоре гражданин Климов заявил, что не совершает ничего противозаконного, а способствует гражданам ЕРФ в реализации своего права на само- и инооборону. Продолжает дело жизни, так сказать. И при этом ему эмпаты мерещатся. Особо мощные и на службе у СБ. Надо же, какая нетипичная белая горячка!.. Тульского яблочного самогону себе прямо в систему залил, не иначе - и фильтры перенастроил, чтобы они ценные элементы из организма выводить не смели.
       Чем дальше в лес ветеранских представлений о правах гражданина, тем толще были инооборонные партизаны: на последующих допросах Климов подробно и обстоятельно рассказал, почему и как именно сходу опознал в паре гостей тех самых эмпатов далеко не средней мощности. Методика звучала на редкость трезво, и на этой ноте Бабыкин осознал, что это готовый подарочек для референтуры - правда, вот этого коллега не сказал вслух даже по закрытой связи, но понятно было и так. Змеиное тулово не вполне внятно представляло себе, что именно происходит в голове. Какой-то спецперсонал из хозяйства советника...
       Потом ветерана еще долго трясли, он еще много чего говорил, но "подземку" матерый человечище действительно надежно закрыл, и теперь самый наваристый борщ настаивался вокруг владимирской "Омеги". Еще вокруг ветерана и следователя зачем-то вертелись посланники господина Муженко. Кажется, головной сегмент ухитрился потерять своих живцов в чистом поле вокруг Коврова, потому что ветеран не только смастерил им новые документы, он еще и запаховые метки загасил и все виды жучков нейтрализовал. Чисто для прикрытия того факта, что разоблачил козни СБ, чтобы не спугнуть высокочувствительных эмпатов и выиграть время на сворачивание "подземки". Добросовестно подошел к делу и ответственно - и добросовестность эту на всех частотах излучал, для вящей надежности.
       Мирослав слушал коллегу и осознавал, что вместо разъяснений в списке появляются новые загадки. Задержали этого Климова еще вчера днем, про то, что у живцов-Протасовых по его прикидкам никаким полуторным коэффициентом не пахнет, а пахнет сытой троечкой, если не чем-то внеклассовым, он успел спеть еще до ночи - и сегодня ввечеру московская "Омега", ничтоже сумняшеся, этих самых эмпатов открыто в лукошко подбирает, как ничего не было? Даже машину замаскировать не удосужились.
       Главное - зачем? Зачем запирать стойло, когда лошадь уже увели? Чтобы решить проблему ветерана Климова, нужно затыкать рот ветерану Климову, а Протасовых убирать уже поздно и бессмысленно. И как у них получается, что вчера господин Муженко невольно, но очень крупно нагадил "Омеге" под сиреневые кусты, а сегодня та же "Омега" подбитых им эмпатов с театра военных действий уволакивает?
       Причем, если вспомнить, как эти эмпаты там оказались... Ну допустим третьекурсник Габриэлян, не располагающий ни опытом "омеговца" Климова, ни наработанным чутьем, а в эмпатии, если верить личному делу, разбирающийся как мегатойтис в классической музыке, тем не менее, каким-то образом тоже опознал в Протасовых нечто из ряда вон выходящее - и возжелал получить разъяснения, как и положено по инструкции. Допустим, не получил. Или получил что-то, не вполне его удовлетворившее. Попытался связаться с руководством по внешнему каналу. Безуспешно. Муженко ему просто не ответил. Второй абонент, Васильев, который, оказывается, должен был вести территориально ближайших "гадов", ответить... не мог. Потому что у него перенесли экзамены у первого курса и он сидел и принимал этот экзамен, естественно, вырубив все входящие - а место его в операции занял, вы не поверите, капитан Ульманис, превративший группу в мобильную. Но библиотека, библиотека тут причем, скажите на милость? И почему, дозвонившись в это напрочь невинное заведение и услышав жизнерадостного Леню, курсант, видимо решил... идти на прорыв? Выводить пару на Ульманиса? Что? Вопрос нашего времени: как пройти в библиотеку?
       В общем, образовавшийся клубок распутыванию пока не поддавался, но на одном из его концов уже явно прощупывался клобук и голова с клыками - и не было никакой уверенности, что распутанная кобра будет благодарна доброхотам за кропотливую работу.
       - Ульманис покинул территорию базы. На служебном автомобиле движется на север. Предполагаю, что в училище, потому что живет он в противоположной стороне, - осчастливила всех Гурун.
       - Отчитываться едет. - заключил Мирослав. - И в кого же это он в своей "Омеге" ответственный такой?
       ***
       Если верить Стегонцову, его фамилия вообще-то происходила от слова "стеговец" - так в совсем давние времена называлось поперечное бревно на бойне, которым сверху прижимали. Мол, отличались предки редкой силой и размерами - взрослого быка удержать могли. Как попала в фамилию буква "н", версия не объясняла. Как попала, так и попала, перепутали при оформлении или, наоборот, вставили для благозвучности. Но самого Стегонцова, что правда, то правда, можно было и на быка. Большой, подвижный, добродушный, когда надо - шумный, когда надо - тихий, вцепится - не встанешь. И доброй воли к другим столько же, сколько у того бревна, только бревно лежит себе и лежит, само никого не трогает, а о Стегонцове того сказать нельзя никак.
       В глубине души Ульманис его терпеть не мог, да и вообще с трудом представлял, что есть на свете такой человек или старший, которому Стегонцов может быть симпатичен. Но при виде стегонцовской физиономии вспоминал все школьные уроки прикладной этики, на которых быстро усвоил основные идеи: не говори никому гадостей, будь вежлив, говори приятные вещи, слушай внимательно, улыбайся тепло. Людям много не надо. Улыбка - самый дешевый способ хорошо выглядеть. Пять минут вежливого внимания к другому стоят мало, но могут принести очень много. Ступеньку в карьере. Поощрение. Место в команде...
       В школьных обучающих играх Ульманиса никогда не топили, не выбраковывали и не назначали жертвой. В случае со Стегонцовым уроки принесли действительно немало: рекомендацию в училище на освободившиеся полставки преподавателя.
       Вот и сейчас Ульманис привычно спрятал в нагрудный карман все, что накипело, и вполне вежливо спросил Стегонцова, что же это такое приключилось под конец учебной операции.
       - Ох, - сказал Стегонцов, промокая пот на широком бычьем лбу, хотя в холле, где его поймал капитан, было прохладно. - Представьте себе, Николай Борисович, меня в эту операцию записали чуть не силой. Я же секретчик. Мне эти их "четвертый, я пятый!" как темный лес. Сижу, готовлю билеты к экзаменам. И вдруг начинается пожар в борделе. Координатор пропал. Какие-то частоты, диапазоны, позывные... Старшекурсники, конечно, не справляются. Я к уважаемому господину Муженко - так координатор не отвечает! Произошло что-нибудь важное, наверное. Пришлось, знаете, порешать... вот, до сих пор решаю. Курсантов я из города вывел, пока все службы охраны жилых комплексов на нас иски не подали. Пытались, знаете, уже. Там один мерзавец, которого давно пора отчислить, затеял драку с применением газа под окнами у таких людей, Николай Борисович, что от нас мокрого места не останется за нарушение экологии в их квартале...
       Ульманис отметил громкое уважение к господину Муженко и почтительное придыхание в предположении, что у того случилось что-то важное, привычно подумал "ах ты ж подосиновик червивый!", но виду не подал. Не затем его сюда послали, чтобы сходу выражать мнения. Как раз наоборот, чтобы сначала собирать чужие.
       - Да, - согласно кивнул капитан, отдавая Стегонцову, что просили отдать. - Это было... внезапно. Только мы упаковали груз - и остались без связи.
       На упоминание груза Стегонцов никак не отреагировал. Может быть, термины не распознал, может быть, виду не подал. Скорее всего, его просто никак не интересовало ничего, кроме скандала в престижном районе во время его дежурства.
       - Не знаете, что там случилось?
       - Ох, Николай Борисович, да разве там... - Стегонцов поднял глаза к потолку. - случается? Случается у нас с вами, разные ошибки и глупости, а у них... Может быть, смотрят они сейчас на нашу с вами мышиную возню и все подмечают.
       Всех уроков прикладной этики хватило только на малость - выдавить из себя понимающую улыбку и покивать. Что Стегонцов с давних пор метит в высокие господа, знали все. Что в своем стремлении услужить и понравиться высоким господам Стегонцов переходит всякое приличие, тоже все знали и подосиновиком его едва не в лицо звали, если кто рисковал открыто ссориться с крайне злопамятным и мстительным секретчиком. Вот только подосиновик, общественный активист, интриган, кляузник, любитель искать соринки в чужих глазах и ошибки в чужих делах, уже перевалил за полтинник, а приглашение на инициацию все не поступало. Возможно, старшие не так уж любили жополизов, как казалось Стегонцову...
       Впрочем, иногда, как например сейчас, казалось капитану Ульманису, что Стегонцов в "подосиновика" играет - небрежно играет, с перебором, на невзыскательную публику. А внутри у него все... еще хуже, чем снаружи.
       Где-то там, под всеми этими заполошными жестами и льстивыми словами сидело, затаившись и чуть подрагивая в такт жестикуляции, злобное довольство, мстительное предвкушение, вот вы не ждете, а я сейчас... Что ж, если гражданин Стегонцов, разговаривая с безопасным для него Николаем Борисовичем Ульманисом, счастливо воображал себе размеры, тяжесть и масштаб последствий грандиозной кляузы, имеющей быть написанной по результатам учений, то ветра ему в паруса и дровишек в костер. Капитан Ульманис, прибывший фактически с распоряжением загрузить информационного меду, а потом устроить скандал, с удовольствием наследит на всех здешних водоотталкивающих полах и прочих поверхностях - посредством рапорта и прочей взаимной переписки.
       - Будем надеяться, - говорит он. - Будем надеяться.
       Стегонцов одобрительно покивал и даже любезно проводил капитана к ближайшему терминалу, сам включил ему базу и поощрительно похлопал по плечу. Ульманис сел и погрузился в написание рапорта.
       Рапорт его подробно, точно и честно описывал все и сначала. Прямо с извещения в 5 утра о том, что ранее запланированная учебная операция начинается именно сегодня, а потому капитан обязан прибыть на проспект Мира для получения дальнейших инструкций, в случае невозможности принятия участия - немедленно доложить. На счастье училища, капитан был свободен на ближайшие сутки. Смену он отработал, от патрулирования города отделался как раз учениями, по натуре был ранней пташкой и оказался на инструктаже одним из первых, хотя ехать ему было через весь город. Даже заработал поощрительный комментарий от высокого господина Муженко: учитесь, мол, вот что значит настоящий профессионал. Капитан изучил все, что ему полагалось знать, взял своих детишек и выдвинулся на Три вокзала, где успел даже позавтракать в любимой пирожковой, пока курсанты вживались в роли.
       Это все, конечно в рапорт не вошло. Зато туда вошло подробное, хотя и лаконичное указание маршрута объектов и ссылка на будущую сводку. Характеристики действий курсантов могли пока погодить. Ко второй части рапорта Ульманис подошел более тщательно. Описал всю свою самодеятельность, личную инициативу и причины энтузиазма. Расписал едва не посекундно весь ход действий на набережной, инцидент с внезапной пропажей координатора, положение, в котором оказался - отсутствие врача, объекты в бессознательном состоянии, - перечислил все статьи законодательства, которые были этим фактом нарушены и детально описал свои последующие действия и их мотивы. Записал, что объекты госпитализированы на базе "Омеги". Вбил точку, начал новый абзац, достал зубочистку, поковырял в зубах, вздохнул...
       И набил еще страницу личного мнения к рассмотрению начальником училища, где в казенных красках зафиксировал все, что думал о плане операции как таковой - один координатор, полное отсутствие подхвата и дублирования, - а также дал всестороннюю оценку действиям координатора, господина Муженко, который без предупреждения и назначения замены исчез, вследствие чего под угрозу было поставлено совершенно все, начиная от жизни и здоровья объектов, в частности беременной женщины, заканчивая свободой и безопасностью курсантов второго года обучения, и присовокупил список всех нарушенных законов, уставов, правил и нормативов.
       Когда он закончил и отправил полыхающий и пламенеющий рапорт, к нему слева подсели и вежливо покашляли. Ульманис повернулся и увидел молодого человека в безупречном, как на высоком господине, сером костюме. Был незваный гость рыж, коротко стрижен и вылощен до невозможности. Лицо его Ульманису, с его профессиональной памятью, было знакомо, хотя среди его слушателей такой конопатой, полированной и нагло-уверенной физиономии точно не отмечалось. Параллельный поток какой-то. Определенно, эти высокие скулы на узком лице и эти глубоко посаженные голубые глаза в коридорах попадались не раз.
       - Это... добрый вечер, Николай Борисович, - сказал ярко выраженный бывший курсант. - это уже второй разгромный отчет о сегодняшней операции, который я видел. Но он получился мягче первого.
      
       ***
       На Леонида Галимова, референта-4 главы СБ ЕРФ бешено глянула темная закавказская ночь, и он прямо-таки ощутил как зубы с хрустом вылетают из положенных мест. Бывший разведчик из зоны рецивилизации не пошевелился, только по плечам какая-то дрожь прошла, а вот гляди ж ты. Не надо быть эмпатом, чтобы понять: еще одно неверное слово - и будет очень больно, и притом очень быстро.
       Глаза у капитана были больные, в едва заметном ореоле светлых ресниц, и оттого казалось, что вовсе голые, а голос - "С кем имею?.." - не по-хорошему тихий.
       Леня поспешно представился, стараясь не частить, услышал следующее тихое "И чем обязан?", ответил:
       - Любовью, надеждой, тихой славой. - И прежде чем герой Закавказья успел отреагировать, сунул ему под нос планшетку с выделенными ярко-желтым абзацами. - Вот, прочтите, пожалуйста.
       Капитан прочел. Прищурился, скакнул выше, потом ниже выделенного. Опять уставился в упор, моргая покрасневшими веками.
       - Это.. правда?
       - Вот, - второй раз сказал Леня и вытащил на экран два изображения. Первое было позаимствовано из личного дела курсанта Габриэляна. Второе - из личного дела Анны Протасовой. Следом шли еще два - в обоих случаях со свадьбы. С разных свадеб - с плюс-минус двадцатилетней разницей.
       - А я, дурак, старался... машину одолжил, - очень грустно сказал капитан.
       Леня Галимов не был эмпатом и в медкарте имел жалкое 1,1 - два кола, не считается, - но отчего-то почувствовал, что Николая Борисовича стиснула в объятиях мощная клаустрофобия. Самого его уже с десяток минут ело изнутри некое схожее чувство. Мир был таким прекрасным и удивительным, прямо как на тренировке по медикаментозному допросу.
       "Ленечка, - сказала Гурун в наушнике. - Ты понимаешь, что ты сделал? Ты нас хочешь втравить в большую разборку? Немедленно убирайся оттуда. Заканчивай разговор и живо кати сюда!"
       Это была заключительная партия той истерики, которая уже пять минут бурлила у Галимова в ушах. Для начала ему запретили вступать в контакт с Ульманисом. Потом запретили показывать... потом - вот.
       Гурун не хотела больших разборок. Она ничего не хотела, кроме как чаю с медом и к мужу на ручки, а по возвращении господина Волкова - представить ему подробнейшую сводку с кучей компромата на всех, от Муженко до училища. Именно так она видела свои обязанности старшего референта главы СБ ЕРФ. Референтура не силовая служба, ее дело - докладывать.
       - Да пошла ты... - сказал Леня и перевел наушник на пассивный прием. - Извините, это я не вам.
       - Да хоть бы и мне. - отозвался капитан. - Пошли, действительно.
       В машине капитана было тепло, сухо и очень чисто, как в типичной служебной машине. На всякий случай Галимов включил свою заглушку на полную мощность и вернул Ульманису планшет, прочитать целиком. Сам же в это время наскоро изложил легенду. Что, мол, референтура господина Волкова совершенно случайно стала свидетелями удивительного безобразия на набережной - и теперь интересуется. Потому что, согласитесь, стать свидетелем такого и не заинтересоваться - немыслимо. Особенно если ваше ведомство, некоторым образом, участвует в происходящем - возможно, не представляя себе всех аспектов дела. И вот, просматривая отчеты об операции, он, Леонид Галимов, обнаружил... вот то, что вы читаете, как раз и обнаружил. Прямо в общей рабочей папке в открытом виде лежало. Особо стараться и что-то взламывать не пришлось, взял по обычному своему курсантскому допуску, почему-то еще не отмененному. Видимо, потому что Стегонцов у нас только в чужие дела нос сует, а за своими не следит...
       Пока капитан читал, референт-3, возможно, уже уволенный, рассказал, при каких обстоятельствах хозяин конспиративной квартиры осиротел. Поднял взгляд, удивился.
       - А вот и наш мальчик... - задумчиво протянул Галимов. - Побеседуем?
       Через боковое стекло было прекрасно видно, как со ступеней главного корпуса спускается третьекурсник Габриэлян. Даже метров за тридцать был виден роскошный свежий фингал под глазом и не менее роскошный кровоподтек на челюсти. Зато в походке никакой скованности не наблюдалось. Бодрый шаг, отличная осанка, блики белых ламп на стеклах очков и в каждом движении эта уверенная дерзость, которой сочился рапорт...
       Красивый парень. Точнее - примечательный. Звезда курса. Капитан посмотрел и покачал головой.
       - Не о чем нам беседовать с этой... рептилией.
       Леонид не был согласен с оценкой, но ради тонкой ниточки взаимопонимания с капитаном не стал разводить полемику.
       - Он, однако, - заметил вместо спора Галимов, - к спорткомплексу двинул. Ему сегодня физподготовки недодали? Стоп. Он один.
       Капитан помотал головой, видимо, усваивая. Его давешним рапортом почему-то пришибло еще больше, чем Леню - хотя казалось бы, гвозди бы делать из этих людей - и теперь он, кажется, с видимым усилием простраивал цепочку: курсант идет один, значит, сопровождения ему не положено, сопровождения ему не положено, потому что из учебной операции он вышел, а если вышел - значит, не только рапорт сдал, но и устно перед координатором отчитался. То есть, перед Стегонцовым, потому что больше никого нет.
       - Он сказал, - Ульманис явно имел в виду Стегонцова, - "мерзавец, которого давно пора отчислить". Я тогда не понял, про кого.
       - Интересный у них должен был получиться разговор. А отчеты, - Леня теперь был твердо уверен, что в рапорте содержались наркотические вещества длительного действия, потому что волна несла его и гребень не собирался покрываться пеной, а берега не было видно. - идут под запись.
       - И если я войду в базу, то смогу списать себе? Я же как бы тоже в составе учений...
       - Надеюсь, - кивнул Леня. - Давайте вместе, я прикрою, если что.
       Пока капитан ковырялся в базе, Галимову на личный номер брякнул весточкой Мирослав.
       "Включи связь, идиот! Не нарывайся. Гурун я отправил домой по состоянию здоровья, у нее давление скакнуло и вообще она две недели как в декрете, так что парадом командую я. Заканчивай козлить и тащи, чего добыл"
       Мирослав - это лучше. Мирослав какбычегоневышелом не страдал. Ему можно будет объяснить, может, даже, и объяснять не придется.
       "Сейчас буду. - отбил Леня. - Мы тут нашли склад"
       Добытое капитаном он отправил вперед себя. Доблестные разведчики пожали друг другу руки прямо под недремлющим оком камер перед главным входом и разошлись.
      
       ***
       Мирослав Морозов по натуре был дипломатом. Из тех, что всей душой разделяют тезис "Война есть ничто иное, как продолжение политики, с привлечением иных средств". Его карьерная стратегия была вполне проста: в службе стремиться к безупречности, в рабочих отношениях проявлять все лучшие человеческие качества, не упускать выгодных возможностей и избегать невыгодных перспектив. Но если надо драться, то можно, отчего же нет...
       Четыре года подряд ему все удавалось, усилия приносили плоды, связи приносили пользу, а отношения с коллегами не только выгоды, но и удовольствия. Перед ним уже практически раскинулась солнечная долина славного и перспективного повышения: господин Волков свою референтуру без весомых причин не обижал.
       И тут эта заваруха... в которой все словно сговорились вести себя максимально неконструктивно, начиная прямо с тех, кто заварил кашу, заканчивая коллегами.
       Позицию Гурун Морозов прекрасно понимал и, в целом, разделял. Референтура может позволить себе довольно многое. Совать нос в самые разные щели, наступать на самые разные хвосты, задевать любые интересы и даже нарушать любые правила - но только при одном условии: референтура господина Волкова делает это в интересах господина Волкова и по его воле. В сущности, референтура главы СБ ЕРФ - это просто пальцы руки главы СБ, притом левой руки, и никакой самодеятельности этим пальцам не положено. И уж точно не положено им по своей прихоти совершать действия, которые могут иметь далеко идущие последствия для самого господина Волкова, в его отсутствие и без его ведома. За такое сбрендившую и возомнившую о себе руку попросту отрубают и отращивают новую, что у старших в возрасте господина Волкова получается запросто, если говорить о руке материальной, и еще более запросто - если говорить о той руке, которая набирается при помощи кадровиков.
       Вообще-то референт-1 гораздо лучше умела управлять персоналом, чем Мирослав. Если Морозов в обращении с младшими коллегами использовал принцип нарастания давления - последовательно от вежливой просьбы до серьезной угрозы с повышением голоса, то Гурун редко заходила дальше простой мягкой беседы с объяснением своей позиции, нужд дела и интересов команды. Обычно этого хватало с лихвой. У нее даже все конфликты с соседними отделами и чужими службами превращались не в ссоры, а в долгие задушевные беседы о жизни - природе, погоде, моде и любви, - из которых почему-то проистекало полное согласие контрагента в срок и со всем тщанием выполнить просьбу или решить задачу.
       На сей раз дело было, конечно, не в ее положении - это так, фактор, существенный, но не определяющий, и даже не в безобразном со всех сторон поведении Галимова, а в первую очередь в глубине и тесноте той задницы, в которой они оказались. Ошибка состояла не в том, что в училище послали Леню. Ошибка состояла уже в том, что референтура главы СБ вообще обнаружила свое присутствие в ситуации, Еще на уровне запроса в Ковров. Не стоило этого делать. Но они сделали - и теперь ответственность за происходящее ложилась на них, а, значит, на референта-1 в первую очередь.
       Тут у кого хочешь нервы натянутся, что у людей, что у старших.
       Галимова, впрочем, Мирослав тоже вполне понимал. На чтении рапорта курсанта Габриэляна у самого Морозова голова тоже как-то поплыла и в ней запестрело неприличное количество вопросительных знаков, а также цензурных и нецензурных эвфемизмов единственного слова "Зачем". Вся история операции "Дача" и ее бесславного финала окончательно превратилась в гигантского осьминога психоделической расцветки, которого пытались уложить в крупноячеистый гамак. Что еще сделать референтуре, чтобы понять, что же за пакость происходит в столице? Особенно, если задать пару вопросов организатору всего безобразия, господину Муженко, до сих пор никакой возможности нет - после приватной беседы с господином Рождественским лежит в саркофаге, восстанавливается. Возможно, отращивает конечности.
       Как сообщили Мирославу со Старой площади по знакомству то, что вынесли из кабинета господина советника Рождественского, было, конечно, живо - столетнего старшего так просто не разделаешь, но смотрелось не очень приятно. Поскольку разделывал его высокий господин лет на сто постарше, да, к тому же, его мастер. За что - никто не знал. Из хорошо изолированного кабинета советника лишних звуков не доносилось, а спрашивать - ну кто, в самом деле, стал бы Рождественского спрашивать...
       Тем не менее, даже в этой тошнотворно неопределенной обстановке выходить на прямой личный контакт с человеком из структуры, роль которой в происходящем наиболее неясна - это, конечно, Леня зарвался. Нестандартные ситуации требуют нестандартных решений, по которым Галимов был большой специалист, за то и взяли - но есть же какой-то разумный предел? Тем более, что почти ничего полезного референт-3 с этого контакта не поимел. Рапорт капитана Ульманиса он мог бы стащить и не вступая в контакт. Просто он прочитал... обалдел... отослал... - и выступил. Игнорируя все распоряжения Гурун. У которой прямо во время прочтения вполне простительно, но совершенно неуместно сдали нервы.
       Мирослав, опять же, прекрасно понимал начальницу и ее вполне благое намерение - первым делом выйти из-под боя самим, всей командой, включая Ленчика. Отползти, затаиться на прежних позициях, слушать эфир и записывать происходящее. Не светиться. Составить идеальный по подробности и объему отчет обо всем, что произошло, произойдет и будет происходить далее. Выполнить свои функции с блеском и не брать на себя чужих, а также не брать на себя никакой ответственности за то, что заварили совсем другие люди и старшие.
       Тем не менее, Мирослав готов был пойти чуть дальше, чем референт-1. Для начала, в нем преобладали другие побуждения. Не обострившееся по понятным причинам желание стабильности, безопасности и комфорта для всех, начиная с коллег и заканчивая грядущей Филипенко-младшей, а поисковый инстинкт во всем цвету. Этот инстинкт требовал не упустить шанс, воспользоваться ситуацией и проявить себя. Господин Волков на вознаграждения отличившимся скуп не был.
       Со всей доступной ему дипломатичностью он принял Гурун в дружеские объятия, угладил, уболтал, потом заглянул в покрасневшее - и, кажется, вовсе не от слез - лицо и полез за ручным сканером. Посмотрел на показатели, охнул и сказал, что если капитан Филипенко не отправится немедля в служебную больничку, а оттуда домой, то он от всей души, с лучшими намерениями и чистой совестью настучит на нее в Здравохрану. Как законопослушный и социально ответственный гражданин ЕРФ при виде преступной безответственности.
       Когда он с облегчением закрыл за коллегой дверь, сделал отметку в расписании и отбил сообщение Леониду, обхаживавшему Ульманиса посреди училища - что-то они там еще тащили, судя по всему, перспективное, - было уже десять часов вечера, и шел уже тридцать третий час его пребывания на работе. Минус полтора часа на местности, минус три раза по полчаса сна с волновым стимулятором. Плюс куча средств народной медицины и современной фармации: антитоксины усталости и прочие орехи кола. Побочный эффект - перевозбуждение и раздражительность.
       Здравый смысл требовал подремать еще хотя бы минут двадцать, а вот обстановка в лице лейтенанта Орлик, которая первой перехватила посылочку от Лени, потребовала иного: иди и смотри.
       Четвертое животное растянуло голоэкран почти на всю стену, так что картина была видна во всех подробностях. Записи разбора операций в училище делались качественно, так, чтобы при последующих просмотрах можно было разглядеть и расслышать мельчайшие детали. Мирослав сам на таких разборах бывал не меньше двух десятков раз. Умение держаться под взглядом камер вырабатывалось не сразу, но к выпуску - неизбежно. Понятно ведь, что не только кураторы, преподаватели, психологи и консультанты училища, но и будущие наниматели могут посмотреть в любую запись, начиная с первого курса, и если новичку еще простительно дергать ногой или повышать голос на собеседников - ну получишь наряд или несколько - то к выпуску любой курсант мог без проблем занять место ведущего в центральных новостях.
       Курсант Габриэлян уже на третьему году смотрелся замечательно. Никаких непроизвольных движений, никакой лишней мимики. Плохо смотрелся Александр Иванович Стегонцов, а невесть зачем приглашенный преподаватель рукопашного боя и физподготовки Васильев просто сидел неподвижно, как мебель. Видимо, его позвали сугубо для соблюдения регламента, по которому при всех официальных беседах с курсантами требовался второй присутствующий.
       - А у нас "капюшонами" только психологи были... - поделилась обычаями Южного училища Надя, уже установившая Васильева привычным образом. То есть, тихо, самостоятельно и так, словно коллег не существовало.
       Объяснять ей все обстоятельства внутриучилищного быта, в котором дядя Миша был много больше, чем простым преподавателем и тренером, Мирослав не стал. Такая умная, сама найдет...
       - Запускай.
       ***
       Человек, утром назвавшийся "Сашей", сидел в кресле прямо, не касаясь лопатками спинки. Руки, сцепленные в замок, лежали на коленях. На скуле у него красовался огромный, обещающий стать отрадой спектролога синяк. Левый глаз заплывал. Это, кажется, не очень его беспокоило. Во всяком случае, никак не сказывалось на позе. Он мог очень долго сидеть так, почти все преподаватели уже имели счастье убедиться.
       Стегонцов с удовольствием обошелся бы без разговора с курсантом Габриэляном, но вынужден был лично закрывать операцию и нарушить установленный порядок не мог. А законный организатор - кто же знает, где он теперь. Увидим ли вообще...
       - Курсант Габриэлян, зачем тебе потребовался весь этот цирк?
       - Это сокращенный вариант моего отчета, господин куратор.
       - А полный где? - спросил Александр Иванович Стегонцов, невольно оборачиваясь за сочувствием к Васильеву.
       Мало того, что мерзавец едва не сорвал операцию, устроил безобразный шум и скандал под окнами людей, которых не стоило беспокоить, мало что он написал в качестве рапорта такое, от чего Александра Ивановича едва не хватила кондрашка, так еще и "господин куратор"? Издевается - или просто мстит за "ты"?
       Но это все мелочи, на дисциплинарное взыскание, а вот полный вариант рапорта - это проблема, особенно в случае, если курсанту Габриэляну взбрело в голову его куда-нибудь отправить, например, за пределы училища...
       - Слушаюсь, господин куратор. - отчеканил курсант, хотя никто ему ничего не приказывал и Стегонцов - в первую очередь. - Как я понял, по плану от меня требовалось устроить качественный срыв и обеспечить алиби. Но я предпочел бы, чтобы альма матер лучше выбирала себе партнеров - эта операция оставляла слишком много места случаю.
       - Каких партнеров? - спросил Стегонцов, внимательно разглядывая наглого курсанта. Вот этого в сокращенном отчете не было.
       Спросил - и понял, что попался. Запись уничтожить нельзя, да еще и Васильев сидит и молча слушает, память у него хорошая. Даже вели он сейчас третьекурснику заткнуться... поздно.
       - Я бы предположил, что заказчик располагает значительными ресурсами и не склонен их считать, но не владеет ситуацией на месте: в его намерения входило спровоцировать административный конфликт и выступить его арбитром, а не устраивать у нас гражданскую войну.
       И вот это все, думал Стегонцов слушая спокойные, четкие фразы, он вполне осознанно, расчетливо и намеренно проговаривает под камеры, под запись, прекрасно представляя себе, что запись будут просматривать многие глаза. Продолжает развлекаться? Издевается? Не наигрался за день? Главное, похоже на правду - и тем хуже для курсанта Габриэляна и для всего училища СБ. С учебной операцией действительно все было не так просто и гладко...
       Александр Иванович знал то, чего курсант Габриэлян знать не мог и не должен был: училищная операция - часть большой и славной реальной операции, которую затеял господин Муженко, Виктор Степанович, с благословения таких горних высей, на которые и заглядываться-то негоже, ослепнуть можно. А послушать интересно, перед тем как сбросить зарвавшегося юнца на грешную землю.
       В письменном рапорте про гражданскую войну и арбитраж - то есть, про интриги Аахена на территории ЕРФ, - впрямую ничего не говорилось, но между строк вычитывалось много разного взрывоопасного, и, возможно, вполне точно вычисленного. Один непрошеный анализ времени и места чего стоил: полнолуние, центр Москвы, до Старой и Новой площади рукой подать, вид на Кремль из окна "кукушки"...
       Стегонцов приподнял бровь и постарался вложить в голос как можно больше сарказма:
       - И что же тебя привело к таким выводам?
       - Господин куратор, - ни в словах, ни в голосе курсанта нет ни раздражения, не усталости, только бесконечная доброжелательная вежливость, - эмпаты этого класса на дороге не валяются, два эмпата, вынашивающие третьего - тем более, они ценный приз. А ведь они и в самом лучшем случае не вернулись бы к исходным владельцам. Связи с московским училищем СБ тоже ценны сами по себе, в конце концов, мы - кузница кадров. Привлекать к этим связям внимание - преступное расточительство. А то, что объект подбирали по критерию сходства с фотографиями из моего личного дела, подбирали качественно, обозначит эту связь даже для слепого. Если позволите, очень топорная работа, господин куратор. Если бы не сходство, я бы подумал, что это проверка. Я не знаю в пределах ЕРФ ни одной инстанции, которая может позволить себе такие накладные расходы. За пределами ЕРФ такая инстанция есть.
       - Да откуда тебе знать, что именно мы проверяем, - презрительно усмехнулся Стегонцов. - Может, это совпадение, случайность. В целом - не очень-то хорошо, курсант. Вместо того, чтобы выполнять приказ, разводим конспирологию... Чипы, правда, отлично получились.
       - Спасибо, господин куратор. Мне тоже так показалось. Жаль, что они не понадобятся.
       Стегонцов удивился и насторожился. С самого захвата на набережной за курсантом следили двое надежных старшекурсников, и никакой возможности встретиться с капитаном Ульманисом у Габриэляна не было.
       - С чего ты взял?
       - Во-первых, вы имели возможность оценить чипы, значит, они у вас. Во-вторых, мой отчет принимаете вы, а не господин координатор операции, который, как я понимаю, отсутствует. В-третьих, если бы объекты оказались в распоряжении Департамента Здравоохранения, и изготовленные документы передали вам они, то руки до меня к этому моменту не дошли бы и у вас. А поскольку объекты там не оказались, то сейчас они уже, скорее всего, мертвы. Во всяком случае, иного способа быстро предотвратить всеобщий конфликт с моего уровня не видно.
       Александр Иванович осознал, что своевременно не осознал то, что обязан был осознать намного раньше: как и говорит скверный курсант, получается, что лично он, Стегонцов, замешан в крайне мутную, тухло пахнущую и вполне очевидно пошедшую вразнос операцию, и очень похоже на то, что с двумя трупами в итоге. Мысль эта ему не понравилась.
       - Так что, курсант Габриэлян, зачем ты затеял драку с группой активных действий? Хотел их вытащить?
       - Никак нет, господин куратор. Подстраховывался. Хотел обеспечить училищу возможность провести их как убитых при попытке к бегству, если это окажется нашей необходимостью. Быстро избавиться от радиоактивной картошки, если ее все же не удастся всучить Здравохране.
       Стегонцов опять покосился на Васильева, но тот сидел, словно воды в рот набрал, и не шевелился. Александр Иванович его понимал, он и сам был близок к обмороку. Вот это все, открытым текстом, под запись... ладно, запись из личного дела мы уберем, если останется кому убирать, но что же он заладил про Департамент Здравоохранения, словно накликать хочет!..
       Безнадежный случай этот курсант Габриэлян. Непрошибаемый. Но попытаться все же было необходимо, обязательно нужно было попытаться, и Стегонцов подумал, что после "горячей" картошки можно себе позволить некоторые эмоции, даже удивительно будет, если он их не позволит.
       - Ну и каково было готовить к ликвидации женщину, похожую на твою мать?
       Курсант вроде бы и не пошевелился, но обозначил некое брезгливое пожатие плечами или губы поджал. Не разберешь, но понятно: презирает. Будто "волну" освоил.
       - Не очень интересно, господин куратор. Техническая задача. Потому что сюжет... в империи это называли "мыльной оперой". Из-за рекламы мыла. Могу я узнать, я хорошо справился?
       Вот это фрукт, восхитился Стегонцов вместо негодования. Ай да курсант, ай да сукин сын!.. Такого нарочно не придумаешь. Как в старом, как раз еще времен Империи фильме. Будь к курсанту подсоединены электроды, ни одна стрелка на приборах не шелохнулась бы. Эмпатии - как у андроида, ноль целых хрен десятых. Жаль, нет уважаемого господина Муженко, не сидит за стенкой и не слушает, как должен был.
       А ведь говорил, говорил Стегонцов уважаемому господину Муженко, что курсант Габриэлян - ходячая чума и крайне неподходящий объект. Но высокие господа не слушают жалких людишек...
       - Значит, так, Станиславский, режиссер-постановщик, если тебе драмы не хватает, пойдешь, сейчас с Васильевым, поработаешь у него "бревном" на вечерних классах. Сегодня и завтра.
       Стегонцов сомневался, что битие курсанта Габриэляна рано или поздно повлияет на его сознание. На роль бревна - пассивного спарринг-партнера - курсант попадал регулярно, как по расписанию, раз в пару месяцев. Не помогало. Но все равно приятно думать, что хотя бы на некоторое время и эта сволочь ощутит беспомощность и унижение.
       Когда курсант выходил, Стегонцов спросил его в прямую спину в мятой белой рубашке:
       - Что ты думаешь о старших?
       Курсант не обернулся.
       - Они стоят выше нас по цепи питания, господин куратор.
      
       ***
       - Он прав, - сказала Надя. - Он совершенно правильно оценил ситуацию, а мы...
       Первая мысль у Мирослава была совершенно дурацкая и нерабочая. Мысль эта была порождением паники, обрушившейся на него как штормовая волна на пляж. Как цунами на берег. Глупая, злорадная и очень приятная: ну вот, Наденька, и нашелся кто-то сообразительнее и пессимистичнее тебя. Ну и каково тебе? Каково тебе, когда тебя обошел третьекурсник - без полного набора данных и возможности их искать, без инструментов, связей и командного мозгового штурма? Просто вот голыми руками... и мозгами, без всего, взял - и обошел.
       Вторая - тоже дурацкая, но уже рабочая. Третьекурсник Габриэлян точно оценил ситуацию, совершенно правильно выбрав перспективу и масштаб. Дело об эмпатах действительно пахло не локальными разборками между службами и кланами, а войной. Между господами Рождественским и Коваленко, то есть, между советником и главой Здравохраны, и их кланами и клиентелами, а это два из трех самых сильных кланов в ЕРФ, и у каждого - свои структуры в каждом городе и городке, свои подчиненные и лояльные старшие и люди, в общем... если верхняя половина туловища поссорится с нижней, то всему организму не воскресать даже после жертвы. Особенно СБ ЕРФ и клану господина Волкова, поскольку поддержание порядка на территории страны - именно их, то есть, наша обязанность, а при таком соотношении сил мы с ней заведомо не справимся, какой бы путь ни выбрали. Еще и потому что когда части тела начнут драться между собой в любой комбинации и последовательности, моментально вмешается Аахен, и с определенной вероятностью все участники разборки - то есть, даже гражданской войны, - либо пошлют его подальше хором, либо - скорее - кто-то из игроков втянет его в конфликт на своей стороне. В обоих случаях мало никому не покажется, потому что посланный Аахен немедленно вернется во всеоружии, а Аахен на стороне одного из кланов, конечно, победит, но все равновесие элит снесет - и это тоже всем очевидно, поэтому вероятность, что кто-то ударит на опережение уже по Аахену существенно выше нуля и, чем дальше в лес, тем ближе к единице. Пошли два эмпата в лес погуляти...
       Это большая война. Может быть, даже четвертая мировая, Третья началась с куда меньшего, почти с пустяка. Эффект снежного кома. Потому что у ЕРФ есть соседи, и соседи эти увидят для себя перспективы и возможности, а есть еще зона рецивилизации, а есть еще фронтир...
       Конечно, все забудут, что у истоков второй Полуночи стояли всего несколько человек и старших. А кое-кто из этих людей, например, референтура господина Волкова, до этих всех событий мирового масштаба просто не доживет, потому что господин Волков таких ошибок не прощает.
       Зато, может быть, он по достоинству оценит неслучившуюся катастрофу?..
       Это ведь не очень важно, что решение принадлежит третьекурснику Габриэляну. В конце концов, оно высказано в рамках учебной операции училища СБ, а, значит, в некотором роде является интеллектуальной собственностью СБ ЕРФ.
       Потому что в подсказанном им решении соблюден священный и нерушимый принцип "нету тела - нету дела". Нет пары эмпатов - нет возможности замерить их коэффициент. Нет возможности проверить, овладела ли ветераном Климовым редкая заразная форма паранойи, или он просто все правильно увидел. Нет возможности проверить рапорт третьекурсника Габриэляна. Вообще ничего нельзя проверить, доказать и развязать конфликт. Останутся множественные, но совершенно голословные утверждения, а господин Коваленко хоть и вездесущ и всеведущ, но на голые слова бросаться не станет. Нечего предъявить на трибунале - нет повода для драки.
       И даже не придется применять никаких крайностей ко всем, кто этих эмпатов видел. Хватит подписки о неразглашении и строгого внушения. А можно даже и без внушения, на самом деле - ведь ничего же не произошло: господин Муженко немножко поиграл в сбшника, не справился и получил по шее от патрона, всем приятно, обиженным регионалам особенно. Гражданин Климов попросту учинил цирк и театр во избежание медикаментозного допроса - который наверняка бы показал, что его станция в Коврове - не единственная. Покупал соседям время на эвакуацию. Спецперсонал был спецперсоналом - проштрафившимися тульскими эмпатами средней мощности, которые с честью погибли, хотя не при исполнении, но на службе ЕРФ. Родственники получают законную компенсацию, например, в виде пожизненного иммунитета. А курсант Габриэлян просто поиздевался над глупым и бездарным руководством училища, как делает это регулярно...
       - Надо звонить в "Омегу". Благо, трудами Галимова мы с ней все равно в законном браке.
       - Звонить? - спросила Надя. Мирослав никогда не слышал у нее такого голоса. - И с чем ты туда позвонишь? С просьбой потребить эту пару немедленно?
       Морозов собирался звонить туда, конечно, не с просьбой срочно избавиться от пары силами "Омеги", а с философской беседой о возможном конфликте и его последствиях. "Омега" была любимым детищем господина Рождественского и там к его интересам отнеслись бы серьезно и, скорее всего, пришли бы ровно к тем же выводам - если, кстати, уже не пришли. Нету тела - нету дела. А если бы не пришли - располагая, между прочим, той же записью - ну не брать же Донской монастырь штурмом? Не брать, конечно, вот уж чего не хватало, а помолиться дорогому мирозданию о благополучном разрешении проблем и вызвонить все-таки господина Волкова. Мол, сделал, что смог, а теперь, с вашего позволения, в отпуске хотя бы до утра.
       Но вот в такой формулировке...
       Мирослав успел заметить какой-то бесформенный слепой ужас на лице Орлик, словно у него за спиной вдруг возник... никак не меньше господина Рождественского, а более ничего не успел. Это только в низкопробном чтиве долго и сладострастно описывают, чья рука и чья нога куда пошла и куда пришла. Все это уместно на тренировках и в спаррингах. В настоящей драке двух хорошо подготовленных соперников ты или побеждаешь, или проигрываешь в первые секунды.
       Он проиграл.
       Зато вот что он успел ощутить - и ощущал довольно долго, пока лежал мордой в стол с заломленной намертво рукой, - так это многократные, сильные, но вполне безвредные удары чем-то небольшим, твердым и легким, по спине, защищенной пиджаком.
       Тут, конечно, было много способов продолжить драку. Но желание уже прошло. Тем более, что он и не хотел настоящего боя, хотел просто взять за грудки и встряхнуть как следует эту невыносимую сволочь. Он обмяк - и Надя ослабила захват.
       - Хватит, - сказал Мирослав, и попытался подняться. Его не удерживали. Били его, оказывается, собственным термостаканом. Зачем вот, спрашивается... рукой же сильнее можно. - Хорош...
       - Еще раз - и убью, - сказала Надя. - Понял? А теперь звони.
       - Куда?
       - В "Омегу".
       - С чем?
       - С чем собирался.
       - Надя, - задумчиво спросил Мирослав. - А ты часом не охуела?
       - У нас нет времени. - Надя Орлик села прямо на пол и посмотрела на него снизу. - У нас цейтнот. Этот Арович посчитал правильно и он не один такой на свете, а все данные по операции у четырех контор валяются точно - у СБ, у нас, у "Омеги", в аппарате советника и мы не знаем, куда оно еще просочилось. Старшие все думают быстрее нас. Кроме того, запись отчета со всеми выводами есть у той же "Омеги" - и если Леня с их капитаном ее вот так взяли, то ты знаешь, кто ее еще видел и куда понес? Хотя бы из персонала? Тот же Стегонцов - он чей? Мы знаем? Три часа назад мы еще могли позвонить Волкову, сейчас не можем. Нельзя. Оно вот-вот взорвется, может быть уже. А у Волкова алиби, он на совещании и его никто не информировал. Любой допрос покажет и вся электроника. Это мы и только мы. Это правда. Если что, он нейтрален и у него чистые руки, сможет действовать. Звонить нужно, нужно нам.
       Мирославу понадобилось много усилий, чтобы не поинтересоваться у лейтенанта Орлик, не идиотка ли она. Не покусал ли ее ветеран Климов. Вот сейчас он бросит все и будет вызывать огонь на себя, отводя его от господина Волкова. Высокие господа это очень ценят. Посмертно. Хранят таких героических дураков в своей очень долгой памяти.
       Романтика из песочницы какая-то. На какое место господину Волкову эти дурацкие самопожертвования, ему нужны действия в его интересах, а не...
       - Сама и звони, - пожал плечами Морозов.
       - Хорошо. Спасибо тебе большое, Славик, - улыбнулась референт-3.
       Эту улыбку и взгляд он, как оказалось, был обречен помнить до конца жизни - как точку невозвращения.
       ***
       К одиннадцати часам вечера небо над Донским монастырем было безоблачным. Необычно крупная полная Луна сияла на небе том, и для офицеров "Омеги" фактически стоял ясный полдень. Мастер генерала Кисейных называл его "черный полдень", но для них черным он был только в алхимических книгах.
       Тиха была весенняя ночь на базе "Омеги", потому что подполковник Иванов выгнал весь личный состав на патрулирование и раздал соседям на усиление по случаю полнолуния.
       Генерал сидел в беседке в окружении очередных цветов - все та же сирень и еще десяток наименований всякой холодостойкой цветущей и пахнущей заразы со всей планеты, - а напротив него сидел подполковник Иванов. Сидели молча. Чтение рапорта курсанта Габриэляна располагало к задумчивому молчанию. Просмотр разбора этого рапорта с участием самого курсанта и каких-то преподавателей из училища располагал к взятию почтительной паузы.
       Паузу разрушила вибрация подполковничьего планшета.
       - Из референтуры, как вы просили, - сказал приятный девичий голос, такой приятный и такой ровный, что сразу понятно - автомат.
       - Господин подполковник, - вот это был не автомат, а низкое хрипловатое течение большой черной реки. Пантеру Багиру озвучивать не получилось бы, тепла не хватало. - Лейтенант Орлик из референтуры Волкова вас беспокоит...
       Тем более, что пантера не девочка, пантера у Киплинга мальчик. А это была девочка, серьезно смотревшая в камеру, широколицая, коротко стриженая, насупленная. Такая вот официальная заставка, карточка в военной форме при петлицах, должно быть, из личного дела.
       - Что, Орлик? - вопросил Ефим Иванович. - Гетманов делец? Нашлись ли деньги Кочубея?
       В воздухе кашлянули, потом хихикнули, потом вздохнули. Звезды смотрели на все это вниз совершенно без насмешки.
       - Нашлись. Но осадок остался. Могу ли я спросить у вас, господин подполковник, о состоянии ваших гостей?
       Генерал прислушался. Референтура СБ, птенцы гнезда на проспекте Мира, правила воинского этикета знали лучше правил сборки и хранения оружия. Лейтенант Орлик уже сделала два промаха - опустила "господин" перед фамилией Волкова и задала вопрос старшему по званию, фактически не спрашивая позволения его задать, - и генерал сомневался, что нечаянно.
       - Х...вое состояние, - радостно откликнулся Иванов. - Мы уж что только ни делали. И реанимировали, и всех разогнали вон, и сами с Иммануилом Григорьевичем погулять ходили - не помогает ни ..я.
       Помянутый генерал любовался дивной картиной под полною луной: подполковник-старший отчитывается перед лейтенантом-человеком из другого ведомства, по довольно нахальному запросу. С энтузиазмом отчитывается. И энтузиазм этот генерал прекрасно понимал. Он все еще надеялся на какое-то иное решение, кроме очевидного. Может быть, девочка не Багира могла его принести?
       Генерал Кисейных не был верующим в традиционном смысле слова. В свое время он был крещен и изучал закон божий в гимназии, хотя по-настоящему воцерковленным человеком не стал, время не то было - но дьявол был дан ему в ощущениях во всякий миг его существования, а если есть дьявол, стало быть, есть и бог. Иначе совсем уж отвратительная картина получалась, чистое манихейство. Так что, даже просмотрев видео с курсантом Габриэляном, генерал сидел и еще чего-то ждал. Какого-то... ну не чуда. Хотя, может быть, и чуда. Шанса. Возможности. Вмешательства. В общем, чего-то, что пробило бы брешь в безупречном анализе сверстника лейтенанта Орлик.
       Чтобы понять, что в этом залихватском отчете к чему, не требовалось быть дополуночным старшим, вольфом мессингом или особой тонкости физиономистом - достаточно посмотреть, что этот очкарик-отличник попытался сделать до того. Он, конечно же, не сорвался и, кажется, даже почти не ударился в свойственную возрасту романтику. Он очевидным образом - в меру сил, горизонта и информированности - выводил из-под удара всех. Выйди Протасовы на здравохрану сами, попади они в обычную больницу, окажись в одной из проверяемых зон - интересно, куда он их послал? - и Николай Павлович Коваленко с такими картами на руках и не подумал бы затеваться с силовым противостоянием. Он обратился бы не в Антиохию и не в Рим, а прямо на Капрею, в Аахен, с вопросом - что это такое и как это понимать: мало что увели драгоценный материал, так еще и используют в силовых операциях. Приди он туда с живыми Протасовыми на руках, Аахен вынужден был бы вмешаться на административном уровне, и долго разбирал бы тяжбу тяжкую между ведомством центрального подчинения - здравохраной - и аппаратом советника Рождественского, какового советника Аахен ценил, помнил за ним много хорошего, и уж точно не желал терять. Вышла бы гнусная затяжная административная свара на несколько полетевших голов. Генерал кивнул звездам и тополям - да, именно так. Очень гнусная свара и никакого конца света. Если бы эмпаты пришли сами, никакого. В будущем - почти непременно, но не сейчас. Не сейчас. Из лейтенантского окопа, из капитанской траншеи, из полковничьего блиндажа - больше и не надо. Не получилось, но мальчик не остановился...
       - Господин подполковник, - сказала хорошая девушка Надя, и генерал аж поежился. Такие приятные обертона, за один голос бы взял в референты. Докладывать бы вслух заставлял. - У нас в референтуре, в отсутствие господина Волкова, сложился определенный взгляд на данную ситуацию. Если вы позволите...
       - Валяй!
       - Было бы крайне неудачным исходом, если бы ваши гости смогли воспользоваться правом хабеас корпус, - мягко, но очень четко, почти по слогам проговорила лейтенант Орлик.
       - Это, Наденька, мы и без вас допетрили. Доброй ночи, голубушка!
       Чуда не произошло. Ефим Иванович так махнул рукой, обрывая жестом связь, что столешница загудела и, может быть, треснула. Генерал услышал в этом стуке плоти по дереву стук комьев глины по крышке гроба. Хотя, пожалуй, другой стук - тихий, почти неслышимый, с которым земля из тракторного ковша сыплется вниз, в ров, на мертвые тела. Так, в земле, уже давно никого не хоронили. С самой Полуночи. Неудобная вещь - абсолютная память.
       - Скажи мне, Иммануил Григорич, что это с молодежью деется? Этот очкастый... его, кроме оценки, что-то волнует? И кроме высокой политики? С третьего курса в стратеги...
       - Вы не поняли, Ефим Иванович, - медленно сказал генерал. - Это был крик о помощи.
       Цыган-не-цыган щелкнул пастью, поморгал совиными глазами, кивнул. Сообразил, переоценил, осознал.
       - А мы?
       Генерал посмотрел на стол. Он не любил, не выносил напрасных потерь. Именно он в 2056 году сказал коллегам-старшим, которых проблема нелегальных упырей интересовала только с одной точки зрения - как бы их быстрее и дешевле упокоить: "Нехорошо как-то получается, господа. Мы с вами сами кем были до Аахенского союза? Вот то-то..." - и получил от господина советника Рождественского ресурсы, довольно много ресурсов, покровительство и право комплектовать новое спецподразделение добровольно сдавшимися или взятыми в плен нелегалами.
       Он не любил напрасных потерь и не любил, когда его принуждают выбирать из целой радуги зол меньшее.
       Молодой человек в очках, закатывая скандал сначала на бумаге, а потом под запись, проговаривал по буквам: не бывает таких легальных операций - с беременными эмпатами первой величины. Не бывает таких проверок на лояльность - с ожившими портретами покойных матерей. Не бывает таких учений, чтобы третьекурсники, которым на руки упал бесценный материал, оказывались в зоне молчания и даже в библиотеку дозвониться не могли. Такими бывают провокации. И поскольку мании величия у него нет, он с утра проверял, то объектом провокации должен был стать все-таки не он, скромный страж мышеловки, а лица куда более очевидные. Вероятно, "случай на производстве" планировался такой, что в конфликт вокруг эмпатов этих лиц должно было затянуть непременно. С очевидными же быстрорастворимыми последствиями. А эмпаты, все трое, явным образом предназначались в отвал, куда, видимо, по результатам и попали, не так ли? Не так ли?
       И все это из расчета: училище СБ не учебное заведение, а проходной двор, и сказанное в стенах училища достаточно внятно и достаточно резко имеет шансы дойти до тех, кто может вмешаться и что-нибудь сделать. В том числе и для трех гражданских лиц, предназначенных на роль запального устройства. Просто ария товарища офицера Климова, версия вторая расширенная.
       Не так ли? Не так. Потому что услышать услышали, понять поняли, поверить поверили, а вот сделать - поздно. У нас нет больше гражданских, есть два полутрупа, чье прибытие на базу официально задокументировано и отражено в рапортах. Их нельзя спрятать, нечем заменить. За оставшиеся часы - нечем и некем. Они не могут бежать, им нечем принимать решения, с них даже показаний не снимешь - а ведь можно было бы во многом разобраться. Зато, пока они живы, всем, у кого есть глаза, прекрасно видно и то, какие они гражданские, и то, что по уровню чувствительности они падают с верхнего края шкалы. Явись сюда комиссия, господин Рождественский окажется в ловушке - Муженко его птенец, операцию планировали его подчиненные, "Омега" - его детище. Господин Коваленко окажется в ловушке - он слишком долго боролся за свои прерогативы, он не сможет отступить. А поглядев, во что превратили этих двоих, вероятно, и не захочет. Вот вам и выбор: допустить войну и предать благодетеля - который, вдобавок, войдет в нее с жестоким гандикапом, потому что в глазах всех станет виновником конфликта, или пожертвовать теми, кого обязан защищать, для кого существуешь.
       - А мы на него не откликнемся, - сказал наконец генерал. Набрал номер медблока базы. Такие вещи нужно делать самому. Всегда только самому. Дождался ответа, запросил отчет о состоянии, выслушал, что все без изменений, и сказал: - Прекратите реанимационные процедуры.
      
       ***
       Леонид взлетел по ступенькам обгоняя медлительные лифты. Референтура занимала две комнаты на верхнем этаже, с лучшим видом во всем здании, и высота эта обычно Галимову была нипочем, особенно после училищной физухи, да и вообще волка ноги кормят. Но и он слегка запыхался, конечно.
       То, чем он хотел поделиться с коллегами, было не так уж, не критично важно, но весьма колоритно - и, может быть, могло послужить сигналом "привал", если не сигналом "отбой".
       Конечно, можно это было сообщить и по дороге, но ломать базу и комментировать по связи взлом базы - неудобно со всех сторон.
       - Я влез в базу тульского института Муженко, - от порога сообщил референт-4. - Вы не поверите. У этого господина там лежит почти месячной давности приказ о передаче Протасовых в Здравохрану. И по хэштегам - заявление о бегстве с территории института и еще куча всяких бумажек. Это даже ломать не пришлось, это делопроизводство на полутора паролях! Он думает, он все прикрыл! А... а что вы на меня так смотрите? Что здесь было?
      
       ***
       Капитан Ульманис мало и плохо спал, поскольку сперва крепко выпил и забыл вовремя закинуться детоксом, а потом был разбужен начальством на рассвете, и тут уж ему пришлось экстренно просыпаться, приводить себя в порядок и выдвигаться в училище. Господин подполковник Иванов был зол до краткости и цензурности, и сформулировал все очень понятно даже для утренней похмельной головы капитана: "ничего же не случилось, вот тобой и перебьются!". Также его напутствовали, куда всех послать и кому что оторвать при случае. Рекомендацией в отношении господина Муженко капитан воспользовался бы с удовольствием, но, увы, мрачно и - уже - трезво оценивал свои силы.
       На созванное начальницей училища совещание Ульманис немного, но вполне намеренно опоздал. Хотел оценить уже сложившуюся раскладку. Может быть, удобнее было бы наблюдать ее в развитии, но тогда не вышло бы сказанного между слов "хами и демонстрируй наше негодование". Дверь открылась сама, сосканировав и каким-то чудом узнав капитана в помятой, отекшей и перекошенной физиономии. На тихий шелест никто не обернулся, и картинка была им оценена со всех сторон и по достоинству.
       Темный официальный костюм, светлая рубашка, глянцево-сияющая физиономия матерого старшего, со всеми ее углами и плоскостями, обтянутыми белой кожей. Конечности на месте, глаз и ушей тоже комплект. Значит, мало тебе вчера господин советник врезал, зло подумал капитан, и на его неприкрытую злобу Муженко плавно повел головой, зыркнул темными глазами.
       Костюм светлый, льняной, как подобает, помятый, над костюмом широкая морда, красная и тоже блестящая, но от пота. Стегонцов эмоций не чувствовал и капитанского "что, давленьице пошаливает?!" не уловил.
       И напротив них, за своим столом, прекрасная дама восьмидесяти примерно лет, с роскошной седой гривой и неизгладимо военным лицом, в форменном кителе с полной мостовой наградных колодок - начальница училища, ветеранша практически всех конфликтов второй половины прошлого века, в большом негодовании.
       - Опаздываете, - бросила она, не отворачиваясь от двух... явно воспитуемых ею нарушителей.
       Ответить ей "задерживаюсь" никакой возможности не было, ни практической, ни даже теоретической. Не только потому, что взгляд товарища директора, кобры сушеной, вбивал в пол не хуже любой "волны", но и в силу искреннего уважения - а сегодня еще и сочувствия. Мало радости, вернувшись домой с учений, разбирать такую ситуацию. Так что капитан все положенные слова произнес, стараясь в сознание не приходить - тем более, что для обоснованного скандала и так поводов предвиделось предостаточно. Вот сейчас высокий господин Муженко что-то скажет...
       - По плану операции, по плану - это должны были быть совершенно другие люди! - сказал господин Муженко. - И тут сбежали эти. Понимаете, это, конечно, был эгоизм с моей стороны, столько их у себя держать, но я никогда такого раньше не видел - это был вовсе не скачок, не разовый подъем, у них шла индукция. Мать от ребенка, партнер от матери - и обратно. Способности росли как на дрожжах. Месяц, два, три... я понял, что предела не просматривается и что пора и честь знать. И подписал приказ об их переводе в здравохрану. Их самих предупредил конечно, все объяснил. Их бы там на руках носили... они взяли и сбежали. Сумасшедшие образцы. Но я их знал наизусть, каждый день наблюдал же. Поймал след почти сразу и решил, что так будет даже лучше, чем с подставными. - Высокий господин развел руками. - Как я мог предвидеть, что у вас тут такая... самодеятельность? Такая многообещающая линия была.
       Сильна товарищ начальник училища, восхитился Ульманис. Господин Муженко вообще-то не обязан перед ней отчитываться. Он у нас старший, столетний, к тому же у господина советника Рождественского с руки ест и специальные операции для его ведомства проворачивает - а гляди-ка. Оправдывается, как нашкодивший первокурсник. Даже интересно слушать - врет, не врет? Непонятно, что смешнее.
       - Проясните, пожалуйста, господин Муженко, - выговорила кобра как ядом плюнула. - Где вы нашли у нас самодеятельность? Вы внесли правки в типовой план операции, замкнули на себя всю координацию и испарились с места действия, поставив под угрозу курсантов и персонал училища, не так ли?
       "У вас" - это он напрасно, подумал капитан, этого варку тут не забудут. Он, конечно, заметил и оценил, что его назначают главным виновным, но не удивился и не возмутился. Чего еще и было ждать от этой сволочи?
       - Как где? - высокий господин посмотрел возмущенно, примерно как учитель географии, которому сказали, что Мыс Доброй Надежды находится в Англии. - Сначала этот ваш курсант, конспиролог доморощенный, потащил их в побег и напугал - у них на набережной приступ паники начался, между прочим, у обоих, с взаимной возгонкой, мне поэтому и пришлось их останавливать, у нее уже удушье... потом, - он раздраженно покосился на Ульманиса, - когда меня вызвали наверх, куратор группы, вместо того, чтобы доставить объекты по назначению и спокойно закрыть операцию, повез их невесть куда, к невесть каким коновалам, оставив всех в полном неведении.
       - Про коновалов я господину генералу так и передам? - спросил капитан и удивился своему голосу. Ожидал похмельной хрипоты, получилось что-то совсем иное.
       Мгновением позже он пожалел, что позволил себе это злорадство. Нужно было спросить "а где оно, назначение?", но момент уже был упущен.
       - Передайте, передайте. И еще от меня проинформируйте, что в следующий раз пациентов такого рода нужно немедленно переводить в нормальную человеческую больницу, где со всех сторон не будет пахнуть застарелыми господами офицерами. Азы же.
       Ульманис дослушал до азов, не шевелясь, а на "же" он стоял по направлению к господину Муженко с намерением сделать два шага и выполнить приказ господина подполковника. Шансы свои он оценивал уже не так мрачно и трезво, как часом раньше. В Закавказье ему доводилось иметь дело не с такими старыми, конечно, но эта тварь кабинетная - не матерый хищник, а...
       - Сядь, Коля! - рявкнула начальница. - Сядь, добром прошу!
       Капитан сел раньше, чем понял просьбу.
       - Я, возможно, - пожал плечами высокий господин,- сейчас несколько предубежден против "Омеги". Мне вчера, понимаете ли, пришлось объяснять, как так вышло, что в ходе нашей операции был вдруг задержан герой-ветеран этой доблестной организации, как будто я лично вовлекал его в противоправную деятельность... но вы сейчас сами наблюдали уровень реактивности, свойственный подразделению. Допустим, меня не было на связи, но кто мешал обратиться в мой НИИ за документацией?
       Капитан посмотрел на Стегонцова, тот сидел нейтральный-беспристрастный по самые красные уши, с поправкой на все способности Муженко к чтению не мыслей, но чувств, и все же капитану показалось, что внутри себя Александр Иванович просто содрогается от счастья. Столько вкусненького, сладенького - сплетен на год хватит!..
       - Господин Муженко, - сказала начальница. - Мы с вами давно и плодотворно сотрудничаем, глубоко вам признательны за всю оказанную помощь, но сейчас должна заметить, что вы ведете себя непрофессионально. - Ого, подумал капитан. - А теперь объясните мне, кто - Николай Борисович, вас я не имею в виду, конечно, - затеял проверку лояльности курсанта Габриэляна. Чья это инициатива?
       Господа и товарищи проштрафившиеся дружно молчали, заявляя о своей непричастности к затее, а кобра в директорском кресле обводила их таким взглядом, что Ульманису вдруг захотелось оправдываться, хотя где он, а где вчерашний курсант-рептилия.
       - Случайность, наверное?.. - выдавил Стегонцов, когда пауза затянулась.
       - Случайность, Александр Иванович, это что Габриэлян увидел вас и решил наверняка, что это все - ваша ответная любезность за выходку со шляпой! А мог бы принять всерьез, и что бы было?
       Так это было не всерьёз, вот это все... - изумился про себя капитан. Представить, как тогда должно выглядеть "всерьёз", он не смог - а вот господин Муженко и гражданин Стегонцов, кажется, могли - и эти мысли явно не вызывали у них восторга. У капитана еще меньше восторга вызывала мысль о том, что вот, господа и товарищи поиграли, что-то напланировали, где-то накосячили, и в итоге пара трупов совершенно гражданских лиц, если и натворивших чего, то на копейку, и даже не переведенных в соответствующую категорию. Но к такому он в Закавказье тоже привык.
       Капитана отчетливо тошнило. То ли детокс попался некачественный, то ли погода нынче какая-то стояла... не та, нелетная.
       Это значит, замечательно же получается. Все было хорошо, все шло по прекрасному, точному - в аппарате господина советника выверенному! - плану, и тут курсант-рептилия решил пошутить в ответ на, кто его там разберет, какие у него со Стегонцовым сложности, наверняка есть какие-то, а тут господина Муженко унесло высочайшей - самого господина советника! - волей. С курсанта спрос невелик, тем более, что расписался он в рапорте, будто спасал репутацию училища от анекдота "в графине он узнал свою мать", и вся эта суета и беготня вчерашняя - это, значит, ответная любезность. Получается, что во всем виноват кто? Во всем виноват капитан Ульманис, который вместо увоза объектов в неизвестном ему направлении проявил дурацкую инициативу и отвез их в известном, в лучшую в регионе специализированную клинику для подбитых "волной" людей. Там они и померли - наверняка по причине промедления и неверного выбора направления?
       Как пел один способный парнишка в Закавказье - "А дождик смыл кровь, да украсит сей факт праздник у нашей Вдовы".
       Вот оно как, Борисыч... скажи спасибо, если лично тебя в категорию "М" за все это не переведут. Он все-таки решил попытаться - перед начальницей и наверняка под запись же.
       - Скажите, господин Муженко, а куда надо было везти объекты?
       - В училище, товарищ капитан, - опять развел руками высокий господин, - между прочим, уже сколько... да, тридцать лет, моими стараниями имеется специализированный медпункт. Где регулярно, между прочим, восстанавливаются курсанты после ознакомления с механизмом действия "волны". Эмпатов среди них, конечно, нет, но люди с повышенной чувствительностью встречаются. Так что опыт у персонала есть. Зато никаких старших вокруг нет. Если вы не сочли нужным даже ознакомиться с рабочими параметрами учебного заведения, в котором преподаете, я умываю руки.
       - Ах ты ж трусливый кровосос, - выговорил капитан в надменную бледную морду сплошь из углов и плоскостей. - Ах ты ж сука гребаная! Да ты их так приложил, что я привез уже дрова!..
       Ульманис не надеялся, что даже из брошенного вслух под камеру обвинения в убийстве по неосторожности проистечет хоть что-то, хоть какая неприятность для долбаного варка. Не проистечет, господин Рождественский велит все замять как ничего не было, несмотря на полну коробушку медицинских данных в Донском. Он просто хотел, чтоб трусливая штатская сволочь, полезшая не в свой танк, попыталась напасть первой - и тем позволила Ульманису применить штатные средства защиты.
       Не вышло. Высокий господин покосился грустно и так же сказал:
       - Многоуважаемая Екатерина Матвеевна, а нельзя ли в нашей беседе как-то все же обойтись без... традиционных в этой среде коленных рефлексов?
       - Николай Борисович, - сказала начальница. - Вы не хотите извиниться перед господином Муженко?
       - Не-а. Не хочу.
       - И правильно, Коля, не извиняйся. - Кобра не смотрела на него, смотрела на высокого господина, и что-то такое между ними происходило, некий молчаливый обмен нелюбезностью. - Вы свободны, Николай Борисович.
       - Совсем?
       Его финальную реплику проигнорировали все, кроме Стегонцова, который изображал мимикой и жестами "ты что, идиот, извинись срочно!". Капитан мельком подумал, что по меркам Стегонцова - да и по любым меркам, - этим скандалом подставил его, как рекомендателя. С удовольствием подумал.
       Дверью капитан хлопать не стал. В основном, потому что не был уверен, что сможет - как-никак, гидравлический механизм.
       День снаружи стоял в пару вчерашнему - ясный, уже с утра теплый, сухой, но какой-то свежий, пахнущий не пылью, а зеленью и прогретым деревом и чем-то еще цветущим, с ночи. Почему-то капитан ждал, что улицы будут пустыми. Может быть, потому, что к такому солнцу, листьям и домам требовалась тишина, а может быть, потому что разноцветные гудящие пятна с теплой кровью в жилах не помещались в другую картину, оставшуюся за дверью.
       По дороге капитан вспомнил, что еще ему велели сделать, и о чем в пылу скандала он начисто забыл: забрать чипы. Пришлось отбивать сообщение Стегонцову с просьбой отправить курьером в "Омегу". Получалось дополнительное издевательство, но уже и черт с ним. Чипы нужны были для легализации недоношенного младенца, о существовании и здравии которого капитан догадался сам, как и о том, чем закончилось дело ночью, когда его просто не пропустили за ворота и послали домой или на ближайшую омеговскую "кукушку".
       Проехал еще километр и понял, зачем забыл: из-за Муженко. Пусть думает, что все умерли. Хрен ему, а не перспективная линия!..
       Господина подполковника Ульманис нашел не сразу, но без труда, по сивому шлейфу. Тот сидел на корточках возле клумбы и собственноручно пересаживал какое-то экзотическое растение в заранее подготовленную лунку. Капитан обозначил свое присутствие, оказавшись в радиусе шагов двадцати от высокого господина, дождался пригласительного жеста - в сотый раз удивился, как это у старших к рукам ничего не прилипает, ни грязь, ни кровь, - подошел поближе.
       - Ефим Иванович, - сказал он, понаблюдав за тем, как что-то темно-фиолетовое с серебристой подпушкой снизу, усаживается в землю, марсианская трава да и только. - Я хочу рапорт подать. На перевод во Владимир.
       Подполковник вывернул шею как сова, снизу вверх посмотрел на Ульманиса, не мигая на ярком солнце, и спросил:
       - Капитан, ты что... - Ульманис приготовился услышать "охуел", и приготовился объяснять и выкручиваться, но услышал взамен: - Проснулся?
       - Не знаю, господин подполковник. - ответил Ульманис. - Я... попробую.
      
       1) Лица с измененной физиологией.

  • Комментарии: 23, последний от 08/01/2017.
  • © Copyright Апраксина Татьяна, Оуэн А.Н. (blackfighter@gmail.com)
  • Обновлено: 28/04/2015. 247k. Статистика.
  • Повесть: Фантастика
  • Оценка: 5.50*6  Ваша оценка:

    Связаться с программистом сайта.