Апраксина Татьяна, Оуэн А.Н.
Порождения ехиднины

Lib.ru/Фантастика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
  • Комментарии: 50, последний от 23/01/2013.
  • © Copyright Апраксина Татьяна, Оуэн А.Н. (blackfighter@gmail.com)
  • Обновлено: 14/02/2011. 555k. Статистика.
  • Повесть: Фэнтези, Альт.история Pax Aureliana
  • Оценка: 8.12*11  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Девять месяцев спустя. Флорестийский филиал корпорации "Сфорца С.В." в режиме мирного времени. Революционеры спят, революция идет. Пока в один прекрасный день не обнаруживается, что шурин господина Сфорца находится в реанимации, а его старший сын - неизвестно где. И в кои-то веки политические противники тут ни при чем. В обоих случаях.


  • Порождения ехиднины

       Часть первая
       Если выпит сомнений сок,
       По рукам пробегает ток,
       На губах, в вопросе открытых,
       Ядовитый пророс цветок -
       В час, когда границы размыты,
       Дух и плоть легки на подъем,
       Если дом тебе не защита -
       Выйди ночью, встань под дождем!
       Канцлер Ги (Майя Котовская)
      
       Диего де Инестроса, генерал Сообщества Иисуса
       14 декабря 1456 года, Саламанка, королевство Толедское
      
       На двух пюпитрах - две стопки бумаг. Та, что справа, пожелтела от времени, чернила выцвели и, кажется, пахнут пылью. Это не оригинал, это копия, но копиист старался тщательно воспроизвести все, включая мельчайшие особенности почерка. Графология - глупость и суеверие, но, тем не менее, то, как человек пишет, говорит кое-что о строе его мыслей. Этот лист - болтун. Ровные строчки, большие пробелы, одинаковый отступ, четкий почерк, романский шрифт - без завитушек, но и без излишней смазанности. Читателю должно быть легко. То же относится и к излагаемым мыслям. Все просто, понятно, внятно. И в самой этой простоте - какое-то тихое изящество, щегольство. Будто автор улыбается, слегка, краем рта: "Да, это была сложная проблема. Над ней веками ломали головы. А теперь все расписано по пунктам, можно брать и использовать."
       Копию эту сделали почти сто лет назад с оригинала, переданного в Орден Проповедников. Оригинал, может быть, уничтожен, может быть - спрятан еще надежнее копии. Может быть, просто пришел в негодность.
       Сколько копий было снято с "ромской рукописи" - никто не знает. Если есть одна, то могло быть две, три и четыре. Сколько братьев Ордена, помимо копиистов, ознакомилось с этим документом? Кто может сказать точно, если данная копия не передана законным путем, а попросту украдена? Удивительно уже, что сама рукопись оказалась не легендой, не вымыслом, а грустной реальностью. И, чтобы в этом удостовериться, потребовались всего-то сто лет, серьезные осложнения у Ордена в Аурелии - впрочем, у Сообщества ничуть не меньшие, - и очень много золота. То есть - почти ничего.
       Не смешной "Некрономикон", не арабские колдовские песнопения, неблагозвучные, но в целом безобидные, не алхимические трактаты, зашифрованные в пять слоев, а потому бесполезные для всех, кроме автора, не трактаты чернокнижников, описывающие вещи вредоносные, но известные... "ромская рукопись". Знаменитая работа великого инженера, химика и врача, решившего проверить, есть ли зерно истины в суевериях дьяволопоклонников - и составившего по результатам нечто вроде учебника. Вернее даже, вроде букваря.
       Результаты проверки - слева, на втором пюпитре. Новая бумага, яркие глянцевые чернила с изумрудным отливом. Модный почерк с растянутыми вертикальными линиями и резкими росчерками. Модный лет тридцать назад, когда писавший учился, с какой силой нажимать на перо и когда отрывать его от бумаги. Старательно учился - навык сохранился до сих пор.
       Почерк, бумага, пюпитр, история, биография автора, способ, которым рукопись попала в Сообщество - все это лишь от нежелания впустить в свой мир то, что написано глянцевыми чернилами. То, что уже прочитано вчера вечером и к утру не изменилось ни на завитушку.
       Покойный и правда был слишком хорошим ученым. Слишком. Потому что талант был нужен ему только на первых стадиях - чтобы сделать открытие и чтобы понять, что именно он открыл. А вот результатами мог пользоваться любой. Кто угодно. Человек без грана таланта - к магии или к чему-либо еще. Не совершая преступлений. Не нарушая ни единого церковного закона. Не переступая через себя. Результаты проверки были однозначны - подопытные приносили в дар свое страдание или удовольствие, и в ответ на это совершались чудеса. Надежно.
       С ними даже не случалось ничего сверх обыденного. Доброволец, вызвавшийся испытывать на себе рецепты рукописи, после третьего опыта категорически отказался продолжать, объяснив это тем, что искушение властью, всемогуществом и улучшением всего сущего по персональным лекалам пока что подвластно ему - так не хотелось бы, чтобы стало наоборот. Испытание властью, обычное дело; другой мог бы и сорваться - но это человеческий путь, а не дьявольский.
       Мгновенное заживление нанесенных побоев и ран. Вызванный в середине лета в Толедском королевстве местный снегопад. Воскрешение скончавшегося двое суток назад брата. Все документировано, тщательно описано и подтверждено внимательнейшими исследованиями.
       Все тем более заслуживает доверия, что с воскрешением не получилось ничего хорошего. Бывший покойник получил обратно все низшие, животные функции и память, но оказался начисто лишен чего бы то ни было, напоминающего волю... или личность. И пока братия решала, что с ним теперь делать - мирно умер сам, кажется, подавившись воздухом. Результат в определенном смысле радовал, поскольку из него следовало, что власти над душами магия не имеет и вообще принадлежит к сфере естественной, просто плохо изученной...
       Естественная вещь, творимая Сатаной по просьбе людей - в обмен на боль и страдание... или вожделение. Все стройно, логично и безупречно. Действительно, отчего бы одному из мятежных творений Господа, бывшему служебному духу, которому была дана немалая власть над материальным миром для воплощения Божьей воли, и не до конца лишенному того прежнего могущества...
       ...а отчего бы одному бестолковому творению Господа, возглавившему Сообщество Иисуса лишь потому, что Господь попускает твориться всякому несуразию, не перестать думать о второстепенном и не срочном, и не обратиться к действительно важному? Рукопись есть, есть и копии с нее. Одну копию удалось заполучить Сообществу... кстати, в исследовании рецептур принимали участие пятеро.
       Мы раскрыли ларец Пандоры. Раскрыли и выпустили в мир несчастья, болезни и беды. Нужно принять решение. Нужно. И неважно, что ошибку сделали не мы, а братья из Ордена Проповедников - когда не уничтожили документ и не заткнули рты всем, кто знал о нем. Неважно, что. Неважно, кто. Неважно, почему. Важно - фитиль уже зажжен.
       Пожилой человек - от прежних занятий у него осталась только осанка, это не выбивается ничем, - аккуратно перекладывает страницы. Самый конец правой, старой рукописи. Вот этот эксперимент они не ставили.
       "Мне представляется, что магию - стремление изменить мир желаемым образом, путем прямого или опосредованного приложения чистой воли - нельзя истребить совершенно. Можно скрыть от профанов принципы и самые действенные средства, однако все, что было некогда известно, может быть и будет открыто заново, свидетельством чему эта рукопись.
       Однако, по моему мнению, надежная защита все же существует. Это неверие. Достаточно убедить людей, что колдовство - бессильно, и они станут преследовать свои цели на иных путях."
       Проверим, возможно ли это. Другого выхода у нас нет.
      
       Максим Щербина, заместитель по внешней безопасности руководителя флорестийского филиала корпорации "Sforza С.В."
       14 декабря 1886 года, Флореста, Терранова
      
       Чайник - из добротной керамики, стенки в палец толщиной. Основательный и надежный, как его создатели. Хорошо, что из керамики - в Японии делают и металлические чайники, весят они куда как много.
       Когда такая штука, запущенная меткой рукой, влетает ровно в плечевой сустав, думаешь только две вещи: хорошо, что керамика. И хорошо, что кабинет оформлен в минималистcком стиле. Стол большой, ноутбук нужен, ни кресло, ни ковер далеко не забросить.
       - Почему я должен выбирать, кто из вас прав?!
       Нипочему. No reason. Потому что выбирать не надо. Прав, по умолчанию, родственник. Даже не потому, что он-то не ушел своими ногами, и не потому, что он не сопротивлялся. Потому что он - близкий человек, член семьи.
       - Я вам говорил, что его не надо, нельзя слушать, да? Вообще - нельзя!
       - Да. - И еще нужно помнить, что "господин Сфорца" вслух произносить не следует. Обычно и не хочется. Сейчас не тот случай.
       Привык, что можно себе доверять. Расслабился. Повадился кувшин по воду ходить - а голову сломил, вернее сломал, другой.
       - Да? Так какого ж вы черта? Вот какого черта вы мало что затеяли с моим шурином беседу на отвлеченно-философские темы, так еще и слушали, что он несет?
       - Он хотел обсудить со мной телерепортаж.
       - У вас слишком много свободного времени в течение рабочего дня? Вам есть когда обсуждать новости с Антонио? Я исправлю это положение дел. А вот как исправить то, что вы, как сущий младенец, тащите в рот любую гадость? Без разбора, включая ядовитых пауков и змей?
       Никак. Не тащил в рот, не пытался даже. Наоборот, когда хоть немного понял, о чем говорит синьор Антонио да Монтефельтро, шурин работодателя, владелец заводов, газет, кораблей и всего такого прочего, то постарался приравнять его ко все еще бубнящему телевизору на стене столовой. Шум и шум. Удивительно, но не получилось даже с телевизором - и свежепойманный маньяк, специалист по подросткам, время от времени вклинивался в монолог.
       Признательный - исполненный добровольных признаний - маньяк и синьор Антонио пели дуэтом, точнее, маньяк служил для синьора основной темой и толчком к вариациям и импровизациям. Наверное, это была джазовая композиция. Черт ее знает. Максим не любил джаз, от него он быстро начинал чувствовать себя механизмом, рассыпающимся на составные части.
       Как сейчас. Комната основательно плыла, пол плясал под ногами как палуба. Вот ты какая, морская болезнь.
       - Я не хочу даже знать, что именно он там наговорил по мотивам репортажа - кстати, о чем был репортаж? Дайте-ка угадаю, о поимке Доктора Моро? - дожидается кивка... кивок - большая ошибка; продолжает: - Я хочу знать, как вы ухитрились приложить это к себе!
       А действительно, как? Вот вещал наш белый айсберг прохладным убедительным голосом, что все эти маньяки и прочие носители личностных расстройств - имя же им легион - совершенно неинтересны. В подоснове лежит банальная душевная лень и отсутствие доброй воли. Нет такой клепки в голове, отсутствие которой нельзя было бы как-нибудь скомпенсировать. Если преступник этого не сделал, значит не хотел приложить нужное усилие, других причин нет. А при наличии минимальной воли, можно горы свернуть - да вы хоть на себя посмотрите...
       - Триста лет судебной психиатрии идут лесом... - пожал плечами Максим, залпом допил сок и демонстративно прибавил звук: синьор Антонио мешал слушать цветистые рассуждения позирующего перед камерой Доктора Моро, серийного убийцы, который орудовал во Флоресте лет восемь. Три года назад у полиции появились новые сервера - и оказалось, что в стране действует серийщик. Il Dottore Moro - или El Doctor Moro, как прозвала его пресса.
       Акция протеста успеха не возымела. Негромкий вроде бы да Монтефельтро мастерски перекрывал мощные динамики здоровенной плазменной панели. Разрешение у нее было посредственное, маньяк, раза в четыре больше себя самого, расплывался и шел пятнами, а теплом тянуло - обогреватель позавидует...
       Максиму, в отличие от да Монтефельтро, криминологию преподавали - пусть по верхам, но преподавали, и серийные убийцы в программе были тоже. Поэтому его куда более привлекал телевизор: практика все-таки. Одно дело - слова на бумаге, другое - живой и подвижный представитель типа.
       Подвижный - и охотно делящийся опытом. Вот, даже глаза затуманились. Понять никто не мог, зачем это ему - нервные узлы жертвам всякой химией заливать, органы удалять или трансплантировать... это помимо всего прочего. А ему, оказывается, просто нравилось. Рассказывает, пальцами шевелит. Объясняет - про убожество современной скульптуры, про вызов времени. Что-то с Доктором Моро странно. А показывают только лицо и руки, которыми он помогает себе объяснять. Все, что ниже подбородка - стонет и плачет. Видимо, вдохновенно билось о ботинки полиции.
       - Он же все знал, - продолжает да Монтефельтро. - Только ни разу не попытался перевести знание в действие, в поведение.
       Энергичная, ритмичная речь. Так и ждешь, что синьор Антонио сейчас начнет в такт размахивать вилкой или салфеткой. Не дождешься. На жесты оратор скуп.
       - Экспертиза разберется, знал или не знал. - Жаль только, что у нас институт судебной психиатрии пребывает в состоянии "два ежа и белка". Отправят в Толедо, видимо.
       - Помилуйте, - усмехается айсберг, который не подтаял даже в рестийской жаре, - что может сделать экспертиза? Доказать, что он не понимал, что трансплантация органа в домашних условиях неизбежно приведет к смерти? Вот как делать трансплантацию - понимал, а что получится - не понимал? Глупости, Максим. Не желал понимать - слишком уж хотелось поиграть в живых кукол. Среди таких, как он, есть и просто дураки. Так они и за художества по телу не берутся. Они простые преступления совершают, на своем уровне, на том самом, где тоже все понятно. Взял молоток - и убил хозяйку ломбарда. Не нужно быть философом, чтобы не понять, что тут плохого. Или тот же покойный Личфилд, которого вы инфарктом накормили. Он не мог не знать, во что обходятся другим его истерики, но не знал, потому что не хотел.
       Максим широко улыбнулся, проглотив приятнейшее воспоминание и нежные чувства к напомнившему. Да, накормил. Правда, не инфарктом - а всего лишь публичной демонстрацией подвигов, на весь мир, в прямом эфире. Знал ли он тогда, чем на самом деле кормит мистера Личфилда? Не мог не знать, что пожилой человек с лишним весом, с определенным характером подобного конфуза скорее всего не переживет? Не мог не знать, но не знал, потому что не хотел. Так по логике оратора и получалось...
       Улыбаемся и машем.
       - За всем этим стоит только недостаток воли к добру. Ничего более. А поскольку такая воля является обязанностью всякого члена социума, то не нужно придумывать никаких иных преступлений, обстоятельств и мотивов. Дело только в нежелании проявить волю и увидеть неприятное для себя, но необходимое.
       Айсберг уставился на стенку и принялся цитировать по памяти:
       - Естественный порядок начинается там же, где и воля к нему - внутри человеческой личности. Только приведя свой собственный внутренний мир в соответствие традиционной иерархии естественного порядка, человек может обрести целостность, необходимую для успешных действий в окружающем мире. Инстинкты, чувства, эмоции, память и соображение должны быть подчинены воле, воля - цели. Такова традиционная иерархия внутри человека. Узнаете? Это ваш соотечественник, между прочим, - поведал синьор Антонио, словно это должно было быть важно. - Или вот, великолепно там же сказано: "Справедливость принципа взаимного служения более или менее чувствуют все люди. Но немногие способны понять, что служение не унизительно, хотя и подчеркивает нашу зависимость. Дело в том, что мы в равной мере зависим друг от друга, и это одна из самых главных истин жизни. Вопрос лишь в том, добровольно ли мы следуем этой истине, сознавая ее справедливость, или видим в ней нарушение эгоистического стремления "получать больше, чем отдавать". Только добрая воля к взаимному служению реально объединяет людей между собой, рождая здоровое и жизнеспособное общество." Понимаете, в чем дело? Эти люди - те самые эгоистически устремленные личности. Вот вам и вся экспертиза.
       Доктор Моро тем временем объяснял, почему он не выставлял свои творения на общее обозрение, а пытался спрятать или уничтожить тела - оказывается, умершее произведение искусства теряло для него значимость. Эта мысль показалась Максиму неожиданно здравой. Обычного человека Максим просто уронил бы на пол, зафиксировал и спросил - какой недостаток воли мешает ему встать. Но синьор Антонио был произведением искусства.
       Очень яркий человек. Очень эргономичный. Безупречная инсталляция аксессуарами и атрибутами по биологической оболочке, а внутри несколько мощных процессоров и... что-то лишнее. Мухомор, бабочка или... саперная лопатка. Та самая толика безумия и нелогичности, которая нужна картине или поэме, чтобы преодолеть грань между поделкой и творением, как это объясняли на лекциях по теории искусства. Слава усиленной программе: теперь можно опознать таковое.
       - Вот, слышите, - указал перстом в телевизор да Монтефельтро. - Чистейшей воды эгоизм. Сделал для себя живую игрушку, сломал и зарыл. Заметьте, зарыл - а не оставил там, где легко найти. И улики за собой подчистил. А можно было бы, например, создавать мобайлы, да хоть из анатомических манекенов. А попросить о помощи - остановить его в его устремлениях, если уж самому трудно себя придержать и переориентировать - еще проще, психиатры в этой стране все-таки есть. Но для этого нужно произвести над собой небольшое, но такое неприятное для подобных людей усилие... признать, что с тобой что-то не в порядке. Согласиться, что ты перед кем-то за что-то отвечаешь. - Да Монтефельтро покачал головой. - На самом деле, это все поправимо. Не так уж трудно научить людей следить за собой, если начинать достаточно рано. Конечно, это не дело одного дня и еще год-два назад такой проект никто бы не пропустил, но учитывая масштаб нынешних перемен - кто заметит еще одну подвижку?
       Репортаж закончился, начались столичные новости культуры.
       - То есть, - переспросил Максим, - вы предлагаете с детства учить людей подчинять инстинкты, чувства, эмоции, память и соображение воле, а волю - цели?
       - Ну разумеется, - обрадовался синьор Антонио. - Согласитесь, что вам самому было бы куда легче, если бы до вас донесли эту простую истину еще в детстве? Вы бы не потеряли столько времени. Обучать воле к добру, как языкам, нужно с раннего возраста.
       Мысль о том, что этот счастливый человек сравнительно недавно уже спровоцировал одну революцию, Максима посетила. Но потом. А в тот момент он только осознал, что стены помещения почему-то накренились в разные стороны, окно выгнулось внутрь - и вообще геометрию нужно было срочно спасать.
       - Я хочу знать, как вы ухитрились приложить это к себе!.. - Ах да. Я не там. Я уже здесь. И нужно отвечать, благо, окончательно ясно - как.
       - А мне прямо заявили, что все мои приключения продолжались до тех пор, пока я не начал тренировать в себе волю к добру, - развел руками Максим. Еще одно упущение: плечо нецензурно выбранилось.
       Франческо тоже высказался - и был для романца на диво экспрессивен, но родной язык Максима - совсем другое дело.
       - Я вас понимаю... но убивать-то зачем? Дали бы раз-другой в орудие насилия, то есть, в органы речи - и все.
       - Я не хотел его убивать. Я хотел, чтобы его не было. - Господи, что это я такое изрек?..
       - Это ново. - Франческо замер, будто налетел на воздушную стену. - И невозможно же... время - это условность, но материя-то делится, да? Куда вы ее денете, чтобы сделать бывшее - небывшим? И еще точечно. Бред - даже хуже того, что вы мне только что излагали.
       Стены плыли, пол качался, корабль по имени кабинет двигался в неизвестном направлении. При морской болезни - откуда, с какой стати, с пяти лет в самую мерзкую зыбь на лодке ходил... - блевать полагается за борт. За борт - это за дверью, когда отпустят. Улыбаемся - и не машем, не киваем...
       - В общем, запоминайте. Не запомните со второго раза, я не знаю, что я с вами сделаю. - "Не знаю" тут обозначает не угрозу, а именно незнание. Не придумал еще, но обязательно придумает. - Не слушайте моего шурина. Ни при каких обстоятельствах. Как только он начинает философствовать - делайте что хотите, хоть бейтесь о стенку головой. Он так генерирует идеи, причем не в той области, о которой говорит. А если что, его найдется кому убить, помимо нас с вами.
       - Aye, aye, Sir! - Короче и гласных меньше.
       - Так, - Франческо мутной тенью - ибо мутит от этого слишком быстрого скольжения чего-то синего и серого на фоне лазурной панели, - оказывается очень близко, смотрит в глаза. Там тоже лазурное, желтое, красное. Опять мы не спали пару суток? - Это вас Антонио по голове?
       - Нет. Охрана.
       Охрана. В столовой. У синьора Антонио хватило ума - или еще чего - не вступать в драку. Если бы он сопротивлялся, он бы, наверное, умер, никакая охрана не успела бы. Это даже не прокол, это неизвестно что такое. По гражданскому законодательству это немотивированное нанесение телесных повреждений то ли средней тяжести, то ли и вовсе тяжких, соответственно, от 4-х до 7-ми. А по корпоративному - нет, это мы даже представлять не будем... тут мне защита не нужна.
       - Значит, охрана.
       - Они со мной как-то очень осторожно обошлись.
       - Так. Ну-ка встаньте. М-да. Один момент... - мобильник вибрирует в нагрудном кармане. "Да? Конечно, заходи". - Так, сейчас вас проводят в медпункт.
       - Не надо, я сам. - Вот только постороннего - комплекс незнакомых запахов, интонаций, движений, ощущений - сейчас и не хватает...
       - Шагом марш!
       Отвечать нет смысла. Кивнуть нет сил. Встать - и не на раз-два, а на медленные двадцать, каждое движение отдельно. Снаружи ничего не видно, снаружи все это выглядит очень хорошо, плавно, текуче. Повернуться. Выйти. Закрыть за собой дверь. Не напугать ни одну секретаршу. Вспомнить, где медпункт.
       И за первым же поворотом - огибая угол по широкой внешней дуге - обнаружить синьору Паулу с нехарактерным для нее зеленовато-серым цветом лица. Жабья шкурка такая... Жаб Максим очень любил, но с чего бы Пауле вдруг?.. А, да. Антонио же ее муж, и любимый муж притом.
       - Здравствуйте, Максим, - говорит она. Обычно она говорит "привет". - Хорошо, что я вас встретила. - "Хорошо" - это в смысле далеко не ходить, дабы доделать то, что не доделала охрана?
       Это пожалуйста. А в медпункт потом и сами отнесут, если будет что. Ну... свой морг у нас тоже есть.
       - Я в вашем распоряжении.
       - Максим, Антонио пропал.
       Кто? И главное - как? Уполз из Urgencias?
       - Младший Антонио, - поправляется Паула. - Мой на месте. А он не вернулся из города. И телефон отключен. Он никогда не отключает телефон, Максим.
       - А охрана что?
       - Он сбежал от них сорок минут назад. Это уже не первый раз, ему непривычен такой контроль, да и он очень хорошо усвоил, что такое здесь статус племянника Франческо. Они искали, звонили - он, конечно, не брал трубку. - Паула идет по направлению к кабинету брата, Максим, разумеется, сопровождает. - Мне не сообщили, идиоты... это не ваши идиоты, это наши. Когда сообщили, я сразу позвонила - со мной он не стал бы играть в городского герильеро... телефон уже был отключен. Минут пятнадцать назад. Может быть, это все просто такие шалости, и я напрасно паникую?
       - Все правильно, - твердо говорит Максим. - Паниковать не нужно, а поднять тревогу нужно.
       Плыть необходимо, а жить обязательно.
       Он аккуратно подхватывает Паулу под руку. Получается.
       - Давайте лучше ко мне. От меня удобнее. Если это ложная тревога, прекрасно.
       Безопасность детей - дела да Монтефельтро и их службы. Но Флореста - территория Сфорца. Обычно всеми дипломатическими тонкостями занимается синьор Антонио... но он вряд ли сможет это сделать даже завтра. Добродетель сама себе награда, а порок сам себе наказание.
       Синьора да Монтефельтро - самая разумная женщина в этом здании, этом городе и этой стране. Пятнадцать минут - то время, что нужно, чтобы дойти от апартаментов их семейства до кабинета брата. Выслушала рапорт, перезвонила - и немедленно отправилась принимать меры. Не стала ждать, не бросилась в город, не предупредив, не сделала еще множество вещей, которые сотворили бы здешние обитатели.
       Сидит на краю кресла, сложив руки на коленях, и только по побелевшим костяшкам понятно, что она напряжена до предела. Должно быть, наличие четверых детей вырабатывает привычку контролировать не слова, не голос, не жесты - самоощущение. Платье-рубашка цвета хаки, плетеные из ремешков сандалии. Кажется, что они с предельно чопорным и всегда затянутым в костюмы-тройки мужем из разных миров...
       - Сейчас мы запустим стандартную поисковую процедуру. Полиция Флориды плюс наши силы в городе. Если молодой человек прогуливается по крышам или угодил в какое-нибудь происшествие, его обнаружат в течение получаса, - объясняет Максим. - Помимо всего прочего, здесь он смотрится как белая ворона, так что пропустить его не смогут даже самые подслеповатые постовые. - Говорить, спокойно и с улыбкой, объяснять, не волноваться самому...
       - Естественно, одновременно мы снимем все данные у ваших людей, это позволит нам определиться с возможными маршрутами, намерениями, компанией. И я подниму синьора Анольери. Он заведует внутренней безопасностью и у его людей, конечно же, отработаны стандартные процедуры на случай похищения и всего прочего. Отработаны хорошо, практики было много. Поначалу и "Черным", и всякой идейной и безыдейной шушере помельче казалось, что персонал компании - это такие глупые ходячие деньги, они же средство нажима - только подбирай.
       Это ошибка. Паула сжимается на краешке кресла, ее делается очень мало - а плотность резко повышается. За этим должен следовать взрыв... или образование черной дыры? В чем дело?
       Слово "похищение". Покушение уже было в прошлый приезд. Черт. Черт, черт и черт... работай головой, кретин, сначала головой - а потом языком!..
       - Должен признаться, что с инопланетянами мы пока еще не сталкивались. Опыта совершенно нет, - Максим делает скорбное лицо. - А кроме инопланетян в нынешней обстановке быть просто некому, остальных мы давно вразумили. Но если я ему не позвоню, мне придется потом долго объяснять, почему я этого не сделал.
       Тут Пауле все понятно. Дело не в аппаратных скачах, а в том, что синьор Анольери может решить, что ему не доверяют.
       - Ох, - говорит женщина. - Вы меня поймали на пути к Франческо...
       - Он бы все равно вызвал меня. К тому же он работает. - Хочешь соврать правильно, скажи половину правды.
       Три минуты. Проверить всех, включая детей. Самый маленький - здесь. Двое средних на море. С Алваро. В полном порядке. Вернуть.
       Пять минут. Каждый полицейский во Флориде и окрестностях получил сообщение с перечнем примет Антонио-младшего. 13 лет, высокий, худой, волосы белые, кожа белая - тут уточнение, именно белая, как бумага - глаза серые. Явный европейский акцент. Одет в джинсы, белую майку и сандалии. Кожаный рюкзак.
       Десять минут. Город насквозь простреливается внимательными глазами профессионалов. Проверяются больницы, полицейские участки, морги. Полицейские опрашивают встречных подростков, уличных попрошаек, охрану парков, спортивных комплексов и кинотеатров.
       Пятнадцать минут. Люди Анольери выдвигаются на узловые транспортные пункты. Охрана допрошена, информация получена, отдел внутренней безопасности начинает прорабатывать все камеры и следящие устройства в районе пропажи. И в смежных. На всякий случай.
       Двадцать. Двадцать пять. Тридцать. Тридцать пять.
       Все.
       Объявляем общую тревогу. Вторая степень. Версия: похищение. Первая степень будет, если проявится похититель.
       Со стороны - для Паулы - ничего не изменилось. Просто еще несколько строчек вбито, несколько галочек в окошках интерфейса расставлено, а Максим может дойти до холодильника, взять банку стимулятора, вылить в кружку, всыпать туда две стандартных дозы гуараны и проглотить залпом.
       - Простите... - невежливость была совершенно намеренной, чтобы быть вежливым, нужно топливо. Но извиниться необходимо. - Что вам предложить?
       - Это коричневое - то, что я думаю? Тогда, пожалуйста, мне все то же самое, только одну ложку.
       Да, конечно же. Ей тоже по роду профессии время от времени нужна ясная голова, когда естественным путем взять ее просто неоткуда.
       Налить, смешать, предложить.
       - Его украли?
       - Пока - вряд ли. Но тут лучше перестраховаться сейчас.
       Я болван. Безголовый совершенно болван. Нужно немедленно позвонить в Лион.
       Глава антикризисного комитета Мирового Совета - второе лицо на планете. Или первое, как посмотреть. По крайней мере, председатель Совета без его слова шагу не ступит. Год назад глава комитета, мистер Грин, тогда еще сеньор Эулалио, консультант "Черных бригад", спланировал похищение тогда еще не жены господина Сфорца... успешно спланировал и идеально осуществил, нигде ничего не зазвенело. Мистер Грин лучше прочих знает, как эффективно похитить человека корпорации. Это раз. Два - у него могли быть коллеги, знающие эти способы. Три - он лучше остальных разбирается в политических потоках. Если это не дело рук местных, а подарок из Старого Света, то он предупредил бы... если бы знал, но вот тенденцию мог и подметить, даже не понимая еще, что именно видел.
       Или сможет вычислить постфактум. Или хотя бы подскажет, куда смотреть.
       Но для этого разговора нужен пустой кабинет и очень, очень хорошо работающая голова. А вот сообщение - небольшое, аккуратное, со сводкой, под соответствующим грифом и со всеми слоями шифровки - можно отправить прямо сейчас.
       Дать время прочесть, прикинуть, подумать. Может быть, что-то проверить. Охрана спохватилась вовремя и Паула спохватилась вовремя. Время пока есть. Даже если это похищение, время пока есть.
      
       Доктор К. Камински, ведущий криминолог Полицейского управления Флориды
       14 декабря 1886 года, Веракрус де Санта Мария, Флореста, Терранова
      
       Ровно в тот момент, когда Кейс въезжает в городок, ослепительное солнце сменяется темно-серыми сумерками, а на крыше автомобиля затевает тур чечетки взбесившаяся лошадь.
       Ливень. С градом. Хляби небесные разверзлись, а дорога на глазах начала превращаться в хляби земные. Полицейская машина, до того бодро бежавшая по грунтовке, начала сбавлять скорость и вязнуть в почве. Метров за пятьсот до участка она затонула окончательно, погрузившись в раскисшую за минуты землю так, что пассажирскую дверь пришлось тянуть снаружи и толкать изнутри. Ноги проваливались по середину голени. Поверить, что полчаса назад земля была сухой, звонкой и растрескавшейся, как старая глиняная кружка, было невозможно.
       Какая подлость. Когда за преступника играют местные власти, соседи, члены семьи, группировки - это еще понятно, но природа?! Нужна была жаркая сухая погода, и она же продержалась до последнего. Нарочно выжидала, чтобы испортиться прямо на глазах. Назло. Ливни пришли на неделю раньше графика.
       Но это не значит, что они вот так же, раньше графика, и закончатся. Или что они закончатся вообще. Кейс пьет горячий чай с местной настойкой, настойки в нем больше, чем чая, это достоинство, ест бутерброд с солониной - предпочитая не думать, кого или что они тут солят - и рассматривает местных служителей закона. Лица у них длинные от тоски. Мало того, что дожди. Мало того, что по такой погоде собаку из дому не выгонишь, а преступник и сам не пойдет - тем более, что до сих пор он убивал только по жаре... если это и правда серия. Так еще и придется неизвестно сколько времени провести с доктором Камински. А характер доктора Камински всей стране известен и вряд ли успел исправиться за последние сутки. Кейс производит внутреннюю инвентаризацию себя - нет, решительно не успел.
       Доктор Камински в очередной раз берет со стола кружку - и заезжает себе по зубам, а чай выплескивается на колени, на грубую доску стола. Координация тоже не успела улучшиться. Дорога, перепад давления, температуры и влажности не способствуют. А у полицейских не хватает ума сообразить, что не надо, не надо, не надо!.. наливать чашку всклень горячим, сладким и крепким. Идиоты. Или это специально?
       Дышать нечем: воздух и вода взогнались в единый плотный пар. Думать нечем - голова в сухом прошлом этого забытого Богом угла, в документах по делу, в багажнике полицейской машины, отдельно от тела.
       Три девочки. Очень разных - потому и спохватились не сразу. Возраст в разбросе от восьми до четырнадцати, но четырнадцатилетняя была с примесью ниппонской крови, небольшого роста... и с длинными волосами, а здешние девочки-подростки таких уже не носят почти, мода добралась и сюда. Все убиты во второй половине дня, в двух случаях точно неизвестно, когда, в первом тело обнаружили почти сразу, случайно. Все задушены. Все оставлены на открытых местах.
       Еще вчера можно было посетить каждое место преступления примерно в то же время, когда происходило убийство. Постоять, послушать. Поснимать. Прогнать на расстояние пяти километров все это полицейское унылое длинномордие, посидеть в тишине. Теперь - бесполезно, бессмысленно и безнадежно. Пошел дождь, все изменилось. Теперь здесь еще и страшно распаковывать фотокамеру и ноутбук. Придется, конечно, но следовало позаботиться о водонепроницаемых чехлах.
       - Мне нужен обогреватель. - Кажется, в этой деревне это слово прозвучало впервые в жизни. Во Флориде его знают. Здесь - нет. И правда, зачем, если тут температура не опускается ниже +20? Идиоты. Ну идиоты же. Тут не воздух, а баня, прежде чем включать аппаратуру, нужно просушить комнату.
       - Мне нужен обогреватель. Я не стану из-за вашей глупости гробить ценную технику, а в этой комнате она проработает... от пятнадцати минут до получаса. За новой придется посылать вертолет.
       Что бы им еще такого сказать? Про вертолет - сущая правда. Машины по грунтовой дороге уже не пройдут. И еще дня два не пройдут. И если встанет выбор: тащить на плоскогорье вертолетом новую электронику или возвращать обратно доктора Камински, то господин Дельгадо, если его уже выписали из больницы, трижды предпочтет посылать хоть по ноутбуку в день. А если еще не выписался - то тем более.
       - А-а-а! - радуется невесть чему форменный дебил. Бесформенный - в клетчатой рубашке и сандалиях из какой-то лозы - дебил кивает: - Жаровню. Чтоб сухо было. Да, доктор?
       Момент истины, как говорится.
       - Да. Комнату, где не течет ни сверху, ни снизу. С дверью с замком и ставнями. С нормальной розеткой и живым удлинителем. Ясно?
       - Это, - переглядываются бесформенный и форменный, в кителе на голое тело, - получается кабинет начальника.
       - Великолепно! - радуется Кейс. - То, что надо! И кровать туда поставьте. Трехспальную. - доктор Камински выдерживает паузу. - Шучу. Двуспальной хватит.
       - Ну... - оба мнутся, - нужно спросить.
       - Спрашивайте. Спрашивать можно. - милостиво отвечает Кейс. - Если откажет, напомните, что я старше по званию.
       А вот это как раз глупости, на которые можно купиться только в такой глуши. Доктор Камински - гражданский специалист. Иначе бы Дельгадо не проглотил, фигурально выражаясь, все эти осколки в собственной спине, а применил бы административные меры. Но при разбирательстве с гражданским лицом всплыли бы и те слова, которые Дельгадо сказал, прежде чем пробить стену, и, что важнее, причины, по которым он их сказал. Доктору Камински тоже пришлось бы солоно, но доктору Камински светил бы срок на общественных работах за хулиганство и членовредительство, что всегда пожалуйста, а вот карьера Дельгадо на том могла и закончиться.
       Господин Аболс решил проявить гуманизм и отправил Камински к пернатому змею на рога, а Дельгадо - в госпиталь корпорации, по знакомству. Доктора Камински к господину Аболсу не пустили - ни лично, ни по телефону. Их высочество Карл Первый Флорестийский, наместник герцога Сфорца во Флориде, счел, что и служебная командировка - по делу, а не для составления фоторобота и психологического портрета фетишиста, ворующего носки с веревок - предельная милость. Так что нечего, нечего...
       Но если уж работать, то и обстановка должна быть рабочей - в пределах плоскогорья, дождя и местного идиотизма. Сухо, тепло - и так далее.
       И тихо. Главное - тихо.
        - Давайте, - говорит Кейс. - Марш к начальнику за разрешением и ко мне с ключами. Мой чемодан в багажнике. С кроватью можно разобраться и потом, но до вечера - обязательно. Чем быстрее я начну, тем быстрее я уеду.
       Кровать - это необходимость. Когда работаешь больше суток подряд, качество падает. Нужно спать. И предмет должен быть перед глазами, иначе забудешь.
       И только лежа можно пользоваться ноутбуком больше десяти часов подряд. Все остальные позы - себе дороже. Не исключено, что господин Дельгадо скоро поймет, почему, если уж нельзя постелить на полу в участке коврик (почему нельзя? несолидно, видите ли) - то не нужно хамить сотрудникам после того, как они очень долго и чинно сидели за обычным столом на обычном, даже не эргономичном от слова "совсем" стуле. Поймет на своей шкуре. Может быть, тогда и напольные коврики для сотрудников войдут в обычай.
       - И да, - вспоминает Кейс, - у вас тут наверняка можно купить лист. За это я заплачу, по такой погоде - даже по городской цене.
       Лист коки - приятный мягкий стимулятор, не хуже хорошего зеленого чая, которого здесь днем с огнем не найдешь. Я раскатаю это дело, - думает Кейс, - я раскатаю этого урода в здешнюю тортилью. Или нескольких уродов, если это не серия. Я вернусь во Флориду через неделю-полторы максимум. Если повезет, даже раньше - но время еще есть. И Дельгадо станет не до ковриков, потому что если Аболс не откроет мне дверь, я ее взорву.
      
       Хуан Алваро Васкес, секретарь руководителя флорестийского филиала корпорации "Sforza С.В."
       14 декабря 1886 года, Флореста, Терранова
      
       Если тебя просят вывезти средних да Монтефельтро на море - это вполне приятно. И Пауле отдых, и вообще... Конечно, нужно быть европейцами, чтобы купаться зимой в воде температурой +23, но оба довольны. Если тебя вдруг сдергивают с обоими корсарами назад, в корпорацию - это не трагедия, потому что на пляже отчаянно скучно даже с корсарами, а купаться куда приятнее в бассейне или во флоридском аквапарке. Корсары, конечно, обижаются - но слова "мама велела" пока еще имеют над ними магическую власть. Вот над младшим Антонио - уже не вполне, он на море ехать отказался. Тоже понятно: ему в тринадцать с книжкой и то интереснее, и если можно шариться по лабораториям и помещениям службы безопасности, так плевать на море, а уж вылазка в город...
       Когда ты после сборов уединяешься в туалетной кабине и набираешь сообщение Максиму, желая узнать, что случилось, поскольку приказ возвращаться пришел по его линии, а не от Паулы и не от охраны да Монтефельтро, и узнаешь, что Антонио-младший пропал в столице, Антонио хочется оторвать уши. Пропадает он уже в четвертый раз: гуляет по Флориде, заводит знакомства, при помощи столичной шпаны измывается над охраной, а потом, когда ему звонит мать, объясняет, что он вообще-то эту охрану видит с крыши, как они суетятся, так что все под контролем, мама. Потом соображаешь, что если бы и в этот раз все было как раньше, никто бы не стал устраивать экстренную эвакуацию средних с пляжа.
       Корсарам об этом, конечно, говорить нельзя. Но шестилетке Пьеро достаточно того, что мама велела, а вот одиннадцатилетний Франческо-младший - это ходячее наказание. Как взглянешь в эти анимационные огроменные глазища небесной синевы, так и понимаешь, почему его назвали в честь дяди. Только дядя уже вырос и отрастил хоть какую-то выдержку - а этот... Пубета... Пубертатный период, ага. Помноженный на характер. Глаза уже на мокром месте.
       - Что-то случилось? - спрашивает для вида, кажется, а сам уже уверен: да.
       - Ничего не случилось, - напоказ ворчит Алваро. - Ваш старший братец опять над охраной измывается. А нам отдуваться, потому что так по протоколу положено.
       - И вот так всегда, - говорит кареглазый, как отец, Пьеро. Интересно, почему дети в этом возрасте так любят воровать у взрослых и фразы, и интонации? Невероятно же смешно звучит, когда такая малявка говорит тоном... чьим на этот раз? Кажется, синьора Анольери. Услышал, проникся, прибрал.
       Младший Франческо молчит. Надул губы, отвернулся к окну и молчит. Вот тут сразу начинаешь верить в ту давнюю скверную историю с отцом Франческо-старшего. Почуял неладное буквально из ничего, из воздуха, из настроения Алваро что-то выловил. И трогать его - такого - и страшновато, и нельзя. Обычно детеныш ласковый, как котенок - все трое такие, старший только суховат, - но вот сейчас светится надпись "Руками не трогать".
       - Так, - говорит Алваро. - Ничего не произошло, просто Антонио перегнул палку и все делается, как принято. Я ему не завидую, когда его найдут. Но наша задача сейчас какая? Не трепать нервы маме, хватит с нее одного Антонио. Так что возвращаемся, ужинаем, умываемся - и смотрим телевизор. - Под присмотром гувернанток и прочего персонала, который понатащили да Монтефельтро, но из гувернанток эти пираты веревки вьют. - На маме не виснем и подать ее срочно со сказками и колыбельными не требуем. Договорились?
       - Телевизор? - подпрыгивает Пьеро. Им обычно вместо телевизора включают что-то приличное, детские фильмы и образовательные передачи, но тут можно сделать исключение. - И новости?
       - И новости, само собой. - И откуда у шестилетнего ребенка из такой семьи неугасимая страсть к сводкам происшествий, репортажам о катастрофах и преступлениях?..
       - И про маньяка?
       Пресвятая Дева, когда успел просочиться-то? К охране в машину залез, что ли? Какая сволочь пустила все эти гнусные репортажи средь бела дня? Да от них же тошнит почище чем от лекарств...
       - Про маньяка, - обещает Алваро, - я тебе сам расскажу. У меня есть во-от такая, - размером с Пьеро выходит, - книга. "Самые громкие преступления века" называется. Там этих маньяков...
       - С картинками?
       - Разумеется. - Но картинки тщательно отобраны и не так выразительны, как репортажи в новостях. Хотя Пьеро, чтоб начать видеть кошмары по ночам, нужно оказаться на месте крушения авиалайнера, не меньше. Двадцать пять килограммов непробиваемого оптимизма, энергии и аппетита до всего на свете, от возни до маньяков.
       Как бы этому телевидению внушить хорошие манеры? Позвонить, что ли? И начнется вопль на всю Флоресту: корпорация зажимает свободную прессу. А я бы и зажал в тупике за такую свободу. Между дулом автомата и годной стенкой. Куда Франческо-старший смотрит? Явно не в дневные новости.
       Приехать, выгрузить пиратскую команду, выдать гувернанткам на мытье и кормление, пообещать вернуться с новостями, намекнуть старшей из дам, что за младшим Франческо надо приглядеть - и к Максиму. Паула наверняка там.
       И застыть на входе в кабинет, и обнаружить... возмутительное. Заместитель наш по внешней безопасности развалился в кресле, откинул спинку, а его гладят по голове, а он жмурится, как кот на нагретой крыше.
       - У вас руки холодные, как у Джастины. Вы точно родня только через Франческо?
       - Еще по разуму, наверное, - улыбается Паула. И кладет ладони этому на лоб. Если у нее руки холодные, то ее нужно на диван и отпаивать чаем, придурок, а не мурлыкать тут... вот свинья же! Влез, понимаете ли. Ему что, своей семьи мало? Нашел, значит, момент и повод - и влез...
       - Я вам не помешаю?
       - Нет... мавр флорестийский, - отвечает наглый оккупант. Еще и издевается.
       - Ну что ты, солнышко? - Паула улыбается через силу. - Тебя не слишком замучили?
       - Нет. Вверенная мне команда пиратского брига подкрепляется и принимает ванну при помощи рабынь. Мне приказано разведать обстановку и доложить...
       Нет, думает через полчаса Алваро. Это я докладывать, особенно Франческо-младшему, не стану. Потому что Антонио до сих пор не нашелся и уже вовсю отрабатывается версия похищения. Это, пожалуй, должна делать мать, а не я. Она знает, что и как сказать. А я мирно почитаю Пьеро обещанное из книжки - и спать, спать. Им спать, конечно.
       А вообще, убирать их отсюда нужно, обоих. Куда-нибудь, где интересно, безопасно и где они по окружающим ничего не поймут. А то здесь они сами загнутся и Паулу заездят. И я даже знаю, куда.
       Зайти. Потратить полтора часа на демонстрацию добытой у безопасников в шкафу книги. Переключить сначала Пьеро с любимых маньяков на самое громкое ограбление века, на Лионский банк. Устроить увлекательную игру "а теперь давайте догадаемся, как все было сделано", благо с ним в такую некогда играл синьор Эулалио. Потом заставить младшего Франческо шевелить мозгами и опережать следователей - и даже развеселиться под конец.
       Забавные дети. Если их спросить, кем они хотят быть, Пьеро сходу выпалит "журналистом!", и, кажется, правильно видит свое место в жизни. Антонио-младший слегка усмехнется - "наследником, кем же еще?". Младший Франческо уставится в туманные дали в поисках ответа.
       И все трое на самом деле хотят быть. Быть - это как мама и папа, как дядя Франческо, как дядя Рауль, как дедушка, как двоюродная бабушка, которую убили на рабочем месте, как все, кого они знают. Они вообще не представляют себе, что можно иначе. Не знают, что жить, как хочется, что заниматься любимым делом, что стоять за свое, даже с риском проиграть, для многих - роскошь, а для большинства - нечто вообще непредставимое. Ему, Алваро - теперь-то это яснее ясного - чтобы выскочить из колеса, потребовалось сойти с ума.
       А после сессии Совета стало понятно, что дело не в деньгах, не в положении. Потому что там, в фойе с огромными, от пола до потолка прозрачными стеклами, все были примерно одного уровня. Корпоранты, мировая элита, которые могут преспокойно пить и есть не на золоте даже, на платине. И они все разные - и такие, как Франческо с Паулой, и такие как давешняя Анна Гавел, и вообще - очень разные. От чего это все-таки зависит, ну от чего? Сеньор Эулалио - из среднего класса, Максим вообще из деревни, да даже Паула была кем? Дочкой наемного специалиста по безопасности. Вот бы понять...
       А для этих ребятишек он свой, такой же как они. И то, что он едва не убил их дядю - это даже... в некотором роде документ, свидетельство о принадлежности. Отчасти, оно так и есть. Он спятил, обвинил во всех своих бедах господина Сфорца - и захотел его убить. А захотев, пошел и стал человеком, у которого есть шанс это сделать. А уже этого человека можно было - предварительно отняв у него все его фантики и стеклянные шарики и избив до полусмерти, изнутри, конечно - превратить в заготовку для чего-то, будем надеяться, терпимого...
       - Все, пираты. Отбой. Завтра с утра быть готовыми к отплытию. Поедем к Раулю. Вы там еще не были, а там, между прочим, весело и можно поучиться ограблениям.
       - А Антонио?
       - А Антонио будет сидеть дома наказанный за сегодняшнее. Его вообще, наверное, до отъезда никуда не выпустят.
       Злорадные пираты переглядываются. Если речь зашла о "не выпустят", значит все в порядке. А старшего потом можно будет дразнить. Хочется надеяться, что так оно и получится.
      
       Доктор К. Камински, ведущий криминолог Полицейского управления Флориды
       14 декабря 1886 года, Веракрус де Санта Мария, Флореста, Терранова
      
       Это не дело, думает Кейс, это какой-то сиротский приют. Ни по одному из трех трупов даже не проводили вскрытие в силу того, что в трехтысячной дыре по имени Веракрус де Санта-Мария есть фельдшер и ветеринар, а более никакого медицинского персонала нет, не говоря уж о патанатоме. Морга тоже. Поэтому всех трех убитых похоронили на следующий же день после осмотра. Хорошо еще, что засняли место преступления и трупы - но на что засняли-то, на одноразовые "Polarizador", которые всем полицейским участкам даром рассылает корпорация от щедрот своей фабрики. Качество - соответствующее цене. И на том, впрочем, спасибо - все равно ни фотолаборатории, ни одного компьютера в дыре имени Святого Креста Пресвятой Девы Марии нет.
       Два раза собака не взяла след, потому что вокруг трупа разлили настойку перца. Один раз - потому что жители дыры все следы затоптали, толпясь вокруг найденного тела. Собаки здесь изумительные, злобные полудикие костлявые твари, найдут и черта, если он оставит хоть отпечаток копыта - но среди ста пар ног нужную не определили. Хотя - звоночек: никуда вне деревни ни один след не вел. Или - опять перец?
       Разумеется, о такой роскоши, как взятие проб спермы - да и сперма ли еще то была... да была ли там сперма вообще - и кожи из-под ногтей жертв с последующей отправкой биоматериалов в столицу на анализ речь не шла. Вообще все, что сделала местная полиция - три человека, двое рядовых и начальник в чине лейтенанта, - засняли, произвели осмотр, попытались найти свидетелей, записали все в три папочки, потом, после третьего убийства, соединили в одну. Все. Хотя для этой дыры имени С.К.П.Д.М. - уже вершина профессионализма.
       - Так, - говорит Кейс. - Мне нужны три списка. Во-первых, всех, кто был осужден или подозревался в изнасилованиях и растлении малолетних. Во-вторых, всех, про кого ходили подобные разговоры, сплетни и наговоры. Потом - всех, кого можно считать сумасшедшими, сдвинутыми или со странностями. С уточнением характера странностей. С указанием семейного положения. Мужчин, конечно, - уточняет на всякий случай доктор Камински. - От тринадцати до шестидесяти. И, да я хочу знать обо всех случаях хронического семейного насилия, которые бытовали здесь от пяти до сорока лет назад. Пьянство, религиозный фанатизм, все тому подобное...
       Бесформенный идиот строчит в блокнотике, кивает, таращит глаза. Надо будет им на прощание набить на здешней раздолбанной машинке стандартную инструкцию. Вот ведь - кто бы мог подумать, что надо взять еще и переносной принтер. Бесконечно далеки вы, доктор Камински, от реалий работы полиции в каких-то двухстах километрах от Флориды.
       Доктор права, доктор психологии Кейс Камински смотрит на карту. Три флажка. Два пустыря и одна заросшая спортплощадка. Не так уж далеко все места преступления друг от друга. Уже известно, что там проходят тропинки, по которым местные дети ходят в школу и из школы. Обычно они ходят стайками - но не все, не всегда. Занятия заканчиваются около полудня. Предположительное время убийства - два-три часа дня. Сильно плюс-минус, но в другие сроки в окрестностях кто-то был - и ничего странного не приметил. Каждый раз стояла лютая жара. Но дети нередко задерживаются на обратном пути - им сиеста не так нужна, как взрослым.
       Черт, по этим материалам даже невозможно догадаться, убиты ли девочки там, где были обнаружены тела - или в ином месте...
       Ногу сводит судорогой. Тянем носок на себя. Тянем, тянем... отпустило, кажется. Оказывается, в каждом ботинке по чашке воды вперемешку с грязью. Кейс вытаскивает из чемодана сухие носки, с отвращением смотрит на два изляпанных глиной мокрых комка на полу. Несет болотной тухлятиной. За окно, что ли, выставить - выстираются и выполощутся сами за минуту. Вот взять палку, две палки - и выставить наружу. Или потребовать прачку? Лучше второе. Не было еще печали возиться с палкой... и пусть только не найдут.
       Нужно ходить по окрестностям, просматривать каждый куст и каждую ямку. В этот ливень, поскольку ждать его окончания нелепо, это месяца два пройдет. Нужно опрашивать людей. Беседовать с фельдшером и священником, с учителями. Короче, все то, что обязаны были сделать эти местные недоумки. Повторно опрашивать родителей потерпевших - самая гнусная часть работы. Но эти-то все сами придут в участок, не развалятся.
       Сотня рутинных дел, набор информации, которой надо наглотаться досыта, чтобы начать ощущать странности, нестыковки, сомнения... план на сегодня и завтра. С перерывом на прогулку по местам преступления. А есть ли здесь такая роскошь, как дождевик и резиновые сапоги?
      
      
       Максим Щербина, заместитель по внешней безопасности руководителя флорестийского филиала корпорации "Sforza С.В."
       15 декабря 1886 года, Флореста, Терранова
      
       Ты не руководитель, говорит Максиму его отражение в зеркале. Говорит уже в четвертый раз - ровно столько, сколько он оказывается в небольшой ванной за кабинетом, чтобы сунуть голову под холодную воду. Помогает ненадолго. Справедливые проповеди из зеркала не помогают вовсе.
       Да, не руководитель. А специалист сферический в вакууме. В полном вакууме. Сколько у тебя заместителей? Два. Сколько референтов? Три, из них в наличии двое. Может быть, это плохой персонал, негодный? Нет. Этих людей ты набрал сам, когда Франческо с характерной феодальной щедростью сказал "берите кого хотите, кто нравится, на любых условиях - только Антонио не грабьте". И вот они есть, отобранные лично. Один из референтов - даже выпускник того же новгородского филиала. И тоже отличник. И даже не с общевойскового факультета, а с факультета особых операций.
       Так отчего бы одному сферическому руководителю в вакууме не отправиться спать - тут же, в оборудованном после достопамятной сессии Мирового Совета гнезде, и не проспать 3-4 часа? Потому что одному сферическому руководителю - голова по ощущениям напоминает шаровидный аквариум с нитроглицерином, - нужен мозгоправ, и этого добра у нас тоже есть, есть прекраснейшая миссис Дас, но не сейчас же?! Не в три утра, не в разгар операции по розыску младшего да Монтефельтро?
       А почему не сейчас? От тебя толку ноль, меньше чем ноль, только людей пугать. И никто не завалит дела, нечего заваливать пока. Если случится прорыв или просто придет новая информация, разбудят же.
       Не помогает. Совсем. Внутри поперек головы стоит стеной уверенность, что стоит только сомкнуть глаза - как все пойдет прахом. Проводки разойдутся, координация посыплется, люди наделают ошибок, ребенка убьют... а пока Максим не спит, не убьют. Почему-то.
       Крепко так стоит, даже в зеркале отражается. Вместе с зубной щеткой.
       И вообще - очень страшно засыпать. Пока ходишь, все в относительном порядке. Не хорошо, а именно в порядке: знаешь, где что валяется. Знаешь, что пока сидишь тихо и смотришь на монитор, все почти нормально, если не очень - так в ящике стола есть недогрызенная еще пачка анальгетика, если не подпрыгивать с места, то ничего перед глазами не плывет, а если совсем невмоготу - так вот, кран с ледяной водой, и так стоять, пока уши не начнет колоть словно льдом. Можно работать. А - отрубишься, и что из этого выйдет? А если не ты - то кто? Вот этот вот безупречный во всех отношениях, включая отношения с деканатом университета, референт? Почти что твой клон? Да что ему Гекуба...
       С этим уже только к врачу. Хорошо, к врачу, но потом, после. Если Франческо за такие дела не запрет в клинику намертво - до полного излечения всего. Ну спасибо, что паранойя перестала хотя бы орать, что выгонит. Это явный прогресс в сравнении с прошлым годом.
       Вытираем голову. И лицо тоже. Берем наушник.
       - Векшё? - референта половина сотрудников зовет по имени, как и самого Максима. Но Карлу Векшё приятно, когда его хоть кто-то выговаривает. - Я отключусь часа на три. Передаю штурвал вам. Если что - будите, как хотите.
       - Да, шеф.
       В голосе то самое здоровое хулиганство пополам с гордостью, которое Максим отлично помнит и узнает по себе. Доверили. Пустили к рычагам управления. Заметили, обнаружили, что годен, способен, может. Да, конечно же, может. Мальчик, ты не виноват, что пошел работать под начало психа с манией контроля...
       Вылезти из панциря одежды. Вылезти, вылезти - иначе завтра это будет не костюм, а типичная жвачка, отнятая у коровы. Да, у нас есть еще, прямо здесь в шкафу и есть, но и этот незачем приводить в негодность. Так что нужно выбираться. Преодолеть идиотское предубеждение, что ослабить узел на галстуке - утратить контроль над ситуацией...
       И вот тут вот терминал в "гнезде" тихим звоном сообщает о входящем вызове.
       А поскольку все звонки уже переключены на Карла... либо это Франческо, либо рабочая группа что-то поймала, либо в дверь стучится ответ на письмо.
       - Собирались спать? - говорит мистер Грин. Выглядит он как обычно. Впрочем, он всегда выглядит одинаково, что бы ни происходило. Вот как бы это перенять? - Это хорошо. Я вас, к сожалению, задержу ненадолго.
       Ненадолго. К сожалению. Значит, в Лионе глухо. Ничего не слышно и намеком.
       - Я проверил все, что мог. С использованием всех ресурсов. - В переводе это значит "включая ресурсы Сообщества Иисуса". - Пусто. Я, в общем, этого и ожидал, поскольку в нынешних обстоятельствах похищать ребенка да Монтефельтро - это просто очень трудоемкий способ самоубийства. Мои прежние контакты во Флоресте очень качественно мертвы. Кроме того, пока я был консультантом компании, - а вернее необъявленным военнопленным необъявленной же войны, - мы с синьором Анольери приняли меры, чтобы сделанное мной невозможно было повторить впредь.
       - Жаль, - за последние часы Максим почти отучился качать головой. Почти. Будем надеяться, что собеседник свяжет факт сожаления и выражение лица, а не выражение лица и отсутствие жестикуляции. - Было бы спокойнее.
       Поскольку профессионал с политическим мотивом - это гарантия неприкосновенности заложника. А вот местные инициативы, чьи бы они ни были, от остатков бригад до бандитов-одиночек, ничего подобного не обещают. Даже наоборот, здесь считается хорошим тоном прислать какие-нибудь части заложника в доказательство серьезности своих намерений. Если речь вообще о заложничестве, а не о похищении для нужд подпольного борделя или порностудии по внешним данным, а не по фамилии.
       - Мне тоже. Что говорит синьор да Монтефельтро? И что случилось с вами?
       Не свяжет. Этот собеседник... Действительно голова не работает.
       - Синьор да Монтефельтро ничего не говорит. Он в реанимации. Это было еще до похищения, он просто высказал мне очередную философскую идею, а потом тут же решил воплотить ее в жизнь.
       - Странно, - мистер Грин демонстрирует легкое недоумение. - Я пытаюсь представить себе ту философскую концепцию, на которую вы ответили бы рукоприкладством по собственной инициативе... и не могу. Или дело в воплощении? Синьор да Монтефельтро проповедовал за обедом каннибализм и перешел от теории к практике?
       - Да нет. Он хотел школьную программу изменить, чтобы там учили правильному настрою на добро, с детства... но какое это имеет отношение к делу?
       - Какое-то, определенно, имеет. С вашего позволения, я украду еще минут десять вашего отдыха. - Мистер Грин хочет сказать, что ему безразлично наличие позволения и что, с его точки зрения, плюс-минус десять минут на качестве этого отдыха не скажутся. Прав. И как глава своего антикризисного комитета имеет право задавать самые дурацкие вопросы в самое неудобное время. - Расскажите подробнее.
       Максим вздыхает и начинает рассказывать подробнее. Про передачу, про радостного маньяка Доктора Моро, про волю к добру и воспитание этой воли в себе, про смерть судебной психиатрии, рождение новой школьной программы и использование его, Максима Щербины, в качестве аргумента и экспоната - на чем и произошел взрыв. Рассказывать не хотелось. Смысла за действием не просматривалось. Но просто так, без задней мысли, ему не стали бы приказывать, значит, исполняем распоряжение буквально.
       - Вас самого ничего не удивило?
       - Удивило, - признается Максим. - Собственная безалаберность и отсутствие контроля меня удивили. По голове мне все-таки дали позже, а по моему поведению получается, что до.
       - И это все? - щурится собеседник. - Еще забавнее. Максим, обычно в подобных ситуациях вы ведете себя несколько иначе. Учитывая, что вы услышали в комплименте да Монтефельтро прямое оскорбление.
       Ах, это был комплимент? Кто бы мог подумать. И в чем же он состоял? В том, что я - злостный баклан, который годами предпочитал доводить всех до истерики по причине лени и нежелания сделать над собой усилие и взглянуть правде в глаза?
       - Возможно, я повзрослел.
       - И это тоже, - кивает историк-экономист-террорист-но-ни-в-коем-случае-не-священник. - У вас появился некий центр, который вы готовы защищать. Но вот убивать ради него вы не готовы - и вряд ли до этого вообще дойдет. К тому же, я только что оскорбил вас куда сильнее, чем синьор да Монтефельтро. И что вы сделали? Как обычно, проглотили обиду и принялись искать в моих словах рациональное зерно.
       Проглотил, разумеется. Как очередное тыканье носом в могилку Личфилда и все маргаритки на ней. Улыбаемся и машем. Не подаем виду, что нам очень приятно. Не подаем виду, в каком восторге пребываем от того, что мистер Грин, человек и пароход, педагог и террорист, только что с присущей ему деликатностью обозначил, что я есть существо, способное проглотить все, что угодно. Нам обоим известно, почему.
       - Вы выбрали негодное время для опытов. Я нерепрезентативен.
       - О. Опять. Я рад, что вы научились обижаться, но сейчас, пожалуйста, бросьте это занятие и подумайте, что вас тогда сорвало с якорей. Сядьте, спокойно открутите все назад и попробуйте выделить фактор. Возможно, он и правда не имеет отношения к похищению. Но он должен быть. Вы что-то почувствовали, поймали, увидели - и начали обрабатывать. А когда вмешался синьор да Монтефельтро со своими разглагольствованиями, смесь стала гремучей.
       - Хорошо. С вашего позволения?.. - Я не хочу переставать обижаться. Ни на опыты, ни на экспериментальные комплименты. Не хочу. Я хочу спать. Хотя бы лечь и положить на голову пресловутый холодный компресс. Хотя бы это. И последовать совету, потому что он-то, в отличие от оценок, и нужный, и не ядовитый.
       - Да, конечно же. И, пожалуйста, скажите мне, когда вспомните. Или если не вспомните, - и не нужно быть телепатом, чтобы понять, что если ничего не прояснится, он попытается сорваться сюда - посмотреть на ситуацию вблизи.
       Совет оказался хорош. Слишком, невероятно, невозможно хорош для случайного совета. Нереально просто.
       Заснуть так и не удалось. Или все же это была не полудрема, похожая на медитацию, впадать в которую его научили еще на втором курсе, а обычный сон? Просто очень яркий и образный. Даже слишком яркий, пожалуй - поскольку чувствовать себя во сне серийным убийцей в действии... уточнение: двумя разными серийными убийцами в действии - это развлечение то еще.
       Оказывается, ты напрасно издевался над Раулем. Оказывается, и у тебя есть предел не целесообразности, а попросту терпимого и выносимого. Даже вне ощущений жертвы или преступника. Само по себе "недолжное". Растем над собой - или теряем хватку?
       - Франческо, наша доблестная полиция поймала не того!
       - Сейчас пять утра, - говорит работодатель. Очень отчетливо. Изображения на экране нет. - И четверть часа назад я лег спать и даже заснул.
       - Они поймали не того маньяка, - говорит Максим. - Тот, что признавался - это не Доктор Моро. Это просто какой-то педофил... - Чуть не сказал "левый", удержался, пришлось бы объяснять, почему именно "левый" и что это слово значит. - А Доктор Моро охотится на подростков. На мальчиков-подростков, хорошо развитых, из обеспеченных семей.
       - И... - Франческо на мгновение затыкается - есть подозрение, что глотает все подходящие для пяти утра и подобной новости оценки, грубости и гадости, потом задумчиво хмыкает несколько раз подряд. Соображает, что к чему. Сразу понимает, что имеет в виду Максим. - Так. Для начала - извините. Теперь еще раз извините - но вы можете это чем-то, кроме своих ощущений, доказать? Вы же понимаете, да?
       Да. Максим понимает. Если он пустит розыск по ложному следу, если отвлечет ресурсы на то, что ему показалось, подумалось и озарило - выйдет... таких слов нет, таких дураков и таких ошибок тоже не бывает.
       - Я могу работать по этой версии параллельно основной?
       - Вы открыли способ одномоментного клонирования? - интересуется Франческо.
       - У меня, - спасибо, мистер Грин, кстати, не забыть позвонить и ему тоже, - компетентная команда. Я набирал ее сам.
       В каком-то смысле они - это я, господин Сфорца. Как я - это вы. Но я не настолько сильно ударился головой, чтобы произносить это вслух.
       - Делайте, как считаете нужным.
       У других это значило бы "...хоть вешайтесь, только в пять утра не будите, урод!". У Сфорца значит только "добро", ничего больше.
       - Я посплю часа полтора - и начну.
       Если Максим прав, дело плохо. Но если он прав - сон ему необходим. Те самые полтора часа, очнуться. Потом можно добавить стимуляторами сверху, но без основы - никуда.
       И главное - теперь он сможет заснуть.
       Ровно в 7 - взлететь по первому писку будильника; душ - напор в степени массажной, контрастный, одеться, завязать галстук, синий, в мелкую, очень приятную наощупь синюю же полоску другой фактуры, набить рот горьким шоколадом, ибо есть необходимо, но при мысли о какой-нибудь котлете тошнит, выплыть, всему в командирской нежности... отставить литературный бред, обласкать взором и улыбкой Карла.
       - Векшё, вы назначаетесь старшим по основному направлению. - И - прочь отсюда, распевая на ходу, что, мол, la donna Х mobile qual piuma al vento, и держа голову по возможности неподвижно... За дверью сейчас должны гадать, пьяно начальство или злоупотребило наркотиками. Пусть гадают.
       Начальство злоупотребило исключительно служебным положением. И уже успело установить, что господин капитан Парис Дельгадо, руководитель особой следственной группы лежит в больнице корпорации с большим количеством швов на нем, а вот его зам, госпожа Анна Суарес, тоже местная, на рабочем месте и вполне доступна к потрошению.
       Но сначала нам жизненно необходим шофер и личный помощник. Причем личный помощник, который в курсе происходящего и понимает, о чем нужно непременно молчать. А шофер... ну какой из парня, который три месяца назад получил права, пусть его учили лучшие люди филиала, шофер? Никакой. Но Максиму придется работать по дороге - это хорошая, годная отмазка. И будем надеяться, что машине корпорации дорогу уступят просто из уважения.
       И что мы не попадем в аварию - ни вдвоем, ни поодиночке.
      
       Хуан Алваро Васкес, секретарь руководителя флорестийского филиала корпорации "Sforza С.В."
       15 декабря 1886 года, Флореста, Терранова
      
       Алваро было... правильное слово "страшно". Страшно, тошно и нехорошо. Он так не боялся даже в прошлой жизни, когда шел убивать господина Сфорца. Да ему потом в подвале было проще, от него меньше зависело. Было хуже, сейчас ему не хотелось упасть, раствориться, вообще не быть - но не так страшно. Настоящий страх - это когда ты оступишься, а упадет кто-то другой.
       А нужно следить за дорогой впереди, и за зеркалом, и за приборной доской, особенно за спидометром, будем считать, что это - тренажер, даже не тренажер, а игрушка, из детских - дешевенькая электроника, которая булькает и пищит, выдавая тебе очки, и играет похоронный марш, выключаясь. Вот похоронный марш мы вычеркнем - и все в порядке. Даже кожаная оплетка руля под руками запахла старым пластиком и перестала казаться слишком толстой.
       Он никогда еще не попадал в настолько сложную и мутную ситуацию. Во-первых, непрестанно нужно всем врать. Пауле, Франческо 2 и шестилетнему Пьеро - больше и чаще прочих. И помнить, не путаясь, что именно, как, каким тоном, с каким лицом врешь. Ни Паулу, ни Номера Второго пугать нельзя особо. Женщину - потому что за нее держатся трое детей и беспомощный муж. Младшего Франческо - потому что он здорово похож на Франческо-старшего в те же одиннадцать лет: "ну очень нервная система". Прекрасно понимает, что творится что-то много хуже, чем говорят, не хочет никого пугать и отвлекать, но глаза на мокром месте со вчерашнего вечера. Вот Пьеро - им можно гвозди забивать, тут всем повезло.
       Врать - и успокаивать, успокаивать - и врать. Какое счастье, что синьору айсбергу свернули челюсть, и с ним можно разговаривать, но он в ответ молчит. И еще неделю точно будет говорить мало и редко, а питаться через соломинку. Молчащий Антонио - почти человек, его даже жалко по-настоящему: сына похитили, а отец только и может, что валяться и разговаривать при помощи рук - и ведь по дури своей...
       И Максим не в кондиции - из-за него же, из-за Антонио. Это что ж нужно было ляпнуть, чтобы Максим сорвался... Алваро уже и ребят из охраны выспрашивал, говорят, не слышали толком. Вроде не врут. А насколько Максим работать не может, Алваро понял, только когда зам по внешней безопасности его в шоферы позвал. Формально-то причины понятны: самому машину вести - время от работы отрывать, а Алваро уже столько секретов корпорации знает, что еще парочка или даже пара десятков положения не изменят. На самом деле, а на самом деле Максим головой едва шевелит... и если он возьмет с собой кого-то из подчиненных, то подчиненный его расколет за полчаса-час.
       Я, думает Алваро, его сдам через полчаса после того, как он найдет Антонио-младшего. Через полчаса - это чтоб успел собрать первую порцию аплодисментов, а то обидится. Я бы тоже обиделся. Но не позже.
       Хм, следом думает Алваро - интересно, а если я сегодня на него настучу, он меня убьет или только положит на соседнюю с синьором да Монтефельтро койку в травматологии? Проверить нет никакой возможности: спросишь - соврет, но очень любопытно. Я бы убил. Или нет? А если бы я был Максимом - а если бы из-за меня не нашли ребенка, ой, а это-то откуда? - я бы не убил. Мне бы было все равно уже.
       - Ну ты и ведешь - я по клавишам не попадаю, - говорит пассажир. Да-да, я так и верю, что дело именно в моей неловкости.
       - Ха, - усмехается Алваро, который на самом деле изо всех сил старается вести машину плавно, как только может. - Захочу - въеду вот в этот грузовик. Ты не знаешь, к кому в руки попался. А я тебе все припомню. Это моя Паула, ясно тебе?
       - Твоя, твоя, - соглашается Максим. - Но ей нужно кого-то опекать, кроме детей и мужа, она так успокаивается, а тебя не было. Кстати, если тебя это утешит, я влип куда хуже, чем ты думаешь. Паула теперь знает, где я держу свой запас гуараны.
       Алваро пытается возразить, что кабинет заместителя по внешней безопасности - охраняемая территория, потом вспоминает, что Паулу-то пропустят куда угодно.
       А потом вспоминает, что он за рулем и смеяться, стучась головой об этот руль, ему сейчас нельзя.
       - Гуарана тут растет, на севере. Тоже мне, сокровище. Ты еще матэ и тростниковый сахар заныкай в сейф.
       - Вряд ли, - вздыхает Максим, - Паула поедет за ними на север. Даже если очень попросить. И вряд ли я ее отпущу. Алваро, я тебя кое о чем должен предупредить. Ты мне будешь помогать разбираться, и если хоть кто-то узнает, в чем именно...
       - Я уже понял, - говорит Алваро. - Я уже понял, что я здесь не как шофер или секретарь, а как... - он думает и выговаривает: - член семьи. Потому что я могу не отвечать, если спросят.
       Максим смотрит в экран, а кивок изображает левой рукой. Очень такое... журавлиное движение.
       На парковке для посетителей почему-то почти пусто. То ли у тех, кому нужно в полицейское управление, редко есть машины, то ли жители столицы не любят здесь парковаться, то ли день удачный. Или время.
       - Ты со мной, - говорит Максим. - И, если что-то заметишь, а до выхода оно ждать не сможет, пошли мне сообщение.
       В 8:25 в полиции сотрудники уже кишмя кишат. А, вспоминает Алваро, это я в корпорации избаловался, это у нас рабочий день начинается по-европейски, не раньше 9, а у Франческо и компании - вообще не раньше 14. А здесь с 6 или 7, зато с 12 до 15 - перерыв, потом еще 3 часа на работу, и все. Говорят, в Толедо тоже так, и на юге Винланда, и в Африке... а в корпорации вместо этого кондиционеры в каждом углу.
       Госпожа следователь Анна Суарес, полтора с небольшим метра разнообразных оттенков кофейного цвета, сначала гневно привстает в кресле, а потом поднимается, будучи очень любезной. Слегка близорука - щурится и шею тянет, не различила, кто к ней пришел вне графика и вошел без стука. Как разобралась, так сразу превратилась в гусыню.
       Что ж она очки не носит... неловко? А может и хорошо, что не носит. Потому что Максим ей врет и Алваро это видно, а ей наверняка нет. Врет как на работе, объясняет, спокойненько так, что в ходе текущего расследования обнаружилось, что за одним из детей сотрудников корпорации некоторое время следили - и вообще выглядело все это нехорошо. Кое что из виденного навело Максима на мысль о Докторе Моро, а потому он хотел бы поговорить с кем-то из следователей и обязательно ознакомиться с материалами дела, потому что если его выводы подтвердятся, то целую ветку расследования можно будет просто закрыть и сосредоточиться на более перспективных вариантах.
       Сидит, чуть ладонью поводит. Свеженький такой, разве что на сгибах не хрустит. Не вписывается в кабинет: здесь все что не дешевый, уже выстарившийся пластик - то дешевое полированное дерево, поцарапанное и залапанное. Папки - и те какие-то захватанные, с обмятыми корешками, с пятнами на наклейках. У самой госпожи Суарес такой вид, будто она только что поднялась из спортзала, а там впахивала на тренажерах прямо в своем костюме. Пахнет спитым кофе, окурками, залитыми водой и настоявшимися до бурого цвета, подгоревшим хлебом от стоящей на подоконнике мини-печки. Рабочая, в общем, обстановка...
       Когда-то давно Максим перевел для Алваро очередную шутку - о женщине, у которой от постоянного вранья глаза сошлись к переносице. Глупости. Они от постоянного вранья расходятся от переносицы и стремятся спрятаться за ушами. Госпожа офицер Суарес являет тому наглядный пример. Дело она отдавать не хочет: говорит, запрещено. Ага, запрещено - одному из высших руководителей филиала корпорации? Взятку вымогает - не может быть, не дура же она? Копии снимать и то не стремится как-то: секретность. Интересная у них тут секретность - сначала восемь интервью у Доктора Моро взять позволили и по всем каналам прокрутили, а теперь ни-ни, великая тайна.
       Так, стоп. А зачем Максиму сейчас материалы по Доктору? Ах, это он мне полчаса назад угрожал, вполне всерьез - мол, застрелю и скажу, что так и было. А у него самого основная версия... э... а... я сейчас этой неперелетной гусыне все перья повыщиплю, если она все срочно сама не принесет!
       - Госпожа Суарес, - журчит Максим, - я, признаться, вас не понимаю. Вернее, я вас прекрасно понимаю, но почему вы не сказали мне сразу? Ваш непосредственный начальник запретил вам выдавать материалы - он был в своем праве, а вы не можете нарушить его распоряжение. Ну так скажите мне, к кому мне обратиться, чтобы этот приказ отменить - я во всем полицейском управлении знаю только господина Аболса да нескольких сотрудников отдела по расследованию убийств.
       - К нему самому, к капитану Дельгадо - ну или к господину Аболсу, коль вы к нему вхожи. Я без их распоряжения не могу вам ничего выдать.
       - Госпожа Суарес, - любопытствует Максим, смакуя поданную газировку со льдом. Алваро с удивлением вертит свой стакан: стерильный, как из автоклава и скрипящий под пальцами. Напитки приносила секретарша. - А как вышло, что эксперт по делу выкинул старшего следователя, ведущего дело, через перегородку в общую комнату?
       Если бы глаза госпожи Суарес могли, то они бы сбежали с ее лица вообще, как в рисованном фильме. И зарылись в узел волос на затылке. И засели бы там, подрагивая.
       - Доктор Камински - превосходный специалист, - цедит она, - Но отличается вспыльчивым характером. А капитан Дельгадо не всегда сдержан на язык, особенно когда устает.
        В переводе "наш капитан обругал нашего психолога, а психолог в ответ пробил им стенку. И дело это настолько обычное, что даже не вызвало шума". Вроде и правда. А все равно вранье.
       - А что на сей раз сказал капитан Дельгадо доктору Камински?
       - Не знаю, - врет офицер Суарес. - Какую-нибудь грубость, как обычно. Капитан Дельгадо иногда так шутит, что не знаешь, дать ему пощечину или выброситься в окно. Все давным-давно привыкли. Иногда ему действительно дают оплеухи или кидают через стену. Господин Аболс в курсе особенностей характера лучших сотрудников. Выйдет из больницы, извинится, капитан извинится. Да и Камински остынет.
       И опять врет. Не остынет их эксперт, что-то там посерьезнее грубой брани проскочило.
        - А где сейчас доктор Камински?
       - В Веракрус де Санта-Мария, - любезно сообщает офицер Суарес. - Это на плоскогорье. По личному распоряжению господина Аболса. У них там свой маньяк объявился. Как говорит господин Аболс, плоды просвещения.
       - Спасибо. Так вы мне дадите материалы - или мне ехать к господину Аболсу за разрешением?
       - А чего, - встревает Алваро, - давай доедем? Я его месяц не видел.
       Чистая правда. Хотел сказать "у нас уже месяц никого не убивали" - но постеснялся.
       - Может быть, - вдруг говорит офицер Суарес, - я ему позвоню?
       Кажется, поняла, что материалы мы добудем все равно - и не хочет быть тем человеком, который нам мешал.
       - Это очень любезно с вашей стороны, - отзывается Максим.
       Я бы на его месте здесь бы уже все разнес. А если голова болит, помощнику поручил бы. Мне. Мало что с делом что-то нечисто, мало что они эксперта в глушь к лягушкам закатали - на плоскогорье сезон дождей, оттуда не выберешься же, и связи наверняка нет... так еще и нам голову морочат.
       Промолчать или вякнуть? Вякнуть или промолчать? У Максима изумительно получатся быть безупречно вежливым, тихим, почти неживым. Не человек, а функция корпоративной системы. Место в штатном расписании. Не обижается, не злится и не сердится, ибо не умеет. Ставке не положено.
       - А что они там не поделили - мы самого Дельгадо спросим, - "напоминает" Алваро. - Может, ему заодно и средство от хамства назначат...
       - Васкес, госпожа Суарес пытается нам помочь.
       По фамилии. Да, мол, да. Это тот самый Алваро Васкес, которого вы сравнительно недавно видели в прямой трансляции. Боевик "Черных Бригад", выкормыш иезуитов, участник государственного переворота, а ныне - личный секретарь господина Сфорца. И вакансию он получил, осуществив покушение на господина Сфорца. Практически удачное. Высоко оцененное. Вы все еще думаете, что табель о рангах вас защитит?
       Тот самый Васкес робко так улыбается. Невинное оклеветанное дитя, да и только. Это почему-то всех пугает куда больше, чем угрозы и искушенный вид. А госпожа офицер несколько ближе к начальству, нежели обычно принято между коллегами, и с похвальным героизмом думает не о себе - о любовнике. Сообразила, поймала улыбку ангела - и "поплыла"...
       - Да ничего там не было интересного. Гонсалеса, то есть, Моро, сняли с очередной жертвы. Буквально. И без малейшего участия доктора Камински, по наводке информатора. Доктор, конечно, величина - но тут Парис... капитан Дельгадо сам обошелся. И доктору апломб ударил в голову - это у вас не тот псих. Гонсалес поет, как соловей - а не то, видите ли. Дельгадо и высказался на тему зависти и гордыни.
       - И вылетел в трубу. Но это вопиющее совершенно поведение. - Максим не поясняет, чье. - Почему же господин Аболс не принял меры?
       - Потому что Гонсалес не последний. И убийство это не последнее. А других толковых экспертов у нас вообще нет! Камински из Винланда выписали.
       Госпожа Суарес кивает сама себе, снимает трубку. И докладывает. Потом кивает еще раз.
       - Я покажу вам все, что у меня есть, - говорит она. - И копии сделаю.
       - И не забудьте про координаты доктора Камински. Телефон, электронная почта, - тихо напоминает Максим. - С вашего позволения, мы подождем внизу, в буфете. - Офицеру вручаются визитка и прямоугольник накопителя данных. - Пригласите нас, когда закончите копировать бумажные материалы. И большое вам спасибо за содействие.
       Глаза у офицера Суарес никуда не бегают, не прыгают и не порываются даже. Смотрят в одну точку. Офицер Суарес, кажется, думает, что только что счастливо разминулась со смертью. Это мы еще посмотрим, разминулась или нет. Юный ангел в белой рубашке элегантно кланяется с порога. Может быть, я сюда еще вернусь.
       - Максим, - спрашивает по дороге Алваро, - с чего это ты вдруг такой добренький?
       - Потому что у меня нет сил быть злобненьким, - честно отвечает спутник. - А ты можешь свирепствовать, только голос при мне не повышай.
       - Это как же свирепствовать-то? Шепотом?
       - Ну, значит, не свирепствуй.
       - Слушай, а у тебя всегда так... внутри?
       - Что?
       - Плавает все. Одни пятна и полосы, хуже, чем у Антонио.
       - Это я так выгляжу, если меня стукнуть. Знаешь такое слово "синяк"? И вообще - сгинь, нечистая сила. Знаешь, как ты обычно выглядишь?
       - Знаю, как хамелеон. А кто тебя стукнул? Старший Антонио?
       - Удавлю, - тихо обещает Максим, и по совершенно бесцветному взгляду ясно: и правда что удавит. - Дай я хоть проверю, что у нас там - потом уже болтать будем.
       - А что у вас там может быть? - смеется Алваро, для приличия и снижения громкости прикрывая рот ладонью. Смех, правда, выходит очень злобный. - Безупречный порядок под руководством твоего клона и никакого прогресса.
       - Я бы предпочел прогресс, - говорит Максим.
       Алваро вспоминает, что за версию они разрабатывают, сглатывает порцию почему-то очень сухого полицейского воздуха и думает, что он бы тоже предпочел прогресс.
       Но тот человек, которого вчера и позавчера показывали по телевидению, куда больше похож на чокнутого клоуна, а также обыкновенного... вежливо выражаясь, педофила из-под забора, которым во Флориде несть числа, и которых Алваро вечно лишал душевного равновесия, нежели на умного и опасного маньяка. Типичный такой урод, который будет за тобой волочиться через пять улиц, плести всякую чушь, а когда в темном переулке получит кастетом по зубам, пообещает обратиться в полицию с жалобой на кражу...
       - Но нам же придется сказать.
       - Франческо дал мне добро. Остальным пока не нужно. Добро пожаловать! - Куда, Максим не говорит.
       - Мне не нравится этот их Камински, - говорит Алваро. - Почему он не пошел к Аболсу или сразу к нам? Раскидался тут...
       - Сначала, - назидательно говорит Максим, - мы возьмем дело и посмотрим, какие яйца несет этот Камински. И только потом будем решать, как к нему относиться.
      
       Максим Щербина, заместитель по внешней безопасности руководителя флорестийского филиала корпорации "Sforza С.В."
       15 декабря 1886 года, Флореста, Терранова
      
       Криминалистику в новгородском филиале преподавали неправильно. Неправильно и неудовлетворительно. Максим, несмотря на свою относительно "детскую" специализацию, мог вполне грамотно совершить целый ряд преступлений, но вот расследовать нормальное гражданское дело - а уж тем более ненормальное - и на свежую голову бы не рискнул. А дело перед ним было кривым как альбийские скрюченные дорожки. Первые шесть эпизодов в него вообще включили задним числом, когда полиция наконец полностью перешла на электронную систему хранения, соорудила себе нормальный каталог и начала заливать туда архивы. Поскольку пять из шести случаев относились ко времени гражданской смуты, то расследование вели разве что приблизительно. Соответственно, никто не был уверен, что связь на самом деле есть - а не привиделась людям и машинам.
       Но эпизодов в деле было куда больше. И даже если вычесть все, что произошло во времена бумажного делопроизводства, то получалось, что за три года прицельной работы по литерному делу "Вивисектор" - их двенадцать. По четыре в год, раз в квартал, как по расписанию... стоп. Тут не двенадцать, тут четырнадцать. Раз в квартал плюс еще два. Об этом есть подробный доклад доктора К. Камински. Интересно, К. - это что? Забавная манера не ставить имя в подпись. Но в доклад мы пока что смотреть не будем, просмотрим краткие справки по каждому из четырнадцати, которые делались для Аболса. Сливки и выжимки.
       И получим, что двенадцать строго идентичны, а два - отличаются некоторыми деталями. Конечно, подумал Максим, это не я один такой умный: вот, несколько запросов к доктору на то, включать ли два эпизода в эту серию. Оба раза ответ отрицательный. Почему дела еще в серии? По решению капитана П. Дельгадо. Обоснования - солидные и на первый взгляд, и на второй. Сходные приемы. Сходный способ сокрытия улик и трупов. Сходные данные экспертизы. Но в двух у нас налицо совершение насильственных действий сексуального характера - а в остальных нет. По мнению капитана Дельгадо, это не основание для исключения...
       А по моему мнению? Это только пристрелочное, данных пока мало, но... я бы сказал, что из серии торчат три дела. Последнее, которое точно за Гонсалесом, и еще два. Одно - годичной давности и внесезонное, кстати, и второе - очень похожее было в Винланде три года назад, там тоже использовали электроток. И о случае, кстати, кричали все газеты. Но это мнение дилетанта, извне. И то, что мне очень не нравится капитан Парис Дельгадо и его манера хранить документацию и руководить отделом - тоже не фактор.
       В здешней столовой подают совершенно изумительное молоко кокосового ореха. Есть по-прежнему не тянет, но и пить-то много нельзя, вот досада. Приходится цедить единственный позволенный себе стакан по четверти глотка. Так, пожалуй, и лучше: вкус пробивается через мерзкое - словно антигистаминных препаратов наелся - онемение на языке.
       Жаль, что мне нужен реальный человек - хоть видеозапись, хоть аудио - чтобы что-то разобрать. Но вот тогда, когда да Монтефельтро вздумалось проповедовать, что мне показалось? Что маньяк в телевизоре избит вхлам - но это не мешает ему наслаждаться каждой камерой, каждым микрофоном под носом. Что он счастлив по уши, потому что дорвался до внимания, признания и интереса. И что этот человек врет, а вот тот, кто дал делу имя "Вивисектор", и даже журналисты, притащившие связь между манерой совершать преступления и популярным лет сорок назад романом, и популярным лет десять назад фильмом - не ошибся. Il Dottore Moro. Вивисектор. Экспериментатор. Не деятель искусства, не гениальный непризнанный скульптор. "Ученый", а не "художник". И его не возбуждает причинение жертвам боли - в отличие от деятеля из телевизора, за которого Максим бы поручился, что только многие пинки по яйцам мешали ему испытывать то самое возбуждение во время рассказов о якобы своих подвигах.
       Кстати, целый ряд произведенных Моро операций без обезболивающих препаратов просто невозможен - жертва умрет от шока. Что, судя по всему, и произошло с двумя подростками на ранних стадиях. А больше таких смертей не было. Все остальное - последствия инфекций, отторжения и прочего. Доктор наш в какой-то мере и степени обучаем, и мучительство для него не самоцель. Он пытается чего-то добиться. Это хорошо. Для нас хорошо. Это дает нам немного времени - и одну зацепку. Лекарства.
       Запросы по аптекам делали - но вот беда, в этой благословенной стране уже несколько лет можно заказать через сеть и получить по почте все то, что свободно продается в мире. А в мире у нас, по причине расхождений в местных постановлениях, можно купить практически все. Включая наркотики. Одно тут, другое там. И получать, предварительно оплатив кредиткой, в любом почтовом отделении. При этом опись не прилагается - тайна вложения, - а для получения можно предъявить все, что угодно, включая пропуск на работу. Тут копали год подряд - и умыли руки. Ложных сигналов было море, попутно вот раскрыли четыре дела о жестоком обращении с престарелыми. А Доктора не нашли.
       А вот средства, подавляющие иммунитет, он не применял никогда. То ли у него не было этой страницы учебника, то ли последствия Доктора Моро не интересовали. Интересно. А еще интереснее, какие резоны были у Дельгадо, помимо очевидных, карьерных. Да и эти-то не особенно очевидны... достаточно доктору убить снова и Аболс обрушится на нарушителей всей своей обманутой тушей.
       Под это же дело проверили едва ли не всех врачей и младший медицинский персонал во Флоресте, включая уволившихся и уволенных за нарушения. Наркоторговцев нашли десяток, подпольных абортариев - шесть штук, борделей для извращенцев, где требуются услуги медика, как персоналу, так и клиентам - два. Практикующих без лицензии - троих, на одном два трупа вследствие непрофессионализма. Этих, кстати, нашли благодаря доктору Камински. Гребет частым гребнем. Вообще не дело, а воплощение collateral profit. Оздоровление криминального климата Флориды налицо. А Доктора Моро все нет...
       Предварительный вывод номер раз: нам жизненно необходим доктор Камински.
       Предварительный вывод номер два: доктор Камински прав, а Дельгадо... а с Дельгадо нужно поговорить, благо, он в нашем госпитале.
       Набрать номер доктора Камински. Первый звонок срывается. Второй тоже. Далее "абонент временно недоступен". Далее звонок срывается... так, понятно. Дожди и дешевый мобильник с номером местной компании. Что нам мешает подключить полицию к своему спутнику? Надо внести предложение. Отбить сообщение с краткими выводами. И - ждать ответа, параллельно продумывая процедуру эвакуации.
       А чтобы не биться головой о стены в пустом ожидании - Векшё работает, и как работает, умница, мальчик, а мне там и делать-то нечего, разве что ему мешать - навестить Дельгадо. С одним простым вопросом: какова мотивация.
       И если она не будет признана достойной...
       Но вот Алваро при этом лучше не присутствовать. А просто так он не уедет... Что ж, там, где не действуют приказы, действуют другие вещи.
       - Вот что, - говорит Максим, - сейчас мы заедем в аптеку и я кое-что себе куплю. Потом я возьму такси, а ты поедешь ко мне, затащишь купленное в кабинет и сядешь там читать дело. А потом - перечитывать. Чтобы оно у тебя от зубов отскакивало. Но ты никому ничего не говоришь, никому ничего не показываешь и открытые файлы нигде не оставляешь.
       - Ы... - говорит страшное оружие воздействия, и смотрит на часы. - Я, конечно... но я обещал отвезти пиратов к Раулю. Можно, я сначала отвезу, а потом сяду? Я на обратном пути начну.
       Можно было и не уговаривать.
       - Вези. Хорошо придумано, им там самое место.
       - Ну если я оттуда сбежать не смог... - ухмыляется Алваро.
       - Да ты и не хотел. Это главный секрет заведения. Поехали.
       Остановить машину под огромной светящейся вывеской "Farmacia de guardia". Глюкоза в ампулах, шприцы, жгут, "Гаммалон", "Фурон", "Маброн". Лекарственный Мировой Союз: одно из Японии, другое - из Франконии, третье и вовсе с Кипра... ну и что наши мединструкторы и всемирная информационная сеть имели в виду под словом "гормоны"? По логике - кортикостероиды. Значит, "Дексамед" - местного производства. Поддержим флорестийского производителя - а он в ответ поддержит нас.
       Дозировки уточним во все той же всемирной информационной. Равно как и подлинный смысл понятия "гипертонический раствор глюкозы", сколько именно в нем процентов. Вот понятие "внутривенно" в расшифровке не нуждается. Учили, спасибо большое. "Это может сделать любой стухший наркоман с трясущимися руками и гнилыми венами - а у вас какие проблемы?" Никаких, спасибо, Николай Глебович. Но почему вы не учили нас прогнозировать эффект взаимодействия стимуляторов с анальгетиками - вы все-таки готовили спецагентов, а не секретарш... хотя хорошая секретарша должна знать и это.
       Было бы обидно заснуть от "Маброна" - и еще обиднее получить какую-нибудь неконтролируемую реакцию, но головная боль должна пройти, и усталость тоже. Одновременно. Времени слишком мало.
       - И четыре упаковки презервативов.
       Аптекарь смотрит на препараты, на покупателя, на препараты... выразительно хмыкает, лезет под прилавок. Нет, дело не в том, о чем он подумал. В том, что нужно бросить в пакет сверху что-то яркое, знакомое и заведомо безопасное. И в том, что на востоке, на плоскогорье, льют такие дожди, что размыло все дороги.
       А аптекарь, несомненно, позвонит по номеру, который ему оставила полиция. И донесет: мол, покупал нетривиальные для эротического тура препараты, шприцы и жгут. Лицо госпожи Суарес, которая сведет приметы, ассортимент и недавний визит, представлять в минуты особой душевной непрухи.
       Господин Парис Дельгадо, наверное, очень не любил свое имя. А в эти дни - особенно. Хуже ему было бы только, если бы не знающие судьбы родители назвали его Ахиллом. Потому что осколки обнаружились в нем везде - вплоть до щиколотки. Сначала верхняя, прозрачная часть перегородки, а потом графин и три стакана на том столе, на который Дельгадо приземлился. Не любил свое имя - и на обращение "капитан Дельгадо" просто расцвел навстречу.
       В ответ на вопрос о причине нанесенных повреждений капитан морщится, словно уксусу хлебнул.
       - Эта гнида... Эта вошь поганая... Ни черта не смыслит в криминалистике, все со своими психологическими портретами носится. И если что-то в картинку не лезет, то сразу в драку. Да мы Гонсалеса с пацана сняли, и все там было - и лекарства, и инструменты!
       - А вас не смутило как раз то, что вы его, как вы выразились, "сняли"? - Очень громкий человек. И злой. И вздрюченный. И совершенно уверен, что арестовал, кого надо. - Ведь обычно Доктор Моро своими жертвами в этом смысле не интересовался.
       - Да вы что, сговорились? Тут не интересовался, там интересовался... он псих. Какая-то логика у него есть, так вот он, за решеткой, спросите его - он расскажет. Не пускают? Тьфу ты, глупость, я все закрыть приказал, еще тогда, чтобы эта скотина польская к журналистам не пошла. Верней, чтоб прищучить, если пойдет. Я позвоню и вам все откроют. Извините.
       - А что такого вы сказали польской скотине?
       В уютной одноместной палате - специальная койка, передвижной столик, телевизор, музыкальный комбайн - нестерпимо благоухает антисептиками, ранозаживляющими мазями, изопропиловым спиртом. К концу первого курса все в Новгородском филиале УМСУ умели отличать этот запах от этанола, и ассоциировался он с медпунктом и занятиями по служебно-прикладной физической подготовке. Прикладной - от слова "приложили", как шутили курсанты. Капитана Дельгадо приложили от души.
       Человек, лежащий на животе и прикрытый специальной простынкой из нетканого полотна, дергает массивным загривком, щурится. Не хочет сочинить безобидную версию, а вспоминает. Понятное дело: последующий полет ему запомнился куда ярче.
       - Примерно - уйди, завистливая задница, не порть людям радость. Не стоило, конечно, надо было отвести в уголок и объяснить все то же, но для этой заразы персонально, понятным образом. Но я же Гонсалеса сам брал, ну сорвался...
       - А Камински?
       - А Камински орет, что у нас еще до следующего трупа время в запасе было, а теперь его, может, и нету. А я терпеть не могу, когда на меня давят, да еще и на пустом месте. И, главное, дурак, забыл же, с кем дело имею. Мы от этого доктора всех на свете наук получили только кучу головной боли. Кого только не выловили, всем отделам показатели повысили. А от Камински только портретики и суета под ногами. То проверьте заявления о трудоустройстве в моргах, то проверьте уволенных за некрофилию. И так три года... а кто мне план с подсадными закопал? Дескать, слишком опасно... бла-бла-бла! Ну опасно - а так не опасно было, что ли? И вот взяли уже, и тут эта сволочь на меня орет. Я и сказал, что если б не ты, мы бы его, может, на полгода-год раньше повязали...
       Нет, думает Максим, тут совершенно некого зарывать живьем в термитник. Этот скандальный человек - мастер своего дела. Своего. А его заставили заниматься не своим. Ловил бы он взломщиков - цены бы ему не было. Потому что там, где у меня дыра, в криминалистике - у него все отлично. А вот про криминологию, видимо, конек доктора Камински, он не знает и знать не хочет. Какие портреты, какой анализ личности - главное, что руки связывали клейкой лентой, значит, один автор. И он не знает и знать не хочет, что Камински ему все правильно советовал. Так ведь оно и делается - частым гребнем, выборками, проверками всего на свете, вплоть до подглядывания за девочками в детсаде...
       И понятно, что произошло. Столкнулись два профессионала в разных областях на самом поганом деле - дети мрут. По расписанию, как часы. И одному кажется, что его все время толкают заниматься ерундой, а второй видит, как драгоценное время уходит впустую... и тут подворачивается этот Гонсалес. И поведение Аболса понятно. Эти двое наверняка не первый раз ссорятся и не первый раз с мордобоем.
       - Спасибо, капитан, вы очень мне помогли.
       Надо будет о нем позаботиться. То есть, взять Аболса за лацканы и тихо попросить, чтобы никогда, никогда, никогда больше капитан Дельгадо не расследовал дела такого типа. Пусть ловит кого угодно - взломщиков, террористов, бандитов... всем будет хорошо. А что такое доктор Камински - посмотрим живьем.
      
       Доктор К. Камински, ведущий криминолог Полицейского управления Флориды
       15 декабря 1886 года, Веракрус де Санта Мария, Флореста, Терранова
      
       Вечер, ночь и вторая половина утра отданы работе. За окнами - все то же беснование стихии, прорвало стояк в небесном водопроводе. В здании полицейского участка дрожат и трясутся при каждом ударе грома перегородки и внешние стены. Но крыша не подтекает, а дом не отправляется вплавь по волнам и даже не улетает по ветру. Видимо, между доктором Камински и девочкой из Винланда слишком много отличий.
       Время с 3 до 7 утра отдано сну. Засыпать легко, даже невзирая на лист коки, просыпаться - совсем другое дело. Почти что невозможно. И, кстати, не нужно. Пока не открываешь глаза, не сдергиваешь пропитанную влагой простыню с головы - можно поймать, перехватить то, что за время сна рискнуло высунуться из океанских глубин подсознания. Там, где вечная тьма и невероятно высокое давление, там водятся истины, открытия и разгадки тайн. Но тащить наружу их можно только медленно, потихоньку - иначе разорвет на клочки - хорошо, если рыбу. Может и рыболова.
       Вчерашний священник, например.
       - Вы, конечно, ограждены тайной исповеди... - цедит Кейс.
       - Может быть, я плохой служитель Господа, - у падре непроглядные глаза индейца и сильный акцент. - Но я родился в этом городе. Я назвал бы убийцу даже вам, не то что полиции. Но никто не каялся в этом грехе.
       Или учитель.
       - Мы не во Флориде, дон Федерико. Здесь все у всех на виду. Мне что, начинать думать, что вы всей деревней скрываете убийцу?
       - Да думайте вы, что хотите! Мы и правда здесь друг у друга на виду - и у нас есть разные люди, но таких, чтобы вот так вот - нет и не было. Этот убийца - он же какой-то оборотень!
       - Серийный убийца всегда оборотень. А вы не хотите быть учителем оборотня, да? Поэтому оглохли и ослепли?
       - Да идите вы... откуда пришли, пешком. Мы тут себе головы сломали, девочки из дому выходить боятся, слухи идиотские... Мартинес со своей девушкой днем целовался, его не убили едва. Не было у нас ничего такого!
       Чуть не плачет. Не врет. Не было. Совсем не было. Обычно хоть на кого-то да думают. Часто по ошибке, по глупости, по злобе. Тут - не понимают. Еще не понимают, чего хотел. И я не понимаю пока. Это серия, это точно серия, она выглядит одинаково и пахнет одинаково... но в картине чего-то не хватает. Камешка какого-то.
       Посторонний? Только вот новые люди в Веракрусе и в округе не селились лет так восемь. Несколько семей уехало, а новые не приезжали. Нужно все-таки взять себя за шкирку, а полицию за жабры - и поплыть на места преступления. Посмотреть, понюхать, послушать...
       Пустырь. Трава почти в рост, ее даже этим дождем не прибило - только кажется, что все просматривается на километр, нет, ничего подобного. Пригнись - и тебя не видно. Спросить, где нашли тело. Приказ полиции: отойти на сто метров и ждать свиста или жеста.
       Вода стоит стеной, но мне очень жарко. И у меня очень болит голова. Очень, невыносимо. Как раньше. Господи, почему Ты со мной больше не разговариваешь? Чем я провинился? Смотри, Господи, я принес тебе голубя в жертву. Белого. Господи, почему ты мне не помогаешь, как раньше?
       Первое место преступления. Второе место. Третье место - спортплощадка. Все в радиусе километра... В радиусе? В радиусе от чего?
       - А что это у вас во-он там, за краем пустыря? Сарай?
       - Общественный сарай, доктор. Мы там смотрели. Ничего там... - отвечает расплывшийся волоокий начальник местной богадельни. Типичный уроженец флорестийской деревни, и пузо у него не от пристрастия к местному пиву, а от хронической белковой недостаточности, которой тут страдают все поколениями подряд. Кукуруза-тыква-бобы - у всего плоскогорья в анамнезе написаны.
       - А теперь посмотрим нормально.
       - Нормально это как? - спрашивает лейтенант. И ведь знает уже, что ему ответят, но нарывается же. Начальство местное, в городе училось... по ускоренной программе какой-нибудь.
       - Нормально это с использованием глаз, головы и аппаратуры. - оправдывает ожидания Кейс.
       Вот за аппаратуру местные не отвечают. Нету и взять негде. И за климат тоже не отвечают. Одно удовольствие тут пешком ходить. И откуда ко мне этот белый голубь в голову залетел, из песни, наверное. Тут до конца сезона дождей белого голубя не увидишь.
       - Вы мне вот что скажите лучше, - говорит Кейс, - вторая девочка, Катарина, у нее, судя по фотографиям, был рассечен лоб. Но там не разглядишь ни черта. Вы там первым оказались, из полиции. Опишите, как это выглядело.
       Лейтенант Гомес ведет усом, а может и всей щекой... это ему "черт" не понравился, ко всему остальному он уже привык, а погоду и вовсе не замечает. И правда - что буйволу грязь? Радость.
       - Там даже не рана, а так... скользнуло и ссадило. Широкая такая царапина, неглубокая. На фотографии она хуже выглядит, потому что крови было много и она запеклась вся на лице, на волосах, на одежду попало. Жарко было очень, не скажу сколько, но в тени больше сорока - а уж на солнце...
       - Отвечайте на вопросы, - обрывает Кейс лирический монолог "как это было ужасно". Три месяца курсов в ближайшем городе, наверное. И лет двадцать усердия по поимке воришек и вразумлению драчунов. Предел - поймать мужа, который зарезал жену из вредности... то есть, из ревности, впрочем, синонимично, и попытался пешком удрать в столицу - или на восток, в бассейн Параны. - Крови - из ссадины?
       - Да. - Буйвол вот-вот начнет реветь и бодаться. С полей шляпы стекают потоки воды. Это не шляпа, это шлем-салад какой-то, об эту кожу можно бритву доводить... - Наверное, она упала.
       - Наверное, - кивает доктор Камински. - Открывайте ваш общественный сарай.
       Открывать его не нужно. Замок, конечно, висит - но не запертый. Играет роль засова. От ветра и собак.
       Нормального переносного прожектора в деревне тоже нет. И ненормального нет. Но вот это как раз не страшно. "Жужжалка" помещается в карман плаща. Батарейки у нее мощные, а если сядут, можно крутить ручку.
       - Вы нашли обо что она ударилась?
       - Нет, - буйвол разглядывает чудо техники. - Но могло и пылью засыпать, а кровь, я говорю же, засохла почти сразу.
       - Конечно. - Задача: отскрести с сапог всю здешнюю грязь, не сотворив при этом нового мира. И Дух Божий носился над водами, как я его понимаю. Конечно, тут - общественное место - уже натоптали как могли, но усугублять не хочется.
       - Стойте, где стоите, - приказывает Кейс. - Держите фонарик. Будете светить, куда я скажу.
       Открытая коптильня. И на веревках вдоль стены вперемешку с пучками травы развешаны копченые птичьи тушки. Перья - в мешке в углу, очень аккуратно собраны. Тушки птичьи - и некрупных грызунов. На другой стене развешаны умело и осторожно снятые шкурки. Выделка, конечно, самая примитивная - но старательная и мастерская, ни одного лишнего разреза или разрыва.
       Голуби... белые...
       Лопата, самодельная стремянка, ящики, сколоченные из чего ни попадя, еще какой-то трудовой хлам. В земляной пол втоптаны мелкие перья, солома, опилки, гнутые гвозди. Окошко у самого потолка было затянуто пергаментной бумагой, сейчас она промокла, внутрь летят брызги.
       - Чье это хозяйство?
       - Луиса, воспитанника падре Фелипе. Он дурачок.
       - А это?
       - Перья и шкурки берет кооператив, на поделки всякие. А голубей у нас едят, и жареных, и копченых. Это ж не ваши, городские, - снисходительно объясняет буйвол.
       Как же, как же. Наши морально чистые сельские пташки... Но неважно, не сейчас.
       - И дурачку дали ружье?
       - Да кто ж ему... - ухает Гомес, только фонарь дрожит, - у него праща. Для этого голова не нужна.
       Праща. Праща... Если поводить по стенкам, то можно увидеть и саму пращу. Даже не одну. Две, на выбор. Видимо, для четных и нечетных. Веревка потолще и погрубее, а второе - и не веревка даже, какой-то пояс? Лента? Что-то такое. И от каждого из мест преступления до этого сарая - примерно... так, надо не примерно, а точно.
       - Лейтенант Гомес, вам тоже голова не нужна. Поэтому пройдите-ка отсюда до каждого места обнаружения трупа, считая шаги. Собьетесь - начинайте сначала.
       Смотрит - как убить хочет. Нет уж, я так просто не дамся. Давай, пошел. А я тут еще постою и подумаю.
       - Фонарик отдайте.
       Пули, для пращи. Не просто случайные камешки, подходящие по размеру и весу, нет. Глиняные и свинцовые шарики. У глиняных дальность меньше и летят они... плохо они должны летать, метров на сто, может быть, но зато добычу не калечат, а голубю много не нужно. И кроту. А девочке? Взрослой женщине разве что шишку наставить, основательную такую шишку, взрослые здесь в шляпах живут и даже спят. В жестких кожаных шляпах. Свинцовым можно. Но это нужно, чтобы с собой было. А глиняные есть всегда.
       Что это за лента все-таки? Пятна какие-то... если отстирать грязь, будет искусственный шелк с крупным цветочным узором. Странный материал для пращи. А если обработать вот эти мелкие темные пятна, то - конечно, будет кровь. Но оказаться может чья угодно, и кролика, и охотника...
       Очень жарко. Очень. Плохо, когда так жарко, после болезни так всегда. И заснуть не получается: голова болит. Раньше, когда голова болела, то приходили ангелы и пели, а Господь утешал. А теперь? Зовешь-зовешь... надо, конечно, не так. Принести плоды и добычу. Настоящую, хорошую добычу. Тогда Он откликнется. Точно. Так правильно. Нужна жертва. Все время в голове эта мысль вертится - значит, ангелы подсказывают...
       Значит, ангелы. Иже херувимы. Жертвы, голуби и перья. Давид с пращою. Кейс не знает, откуда приходят подобные образы. Из глубин бессветного океана, оттуда, где рыба-удильщик с фонариком на голове привлекает добычу, оттуда, где во впадинах гнездятся невиданные твари, не способные выжить на мелководье.
       Не снаружи, нет. Это-то сто раз проверено. Никакой... экстрасенсорики, никакого "съема" информации, считывания. Просто все падает вниз, наслаивается, варится, и заводится там какая-то жизнь, сначала простая, а потом все более специализированная, она тянется к свету, потому что там, внизу, свет - это еда... Интуиция - это всего лишь логическое мышление со свернутыми цепочками. И, кстати, точно так же может врать. Так что серию мы отщелкаем, всю. И посмотрим потом в кабинете с нормальным увеличением, с нормальным светом, Боже благослови Силикон и всех присных его.
       Этот буйвол со своими курсами даже не понял, что Катарина была жива, когда поцарапала лоб... сама взяла и поцарапала, конечно же. И что их убивали не там, где находили - крови на земле не было, только на трупе. Вот это уже для деревенского стыдно просто - они же тут все охотники...
       Возвращается лейтенант Гомес. Глаза квадратные. Челюсть лежит на пузе. Вода течет потоками уже не только со шляпы.
       - Триста шагов, триста пять шагов, триста три шага. Я там поскользнулся пару раз кое-где, так что ну триста в общем... от дверей как велено.
       - Вы же в сарае смотрели, а? - усмехается Кейс. - Да тут, наверное, и дурачок догадался бы...
       Буйволу не хочется ругаться... совсем. Да оно и понятно. Теперь доктор Камински вписывается в картину мира. У магов и волшебников всегда дурной характер, как-то это связано с ремеслом.
       - У хорошего пращника, лейтенант, свинцовый шарик летит метров на 250. Может, чуть подальше. А глиняный примерно на сто, вес не тот, - снисходит Кейс до напоминания очевидного и общеизвестного. - Да вы же и сами знаете. И никто ничего не видит, потому что видеть нечего. Луис, деревенский дурачок, на голубей охотится.
       - Чушь, - говорит лейтенант. - Луис и мухи не обидит. Он безобидный как младенец, да и падре за ним присматривает.
       - Да ну? - Характеристика Луиса - вещь полезная, но вот слова "чушь" Кейс прощать не собирается. - Primo - вот это, если грязь убрать, пояс от шелкового платья. Белый фон, красные цветы. Знакомо? Secundo, на нем кровь. Tertio.. ладно, не буду усложнять. Вторая жертва разбила голову при жизни. А у первой и третьей вы кожу под волосами просто не осматривали. Крови нет - и ладно. Опросите девочек - не попадал ли он по кому-то якобы случайно? Quarto, когда к вам вернется способность соображать, понюхайте тот мешок с перьями, что ближе к стене. Или можете просто вызвать понятых и вытащить оттуда бутылку с перечной настойкой. А дурачок ваш всегда был не совсем умен, но вот года три-четыре назад чем-то переболел, едва Богу душу не отдал - и даже счету разучился. Так? Так, я спрашиваю?
       Лейтенант Гомес вжат в стенку, невнятно булькает - и кивает. Теперь можно и отпустить его.
       - Не верите, дождитесь жары и смотрите за этим сараем и этим Луисом. Ваше право. Но вот он, ваш убийца. Вы, кстати, молодец.
       Гомес таращит глаза. Кажется, боится, что его еще раз в стенку впечатают.
       - Ну не считайте городских уж совсем дураками. Вы не думали, что это маньяк. Вы просто не понимали, что у вас творится. Один это человек, разные, нечисть, "Черные Бригады"... Вы только понимали, что сами не справитесь, ума не хватает, а столице до ваших мелких неприятностей дела нет. А вот если у вас серия, то там могут и зашевелиться. И вы попытались подогнать убийства под серию, как умели. Потому что на курсах вам только про сексуальных маньяков объясняли. Эта "сперма" ваша - это сметана или сливки?
       - А...
       - А у вас и правда была серия. Только не на сексуальной почве. На какой? На такой... что во всей вашей Богом оставленной деревне, хоть она имени Истинного Креста три раза будь, некому даже осмотреть и выписать лекарство этому несчастному. Он у вас на глазах спятил окончательно - и дошел. Я не знаю, что там у него, хроническое воспаление мозговых оболочек, надо понимать. Но теперь его повесят - вы лучше его при задержании убейте, лейтенант, потому что... потому что вот все у вас так!
       - Но если он сумасшедший...
       - Его не оправдают, лейтенант. Поверьте моему слову, - морщится Кейс, - он понимал, что убивает. И если его будут судить, любой психолог это установит на раз. Он сумасшедший, но вот это он понимал. Да случись все это не в вашей глуши, его бы и нашли на раз, и без меня. Максимум на втором трупе. А будет и попытка устроить четвертый. Помните карту? Проведите линию между первым и третьим, между вторым, сараем - и дальше вниз. Представили себе? Так что - если недостаточно улик, а их и правда кот наплакал, ни отпечатков, ни биоматериала, ни орудий... ни черта же нет, одна перцовка - так возьмите с поличным. Он сначала подшибает, несет сюда, здесь душит - и только потом обратно. На выбранное место. Но вам-то и первого действия достаточно. Следите за ним - и возьмите его на живца, и все тут. На это-то вас должно хватить. А если вы ему случайно шею свернете, никто не удивится.
       Лейтенант горестно морщится. Поверил и представил себе, как оно все будет выглядеть, если по закону. А у нас же еще оккупационное законодательство, в общем, пока приговор утвердят, из всех пять раз душу вынут. Но утвердят - деваться некуда.
       - Слушайте, Гомес, - говорит Кейс, - что у вас здесь пьют? Ведь что-то же пьют?
       - Канью пьют.
       - Это тростниковый самогон?
       - Ну, лучше... а так-то пьют, что сами выгонят или что привезут. Но у меня канья есть. - Вот, иногда он даже все правильно понимает. А весь анализ, характеристику и прочее я ему набью потом, когда согреюсь и просохну. И - на всякий случай - нужно проверить почту. Деревня, как ни странно, находится в зоне одной из компаний сотовой связи. Телефон работает - на одну черточку, но работает, значит, и до почты доберемся. Медленно и печально. Вряд ли там хоть одно письмо, но - мало ли, мало ли...
       И во Флориду доложить, что помощь местным органам правопорядка оказана, дело оформляется - и специалисту на плоскогорье больше делать нечего. Если начать зудеть сегодня, за неделю можно и выбраться.
       - А как вы догадались... про счет? - интересно ему.
       - Про болезнь в формуляре есть. В том самом, что вы мне дали. А счет... вон, на стене посмотрите. Он сначала свою добычу в столбик считал, грифелем. Потом цифры поплыли. А потом он стал зарубки делать. Ваши не заметили - дурачок и дурачок, какая разница, насколько не дотягивает. А для него это, наверное, конец света. - Кейс мотает головой, стряхивает воду на вещественные доказательства. - Идемте к вам, тащите вашу канью - а я вам за нее рапорт напишу и план оперативного мероприятия.
       Письмо выкачивается сравнительно быстро - и Кейс долго расписывает лейтенанту Гомесу, какие редкостные кретины водятся в столице, особенно, в корпорации. Буйвол, конечно, компьютер видал только в чужих руках - и все тонкости переписки при крайне дурной связи с использованием шифрования и ключей ему непонятны. Но объяснить можно все. Сейчас, когда жарко и сухо, и в желудке плещется почти целая бутылка - можно вообще все.
       - Ну представьте, вот ливень, как сейчас, связи почти нет, а вам звонит какой-нибудь другой деревенский полицейский... и начинает передавать шифровку кодом, даже не спросив, знаете вы его или нет. Дебил, а? Вместо чтоб сказать по делу и быстро, что надо...
       - Представил, - кивает Гомес. - Это глупость. - Лейтенант наливает стакан до краев, видимо, предлагая выпить за глупость корпорантов и рода человеческого вообще. Это мы с удовольствием...
       Канья оказалась напитком, смахивающим на очень сладкий ром. Вязкий, густо-коричневый, пахнущий медом, корицей и бочкой. Пьется с превеликим удовольствием, только сахарное послевкусие наводит на мысль, что поутру будет невесело. Забыть про то, что сладкое нельзя, забыть про то, что во время похмелья давление падает в минуса, а здешнего фельдшера к себе подпускать тоже нельзя. Ладно, будем жевать лист и уповать на лучшее -работать завтра все равно не нужно, а феи-крестной, чтобы прислала за мной гиппогрифа или хотя бы вертолет, у меня нет...
       У Гомеса уже все состыковалось, место для доктора Камински в картине мира нашлось, да и канья поспособствовала. Так что местное население, можно сказать, покорено.
       - Это в кубе глупость, потому что связь еще рвется, дурная система здесь не знает, где кончается блок, ну, кусок, дурная система там не получает подтверждения, решает, что все, пришли злоумышленники... и на простую работу уходит полчаса вместо десяти секунд.
       А я тут сиди и ломай голову, что у них там стряслось.
       Отправитель: Shcherbina Maxim, maxim-zlaya@freemail.ru
       Медитативненько. Корпоративный мальчик, блиставший в телевизоре, со своим именем, с бесплатной почты в североевропейском домене, с 2048-битным шифрованием... злая он собака, да? Шуточка для определенного контингента - здесь вот значок @ называют "ухом", а уж игра слов...
       >Уважаемый доктор Камински!
       >По доступным мне материалам дела Доктора Моро я был вынужден сделать вывод о том, что ликование несколько преждевременно.
       Поздравляю, ваш IQ больше 75. Вы оставите за столбом все наше управление.
       >У меня создалось впечатление, не знаю, насколько оно оправдано, что лицо, в настоящий момент дающее признательные показания, с вероятностью более восьмидесяти процентов несет ответственность за эпизод  16 и - с вероятностью меньше пятидесяти процентов - за эпизод  12.
       Корпоративный мальчик пишет на безупречном альбийском, настолько безупречном, что сразу ясно: язык ему не родной. Почему не на романском или толедском?
       - Гомес... а про корпорации-то оказывается не врут.
       Ай-яй-яй, злая собака, там не пятьдесят, там от силы тридцать - вас электроток сбил, он и меня сбил поначалу. До меня только потом дошло, что в этом богоспасаемом кабаке кто кого только током не бил во время здешних беспорядков. Любимый способ допроса, дешево и сердито. У нас или в Винланде электроды в паху - фактически диагноз: "возбуждается от причинения боли", потому что это значит, что преступник вопросом интересуется, даже такую неочевидную информацию отыскал, докопался, а здесь про этот метод знают все, даже те, кто сроду газет не читал.
       >У меня есть основания считать, что в настоящий момент ДМ взял очередную жертву. Вне графика.
       Я вам соболезную, практически сострадаю, но возможности взять на себя руководство расследованием из утопающей деревни не имею.
       Хм-ммм... и кем же должна быть жертва, чтобы из-за этого засуетился "мальчик из телевизора?" По этому делу жертвы - от 11 до 14, только мальчики, либо с неплохим уровнем семейного дохода, либо достаточно развитые и предприимчивые. Под это описание проходила бы их спецшкола, но там подростки старше 15. Значит, ребенок кого-то из сотрудников.
       Однако. Ну что ж, посмотрим, насколько вы заинтересованы в том, чтобы этого детеныша найти. Живым. Целым точно не найдете, потому как, пока вы пропажу установили, прочие версии проверяли, исключили все на свете и до нашего Моро добрались, сколько дней прошло - если вы такой умный... три? Там уже все в самом разгаре.
       Ну что ж, материалы дела на бочку - и так, чтобы они ко мне дошли. Все про пострадавшего. И вертолет. И разбирайтесь с полицией Флориды, как хотите.
       И пишите sms, поскольку еще раз возиться с вашими шифровками я не собираюсь.
       А по здешней телефонной связи общаться и вовсе неосмысленно. Будет анекдот "- Я со Флоридой разговариваю! - А что, по телефону нельзя?". Но об этом смышленый корпоративный мальчик либо догадается - либо убедится, что здешняя itinerancia идеально рифмуется со словом "итерация". Двадцать восьмая причем итерация, с которой можно просто прозвониться - но ничего не услышать.
       Свой анализ ДМ... да вышлю я вам его, вышлю. И неважно, что там Дельгадо закрыл, а что нет. Материалы у меня с собой. Вы его получите, но вот шифровать его я не буду. Обойдетесь.
      
       Максим Щербина, заместитель по внешней безопасности руководителя флорестийского филиала корпорации "Sforza С.В."
       15 декабря 1886 года, Флореста, Терранова
      
       Вертолет стонал и трясся, пилот бранился на местном наречии, щедро пересыпанном словами из гуарани. По прогнозам пилота в ближайшее время всех ожидало прямое попадание молнии в машину с последующим крушением вертолета непосредственно на эвакуируемого сеньора.
       Оценив обстановку, пилот решительно отказался сажать вертолет. Объяснил вполне подробно: мало что облачность под 100 метров, мало что видимость километра два и ветер в полтора раза больше нормы - и не в таких условиях садились. Но завязнем по хвостовое оперение и уже не взлетим. Тащите своего пассажира, благо, оборудование есть. Максим настаивать не стал. Завязнуть в этой деревне - полный конец света. Лучше даже улететь без Камински.
       Пока что молнии лупили мимо, вертолет висел над заданной площадкой, а где-то внизу доктор Камински ковырялся со сбруей для подъема. Набор ремней и тросов был, по клятвенному заверению спутника, абсолютно безопасен.
       - Удобнее чем ребенку в слинге, - кричал он сквозь гул винтов. - Знай себе, перебирай... О! Пошло!
       Человек внизу, в представлении Максима, чем-то походил на него самого. Старше - тридцать два года, но остальное - между строк читались жесткая привычная сила, уверенность в себе и холодный цепкий рассудок. И килограмм девяносто хорошо развитого тела. Впрочем, о последнем свидетельствовала скорее история с выброшенном сквозь перегородку весьма корпулентным начальником отдела.
       Метра за три до конца подъем прекратился. Выглядывать наружу и объясняться было бесполезно: ничего не видно из-за дождя, не слышно из-за винтов, да и вопрос "какова мотивация" можно задать потом.
       - Тащим! - скомандовал полицейский. - Ну, взялись!
       Максим взялся. Кажется, слишком резво. То, что он рывком втащил за трос в салон, было раза в два легче, чем он рассчитывал, и потому он повалился на спину, на помощника, а добыча - на него. Дедка на бабку, бабка на внучку - в общем, вытянули репку.
       Вертолет повело.
       - Вы что там, совсем? - спросил пилот.
       Ворох сырой насквозь одежды, стянутой ремнями, заканчивался сверху пышной шапкой напрочь мокрых черных кудрей, и где-то внутри находилось что-то едва живое, заледеневшее и до смерти перепуганное. Оно вцепилось в плечи Максима и невнятно... гудело. Не стон, не брань - монотонное вибрирующее "ы-ы-ы".
       Доктор К. Камински. Скандалист на всю Флориду. Крупный такой, физически развитый специалист.
       Максим смотрел на спину существа, где главный карабин, соединяющий нижнюю и верхнюю часть сбруи, был защелкнут преоригинальным образом: две половинки замка стояли ровно на кольце.
       Хотелось заорать во весь голос. Вдруг стало ясно, почему люди порой это делают. Не зачем. Почему. Потому что тяжелый вывих плеча - это самое мелкое из возможных последствий, слети карабин... об остальном думать не будем. Люблю грозу... особенно в конце декабря.
       Максим протянул руку и легким щелчком сдвинул кольцо внутрь, на место. Усилие - как перышко сбить.
       Помощник выбрался из кучи малы, оставив Максима с добычей. В руках у него было самое несчастное, замерзшее и напуганное существо на свете - и впервые в жизни он не мог определить по запаху, наощупь, по звуку, какого оно пола. Для этого нужно было оторвать воплощенное страдание от себя, заглянуть в лицо и переспросить для верности. Чувства молчали. Оставалось уповать на лучшее. Вероятность 57% в пользу Максима. Маловато. Это может быть женщина - 52%. Это может быть мужчина-гей или бисексуал - 5%... и категорически непонятно, что с этим делать, что он будет с этим делать, и как это может быть, что подобное вообще заползло в голову, но одно ясно совершенно точно: это его добыча, и кем бы оно ни оказалось, никому и нипочему это мокрое расстройство Максим не отдаст. Се человек. Притом до последнего момента свой собственный - вот это разобрать проще простого. А теперь - оно мое. С вероятностью 57%.
       Поздравляю, сказало левое полушарие правому. Время и место выбраны просто идеально.
      
       Антонио да Монтефельтро-младший
       15 декабря 1886 года, Флореста, Терранова
       Дома йогурт. В корпорации йогурт. И здесь - тоже йогурт! С кальцием и витаминами, рацион для молодых спортсменов. Это, конечно, часть эксперимента - но все равно заговор. Но лучше, чем инъекции витаминов с глюкозой внутривенно, которые были вместо ужина. Человек напротив ест овсянку со взбитыми сливками и корицей. Из пакетика, растворимую, но пахнет - слюнки текут, а приходится глотать мерзкий йогурт, ложку за ложкой.
       - А меня, - говорит Антонио, - конечно, ищут. Но у вас тут вроде бы все хорошо устроено. Вы телефон выбросили? По нему можно найти, даже по выключенному.
       - Выбросил, конечно, - улыбается человек. - Вообще-то я его в вагоне на кольцевой оставил.
       - Разумно, - одобряет Антонио. - То ли я его там забыл, то ли вы уронили, и вообще его там наверняка украдут. - Обеспеченные люди в электричке по кольцу вокруг города не ездят, а... необеспеченные найденный телефон в полицию не понесут.
       Если не объявить за него награду вдесятеро выше цены. Дядя может, конечно. Но сам по себе телефон, если отпечатки стереть - это ничего не значит. А дом почти за городом, обнесен оградой, во всем коттеджном поселке - трое или четверо жильцов. На электропоезде сюда не едут. Здесь вообще должна была жить местная городская элита, но обнаружилось, что у всех построек плывет фундамент, потому что перед стройкой не проверили как следует. Вот поселок и стоит почти пустой. Это все вчера рассказал человек, который уплетает овсянку. Интересно, а как он купил такой коттедж? Еще до строительства - или потом, по дешевке?
       Мебели в доме почти нет, а стены даже не отделаны до конца. Грубая штукатурка поверх кирпича. Стол, пара стульев, шезлонг - пластиковые, пляжные. Между прочим, и драться всерьез этой мебелью нельзя. Стукни - прогнется.
       - Вы здесь не живете ведь? Вас по дому или через работу отследить нельзя? Я понимаю, - объясняет Антонио, - что я может быть глупости спрашиваю, но мои будут очень нервничать, а когда они нервничают, с ними невозможно иметь дело. Город они вывернут наизнанку точно.
       - Да, в общем, нельзя, - говорит хозяин. - И их полиция со следа собьет.
       - Я бы не рассчитывал. - Ложечку за маму, ложечку за папу и все его... фасетки. - Я когда передачу посмотрел, сразу решил, что у полиции концы с концами не сходятся. А папа с дядей, да и мама - они умнее меня. Пока.
       - Ну что ж, несколько дней у нас все-таки есть, а за это время мы успеем.
       - Конечно! Я тогда сам все объясню, мне же проще будет. - Жалко только, что маме позвонить нельзя.
       Она не поймет. Папа, может, и поймет - но тут мама его уговорит. В каких еще экспериментах участвовать, вот доживешь до совершеннолетия - как угодно собой распоряжайся, а пока за тебя отвечаю я! И все. И спорить бесполезно. В общем-то, так и есть, отвечает. Все логично.
       Так что, как ни грустно, а маме ничего говорить нельзя. В интересах науки. И в собственных, если честно. Кто ж еще когда даст такое попробовать.
       - На самом деле, - говорит Антонио, - я вас так быстро понял, не потому что я уж совсем такой. Просто папа тоже так думает. Что либо мы все эти перегородки поломаем и на качественно новый уровень выйдем, либо на следующем системном кризисе нам кранты. Он опасался, что вообще на этом вот. Но папа через общество больше забирает, а не через биологию.
       - Общество, - говорит хозяин, - все-таки должны формировать люди нового типа. Иначе ничего не получится. Не льют молодое вино в старые мехи.
       - Бутылки, - смеется Антонио. - Там в оригинале бутылки, bottles. New wine in old bottles.
       Хозяин так радостно улыбается, словно Антонио подарил ему выигрышный лотерейный билет.
       - Я все больше убеждаюсь, что поступил правильно, выбрав тебя.
       Ну еще бы. Хотя пятьдесят на пятьдесят, что сначала он на внешность повелся. Такие белесые здесь редко попадаются. Было у него что-то такое во взгляде, что Антонио сначала нехорошее подумал. Оказалось, зря.
       - Только учти, - говорит хозяин, - что нужен действительно прорыв, все остальное не годится, а законы природы...
       - На козе не объедешь. - выдает Антонио недавно пойманную поговорку. - Да понятно. Но мне нравится ваша идея с пробной серией. Посмотрим. И пока будем гонять, вы не покажете мне, что вы раньше делали и как?
       - Зачем?
       - А давайте вместе посмотрим, на чем вы спотыкались. Я, конечно, не специалист - но две головы лучше, правда? Если я даже сам ничего не пойму, то могу хоть вопросы задавать, чтобы вы сами это для себя систематизировали. Очень полезная штука.
       Хозяин думает. Потом кивает одобрительно. Вообще, очень разумный человек. Хотя маньяк, конечно. Впрочем, кто из хороших ученых не маньяк... Сводная бабушка, Юлиана, по рассказам судя, вообще никаких аргументов, кроме силы, не понимала.
       Тут все гораздо деликатнее: подсел в баре, где Антонио пил сок, завел разговор. Мальчик сначала подумал, что эксперимент - это прикрытие для определенных забав. Предупреждали еще давным-давно. Он бы еще в кино сняться предложил. Пробы, эротическая сцена, все такое. Пока Антонио примеривался, как ему половчее засветить графином по голове - тяжелое стекло, мало не покажется, - мужчина перешел к делу. И не уговаривал пойти с ним, а просто излагал свою теорию. И почему нужны подростки, которые еще расти не закончили, и почему абы кто не пригодится, и что дело, конечно, рискованное - но нужное.
       Антонио бы с ним не пошел, да быстро сообразил, что раз уж к нему обратились, то вряд ли отпустят, риск слишком большой. А пока думал - слушал. И чем дольше слушал, тем больше удивлялся. Толковая была идея, с какой стороны ни возьми, толковая. И с возрастными рамками он прав, во всяком случае, с верхней границей. И с психикой. И вообще.
       Он еще в том баре сказал - а тут ведь нужно полное согласие подопытного и максимум доброй воли с его стороны. Насильно не выйдет. Если бы собеседник как-то не так отреагировал, Антонио бы ровно тут же закатил такой скандал... племяннику Франческо Сфорца делать непристойные предложения едва ли не в центре города?! Остались бы от хозяина... рожки и копытца? Или как оно там?
       Сказал - и чтобы проверить, с кем имеет дело, и чтобы себя на всякий случай обезопасить. Потому что мало ли, какие эксперименты потребуются.
       А человек обрадовался, словно ему ангел явился. Да, говорит, да, конечно же, тут все дело именно в собственной воле, а не в принуждении! Принуждение - это неправильно, насильно не заставишь, а надо, чтобы подопытный сам хотел измениться. Потому что привходящих и без того много - организм-то у нас так устроен, что при прочих равных по пути наименьшего сопротивления сворачивает, даже если на этом пути ничего хорошего не предвидится. А если при этом еще и сознание насиловать - тут можно и прекращать, толку не будет.
       Первый тест они прогнали вчера ночью, чтобы время зря не терять. Если Антонио не подходит, лучше это сразу выяснить, пока у домашних еще паника не началась. Тест простенький - диэтиламид d-лизергиновой кислоты и выдаваемая себе же установка на работу. И набор задачек. Логических, ассоциативных, на интуицию. Крепкий такой набор, в лицее их еще на похожих не гоняли. Потом Антонио пошел спать, а хозяин - обрабатывать результаты. А утром Антонио проснулся от слов:
       - Ингибитор моноаминоксидазы мы тебе не давали, значит, йогурт тебе можно, - и понял, что тест положительный.
       Теперь попробуем со стимуляцией нервных узлов. Должен быть куда больший эффект. В начале, пока только разгонка, можно как раз повозиться со старыми записями. А потом уже к основному делу. Может быть, с первого раза и не получится - наверняка даже, но надо постараться.
       А иглоукалывание - совершенно не страшная и очень действенная вещь.
      
       Часть вторая
       Коль дорога твоя длинна,
       Сердце вскрыла ножом весна -
       Выбрось все, что прежде ты помнил,
       На границу яви и сна!
       Если сердце плачет, как дышит,
       От ночной отравы черно,
       Твой святой молитву не слышит -
       Хлопни дверью, выйди в окно!
      
       Доктор К. Камински, ведущий криминолог Полицейского управления Флориды
       15 декабря 1886 года, Флореста, Терранова
      
       - К-к-когда?.. - спрашивает Кейс у "мальчика из телевизора", едва начав слышать собственный голос.
       В ушах до сих пор вращались лопасти вертолетов, гигантских мясорубок и ветряных мельниц, рушились плотины, трескались жернова, падали стены и трубили трубы иерихонские. Мучительно хотелось убить кого-нибудь насмерть, и не кого-нибудь, а виновника всего происходящего. Нет, не корпоративного молодого человека, а искомого Доктора Моро. Поймать на месте преступления и привязать между двух... нет, четырех вертолетов. Как к лошадям в старину. И можно просто запустить винты, взлетать необязательно. От звука сам сдохнет.
       Корпоративную злую собаку хотелось только вывесить наружу и прополоскать в гуле винтов и декабрьском ливне. Минут двадцать-тридцать хватит. Трудно было к сбруе хоть мотоциклетный шлем присовокупить?
       - Часов двадцать назад, - отвечает корпоративный мальчик, проявляя чудеса сообразительности: не переспрашивая, что "когда", куда и зачем.
       Сколько?..
       - Как установили?
       Как они вообще за двадцать часов сообразили, что это Доктор Моро - если это он - подняли дело, свели в нем концы с концами и добрались до нее? Этот холерный маньяк наследил наконец?
       - Мы не установили, - орет и морщится "злая собака". Потом лезет в карман и достает оттуда пару наушников с микрофоном. Точно сообразительный. Почти на уровне дельфина.
       Надевать эту конструкцию на мокрые волосы... удовольствие для Дедала. Но становится тише. Не тихо, просто тише.
       - Мы не установили, - повторяет корпорант. - Это рабочая версия, одна из. Просто наш пропавший подходит по параметрам, а Доктор Моро - на свободе.
       Интересный подход. Чтобы отработать одну-единственную версию из, надо думать, трех-пяти, от политики до случайного криминала, эти господа оккупанты готовы не только входить в очень большие расходы, но и действовать с оперативностью, которой позавидуют и мобильные войска Мирового Совета. Еще как позавидуют, судя по воспоминаниям, которые от них остались во Флориде. Впрочем, ради сына господина да Монтефельтро, ради своего старшего племянника, господин Сфорца и Луну уронит, если ему осколки понадобятся. Но слаженность, нахальство и размах - такое только в винландском Бюро расследований себе позволяют. Сверхзвуковые самолеты для доставки консультантов и ассистенты, готовые достать хоть правый носок председателя комитета безопасности, если таковой нужен для дела... Что ж, неплохо.
       А ребенок действительно подходит по параметрам, по крайней мере тем, что были перечислены во втором письме, и если это не политика и не случайность, то версия и впрямь разумна... и будем надеяться, что какая-то из двух корпораций достаточно мстительна, чтобы спустить Дельгадо вниз с водопада без страховки. Ему же говорили, говорили ему, что маньяк непременно воспользуется таким шикарным подарком...
       - Кто заметил? - Этого человека нужно вытребовать к себе. Две головы - лучше чем одна. "Злая собака" тоже неплох - оценить такое предложение правильно способен не всякий, нам ли не знать.
       - Я заметил, - в голосе у собаки тоска. - Только не сразу и не сразу понял, в чем дело. Мы на этом часов шесть потеряли, к сожалению.
       Целых шесть часов, звучит между слов. Господин Щербина разумно самокритичен. В самом деле, когда обнаружена пропажа, а не труп, счет идет на часы и минуты. До сих пор такого в деле "Вивисектор" не случалось...
       - Досье на мальчика у вас с собой? - Попробуй поработай при этой вибрации, но хоть первую порцию полноценных данных в себя закинуть. Кресла нормальные, главное - сухие, ремни крепкие.
       - Разумеется.
       То, что выдается Кейс в руки, являет из себя странную помесь между ноутбуком и книжной обложкой, и при недоверчивом рассмотрении оказывается вариантом электронной книги, только с очень крупным - полный формат А5 - экраном со внушающим уважение разрешением. Вставленные в текст цифровые фото кажутся едва ли не голограммами. И можно тыкать в полосу прокрутки прямо замерзшими пальцами, ничего страшного не происходит. Полезная вещица. Было бы крайне желательно получить ее не только во временное пользование. Особенно потому, что сумка с вещами, а также ноутбук и фотокамера были оставлены в Веракрусе. Техника - казенная - вполне намеренно, жаль только, что учебника в духе "ПК для полицейских буйволов" при себе не было. Управление не разорится на помощи деревне, все равно они все это оборудование не за свой счет покупают...
       То, что лежит внутри обложки, явно слеплено на тяп-ляп из разных баз данных, отчетов врачей и психологов, показаний сотрудников службы безопасности, школьных записей и работ, семейных архивов. Но ляпавший исходил из убеждения, что подробностей не бывает много. Опять мальчик делал? Нет, пожалуй. Тогда бы все было чуть получше организовано, как в письме... но заказал он. И проверял. Уточнения в скобках и другим шрифтом. Специально, чтобы мне было видно, где оригинал, а где комментарий. Это хорошо, что там много толковых людей - вдруг в этот раз успеем?
       А вот сами данные...
       - Щербина, а вы знаете, что этот ваш похищенный болен?
       У корпоранта светло-серые глаза с очень разными зрачками - с чего бы это, свет так падает? Он ощутимо передергивается и сглатывает, Кейс хорошо знает это напряженное движение челюсти: хочется сказать многое, но нельзя и некогда.
       - Что вы имеете в виду? - Когда-то привычный и почти забытый уже акцент, едва заметный, но кто вырос на Балтике, тот не спутает говор северных соседей ни с чем.
       Господин Щербина выглядит как облагороженный еженедельной стрижкой, маникюром и бритьем дважды в сутки помор, потомственный мореход, рыбак и по совместительству немножко морской грабитель, которым, несомненно, и является до седьмого колена. Лепное широкоскулое лицо с очень светлыми бровями должно быть окружено брезентовым капюшоном, а не произрастать из ворота шелковой водолазки, надетой под армейский спецкостюм. Пижон несчастный...
       - Что говорю, то и имею. Болен. По нашей линии. Я не понимаю, как в школе не заметили. Он у вас за последние три года последовательно перепробовал пять бредовых систем - это уж ни о чем прочем не говоря, начиная с пластики... да что там школа - как это дома пропустили?
       Это само по себе бред. Конечно, в семье четверо детей, отец - руководитель корпорации, мать - молекулярный инженер, эти заработаются, слона в гостиной не заметят, но есть же персонал, его же учат.
       У господина "злой собаки" на морде отображается широчайшая гамма чувств. Забавно, лицо в целом невыразительное и вся мимика там возникает нарочно, чтобы коммуницировать со внешним миром, а не вещать из-за маски телесного цвета, а тут вот... целый фонтан эмоций, и положительной в перечне нет ни одной.
       - В определенном роде, - выдавливает из себя герой переворота, - это лучше, чем могло бы быть. И совершенно неудивительно, что не заметили.
       - Вы хотите сказать, что это - неполная информация? Вы дурак или притворяетесь?
       - Я не притворяюсь, - мирно поясняет дельфин. - Дело в том, что отец мальчика обычно создает по бредовой теории в сутки. По обстоятельной такой всеобъемлющей теории. Если Антонио-младший за несколько лет подхватил всего пять, он на редкость здоровый и критичный ребенок.
       М-да... то есть, до сих пор всем казалось, что все нормально. Этот слон стоял тут еще с тех пор, как мы выбирали дом. Мы были уверены, что это элемент интерьера. Хотя неудивительно, конечно. Так чаще всего и случается. А мальчик - мальчик выглядит совершенно, безупречно, эталонно нормальным. Очень развитый, очень интеллектуальный, эрудированный, воспитанный. Ни фанатизма, ни навязчивости, ни обид. Просто прелесть, что за лицеист. И теории преобразования общества, теории исторических процессов, теории эволюции - все это так мило, оригинально и похвально для подростка 11-13 лет. Восхитительные стройные эссе, блестящие сочинения. Юный мыслитель. Подхватывающий, как инфлюэнцу, любой осенний и весенний ветер, веющий в сетях и прессе - и мало что подхватывающий, так еще и развивающий и модернизирующий в рамках теории. Потом рамки ему делаются тесны и он... просто находит еще одну новую, красивую, с иголочки теорию всего.
       Вот, скажем, мальчик взял и развил уездного национал-мыслителя до той стадии, что национал-мыслителю остается только расстаться с приставкой и начать мыслить в планетарном масштабе. То есть, вывернул мехом внутрь. Сам заметил, что получилось - на ходу развернулся на 180 градусов, сотворил критический доклад в рамках лицейской конференции и получил первую премию. Прелесть.
       Дома никто ничего не видит - дома сами все такие, спасибо Щербине за второй каталог, и наследственность... прекрасная. Кого ни возьми, с отклонениями все поголовно, кроме разве что деда с материнской стороны. Просто социально скомпенсированы или защищены барьерами в виде штата. А в лицее, естественно, ждут, что ребенок из этой семьи будет развит не по годам - и в упор не замечают, что это не развитие никакое, а патология в цвету.
       - Вы знаете, кажется, нам всем крупно повезло.
       - С чем? - У мальчика слово "повезло" не совмещается со всей ситуацией. Ничего, привыкнет.
       - С тем, что он болен. И с тем, как он болен.
       Вам повезло. А жителям Флоресты еще больше.
       "Злая собака" держится так, словно ему только с утра сняли воротник, назначаемый при травмах шеи, и он еще не привык, что можно двигаться с большей свободой. Но при этом хочется его самого посчитать, внимательно так обследовать, разложить по полочкам. Потому что от Щербины веет совершенно ничем не спровоцированной и совершенно неадекватной ситуации эйфорией.
       - Дайте мне этого вашего "экстази" - и побольше, побольше... - усмехается Кейс.
       - Вам не нужно. Подождите две минуты, я вам смешаю хороший рабочий коктейль. А мой вам не пойдет, - мальчик вдруг улыбается. - Не мучайтесь. Не пойдет потому, что вас вчера не били головой об пол. Я вижу, что не били.
       Да, вот чего вчера не было, так этого. А его, значит, били. И для него это нормально. Интересные у них нравы.
       Очень холодно - до сих пор, хотя в салоне и тепло, а вместо мокрой куртки дали сухой шерстяной плед. Подъем в сумерках, во время грозы, на высоту никак не ниже 24-этажного дома - это, в общем, не страшно. Втащить наверх при помощи хитрой системы веревок свой собственный вес - тоже мне, задача. Не сложнее, чем забраться на стенку в столичном парке отдыха. Ливень и холод, конечно, усложняют дело, да и опоры нет, но так и конструкция подъемника поудобнее. Вот только звук... звук, от которого перестаешь не слышать, это бы мелочи - видеть веревку и осязать ее. Слепнешь, теряешь все прочие чувства, превращаешься во что-то такое, вибрирующее и неживое, заткнутое всей своей нелепой кучкой костей и суставов прямо в жерло пушки для салютов - и вот тебя выстрелили, и вокруг взрываются бенгальские огни...
       - Ага, - говорит Кейс. - Давайте. - И минутой позже: - Слушайте, Щербина, а вы что, правда поняли, почему нам повезло?
       - А что тут сложного? - Тот уже водрузил сумку на колени и возится там, булькает чем-то, стараясь не наклонять голову. - Если Доктор Моро и впрямь Доктор Моро, и у него есть за душой какая-то идея, кроме представления о себе как об ученом, то есть вероятность, - шорох, - что он не встретит сопротивления. Если идея достаточно интересна, с ним, наоборот, будут охотно сотрудничать. Это плохо в том смысле, что на мальчика мы рассчитывать не сможем, но хорошо, потому что покалечат его не сразу. Да и... до пароксизма еще месяц-полтора, так? Вот, держите.
       Жидкость в банке пахнет химией, сахаром, травками...
       - Это что?
       - Долго объяснять, с листом оно внутри вас ссориться не станет. - А алкоголь, похоже, вытрясло весь во время бултыхания между небом и землей.
       - Надеюсь, по этому пункту вы подумали не хуже, чем по предыдущему, - фыркает Кейс. - Ложитесь отдыхать. С разговорами мы уложились в 10 минут вместо трех часов, типичных для бесед с полицией. Так что теперь я буду читать, а вы морально готовьтесь к долгой работе.
       Что в его состоянии - странный и сложный способ себя покалечить, проще записаться на прием к Моро - но это уже добровольное дело или корпоративные нормы, в общем, черт его знает, но никак не забота Кейс. Хочет работать - пусть себе работает.
       - Мне тоже есть, что посмотреть. А потом я может быть посплю. Если вам что-нибудь потребуется - сейчас или по прилету - скажите. Я не буду вам мешать.
       Не будет, правда. Вопреки навязчивой потребности к работе в одиночестве, вопреки острой нелюбви к роду человеческому, когда сыны и дочери этого рода не отделены прочной шумоизолирующей стенкой от доктора Камински (можно наоборот, тогда желателен еще и мягкий войлок) можно смело зарываться в данные. Не будет пялиться в затылок, подсматривать за работой, скрипеть своим креслом, брякать содержимым карманов и брызгаться одеколоном посреди полета. Очень комфортный спутник, а второй давно уполз в кабину к пилоту - тоже небезнадежен, видимо.
       Ну что, мальчик Антонио, давай знакомиться еще раз.
      
       Деметрио Лим, Бригадир-3
       15 декабря 1886 года, Флореста, Терранова
      
       - Шесть, - сказал Деметрио, скидывая рабочую куртку. - Наш рабочий день окончен.
       Хозяин складов вытянул шею, отвел назад руки - словно взлететь собрался, - и принялся интенсивно аргументировать свою позицию. Очень интенсивно и экспрессивно, переходя от унизительных характеристик Деметрио и его "банды ленивых бездельников" к угрозам незаконным - без предупреждения и оплаты - увольнением. Все это, конечно, не стоило выеденного яйца и потраченного воздуха, поскольку другую бригаду грузчиков за кормежку, жилье и символическую плату найти во Флориде было трудновато, а вот другого работодателя - проще простого. В последний год. Хозяин еще не успел осознать разницу, а, главное, понять, что если прямо сейчас выставить вон единственных работников, то три фуры так и останутся неразгруженными и до утра, и до полудня следующего дня.
       Но все, что плел плешивый мелкий собственник, было замечательно, прекрасно и чертовски своевременно, поскольку Деметрио очень хотелось с кем-нибудь поссориться, а ссориться без причины он не любил.
       - Ренн, вы знаете такое слово - профсоюз? Ну вот идите к нему и заберитесь ему туда, куда солнце не светит. Потому что мы в нем не состоим. А три четверти грузчиков города состоят. И они вас, жадного урода, не пошлют нежно и вежливо, как я. Они выслушают ваше предложение, возьмут вас - и у вас больше не будет никаких проблем с рабочими, потому что вашу пасть натянут на все прочие органы, а ваши загребущие лапы при этом вывернут наизнанку. А потом вас сдадут в музей топологии - и вы будете там сохнуть, не зная, что это такое, и почему оно так называется.
       - Так до полуночи же фуры надо отпустить! - возопил собственник. - Ну надо!!!
       - Мне вас жаль до слез, - развел руками Деметрио. - Даже до рыданий. Но работаем-то мы до шести? А сейчас сколько? Целых двадцать две минуты седьмого. Даже двадцать две с половиной. И что вы делали двадцать две минуты? Незаслуженно оскорбляли рабочий класс.
       - Я не...
       - Вам повторить все, что вы наговорили? Это займет еще двадцать две минуты, даже двадцать две с половиной, и я из искреннего расположения к вам готов сделать это бесплатно. Но работа после этого пойдет по четверной ставке.
       - Полуторной... - начал что-то понимать хозяин.
       - Если вы не нуждаетесь в повторении - тройной. - Грек я или не грек? Грек. Той частью, что не китаец. Китаец бы торговался дольше.
       Деньги никогда не бывают лишними. Особенно "черные" деньги, не отраженные нигде. Особенно честные "черные" деньги, не связанные с криминалом. Деметрио не любит криминала. И убедительное прикрытие никогда не бывает лишним тоже.
       Здесь неплохо. Приличное жилье в переоборудованном гараже, на кормежку хозяин, владелец оптовой фирмы, не скупится, полиция вокруг не шныряет, в складах можно спрятать хоть танк. Работа - ну что там, обычная работа, если бы Деметрио и его группа были слишком хилыми, чтобы всего-то таскать на своем горбу ящики, то и группой бы не были, и прикрытие бы им не требовалось. Можно было бы и не выступать - подойди Ренн по-хорошему, попроси, а не потребуй, предложи оплату, так "бригадир" и не стал бы качать права. Но хамства он не любил.
       И слишком сговорчивые - подозрительны. Не то слабаки, которых в самую радость попробовать дожать до студня, не то люди, которым нельзя шуметь и высовываться. Так что пусть Ренн лучше материт про себя жадных грузчиков и вслух тоскует о старых временах, когда работа была ценностью. Жадность он понимает. Деметрио Лим - на самом деле Деметрио и на самом деле Лим - подбирает с ящика куртку и кивает ребятам.
       Эта лежка у них не единственная. Есть еще авторемонтная мастерская за железкой, есть еще парочка складов. Чистые участки. Ни об одном из них не знает ни полиция, ни служба безопасности корпорации. Самое главное - о них не знают "Черные Бригады". Ни одна. Было еще две точки и почтовый ящик. Но про них слыхал покойный Эскалера, и будем считать, что они провалены.
       Деметрио ставит на раздолбанный погрузчик очередной ящик, последний, машет рукой - везите. Работы часа на три, простой и привычной. Успеем не до полуночи, до десяти. Десятичасовые новости, самые длинные за день, пропускать нельзя, их нужно смотреть каждый вечер. Прекрасный источник информации, если знать, на что обращать внимание. Телевизор в гараже есть, оттуда же, откуда и продукты в избытке: там лопнула упаковка, тут уронили при разгрузке, продавать уже нельзя, возвращать смысла нет, не примут, остается либо сдать в магазинчик при складах, либо отдать грузчикам.
       Контакты с половиной "соседей" Деметрио разорвал еще после Васкеса. Как выяснилось, оказался прав. Все остальное - после недавнего переворота в Лионе. Люди могут называть это как хотят, но от того, что оружие ни разу не вылезло на свет Божий, вооруженный переворот своей природы не меняет. Совет прислонили к стеночке, подержали у нее, а потом приняли капитуляцию. И человек, который некогда объяснил Деметрио, зачем группе набор чистых легальных лежек и не вызывающих подозрения рабочих мест, неизвестных посторонним - включая самого консультанта - стал главой антикризисного комитета. С подачи сеньора Сфорца. И от проекта реформы отчетливо пахнет красным цветом. Спрашивается, кто победил? И чья это была операция?
       И вот ведь какое удивительное совпадение - не успевает Васкес, которого кое-кто натаскивал два сезона подряд, оказаться в кабинете Сфорца с бритвой за щекой, как от основной базы Эскалеры остается ровная выжженная площадка. Деметрио считал по минутам, получалось, что парня даже допросить как следует не успели. Он все-таки не такой слизняк, каким иногда казался. Полусутки продержался бы. Если бы в корпорации использовали пытки при допросах, а они не используют.
       Тогда все выглядело настораживающе, но еще терпимо: парня пугнули, парень раскололся, Сфорца обиделся и ответил. Потом оказалось, что парень - неизменный спутник главы корпорации. И в Лионе он, и вообще везде он, а единственное связующее звено между террористом и главой корпорации - теперь на ладонь пониже Господа, в большой лионской башне. Красота да и только.
       Эскалеру использовали? Каламбуром - как "лестницу", как трамплин? Или он захотел слишком много? Он мог. До всей этой истории здесь готовили восстание или гражданский междусобойчик, готовили всерьез, иначе Деметрио бы не влез. Через базы в джунглях прошла чертова куча ребятишек из фанерных и жестяных пригородов, диких детей, которых при генералах полиция просто отстреливала - и была почти права. Они не годились в боевики, но годились в мясо на случай, если конфликт выплеснется в города. Что ж, этого пока не случилось, а детенышам хуже не стало - их не только стрельбе учили.
       И вот кто-то - не кое-кто, а кто-то, пока неясно - взял и одним щелчком весь этот ни разу не карточный домик развалил.
       Оказалось - проще, чем развалить стопку ящиков, поставленную на коробку.
       Деметрио впервые взялся за мешки и ящики лет в одиннадцать. Ему тогда показали, как поставить товар так, чтобы на маленьком ухабе вся якобы надежная конструкция рассыпалась метров на десять вокруг. Грузчикам - перекур, хозяевам - обидно, в общем, сплошное удовольствие. Вот у нас тоже все было так построено, что один маленький ухаб - и развалилось...
       Вечереет. Дневная жара потихоньку сменяется прохладой, ветер сдувает с кожи пот. Совершенно невозможно поверить, что у нас - лето, то жара, то ливни, впрочем, у нас еще не ливни, побережье все-таки, а вот километрах в ста уже потоп, а вот в Лионе сейчас, в этот же момент - зима. И тоже дожди, наверное. И температура - ну чуть пониже. Смешно. Привязался же этот Лион - и не просто так, как липкая песенка, а сугубо по делу. Потому что нужно, пора уже окончательно определяться с траекторией. Это с погрузчиком все просто - вон, от площадки до склада уже колею в бетоне протерли, а нам по старой колее ехать нельзя.
       Ребят - пять человек - он держал в поле зрения привычно, не замечая. Пять - это легко. И работа предсказуемая. Семь ничего. Десять многовато. Если в боевой обстановке. Уже нужно делить. Сейчас - двадцать пять. Три группы, связь и обеспечение. Ответственность, однако. Решишь неправильно, может остаться ровное место. От некоторых - чужих - и должно. Деметрио свистит - можно брать вторую фуру. Старая колея нужна тем, кто воюет за власть, большую и мелкую. И тем, кто разучился думать.
       О том, с кем воюют за власть, думать не хочется - а надо. Потому что получается смешно: выдирать власть у человека, который, кажется, спит и видит, когда именно власть от него заберут, но вот парадокс - он же ее не отдаст, пока не увидит, что та попадает в хорошие руки. Часть рук он готовит сам, но мальчиков и девочек из спецшколы на столицу - и то не хватит, понятно и броненосцу. И вот ровно этот человек берет и чистит наши ряды. Прицельно, продуманно. Ничего удивительного, если вспомнить, кого он подсадил в лионскую башню. Но это слишком банально - еще кто кого подсадил.
       Нужно разбираться. Нужно анализировать, рисовать схемы, пробивать версии...
       О. Мороженое. Вот чего частный собственник и эксплуататор трудового народа так верещал, срок годности-то ограниченный. Новое какое-то мороженое, привезли с севера. Значит, на севере теперь делают мороженое. И везут продавать в столицу. Флорестийская логистика - это вам не абы что.
       А логика есть. Она везде есть, ее только искать нужно. В поведении хозяина, в урчании мотора. Всегда. В столице - очень много народу. И есть деньги. Почти у всех есть, пусть и немного. Кто-то есть мороженое три раза в неделю, кто-то раз в десять дней, кто-то раз в месяц, но если помножить на город, выйдет ничего. А когда тут привыкнут есть вот это, то и куда помельче можно будет двинуть.
       Вот вам и анекдот.
       Все можно разобрать на части и изучить. Деметрио проверяет крепления. Но не все можно собрать обратно. А некоторые вещи при разборке взрываются.
      
      
       Карл Векшё, референт отдела внешней безопасности флорестийского филиала корпорации "Sforza С.В."
       15 декабря 1886 года, Флореста, Терранова
       Сердце красавицы всячески склонно
       В возрасте юном, а также в преклонном,
       Даже отсутствие кожи и рожи,
       Ей не помеха, Господи Боже...
       У поющего хороший слух, неплохой голос, а что текст - чушь собачья, так это нужно балтийские языки знать, чтобы разобраться. А видеофайл, тем временем, докручивается до конца и начинает с начала. Грузный не по возрасту китаец лет тридцати поворачивается к камере:
       - Да видел я его, как вас. Он у меня тут вчера днем сидел, пил содовую с лимоном и ангостурой. А потом, почти сразу, к нему подсел мужчина постарше. Какой? Да крепко постарше, за сорок, лицо - обыкновенное, длинноватое такое, усов нет, бороды нет, волосы стрижены коротко, вот так - каштановые, с проседью. Иностранец, хотя здесь давно. Да почем я знаю... вид, акцент, загар. Опыт у меня. Я тут уже лет шесть барменом. Нарисовать? С вами? Да, конечно. Я поближе к ним старался держаться, потому что подумал нехорошее. Паренек-то - таких белых здесь нет, а скандалы нам не нужны. Покрутился рядом - понял, что ошибся. Как понял? Ну во-первых, как разговаривали. Мальчик ему - "вы", а мужчина ему - "ты". Никаких тебе новомодных штучек. Во-вторых, не тот тон... я этих съемов столько видел, не перепутаешь. В-третьих, они обсуждали какой-то школьный проект. Да, проект. По теории эволюции. Я подряд ничего толком не слышал - не хотел, чтобы они обратили внимание. Но они там на два голоса пели про спонтанные мутации и все такое прочее, хоть сейчас в телевизор. Ну а потом ушли, прямо так, вместе.
       По теории эволюции. Версия четвертая, вспомогательная: все это милая шутка господина да Монтефельтро по проверке эффективности службы внешней безопасности. Бред? Вероятно. Но несомненным фактом является, что господин да Монтефельтро вполне способен так пошутить, а его старший сын с удовольствием примет участие в розыгрыше. Впрочем, даже если это так и есть, работать нужно как полагается. И даже вдвойне усердно, поскольку контрольные, тестирования и прочие проверочные точки нужно проходить много тщательнее, чем основные курсы.
       Впрочем, у непосредственного руководителя совсем другая версия. Разумеется, основная. Версию "похищение с целью политического влияния" (а также получения выкупа и прочая) можно аккуратно сложить и скормить шредеру. Хоть кому-то польза. Больше полусуток труда в шредер не спустишь, к сожалению. Вот вам и работа по основной линии, вот вам и ответственное задание, до которого снизошло непосредственное начальство. Ну очень непосредственное. Во всех смыслах.
       Всегда таким был. Звезда университета на протяжении всех пяти лет учебы. Правда, после того, как сменился начальник факультета внутренних войск и курсанта Щербину перевели на референтский, притих. Нет, скорее уж, слегка поменял амплуа. С "компьютера-убийцы" на "механического секретаря": знает всю программу в преподавательском объеме, соображает со скоростью мощного мейнфрейма, носит в голове университетскую библиотеку со всеми запасниками и нет такой догмы, заповеди, нравственной аксиомы и правила, которое не считает своим долгом опровергнуть, чтобы добиться желаемого. Никто не знал, по чьей просьбе эпатажного нахала не отчисляли из филиала, но слухи ходили самые фантастические. Как показала дальнейшая карьера - нужно было брать много выше, чем предполагали курсанты.
       Начальство удалилось с утречка, распевая "Риголетто" на все заведение, с собой прибрало Васкеса, хотя тот вообще-то подчиняется непосредственно Сфорца... несколько часов отсутствовало, потом затребовало вертолет. Ездило - в полицейское управление, потом в больницу корпорации, одну из, гражданскую. В больницу уже на такси. Вертолет затребовало средний, всепогодный. Значит, летит на плоскогорье, больше некуда. И все это вместе с уровнем секретности дает ровно одну версию.
       Найденный уже Карлом свидетель эту версию делает не основной, единственной. Остался один практический вопрос: как обосновать. "Чую, что дело бесовское - но доказать не могу". Оно же "за интуицию пять, за логику два". Не объяснять же господину Сфорца, что версия построена на перемещениях начальника, которые он, несомненно с благословения самого Сфорца, тщательно скрывал, а потом уже на показаниях бармена? Потому что сами по себе показания - это некое абстрактное уведение искомого подростка кем-то. Вплоть до какого-нибудь местного учителя биологии, который решил развлечь данного подростка своими безобидными изысканиями, а искомый отключил телефон, чтобы родители не мешали развлекаться. Антонио - мальчик увлекающийся, хотя и ответственный, но и возраст у него подходящий, чтобы ответственность и любопытство перевешивали друг друга через раз... Но вот с траекторией Суарес-Дельгадо-Камински все ясно и прозрачно. Ну и как?
       Подожди-ка. Карл Векшё откидывается на спинку кресла. Подожди-ка. Меня оставили старшим... и не сменили, кстати, так что я уже тут полторы смены торчу, но об этом не будем. Меня оставили старшим, и мне положено знать, кто где находится. Это входит теперь в мои обязанности, отслеживать перемещения. И вот из перемещений я и сделал выводы. А потом получил оперативные данные. Все в порядке и все в рамках. Но к Сфорца с этим идти нельзя. Потому что вся моя добыча - это просто подтверждение чужой версии. Версии Щербины. С которой он меня опередил на шесть часов минимум. Я всего лишь расскажу верхнему начальству, что зам по внешней безопасности опять все угадал правильно.
       А мне нужно обойти "герцога Мантуанского" на повороте.
       А это очень, очень тяжело сделать. У Щербины за спиной две выигранных войны. Его положение не пошатнула даже драка с господином да Монтефельтро... даже наоборот. Сама возможность такой драки - показатель статуса. Витающего где-то в облаках. Но это все в пользу бедных. Посмотрим на ситуацию иначе: что я могу сделать? И что я должен сделать по перекошенным правилам флорестийского филиала?
       Векшё барабанит пальцами по столу. Ритм привязчивый, но помогает думать. Я исполняю обязанности Щербины. Значит, я делаю то, что сделал бы он.
       Уточнение: то, что делал бы он, не догадайся он каким-то сверхъестественным образом о том, что информация о задержании серийного убийцы - ложь. Но он догадался, а я играю роль его менее быстрой ипостаси. Мне нужно доказать, наглядно и убедительно, что "я же лучше собаки". Быстрее, эффективнее, результативнее. Прийти вровень - бесполезно, господин Сфорца и не проснется, пожалуй. Его нужно сильно удивить, потому что он привык к тому, что все работают с удовольствием, с полной отдачей, не щадя живота своего (и желудка с гастритом от беспрерывных кофе и ланчей на месте тоже не щадя).
       Поскольку можно похоронить версию "политика" и не стоит, не взвесив "за" и "против", активировать версию "серийный убийца", есть время для перспективного планирования. Потому что если непосредственное начальство выиграет и эту войну, то станет самому себе нерукотворным памятником, и его уже не сдвинешь. Сможет делать, что угодно - "мыться в женской бане, воровать у нищих мелочь", - но останется непогрешимым в глазах хозяина.
       Сильные стороны Щербины: аналитика, вкус и способность к действию, отсутствие барьеров, готовность быть человеком, принимающим решения - и ответственность. Слабые: неспособность вписываться в стандартные структуры, в том числе и в качестве руководителя, эгоцентризм, мания контроля. Эти три качества можно продемонстрировать окружающим - прямо в ходе расследования. Когда речь идет о жизни члена семьи, реакция должна быть соответствующей. Чем перекрыть достоинства? Способностью к руководству. Рискнуть. Переориентировать работу группы на доктора Моро - до прибытия Щербины.
       Здесь начинается очень тонкий лед, поскольку господина да Монтефельтро, взаимодействовать с которым было бы не легко, но просто, в картине нет. В картине есть достаточно просчитанный и, кажется, понятый на нужный % господин Сфорца - и его сестра. Камень преткновения. Если бы к корпорации были применимы мерки внешнего мира, можно было бы считать, что синьора да Монтефельтро состоит с Щербиной в определенных отношениях, называемых близкими в силу технических особенностей. Здесь это означает всего лишь, что она ему сильно симпатизирует. От этого не легче, даже наоборот: приятельские чувства стабильнее и доверительнее. А вот некто Карл Векшё для леди - никто, пустое место, функционал в отделе Щербины. Между тем она мать пропавшего и своеобразная эмоциональная ось ситуации.
       Так, ну и чего же хочет женщина?
       Чтобы нашли ее ребенка. Чтобы ситуация разрешилась. И, в первую очередь, чтобы ей перестали врать.
       Соответственно, всю ту деятельность, которую я сейчас разверну, мы ей покажем. Она просто обнаружит, что подключена к списку.
       Все так или иначе живут во лжи. Кто-то ситуативно, кто-то постоянно. Кому-то она требуется только там, где правда обходится слишком дорого, а другим необходимо заматываться в ложь, как в защитный кокон. Но все и всегда - вне зависимости от того, насколько они нуждались во лжи, требовали ее прямо или неявно, насколько не готовы были к правде - реагируют, столкнувшись с фактом лжи лоб в лоб, одинаково. Шумно, истерично и непоследовательно. Да как вы могли, да как вы посмели, да я, да мне...
       Госпожа да Монтефельтро из тех, кто испытывает потребность во лжи лишь в предельных, кризисных ситуациях. Как сейчас. Но и она увидит в попытке оградить ее от лишнего волнения, от ужаса перед хаосом и энтропией, сконцентрированных в словах "серийный убийца" - предательство. Разумеется. Иначе не бывает. Никогда еще не было.
       Но мы не будем форсировать ситуацию. Пусть она делает выводы сама. Из материалов и документов. Из поведения. А я? Я всего лишь счел нужным держать ее в курсе дел. В частности потому, что ей следует знать все, чтобы принимать осмысленные решения. А почему этого не сделал господин Щербина - это вопрос к нему. Но для того, чтобы все сработало, подготовка к охоте на маньяка действительно должна быть... блестящей.
       Потому что "найти ребенка" - условие необходимое, но совершенно недостаточное для победы.
       Это значит, что мне потребуется очень много ресурсов. Информационные и силовые в первую очередь. Специалисты, в том числе полицейские, пока в моем распоряжении нет доктора Камински, значит: следственная группа за вычетом капитана Дельгадо, вчерашнего героя и нынешнего неудачника, силы отделов внешней и внутренней безопасности (там люди хороши, а синьору Анольери приятно, стиль игры "я сам" наш богомол понимает как "молчи, старый дурак"). Все корпоративные оперативные подразделения во Флориде и окрестностях, благо, этого добра у нас навалом, а подготовлены они крепко - и командиры через одного знакомы после недавней инспекции. Все есть. Нужен только формальный повод все это задействовать. Вот и повод, несущий ноутбук с диагональю 53 сантиметра на одной ладони, как официантка - поднос.
       - Карл, можно вас отвлечь? Скажите пожалуйста, что это? - Это не что, это копии писем, отправленных мной Анольери. Пока только ему.
       - Это... самая перспективная версия на текущий момент. К величайшему моему сожалению. Я счел необходимым держать вас полностью в курсе дела.
       - Спасибо. - Женщина опускает свой "поднос" на стол, застывает, положив кончики пальцев на матовую обрезиненную крышку. Дорогой инструмент, явно штучная доводка, под индивидуальный заказ. Причудливое оформление - плод свального греха стилей "ultima technica" и "naturea" - словно визитная карточка владелицы. Металл и бамбук, стекло и каучук...
       Госпожа да Монтефельтро явно чего-то ждет, стоит, склонив голову слегка набок и вперед, подбородком наружу, смотрит в глаза. Сквозь слегка расширенные - недосып - зрачки так и видно, как между участками мозга образуются новые связи. Очень быстро, очень четко. Сигналы носятся по нейронным связям туда и обратно. Мать похищенного ребенка обрабатывает информацию о подчиненном своего брата. Интересно, что она видит?
       - Что вы собираетесь делать, Карл? - спрашивает она.
       - Поднять и собрать все необходимое. Провести предварительные работы - фоторобот, отработка маршрутов - теперь, когда у нас есть исходная точка, нам это легче сделать, отработка параметров помещения. Телефон Антонио выбросили или потеряли на кольцевой линии электрички, соответственно, есть вероятность, что на маршруте был хотя бы похититель, и мы можем прикинуть временной промежуток, вычислить тех, кто регулярно ездит по кольцу в это время, начать опрос. Получить у полиции полную копию дела - вот она, и отдать аналитикам. Привлечь - дистанционно - специалистов из Старого Света. В общем, много мелкой трудоемкой возни, которая потом может купить нам время.
       - Почему вы перешли к этой версии? - Недостаток обертонов и оттенков придает простому вопросу легкий привкус протокола допроса. Госпожа да Монтефельтро имеет право задавать сколь угодно неудобные вопросы, хотя в другой структуре ее отстранили бы как сугубо частное лицо, к которому все будут благосклонны и внимательны, но подобного тона просто не осознают и не отреагируют.
       Здесь не другие структуры, здесь корпорация. Или, как это все чаще звучит, Корпорация. Нет другой, кроме этой, и синьор Сфорца владелец ее...
       - Вот запись допроса. Это бармен заведения, где Антонио видели последний раз. Первая запись - по свежим следам. И подробный опрос. Обратите внимание на предмет разговора. Я бы расценил ситуацию иначе, если бы Доктор Моро был за решеткой. Но он, скорее всего, на свободе. И уверен, что полиция его не ищет.
       Госпожа да Монтефельтро внимательно вслушивается в звук и словно режет информацию на куски, удобные для потребления. Дослушав, принимается заглатывать, секунд пять - и вопрос:
       - Карл, а что, у вас есть какая-то сильно отличная от официальной теория насчет побуждений этого существа?
       - Да. Я, впрочем, подозреваю, что она не очень отличается от теории моего начальника - я ее не слышал, но нас учили одни и те же люди. Я думаю, что Доктора Моро прозвали правильно и что для себя он именно Доктор Моро - великий и непонятый ученый-экспериментатор. Благодетель человечества.
       - Похоже, - улыбается госпожа да Монтефельтро, - самый момент, чтобы ответить подобно тому объективному мужу из анекдота: ваш маньяк - вы его и спасайте.
       Это даже не ура - это фанфары со всех сторон. Есть. Получилось. Срослось. Это шутка только для своих, для совсем своих.
       - Когда меня нанимали, мне объяснили, что мне часто придется решать нетривиальные задачи.
       Женщина едва заметно сдвигает брови - допущена какая-то ошибка, должно быть - потом кивает головой. Ничего не говорит, а должна бы быть, по ее формуле общения, какая-то реплика, ставящая окончательную точку, и дальше уже - смена темы. Хм. Обдумать в промежутках между перепиской.
       - Если вам что-то от меня потребуется - звоните, пожалуйста. Я буду у брата. - Госпожа да Монтефельтро удаляется. Хорошо понятно, почему, куда и зачем - она еще не заметила, что покрылась крупными бляшками крапивницы, но со стороны-то видно. А вот эмоциональную реакцию, которая это вызвала, она придерживает, покажет только Сфорца.
       Замечательная женщина. Умная, смелая и мужественная. И благосклонность ее стоит дорого.
       Ну что ж, медведя пригласили, приманка есть, остается выкопать яму - то есть, произвести на свет все то, что описал. Честное слово, лопатой проще. Но... - референт улыбается, - как там говорит начальство "нормальные герои всегда идут в обход"? Интересно, откуда это?
      
       Доктор К. Камински, ведущий криминолог Полицейского управления Флориды
       15 декабря 1886 года, Флореста, Терранова
       Последние полчаса полета, посадка и поездка на автомобиле - медленное погружение в болото. Не болото даже, нефтяное озеро: густая липкая тьма, звездчатая, мерцающая, пульсирующая. То ли рабочий коктейль оказался не самым лучшим, то ли все-таки не стоило пить вдвое больше Гомеса, то ли недавний шумовой удар - неважно уже, важно, что нужно как-то выплывать, а сил нет, и окружающего мира нет, ничего нет, есть гипотонический криз, верный навязчивый поклонник...
       Реальность всплывает изредка, вспышками: посадочная площадка, гладкий зализанный темно-синий автомобиль, неудобный подголовник, заставляющий нагибать голову вперед, пропускные пункты, лифт, какое-то помещение с людьми... яркие, хлещущие картинки, союзники криза. Лучше их не рассматривать вовсе, закрыть глаза: все равно перед ними то темно, то слишком много цвета. Злая собака ухитряется как-то так управлять недвижимостью в лице Кейс, что можно переступать своими собственными ногами, хотя вообще-то чужими и ватными, но вот для движения нужен внешний импульс.
       Потом - вода, опять очень много воды, со всех сторон, но на этот раз - горячей... и следом за тем ледяной. На третью перемену возвращаются слух и голос, и можно уже сказать все, что хочется... никаких спасибо, а только проклятия палачу.
       - Извините, сейчас будет хуже, - сообщает палач, еще невидимый, но уже ощутимый: руки, поворачивающие туда и сюда, запах мокрой ткани, одеколона, антисептика...
       Да. Действительно хуже. Расстрел ледяной водой. Струи лупят горизонтально, повсюду, от голеней до шеи, напор - как из полицейского гидранта, стоять невозможно, и падать некуда, потому что сзади тоже вода, и на нее можно опираться, как на ограду. Только очень больно. Хорошо, что больно: я все-таки есть.
       Когда в голове всплывает вопрос "зачем сообразительному корпоранту душ Шарко?", Кейс понимает, что процедуры подействовали.
       - Сейчас горячая - и все.
       Ее вынимают из душа, обертывают халатом, вручают чашку. Чашка на ощупь теплая. Жидкость, кажется, обжигает язык. Вкуса пока нет. Нет, есть. Лучше бы не было...
       - Что это за дрянь? - Гадость такая, что даже кашлять не хочется, только дышать, разинув рот.
       - Поднимает кровяное давление, - отвечает палач. - Плавно поднимает. Венозное кровообращение стимулирует.
       Самоуверенный дурак. У всех его препаратов наверняка уйма противопоказаний, а я никогда не поверю, что у него есть хотя бы фельдшерская квалификация. Коктейли, душ, неведомые смеси... но все это, надо признать, работает. Работает до той степени, что можно различить: "злая собака" стоит рядом, в полушаге, словно собирается ловить при падении в обморок. Мокрая водолазка прилипла к коже. Новая вариация ложной скромности: полоскать человека в душе - не спросив позволения, кстати, - не раздеваясь при этом самому.
       Ткань на груди хлюпает под пальцами.
       - Снимите это.
       - Как скажете, - улыбается где-то там сверху морской разбойник.
       И тут же на месте стягивает этот скальподрал через голову. Буквалист. Внутри он такой же белый - там, где сам не попал под концентрированную струю - и такой же мокрый. Зато хоть волосы на голове дыбом встали. Значит, этот пробор не сам собой держится - приятно. А еще у него слева и чуть сзади довольно большая шишка. Даже не шишка а горб какой-то. Отрада френолога.
       - Кто это вас и зачем?
       - Коллеги. За покушение на жизнь высокопоставленной персоны. Отца нашего разыскиваемого, - безо всяких эмоций отвечает палач и буквалист. Видимо, отвечает уже в сороковой раз. - Это мелочи, не обращайте внимания.
       - Что мелочи, покушение или результат? - Психлечебница какая-то, а не корпорация, буйное отделение.
       - В общем - все мелочи, кроме поисков. - Да уж, не поспоришь.
       Буквалист приглаживает волосы - и тут же его ладонь оказывается на шее, прямо за воротником халата, пробирается через волосы вверх. По позвоночнику пробегает электрический разряд, становится вдруг жарко, а кожа на скулах натягивается. Стимуляция венозного кровообращения...
       - Ну раз вы так ставите вопрос, - говорит Кейс, - водолазкой мы не обойдемся.
       И поворачивается к нему.
       Еще никто и никогда не делал с ней этого в порядке терапии. Но молодой человек явно разбирается в вопросе. Будем доверять его профессиональному чутью и далее. А лишние полчаса - не срок, если за это время ей удастся вытащить из глубин мирового океана свою голову. Чистую, промытую изнутри и готовую к работе.
       А у него, оказывается, растут волосы. Просто тоже очень светлые.
       Кажется, повезло: "физиотерапевт" никуда не торопится. Все эти процедуры делились для Кейс на два этапа - сначала хорошо, а потом никак. Скучно. Но это что-то вроде взаимовыгодного обмена: сначала приятно тебе, потом партнеру. Сначала можно впитывать каждое прикосновение, чувствовать, что тело - это чуть больше, чем унылая и мешающая вечными перебоями в работе оболочка, набирать энергию в аккумуляторы, а потом просто позволить так же подзарядиться об тебя.
       Расслабиться и плыть по течению, и позволить лепить из себя все, что угодно, тем более, что мальчик то ли опытен, то ли просто внимателен, и все у него получается хорошо, просто замечательно - ни одной ошибки, ни одного неверного, несвоевременного движения, которое обычно словно ледяной водой окатывает, и все оказывается напрасным, ненужным, раздражающим...
       Страсти во всем этом существенно меньше, чем, скажем, в преферансе. Но от преферанса - пусть это трижды национальная игра, как у соседей шахматы - не бывает так хорошо, снаружи, внутри, повсюду. Вернуть партнеру порцию естественных эндорфинов - это даже приятно, тем более, что он, кажется, тоже в ней нуждается. Но, в принципе, понятно, почему злую собаку кто-то мог захотеть - и захотел - вбить головой в пол. Выбрать место для "терапии" так, чтобы часы были видны обеим сторонам - это достижение.
       Когда - и почему - разделение на довольную плоть и наблюдающий за всем этим со стороны ехидный разум прекращается, Кейс заметить не успевает. Также как и не ловит перехода от "вы нам" к "мы вам". Просто секундная стрелка замирает на месте, и на скачок с 13 до 14 уходит прорва и бездна личного времени. Время наружное, объективное, осыпается с циферблата серебристой чешуей, засыпает всю комнату до самого потолка...
       И можно плыть в этой чешуе и лететь, и дышать ею, все равно земля проворачивается где-то внизу, отдельно. Не претендует. И это так естественно, нормально, правильно, что когда внизу обнаруживается опора, а "мы" превращается в мы, Кейс удивляется - зачем? Почему не как раньше?
       И не спрашивать же, что это было? Тем более, что и так понятно, что.
       - Хороший допинг... - выдыхает Кейс, и потом только ощущает, что говорит на родном языке, а следом вспоминает, что слова звучат совершенно одинаково для обоих: dobry doping.
       Положить ладонь на щеку злой собаке - и испугаться обжигающей пальцы раскаленной белой эйфории во взгляде, в улыбке. Да что за глупости?
       - Это у вас всегда так? - Было такое желание, сказать что-то признательное. Быстро испарилось.
       - Да нет, - улыбается еще шире. - Не всегда. Нужны некоторые привходящие условия. Одежду вашего размера я заказал, но ее еще точно нет. Но зато у меня в шкафу есть женские джинсы чуть побольше - и рубашка.
       Ненавижу одежду с чужого плеча. Ненавижу. Надо было все-таки исхитриться и взять с собой сумку. А теперь придется влезать во что-то ношеное, деформированное под чужое тело, пропитанное его запахами, и невольно предполагать, откуда именно взялось...
       Вещи новые. На рубашке магазинная пластиковая петля. Этикетка, видно, расквасилась при стирке.
       - Это откуда? - невозможно же не спросить.
       Маг и волшебник уже переоделся и опять омерзителен. И почему галстук - красный? Вот кто выдумал этот придурочный стандарт, словно на дворе все еще восемнадцатый век, крой, считай, тот же... пингвины? Мировой заговор пингвинов?
       - Вещи? Долго объяснять. Или коротко. В общем, я параноик. У меня здесь даже маленький электрогенератор есть.
       - Вы не параноик. Вы... - с языка едва не слетело "пингвин", - ипохондрик с навязчивой идеей самолечения, переходящей в комплекс целителя.
       - И это есть. Горячего шоколаду хотите?
       - Без сахара. Совсем.
       - Кто же кладет сахар в шоколад? Это все равно, что водкой полы мыть.
       А еще в этой норе квадратов в семь есть микроволновка и плитка. Отдельно. Нет, это не паранойя, это хорошо откормленный гедонизм. Потому что плавить шоколад в микроволновке - кощунство того же сорта, что замораживать и потом подогревать булку с котлетой и томатом. Но время, время, которое вернулось на круги своя? Мы работать будем, спрашивается?
       - Будем. - Чашка опускается в гнездо, край стола загибается вверх и становится терминалом. - Вот сводка за то время, что мы сюда добирались. В первую очередь - повторный допрос свидетеля, видевшего, как Антонио-младшего "кадрили" в баре. И фоторобот Доктора, он уже готов. Я сейчас намерен организовать в городе небольшой неудачный теракт от имени "Черных бригад" - это позволит нам проводить массовые мероприятия, не спугнув при том маньяка. У меня на это уйдет чуть меньше полутора часов. После этого мы сможем поговорить.
       Допрос? Фоторобот? И когда успел? Ах да, мы, кажется, останавливались в кабинете на пару минут.
       - Зачем вам неудачный теракт? Подорвите Дельгадо.
       Фоторобот неплох, на диво человекообразен. Все прочие показания бармена отлично вписываются в давно составленный портрет Моро. Иностранец, переехал лет 6-7 назад, флорестийское "давно" - это от пяти до десяти, вероятно, работник сферы просвещения. Преподаватель биологии? Хорошо. Последние сомнения отпадают. Теперь можно и нужно работать - да и шоколад кончился, жалко.
       Теория эволюции, спонтанные мутации, скачкообразное развитие, формирование органов, то, что веками заставляло ученых думать, что растительный и животный мир был сотворен Создателем непосредственно... это очень хорошо, это заполняет лакуны. А вот почему он так банально прокололся? Средь бела дня в людном баре к очень приметному мальчишке... только из-за сенсации Del Gado, да простят меня языки за такое насилие?.. Или это упущенный modus operandi контакта с жертвами? Да нет, здесь легче притворяться педофилом, чем педагогом, меньше внимания привлечешь, и всплыло бы, за двенадцать дел хотя бы раз всплыло.
       Он поменял тактику? Учел опыт следствия, о котором болваны-коллеги напели журналистам все и немножко больше, или дело в том, что до очередного срока еще месяц с лишним? Он не хочет, чтоб его нашли, никогда не хотел...
       - Простите, доктор... - Кейс выдергивают, к счастью, еще не из моря, не с глубины, а просто с берега, с длинной серой дюны, но все равно безобразие. Ощущение гнуснейшее. Я ему потом на практике продемонстрирую, на что это похоже!..
       - Вы меня зачем сюда тащили, болван? Отвлекать?
       - Посмотрите, пожалуйста. Этот проект... теракта подготовили в мое отсутствие.
       Обращение... обращение через прессу к общественности с изложением сути дела... приметами и призывом о помощи?!
       Не то чтобы Щербина был совсем нетранспортабелен, но тащить за руку два собственных веса трудновато, и все-таки категорически необходимо.
       В кабинете за прошедшее время резко прибавилось людей - или просто стали заметны, черт разберет. Стены... стены раньше показались серыми. Зря. Они светло-желтые. Здесь всегда будет такая толпа? Дайте мне другую комнату, если нельзя дать другую корпорацию... а вот от недоумка можно избавиться самостоятельно.
       - Добрый вечер. - Начинать с драки не стоит, сперва поздороваться. - Я доктор Камински. И я хочу увидеть автора идеи обращения в прессу.
       - Это я. Добрый день. - встает... нет, вот он не помор, он прусс или летт. Не славянин, балтиец. А в остальном - похож, как имбирный пряник из той же формы. - Я Карл Векшё, очень приятно познакомиться.
       - Нет, Карл Векшё, вы сильно ошибаетесь. Вам очень неприятно. Потому что публично сообщаю вам, что вы идиот. Уточняю, поскольку вижу вас: малолетний пустоголовый идиот, чертовски вредный для дела.
       Этот Карл дурак, но умнее Дельгадо, что не сложно. Он не начинает кричать. Он спокойно кивает и, кажется, собирается вежливо так спросить, что меня не устраивает. Не успеет. Потому что дурак.
       - Вы убьете вашего Антонио вернее, чем ножом, идиот. Доктор Моро - не псих из учебника, он не на сексе помешан. И он не играет с полицией. Мы его вообще не интересуем, даже как соперники. Он пытается сделать научное открытие. И не станет рисковать собой. Если он решит, что он в опасности, он просто сбросит хвост, избавится от мальчика - и исчезнет. И если он не преуспеет, а он не преуспеет, то он убьет свидетельство провала, потому что он тщеславен, а вы на весь мир выставите его неудачником. Убьет, а не отпустит, понимаете, придурок? Зачем вы вообще лезете туда, где ни ухом ни рылом - вы тут кто? Заместитель? Кто вам позволил принимать подобные решения?
       - Позволил я, - негромко говорит из кресла знакомый по новостям и репортажам человек. По виду - точь-в-точь из-под каледонского холма в гости заглянул.
       - А вы бы вообще молчали, господин Сфорца! Этого болвана хотя бы чему-то учили - а вы, если не ошибаюсь, биохимик? Ну и занимались бы тем, в чем разбираетесь. Что вы все наговорили журналистам? Что вы им уже наговорили?
       - Не так громко, пожалуйста, - легкие движения, скользящая походка, резко подчеркнувшие возраст синеватые тени под глазами. Рука висит над плечом, но не касается. - Мы только договорились с прессой об экстренном сообщении в связи с пропажей мальчика. Без подробностей. Как я понимаю, это ошибка, да? Спасибо за объяснение. Доктор Камински, я вам обещаю, что никто больше не будет лезть вам под ноги. Но постарайтесь не кричать, прошу вас.
       Ему тоже мешает звук? Ну хорошо, хоть кто-то будет понимать.
       - Ладно, не буду. Про пропажу вы им сказали... значит все, тут мы уже не закроем.
       - Закроем. - Злая собака выдвигается вперед. - Извините, Карл, мне нужно было почту внимательней читать. Идея отменная, просто недовернута. Итак. Антонио да Монтефельтро похищен. Местными экстремистами. Экстремисты уже связались с нами и назвали себя руководством "Черных Бригад", но мы, повторяю, мы, имеем основания считать, что это, скорее, радикальная группа, которая пытается сейчас оседлать движение.
       - В подобных случаях закон нам позволяет вести розыск силами корпорации и привлекать полицию, - говорит кто-то профессиональным тоном консультанта.
       - Вот и замечательно, - кивает Сфорца, не как все люди, а к плечу. - Карл, я думаю, что вы прекрасно справитесь с антитеррористической операцией, а розысками займутся Максим и доктор Камински. Кстати, Кейс - это в оригинале Катажина?
       - Кейс это в оригинале Ка с точкой. Остальное никого не касается. - Еще только моей святой покровительницы в этом деле не хватало. Тем более, что везет мне во всем, и в этом тоже - историки церкви уже лет десять шумят, что не было никакой Екатерины Александрийской, ученой мученицы, а что это Ипатию задним числом канонизировали.
       - Договорились. Начинайте работать. Касается всех. До новостей осталось полчаса. - Интересно, а как можно быть одновременно ломаной линией и густой тягучей патокой? Вот сразу, одновременно?
       К счастью, владыка лесов, полей и холмов отбывает из рабочего помещения вместе со своими загадками. Кейс некоторое время обалдело смотрит вслед. Сюрреалистическое существо.
       Следом за существом потихоньку высачивается за дверь разномастная свита. Дикая Охота, как она есть. Переехали в Терранову, слегка адаптировались, маскировкой пренебрегли. Дама с рыжей гривой пышнее чем у Кейс, та, с голосом консультанта, тоже условно знакома. Та самая, "Минута рекламы!". Все Управление месяц повторяло как попугаи.
       - Я сейчас доведу проект обращения, - говорит Щербина.
       Очень трудно соотнести того шутника и этого народно-параноидального целителя. Кстати, кстати... его и тогда по голове били. Видимо, это местная традиция. Тот из-под холма этого пингвина... бредовое какое ощущение, словно через экран телевизора провалилась, а там не киностудия с актерами, там все на самом деле. Девиртуализация симулякров. Обдумать на сон грядущий, когда он случится.
       - Посмотрите, доктор? - терпеливо повторяет бывший симулякр.
       - А эти ваши радикалы, они стрелять не начнут от такого поворота?
       - Начнут, но что-то такое давно пора было сделать. Я собирался... - лицо у "собаки" пустое, он сейчас не здесь, интерфейс поддерживает мелкая служебная программа, - но тот труп пришлось использовать иначе.
       - Хорошо. Мне нужны нормальные вычислительные мощности. Я знаю, что они есть, и они нужны мне все - плюс пара расторопных программистов. Объясняю: мы все три года искали по следам, лежки между убийствами, а сейчас нужно срочно очертить возможное место деятельности. И без хорошей машины мы просто не справимся.
       - Машина есть. "Королева Фей" CX. И программисты есть, - это Карл. - И все данные по городу. И вся документация за последние сорок лет. Что не оцифровано, через час-другой тоже введут. Все в вашем распоряжении.
       Пару секунд Кейс раздумывает, не извиниться ли. Потом ловит в его уголках глаз что-то такое, от чего делается неприятно. Не в свой адрес пока что, хотя уже ясно, что здесь нажит очередной враг. В адрес то ли господина Сфорца, то ли Щербины.
       - Молодой человек, мне обещали, что вы не будете мельтешить у меня под ногами. Требования были изложены не вам.
       - Доктор, - раздается сбоку. - Карл мой референт, а я занят. И если бы не он, все, кроме машины пришлось бы еще добывать. Давайте... - странная пауза, - жить дружно.
       - I'll do my personal best, - обещает Кейс - и даже не врет.
      
       Антонио да Монтефельтро-младший
       15 декабря 1886 года, Флореста, Терранова
       Антонио перечитывал записи и морщился. Действительно маньяк. Лечиться нужно. Конечно, иммунные реакции - мощная штука, на них много можно раскачать, но варварство же и вандализм. И, конечно, это еще не все материалы, только небольшая часть. До остальных тоже нужно добраться, только попозже.
       И вообще - о чем он думал? Если бы он просто исходники свои с предварительными выводами опубликовал - за него бы дрались по меньшей мере три института. Да дядя Франческо ему бы просто лабораторию с нуля сделал и всех специалистов нашел, даром что он медициной прямо не занимается... Это в сколько раз быстрее работа пошла бы? Надо ж быть таким кретином. А теперь, конечно, нужно готовый результат предъявлять, чтобы руками потрогать можно было. Иначе убьют же.
       Может быть, и так убьют: никто же не выжил до сих пор. Хотя если нас все же найдут, но удастся объяснить, в чем дело, то синьора доктора приберет либо отцовская, либо дядина корпорация. Еще и подерутся, кому достанется. Но, конечно, за таким экспериментатором нужен строжайший присмотр. Смешно - настоящий Безумный Доктор из одноименного старого комикса.
       - Я нашел вам ошибку. Как минимум одну, - говорит Антонио. Он старается произносить каждый звук как можно медленнее - и двигаться по счету. Потому что нервные узлы отработали классно и сейчас он сам себе напоминает ту ящерку, которая может бегать по поверхности воды. Нужно крепко все тормозить, чтобы тебя слышали, чтобы ничего не разбить, да и самому не покалечиться.
       - Она в самом начале совсем. Смотрите, вот.
       Это не файлы. Это золото. Нет, не золото. Лучше. Собранные по десяткам тысяч источников медицинские данные времен гражданской войны в Терранове. Времен развала империи. С оглушительным выводом: несмотря на резко ухудшившиеся условия, несмотря на продовольственный кризис, местами переходивший просто в сезонный голод, несмотря на военные действия и нехватку лекарств... общий уровень заболеваемости резко упал. Не только количество обращений, это-то понятно, не только внимание - люди просто стали меньше болеть. И быстрее выздоравливать. И вставать после такого, что при том мясницком уровне медицины ни в какие ворота. По госпитальным данным заживляемость едва на 20 процентов вверх не заехала против нормы, причем, у обеих сторон. Когда первая война кончилась, конечно тут же все пошли болеть и умирать... но пик оказался вполовину не таким крутым, как должен был. И тоже не из-за недостатка учета. А главное, можно было сравнить с более ранними данными. Империя-то была бюрократической донельзя, это еще от инков унаследовали.
       Только при следующих конфликтах такого мощного всплеска уже нет. А потом все наоборот, статистика перевернута. Это все очевидно, достаточно свести.
       - Видите, да? Вот тут вы и ошиблись. Это не воля, воля тут вообще ни при чем. Это мотивация. Они хотели жить и драться, построить Город Солнца, добыть себе свободу, вернуть все, как было, просто выжить и увидеть родных, просто сохранить детей, просто, чтобы наступил мир - кому как. Но хотели со страшной силой. А потом, в третий, в четвертый раз все уже знали, что ничего не кончится. И ничего не будет. Нечего хотеть, некуда хотеть. Тут что себе ни приказывай, организм не послушает. Не воля, желание. А вы полагались на волю. Вот у вас и шло все прахом. Чтобы что-то заработало, нужна не просто предельная ситуация, нужен очень сильный мотив за нее прорваться. Знаете, я читал одну книгу, фантастику - там человек смог телепортироваться, когда оказался в безвыходной смертельно опасной ситуации. А другие потом уже научились, зная, что это возможно. То, что надо. Вы не читали?
       - Нет. - Кажется, надо говорить меньше, резать мысли тонкими ломтиками, а то Безумный Доктор изумленно встряхивает головой и смотрит на Антонио как на восьмое чудо света. - Имеет смысл прочитать?
       - Вряд ли... там сюжет уже про то, как все потом жили.
       - И как?
       - Все так же глупо, только с телепортацией.
       Хозяин кивает одобрительно, кажется, что очень медленно - нет, просто Антонио разогнался до второй космической. Но... как тест это было здорово, а в чем еще смысл? Препарат плюс нейростимуляция - ну да, конечно же, будешь быстрее соображать, лучше, точнее. Но нам ведь нужен постоянный результат и без внешней химии, верно?
       Такое подозрение, что у Безумного Доктора ни плана, ни оснований для составления плана - одно наитие. Покажется - сделаем то, не покажется - сделаем это.
       - Скажите... а скольких вы убили?
       - Троих, - морщится хозяин. Понятно, остальные сами умерли.
       - Вы извините, но так нельзя. Это просто преступная бесхозяйственность. И страшный риск. И потеря времени. Сначала нужно составить план. Что мы хотим получить, как, что будем делать, если оно не даст результата или если результат не впишется в теорию. - Отца бы сюда. Он на таких вещах собаку съел. - Ну вот, например, зачем нам нейростимуляция? Проверить, могу ли я вообще измениться?
       - Да. Если нет, так и смысла работать дальше нет. И еще, ты меня извини, но если бы ты был латентным шизофреником, например, оно бы проявилось уже.
       О. А об этом он забыл. А ведь верно. Разумная предосторожность.
       Но этого мало, мало, мало... и не вполне правда. Дважды не вполне. У шизофреников реакции могут проявляться далеко не сразу, не на второй прием. А на пятый, десятый... я где-то это читал. Давным-давно. Интересно, можно ли вспомнить? Да, можно. Медицинская энциклопедия, солидное бумажное издание в кожаном переплете и с золотым обрезом. Где это хоть было? У дедушки, кажется. И там статья "Наркотики" страниц на двести. Про все подряд, и про это тоже.
       Мне не очень нравится этот подход, думает Антонио, вычерчивая на листе бумаги блок-схему с простейшим алгоритмом "если-то": к своему компьютеру хозяин не пустил. В нем есть кое-что странное. Ну вот для настоящей трансплантации нужны такие мощности... во Флоресте до сих пор еще отделение трансплантационной хирургии не открыли, потому что мало иметь оборудование, нужен еще и персонал, особенно хирурги, и вот подшивается же - нерв к нерву, сосуд к сосуду, разве прямо тут, в этом доме можно? Нет, можно человеку какой-нибудь кусок чужой живой ткани вшить, как получится в одиночку - и надеяться на результат. Что сепсиса не будет. Будет же. Надеяться и верить, что на иммунном ответе подопытный куда-то выпрыгнет. Ждать как чуда. Как чуда. Интересное такое чудо. Своими руками делаешь, а потом просишь кого-то оживить. Как в очередной прочитанной книжке.
       Так. Кажется я на что-то набрел. То, что я сейчас вижу как дыру в методике, может просто быть другой методикой. Именно методикой, даже если Доктор Моро сам головой не понимает, что делает, не может вербализовать, это не значит, что он не прав - никакая логика не подскажет химику забыть кусок резины у нагретой печки. Но вот научная интуиция - может. И она же позволит понять, что делать с результатом.
       Бурчание за спиной усилилось - хозяин, кажется, включил телевизор на полную громкость. Звук троился в голове, мешал. Три динамика - боковые и нижний - интересно, а где нужно сесть, чтобы речь перестала расслаиваться в голове? И все эти звуки отскакивают с легким треском от нештукатуреных стен. Стоп. Нельзя зависать на побочных эффектах стимуляции.
       Антонио всегда реагировал на упоминание своего имени только со второго раза, убедившись, что имеют в виду именно его, а не отца. В первую пару секунд он по привычке подумал, что речь не о нем, и не успел даже испугаться или возмутиться - как похитили? Как "Черные бригады"? Откуда, из больницы в одном корпусе с кабинетом дяди? Вот же бред!..
       А. Это меня похитили террористы? Если верить почти чернокожей дикторше с великолепным грудным голосом, то меня, меня. Террористы. Награда за помощь. Награда за сведения. Душераздирающая, исторгнутая из самой диафрагмы просьба к жителям столицы: помогите спасти ребенка. Мы не можем идти на уступки негодяям... и так далее.
       - А если бы тебя на самом деле похитили террористы, - интересуется Доктор, - они не стали бы платить?
       - Ну это по обстоятельствам. Если бы думали, что на деньги можно похитителей выманить, могли бы и согласиться для виду. А вообще, нет, конечно. Если платить, этому ж конца не будет. Так безопаснее, на самом деле.
       Доктор кивнул...
       - Пожалуй. Но жалко же.
       - Жалко. Раньше, когда семьями воевали, платить выкуп было выгодно. Чтобы пленных не убивали. А теперь невыгодно. Но вы вообще понимаете, - Антонио кивнул в сторону телевизора, - что все это значит?
       - Ложный след. Кто-нибудь узнал о твоей пропаже и подсуетился.
       - Я вам объясню сейчас, кто именно подсуетился, - сердится Антонио. - Вам это ничего не скажет, конечно, но это заместитель по внешней безопасности из дядиной корпорации. Тот самый, который посреди заседания Мирового Совета подменил у председателя комитета безопасности диск с компрометирующими материалами. Вы правда не знаете, что все, что говорит пресса по таким поводам... где оно все составляется? - В горле пересохло, очень хочется пить. Антонио жадно хлебает прямо из пластиковой бутылки, вода пенится на губах и проливается на грудь. - В общем, у нас осталось очень мало времени. Суток трое. И надо за это время что-то реальное сделать. Понимаете?
       Антонио льет воду на ладонь, протирает лицо. Доктор смотрит на него внимательно, кажется, до него начинает доходить серьезность положения.
       - Это я виноват, - грустно продолжает Антонио, - Мне нужно было вам лучше объяснить, с кем вы связались, но я так увлекся... Они перевернут город, весь и по минутам. Они найдут дом, они найдут вас. Это не полиция. У дяди такой штат и такие вычислительные машины, а если не хватит, мама наших привлечет. Даже если вы мое тело спрячете и попробуете скрыться... или отпустите меня и тоже попробуете скрыться, вас найдут. Человека, который застрелил тетю Габриэлу, прятала служба безопасности Мирового Совета. Так вот, тот самый зам его нашел за месяц и голову его дяде к завтраку подал. Нам нужен результат. И быстро.
       - Кто, - хлопает глазами похититель, совсем как первоклассник, - кого кому к завтраку подал? - И смотрит на Антонио так, словно пытается прозреть в нем шизофреника или еще что-то, непригодное к обработке.
       - Максим. Который зам. Голову убийцы нашей двоюродной бабушки. Потому что дядя сначала очень разозлился и так и попросил, голову. Отдельно. А потом он забыл, а Максим запомнил... мама сказала, что так дяде и надо, - медленно и внятно объясняет Антонио. Что тут непонятного?
       - У тебя, - вынужденно улыбается доктор, - слишком много родни, а у родни слишком много работников. А результат - да, конечно. Придется форсировать программу.
       - Ну вот давайте сядем и спокойно это обсудим.
      
       Деметрио Лим, Бригадир-3
       15 декабря 1886 года, Флореста, Терранова
       Хорошо жить рабочему человеку. Несмотря на отчуждение труда и всякую эксплуатацию. Работу закончил, в душ слазил, пива взял - и компанией залечь на полу под телевизор... мир сразу слегка розовым становится, то ли из-за пива, то ли потому что закатное солнце под жалюзи залезает.
       Плохо жить террористу - мир вокруг уже розовый, а тебе нужно голову ясной сохранять до самых новостей. Потому что пропустишь важное, а наутро у тебя этой головы уже и нету. Особенно, если имеешь дело с господином Сфорца.
       Пиво от хозяина. Не в счет платы, сверху. Чудной человек: что на пиво, что на индейку какую-нибудь не поскупится, а ту же сумму в руку отсчитать - у него прям колики начинаются. Загадка природы какая-то.
       - Давайте, - предлагает Альфонсо, - его заклянем, я знаю, как. Меня бабушка учила.
       Альфонсо местный из местных, потомок первых переселенцев и индейцев. По рассказам, бабушка его умеет все. Неудивительно, что принимать роды и пользовать травами людей и скот, но вот читать на латыни и альбийском - тоже она выучила, по книжечке псалмов. Так что альбийский у Альфонсо внушает священный трепет, а вот на газеты он смотрит озадаченно.
       - Да-ааа - тянет в ответ Луис, рыжий и раскосый. Этот наполовину азиат, неустановленный, поскольку ни разу папашу не видел. - Вот так сросся с ландшафтом, докатились. Да, след вырой, лягушачьи лапки в "горячую собаку" подсунь.
       - А мы такие гордые, будто не здесь выросли... Не знаешь, что в неразрисованный вагон никто в здравом уме не сядет? И правильно не сядет, либо вагон грохнется, либо ему удачи не будет, - горячится Альфонсо. - Да и вообще, предки, они, что, дурее нас были?
       Ну вот, лениво думает Деметрио. Как будто и правда в школе не учились. А мы все в них как-то учились, хоть понемногу, хоть у священников в приходах или при фабриках... с перерывами на очередной переворот и беспорядки.
       Густой, почти черной жидкости в бутылке еще больше половины. Горькое и сливочный привкус сверху. А между прочим, не привозное. Здесь во Флориде и варят.
       - Предки, они умнее нас были в сто раз, - говорит Деметрио. - Поэтому они в христианство переходили толпами. Потому что если выбирать, Тецкатлипоку кормить - или плоть Христову есть, так тут идиотом нужно быть, чтобы задумываться. Или сволочью полной.
       - Христианство, кстати, запрещает колдовать. И нельзя, и не работает - так зачем время тратить? Алонсито, ты бы лучше книжку почитал. Хоть какую-нибудь, - не унимается Луис. - Знаешь, там буковки такие, черненькие...
       - Бригадир! - жалуется Альфонсо. Остальные с интересом прислушиваются к диспуту. - Вот этот дурак, он думает, это все были только, - парень машет в воздухе руками, изображая бабочек, - так... символы. Такие, черненькие. И предки вот сдуру брали и меняли одни символы на другие. Переименовали богов просто так, и довольны.
       - И ты прав, и ты прав. Буковки черненькие, а христианам колдовать и нельзя, и смысла нет. Вернее, не так, - Деметрио закладывает руки за голову. - Вот все эти заклятия и прочая мелочь, это как раз может получиться. В Старом Свете то же самое. Там, молоко на ночь за окно, простоквашу. Вино отливать, да мало ли. А вот большое колдовство для нас работать не будет. Угадайте с трех раз, почему?
       - Потому что не бывает его. Совсем. - Луис гадать не будет, и думать не будет. - Вы когда последний раз в церкви были, колдуны?
       - Не знаю, - пожимает плечами Альфонсо. - Потому что будет, если полезть, только кто же полезет?
       - Нам с вами и лезть бесполезно. Потому что предки были умные люди. - Хороший разговор получился, и безобидный, и интересный, голову занять. - Они как того же Тецкатлипоку - "Дымное зеркало" - называли, а? "Враг". "Тот, у кого мы все рабы". "Тот, кто распоряжается самовластно". Правда, интересно? В общем, князь мира сего. А теперь вспомните, что при крещении над каждым ребенком говорят.
       - Ну-у... - поворачивает голову до того дремавший вроде бы Дарио, кругленький и золотистый, как кукурузный колобок. Когда "колобок" поднимает на одной руке Деметрио, бригаде повышают ставку, проверенный трюк. - Если б от Сатаны так просто было отречься, тогда бы в Толедо и Роме веками не ловили малефиков. Что они, все некрещеные были? Откуда в то время... Просто мы или знаем, или верим в то, что это такое, и как у нас здесь звали Сатану, пока не пришли святые отцы, и как ему поклонялись. Кто не верит и не знает, тот все равно помнит, шкурой. Лучо, ты ради шутки Тецкатлипоку станешь призывать - ну, чтоб он Ренну на лысину поплевал?
       - Да иди ты...
       - Вот. А от мелких духов только мелкие пакости, да и то еще надо, чтоб земля была ничья, как в сельве, а тут, в городе, она хоть и давно, а освященная.
       - Тем не менее, Дарио, если ты один раз отрекся, обратного хода тебе нет.
       - И достаточно?
       - Представь, достаточно. Я выяснял, - у кого выяснял, Деметрио говорить не стал. - А преследовали потому, что дураки, в общем, были. Считалось, что это нарушение присяги и что могут быть неприятности. А потом поумнели и перестали - и, как видите, ничего не случилось. А у нас, наверное, и правда даже не пробует никто. Ведь это ж надо понимать, какая гадость была, если по всему северу в чужую веру миллионами побежали. Да и Четыре Стороны тоже быстро подтянулись, лет за сто. Так что чем больше человек об этом знает, тем меньше хочет с этим связываться...
       - То есть, - подводит итог радостный Луис, - у Алонсито просто не получится. Потому что за него уже крестные отреклись, да и сам он тоже. Долгих лет его бабушке, но увы...
       По полу ползет кривая розовая полоса. Ставень давно пора подвесить на второй крюк, но как всегда, ни у кого не доходят руки. Готовка и уборка по очереди - предел способностей мужской компании.
       - Дураки, ну дураки же, - злится Альфонсо, - причем тут сатана и ангелы его, что, никого больше нету? А Ягуар?
       - О чем я сначала и говорил, - вздыхает Деметрио. Внимательные такие бойцы - душа поет. Три витка беседы намотают, на три нестыковки налетят, только тогда придут к тому, что им час назад сказано. Зато сами, своим умом. - Баста, новости начались!
       Существо новостей можно было оценить и спьяну. Отличные новости. Ни в бобовый суп, ни к покойному Эскалере. Вот что за кретины могли полезть к сыну да Монтефельтро? И что это за удачливые кретины, что у них получилось? И крали ли его вообще?
       - Ну вот и какая сволочь Тецкатлипоку первым помянула? - интересуется Дарио.
       - Это его вчера нужно было поминать, чтобы сегодня накликать, - поправляет его справедливый Альфонсо. - Не было же печали.
       Началось с короткого - в первую минуту выпуска - сообщения, а потом, уже в конце, пошло обращение к жителям Флоресты с просьбой о содействии. Очень проникновенное такое, а какая девчонка читает - да у нас сейчас все парни от двенадцати до ста двенадцати побегут искать, только чтоб им эта дикторша позволила за себя подержаться. За ручку, например. Значит, будут перетряхивать столицу. Значит, удирать за уже выставленное кольцо поздно. Названий операций не прозвучало, но мы их и так более-менее знаем по прежнему опыту: "Антитеррор" - внутригородской шмон, "Сатурн" - перекроют все ходы и выходы вокруг столицы, в семь колец; "Прививка" - самая пакость, частый бредень, право задержать до окончания операции и допросить любого человека, произвольное выхватывание кандидатов из толпы. И тут выясняется, что трем четвертям птичек есть о чем напеть...
       - Поодиночке? - спрашивает Луис. Сам же и качает головой.
       И прав. У двоих здесь и еще у шестерых в других группах есть легенды и якоря в деревнях вокруг Флориды. Эти смогут уйти. "Навестить родных" и так далее. Может быть. Что до остальных - оккупационное законодательство все еще в силе и будет в силе не меньше года. Задержат, запрут в карантин, примутся разбираться, скорее всего, что-нибудь да найдут.
       - Подождите, - говорит Деметрио. - Вот оно. Зачем они сказали вслух, что думают, что это дело какой-то радикальной группы, которая ушла в отрыв?
       - Затем, - отвечает Дарио, ум и разум этой ячейки, - чтобы подольше искать отщепенцев. Это же сложнее, чем центральных. Затем, чтобы загрести всех для получения информации. Ну и затем, наконец, чтобы нас благодарные горожане на этом не пустили вниз по водопаду с бочонком на голове. Это не мы, это какое-то пятое крыло на петухе...
       - Избыточно... - а мировой переворот не избыточно? Нет, не избыточно, а в самый раз. - И очень легко спровоцировать кого-то на стрельбу. Желающие помирать с музыкой у нас есть.
       - Ты думаешь, какие-то уроды в самом деле украли у них ребенка? И что по прикидкам Сфорца они все еще в столице или рядом?
       - Я думаю, - говорит Деметрио, - что тут кандидатов больше, чем надо. Наши уроды, почти любая группа, решившая или пошуметь напоследок, или увидевшая последний автобус в рай - завтра уже не развалишь ничего. Уроды европейские - банковские, советовские из недобитых, террановские антиглобалисты вплоть до недоловленных братьев... И я вижу только один способ уцелеть: стать охотниками, а не дичью, и только один способ понять, кто нас всех так подставил: поймать этого шлюхина сына. Благо, у нас есть возможности, которых нет ни у полиции, ни у Сфорца.
      
       Карл Векшё, референт отдела внешней безопасности флорестийского филиала корпорации "Sforza С.В."
       16 декабря 1886 года, Флореста, Терранова
       Мальчик пропал вчера вечером, в очередной раз прикинул Карл, кивнул сам себе - и уточнил: позавчера вечером. Поскольку сейчас - 2 часа 30 минут 16 декабря. Уже два с половиной часа как позавчера. Обратим внимание: Карл Векшё вышел на работу по графику, 14 декабря в 8:00. Внимание обращать некому, кроме самого Карла, поскольку полчаса назад его наконец-то оставили в одиночестве. Нет, не отпустили хотя бы несколько часов подремать. Зачем? Двое суток непрерывной работы, крайне ответственной и напряженной, без перерыва, без возможности хотя бы привести себя в порядок - это наш корпоративный стандарт. Под привычки главного руководителя. Куда они - туда и колеса.
       "И когда шли животные, шли и колеса подле них; а когда животные поднимались от земли, тогда поднимались и колеса. - Пророку Иезекиилю привиделась в откровении корпорация "Sforza C.B.". Нет, ну правда же: - А над сводом, который над головами их, было подобие престола по виду как бы из камня сапфира; а над подобием престола было как бы подобие человека вверху на нем. И видел я как бы пылающий металл, как бы вид огня внутри него вокруг..."
       Причем, Иезекиилю хотя бы эта мерзость всего один раз примерещилась, а у нас это каждый день.
       Хочется спать, до зверей четвероруких, четверокрылых из Иезекииля хочется спать, но нельзя. Во-первых, работы навалом, а если попробуешь задремать, проваляешься часа четыре. Надо дотянуть до восьми, до подмены - тогда урвать пару часов. Во-вторых, разрешения не поступало, не довелось. Это непосредственное начальство и приглашенные специалисты могут себе позволить, остальным не дано. Ну и - самое главное - только сейчас можно побыть в одиночестве, подумать, насладиться тишиной, стереть с сетчатки шевелящиеся там образы.
       А шевелится там - невозможное существо, справа лев, слева телец, и руки под крыльями его, на клавиатурах, все четыре. Сейчас сдвоенное рабочее место пустует, но невозможно не оглядываться через плечо, а пустота заставляет додумывать, чем сейчас занято животное, чей вид как угли.
       Это нервы, говорит сам себе Карл, давясь желанием залепить кулаком по монитору, где медленно, в час по чайной ложке, а на самом деле со вполне приличной скоростью, выкачивается письмо со слишком крупным вложением. Врезать по экрану хочется очень, до темноты перед глазами, до ощущения, что лоб и виски стиснуты чугунным обручем, раскаленным, с шипами - остывает и сужается...
       Потом вспышка раздражения проходит. Остается только немного злости, плещущейся в средостении. Кофе, в кофе - пару квадратиков шоколада, сливки, сахар, корицу, перец намешать в большой кружке, разогреть до появления валящей через края пены. Проглотить. Обнаружить, что с сего момента ненавидишь кофе. Неуместная сонливость никуда не делась.
       Спрашивается, в чем дело? Недосып - ерунда, глупости. И по 80 часов не спать доводилось, и работать. Начальство тошнотворное - так на прошлом рабочем месте хуже было, они там простые вещи с пятого раза понимали, а тут все-таки пусть и трижды сумасшедший дом, но уши и глаза у людей с головой соединены напрямую.
       Глаза, уши, и прочие разъемы. Какого черта? Этот кусок пирога мог бы быть моим, но достался в очередной раз...
       Некоторым всегда все достается. Все девушки университета и студенческого городка, например - которыми некоторые откровенно пренебрегали, прямо заявляя "не хочу тратить время, мне заниматься надо". Смешнее всего, что ему подобное прощали, ибо слухи от тех, до кого Щербина снисходил, расходились самые выразительные. Сам же герой-любовник так откровенно всех презирал, что спрос на него только увеличивался. Да уж, в забаве старых обезьян ему равных не было.
       Файл оказывается очередным результатом аэрофотосъемки. Юг. Там целый район коттеджиков построили на самом плывуне. Пятнадцать лет назад, во время очередной передышки. Заселен райончик слабо, странно, что в бидонвилль не превратился - но это нам подходит по параметрам. Так что копию Щербине, копию Камински - и еще одну уже не в почту, а прямо в жадные холодные недра нашей Маб. А вдруг оплодотворит?
       Работать с Ее Величеством самому приятно, пусть в рабочем кабинете установлен только терминал: монитор и многопастные средства ввода. Клавиатура, сканер, дисководы, комбайн для оцифровки всего на свете, - но знаешь же, что там, внизу, за экранированными кабелями, ползущими в аппаратную, прячется прекраснейшая из дам, снежная королева, к которой допускают слишком редко, лишь с делами необыкновенной важности...
       Если размышления о рабочей машине сбиваются на подобную интонацию, то пора, наверное, вешаться? Спасибо парочке, которая до двух ночи выделывала за терминалом что-то такое, чему слов во всех известных Карлу языках не находилось.
       Работа, в принципе, сложная, тяжелая, муторная - составить алгоритм поиска. Исходя из технических параметров помещения, специфических нужд Доктора Моро, типовых реакций местного населения на разнообразные раздражители, расстояний... Все найденные трупы были обнаружены в пределах большого кольца электрички. Даже в том единственном случае, когда мальчик был иногородним. Но из этого обстоятельства даже Карл, никаким образом не следователь, мог сделать шесть разных выводов. А им все это нужно было уложить в единую схему - и они уложили. За несколько часов. Под конец почти не разговаривая.
       Было еще два программиста, но эти только наперебой воплощали очередные идеи, приходившие в голову парочке. Сравнение высоты ворот с шириной аттика, ширины аттика с глубиной подвала и глубины подвала с расстоянием до колонки. По всем мало-мальски угодившим на пленку или в регистр строительных чертежей домам Флориды. Безумные надстройки - на одежде трупа ХХХ обнаружены следы краски, использовавшейся в округе YYY. И так до сравнения плотности колючек на еже с густотой чешуи на уже.
       Парочка генерировала идеи, обсуждала - почти без слов, улыбками и движениями рук, каламбурами, мимикой, - загоняла очередной критерий отбора и сравнения в Королеву, принималась за следующий. Образ существа из пророка Иезекииля на самом деле зародился там, в синеватой полутьме, при свете работающих мониторов и погашенных лампах, на фоне гудения вентиляторов, треска клавиатуры. Из единой - при любом угле падения света единой - четверорукой тени, из обрывков славянских слов и ста подряд примеров телепатии, из мелких прикосновений - почти как у разговаривающих языком жестов немых, касаний, позволяющих лучше понимать.
       Карл впервые мог со всей уверенностью назвать что-то непристойным зрелищем. Тем, за чем не пристало наблюдать посторонним.
       Эти двое друг с другом могли уже и не спать, хотя они, конечно... прямо у Щербины в ванной, даже не выключив селектор - кто ж туда заглянет, кроме своих. Интересно, сеанс с экспертом для лучшей взаимной настройки, это вообще ноу-хау Щербины или только к данному специалисту применимо? И есть ли в филиале такая женщина допенсионного возраста, которая не тает при виде "герцога Мантуанского"? Даже эта склочная пигалица Камински. Хотя почему - даже? Одного поля ягоды. Интеллект переразвит, все остальное отсутствует, особенно - понятия о приличиях.
       К счастью, непонятно откуда взявшимися глупостями занята была только часть головы, совсем маленькая. Прочие мощности сортировали получаемые данные, впитывали информацию, полученную от задержанных, планировали ход операции на следующие несколько часов - и были бы совершенно счастливы, если б не знать, что вся эта деятельность - побочный отвлекающий маневр.
       Декорация, театральный занавес, прикрывающий беготню актрис неглиже, гримеров, подсобных рабочих... Занавес для настоящей работы, даже не просто для работы - для создания стандарта, для образцовой операции по поиску одной сумасшедшей иголки в стогу человеческого сена, не связанной ни с кем идеями, идеалами, торговыми интеракциями, враждой и всем прочим. Они это, конечно, сделают. Операция прогремит по всему миру, винландское Бюро расследований будет локти кусать от зависти... но кому достанутся все лавры? Победителям. Тем, кто это сделал. Тем, кто поднимал и опускал занавес, и прочим рабочим кулис не достанется ничего.
       Это все уже знакомо, уже однажды было. Пять лет назад, когда Карл был первокурсником и на тактических играх его включили в одну группу с будущим начальством. Начальство тогда уже было легендой и мифом, а в группе несло функции аналитика - то есть, валялось с литературой по факультативам в руках и критиковало поступающие идеи. Группа безнадежно проигрывала. "Черный ящик" - предмет, который надлежало изъять у соперников и передать в жюри, - оказался в слишком надежных руках. Группа впала в уныние ввиду неизбежного проигрыша, аналитик же и вовсе запропастился - якобы отпросился подумать и удалился в компании какой-то городской лаборанточки.
       - Хорошо, - сказал Карл. - Выиграть мы не можем. Но можем хотя бы сделать так, чтобы не выиграл никто.
       - Как? - К тому времени группа уже была согласна на что угодно. Лишь бы не стоять в хвосте.
       - А так. Берем санэпидстанцию или еще что такое. И сообщаем им, что там-то и там-то засекли предмет с повышенным уровнем радиоактивности. Или, наоборот, симптом какой-нибудь нехороший. И наводим их на тот квартал. Они устраивают проверку, обнаруживают подозрительную компанию, всех придерживают, все обнюхивают... к тому времени, пока разберутся - время выйдет.
       - Это разве не запрещено?
       - Нет. - Карл все тщательно проверил - и правила игр, и правила здешних организаций, они не слишком отличались от знакомых ему по дому.
       - Хорошо, - одобрил командир группы.
       Так бы и вышло, не явись за пару минут до начала господин аналитик. Ему, конечно, сообщили - и он одобрительно кивнул: - Хорошая идея!
       Карл обрадовался, когда все начали показывать на него, автора.
       - Только слегка недокручена. В правилах есть кое-что. Время форс-мажора не засчитывается. Так что когда наш ящик возвращают в штаб, мы приходим следом и рапортуем, что доставлено.
       - Что?
       - СЭС, когда разберется, университету имущество отдаст? Отдаст. В штаб оно попадет? Попадет. Нашими стараниями? Нашими. А что мы сами его туда должны принести - нигде не сказано. - Подумал и добавил: - Я проверял.
       - А группа Данилова?
       - А группа Данилова ходит в унынии и материт сволочей, неспортивно сливших игру. И не смотрит в правила.
       И вышло все как по- писаному. Только вместо ложного доноса они послали совершенно правдивый. Тоже Максим предложил - сначала проверить квартал. Ну и выяснилось, что даниловцы, когда следящие системы устанавливали, естественно, канализацию вниманием не обошли и сенсорами оборудовали. А технику безопасности и всякие санитарные нормативы при этом, конечно же, нарушили.
       И грозная СЭС пала на них как гром среди ясного неба - намылила шею во всех смыслах и сдала начальству.
       Соперники даже не вспомнили, что в штаб доставили не только их, но и искомый "ящик". Так что оставалось только пристроиться к человеку, который нес опечатанную коробку с изъятым и отрапортовать на глазах у оскорбленной группы конкурентов, что предмет доставлен в 15:51. В соответствии с правилами, инструкциями, постановлениями и местным законодательством.
       Тогда Карл - сопливый первокурсник - радовался уже словам "хорошая идея", прозвучавшим из поднебесья, с высоты четвертого курса, и тому, что его соображение пошло в дело, помогло всем победить. Чуть позже он начал понимать, что еще бы десять минут обсуждения, еще бы минуту на раздумья - и он сам нашел бы эти лазейки в правилах. Идея была бы его и победа - тоже его. Теперь, поработав бок о бок с Щербиной, Карл начал твердо знал, что так будет всегда. Он останется субстратом, на котором фаворит будет выращивать свою карьеру - и ни слова благодарности, только это унизительное "хорошая идея, только...".
       И это тоже глупость, которую нельзя объяснить недосыпом. С таким подходом ничего не сделаешь. С таким подходом можно только завалить свою часть работы, от чего уж точно никакой пользы не будет. Ни делу, ни Пауле, ни мальчику ни тебе. Удачная операция всегда красива, радостна. А где тут прикажешь радоваться? Если тебя в очередной раз сочли мальчиком-стажером, не приняли всерьез, идею "докрутили" за пару минут до совершенства - и Сфорца согласился, хуже того, перевел стрелки на себя. Его ошибка, разумеется. Впору вспомнить о правах на интеллектуальную собственность...
       Сердце все же отступило вниз из-под горла, обруч растаял и стек за шиворот, а печень переживет. Это удивительно крепкий орган - печень. Тело тем временем продолжает действовать: принимает сообщения, отвечает, составляет планы и распоряжения, проверяет поступившие материалы. Операция идет полным ходом, великолепно идет - вот только не получается почувствовать себя внутри. Так, сидишь в центре паутины, проверяешь, не вибрирует ли очередная ниточка, хватаешь влипшую муху... что с них проку, с этих мух, один хитин.
       Ну и ну... третий звоночек. Уже не осведомители, не собиратели слухов, натуральный чернобригадовец. Поет и твердо уверен, что в городе находится Бригадир-3 "Амаргон". Одуванчик, то есть. Потому что "дунь - полетит". Только что был здесь, но его сразу нет. И, кстати, единственный, на кого у нас документов нет, одни описания.
       С каким бы удовольствием я переловил всех этих чертовых одуванчиков и прочих команданте, бригадиров, капитанов... была бы отдельная, важная, нужная операция, и ложились бы все птички-одуванчики ровными рядами по клеткам, гербариям и пробиркам. На иглу и в альбом. А сейчас что? Записываем, вызываем дело, смотрим - нет, в хозяйстве особо не пригодится, точнее, ровно наоборот: пригодится. Потом. Не стоит валять его в смоле и перьях нашего пренебрежения, сочтут неблагонадежным. Поэтому попытаемся арестовать, как и всех прочих на равных правах. Толковый человек, которым он, несомненно, является, будет только признателен.
       Но хоть что-то полезное сделал. Кстати, эту информацию можно и прессе. И не просто прессе, а лично господину Юсефу. Поскольку он большой специалист по Черным и кухню их знает практически изнутри. Это для публики. А вот по нашим данным - изнутри, без всякого "практически". Так что добру пропадать, пусть освещает наши действия товарищам по партии. На что угодно поспорю - он сейчас тоже не спит, сидит в десяти "болталках", ловит мух, высасывает сок, и облизывается, и мало ему.
       Какая жалость, что мы ищем одиночку. Если бы мы искали группу, встроенную в город группу, невидимую, наши поиски можно было бы один в один вписать в полицейское расследование. А так...
       Господин Томас Рийн Ван Юсеф, длинный и коричневый как морская лошадь, информатор наоборот, всеобщий человек в прессе, выслушивает сведения, хмыкает, уточняет, а потом начинает намекать, что хочет денег. Гонораров за статьи, которые можно сделать на этом материале, ему уже мало?
       Решение - все целиком, со всеми ходами и выходами, с первым, вторым и третьим дном - рождается в долю секунды. Простое, рискованное, безупречное, красивое, выгодное... замечательное решение, на пятерку, одной стрелой - три мишени.
       - Денег? - вбивает в окошко "болталки" Карл, точнее, не Карл, а некрупный сотрудник службы внешней безопасности, большой любитель сплетен, слухов, собственной значимости и чужих интриг. - Золото есть. Но его еще взять надо.
       - Я за ним еще и бегать должен? - возмущается Ван Юсеф. Притворяется. Понимает, что если с ним хотят расплатиться чужим, значит, этого чужого будет много.
       - А так это вам только на пользу. Если приносят, приходится приносимым обходиться. Если сам берешь, берешь, что хочешь и сколько влезет. А взять можно много где. У всякой злой собаки в конуре на черный день косточка прикопана. Под самым ухом.
       У Юсефа есть только одно подлинное достоинство (остальные все сомнительные, с душком) - он всей душой любит ребусы, кроссворды, сложные шутки и интересные задачки. Так что эта ему - ненадолго, очень ненадолго. Ящик - чуть посложнее, но у самого близкого к Бригадам журналиста есть целый штат всяких мелких взломщиков, а ящик на бесплатном сервере просто не может быть прилично защищен.
       В редакции ящики тоже защищены не лучше, тоже сидят на бесплатной почте и на виртуальных серверах, а вот там давно поставлены наши программы. До пробуждения парочки успею, все успею...
       Даже поспать успею - вот что уж совсем смешно. Только гербарий террористов досортирую, и все.
       А гербарий пошел быстро - и весело, и красиво. Как и положено любимой работе.
      
       Деметрио Лим, Бригадир-3
       16 декабря 1886 года, Флореста, Терранова
       В замечательные такие штуки одевается полиция. Синтетика плотная, упругая, толстая - ее и ножом не вдруг проткнешь, хотя Дарио, тот может. И во всех жизненно важных местах карманы с пластинами. Чтобы и пуля не брала. И конечно, с вентиляцией и охлаждением, а то по нашему климату даже ночью в таком комбинезоне помереть можно. Впрочем, не особенно им помогает охлаждение. Все, кто без шлемов, выглядят совершенно одинаково. Красные и мокрые как свежевымытые томаты. Потому что черный цвет - это не только романтично. Хотя сейчас ночь.
       Это называется невезение. Задержали на улице, по выборке. Считай, просто за возраст, рост и размер. Личность и устанавливать не нужно, документы с собой настоящие. Поскольку Деметрио Лим ничего предосудительней кражи мотоцикла в подростковом возрасте не совершал. Был хороший шанс, что выпустят. Посмотрели, почирикали. И решили все же прибрать в кошелку. Для порядка.
       На улице, если только не собираешься уходить в отрыв... если совершенно не готов прямо отсюда, при формате встречи "шестеро безоружных на четверо guindillas" полагается умеренно брыкаться, стенать о несправедливости, угрожать, клянчить, размахивать руками, предлагать вечную дружбу, клясться Девой Марией, что невинен... в общем, бурлить и булькать. Все остальное подозрительно и настораживает, а так - шли себе ребята ночью с танцев. Попили пива, прошвырнулись, потанцевали, погуляли с девушками, может, и не только погуляли... и нате вам. Какой удар со стороны государства!.. Кто же тут будет молчать? Кто не запихнет в и без того плотный летний воздух десяток тирад о мировой несправедливости? Только предельно подозрительный тип.
       В участке - совсем другое дело. Здесь балагурством и бурлением не отделаешься. Куда шли, зачем шли, кто может подтвердить все показания, где свидетели того, что последние сутки...
       Ну, допустим, на все, что после 20.30, свидетели есть, безупречные свидетели. Не за страх причем, не за деньги. За совесть. На каждый отрезок времени. Потому что соваться в город под облаву без этого - если бы они так работали, их бы сейчас здесь не было. И на то, что до, свидетели найдутся - водители грузовиков. А вот на вчера свидетеля нет. Потому что Ренна аккуратно упаковали, засунули на одну из складских полок и снаружи надежно заперли. Не со зла, а отсутствия шума ради. Да и вреда от Ренна как свидетеля больше, чем пользы.
       Кое-кто очень сильно просчитался и совсем забыл, что официально-то (да и по-настоящему) ищут похитителей ребенка да Монтефельтро, а похищение, конечно, не в 10 вечера, за пять минут до новостей случилось, так что нужно прикрывать еще целые сутки накануне, а лучше всю неделю. Кое-кого зовут Деметрио Лим. Ничего страшнее недельной отсидки в карантине Деметрио, по его прикидкам, не светит. Просветят, промоют, возьмут все пробы - и ничего не найдут, скорее всего. Но об охоте можно забыть, а ситуация после того, как корпоранты отыщут ребенка своими силами, может выглядеть как угодно... как угодно плохо.
       Хорошо она выглядеть не будет, это мы помним по прошлому году, когда под угрозой ненароком оказалась сестра Сфорца. Тогда мало не показалось никому, а всего-то заведомо безопасный выстрел... и не только в чистке рядов же было дело. Под ту же дудку "очистили" всю столицу и область вокруг от всех подряд. Просто потому что попадались под ноги. Бросим в эту кашу наших собственных придурков, которым уже пережали горлышки, а тут шанс напоследок красиво дрыгнуть ногой. Бросим в эту кашу сомнительный и странный факт похищения. Не наши, но - на самом деле пацана кто-то украл, это понятно по суете в полиции и среди корпорантов.
       Значит, с большой вероятностью - провокатор. Это уже не провокатора в кашу бросим, закваску в выгребную яму. Выйдешь себе из карантина, сытый и отоспавшийся, тут-то тебя фонтаном и накроет. Дерьмовым.
       Полицейский участок смешной. Игрушечный. Цветной как детская площадка. В столице они все такие. Вся обстановка - сборная, фанерная и пластиковая. Почему? Потому что менять легко. Вот загадил контингент (о самих фараонах не будем) помещение - так всего ремонта часов на десять. Съемное сменить на такое же, стены покрасить. А десять, чтобы запах выветрился. Говорят, чистота и бодренькие цвета как-то на показатели влияют. Может, в Старом Свете так оно и есть, а у нас тут слишком много причин в яму толкает, чтобы психоделика эта кому-то помогала. Вот, спрашивается, почему бы этим мировым доброхотам не оставить нас в покое со своими идеями? Ну хоть на два поколения?
       Можно сдернуть из карантина - и даже продолжить поиски, но это тогда полностью окраску менять, и все равно риск нарваться... И на качественную смену сутки уйдут, ну меньше чуть-чуть, часов двадцать. А самое во всем этом смешное, что полиция и корпоранты наверняка роют носом асфальт как раз на предмет Деметрио и его ребят. Потому что за время с новостей до ареста они просветили и прослушали по своей линии все. И теперь знают точно, что официально единственное на что-то годное соединение, которое есть в городе - их собственное. И неофициально, похоже, тоже.
       Деметрио Лим, честный грузчик, разглядывает желто-розовые квадраты за спиной офицера полиции. Задержанного пока еще ни о чем не спрашивают. Посадили, левую руку прификсировали к стулу. Вот стулья здесь не пластиковые, а стальные и привинчены к полу на восьми болтах. Такой и Дарио от пола не оторвет. Наручники тоже сделаны по уму: браслет шириной в половину ладони. Тут надо руку себе оторвать, чтобы выскользнуть.
       Нас за неделю сдадут раза четыре, понимает вдруг Деметрио. Сторонники полного примирения и "непримиримые". Подробно, с приметами, с перечнем акций. Первые - за то, что пока мы выбираем траекторию, они ничего не стоят и не весят на нашем внутреннем рынке. Вторые - и чтоб неповадно было раздумывать, и чтобы уберечься от этакого кошмара, как Деметрио, сложивший оружие и рассматривающий инициативы Сфорца. В очередь выстроятся. Если бы эта полицейская морда напротив представляла, сколько сейчас стоит моя голова - я бы уже тут не сидел. Я бы сидел в резиденции Сфорца в глухом, надежном, комфортабельном подвале.
       И это было бы не так плохо, как работать стрелкой компаса для двух третей наличного флорестийского подполья - еще не зная, не понимая, где у нас будет юг, а где север. Сейчас вот кажется, что где назначим, там и будет.
       А мы назначим. Мы сейчас назначим.
       Деметрио Лим, Бригадир-3 по прозвищу Одуванчик, чуть откидывает голову назад и смотрит на полицейский участок, словно этот участок ему очень нравится. Просто самое любимое канареечное место на свете. Сам он своей улыбки не видит, но ребята говорили, что смотрится она так, будто человек хочет весь мир обнять. Иногда - в очень плохие минуты - Деметрио подозревает, что воевать он в свое время пошел ради этого чувства. Ради этого "сейчас все станет правильно"... потому что лучше него ничего нет. Но так он думает только в очень плохие и очень пьяные минуты. Трезвым он помнит, что причины были и было их достаточно.
       - Офицер... - говорит он. По-толедски, без акцента. Как вежливый старший по званию. - Я прошу прощения, но мне нужен ваш телефон.
       - И куда будешь звонить? - У полицейского тяжелая корма и длинный тормозной путь, но перемену обстановки он чувствует, а напарник его чувствует еще раньше, когда Деметрио небрежно кивает в сторону кондиционера "включите, будьте любезны".
       Сколько, ну сколько на этом горело людей - целую столицу населить можно! Суешь гранату в руки - "подержите, пожалуйста!" - и сначала берут, потом смотрят, что. Приходишь с проверкой в участок, гонишь ночью на зализанной черной машине с отливающими синим номерами корпорации - и все сходит с рук. Тебе. Не тем, кто пропустил. Их потом долго и злобно спрашивают, в какой заднице глаза потеряли.
       - В корпорацию, - само собой разумеется, а куда же еще? - Только наберите сами, пожалуйста, номер я продиктую, и назовите координаты этого места.
       Номер он взял... нет, не в справочнике, но почти. У Сфорца в этом смысле вполне разумная политика. Телефоны секретариата должны быть доступны для публики. А если позвонит кто-то не тот, его послушают, установят и примут меры. На счастье Деметрио, нужный ему человек работал как раз секретарем.
       - Я вас слушаю... - горестно сказал совершенно заспанный детский голос.
       - Кузнечик? Это Рикша. - Деметрио не очень доверял Эскалере. А людям Эскалеры не доверял особо. И вообще на базе толклось слишком много народу. Поэтому Амаргон там не появлялся. Туда приезжал Рикша, даже не доверенное лицо Бригадира-3, а просто курьер. Никто. Так Деметрио было удобнее. Но вот запомнить Рикшу Васкес должен был, потому что все время крутился около провинциала, а с провинциалом, с сеньором Эулалио, нынешним главой антикризисного комитета, Рикша имел дело часто.
       - Слушаю. - В голосе ни тени сна.
       - Откуда я звоню, вам сообщил офицер Гальяно. По какому делу я работаю - вы, конечно, уже поняли. В этой картинке кое-что друг другу противоречит, как в той мозаике. - Мозаику им подсунул Эулалио, смешал две похожих, предложил собрать... и засек время, шутник. Интересно ему было, за сколько минут двое поймут, что тут какая-то засада, и какая именно. - Ждем вашего решения.
       - Ну и работайте себе, - Васкес ворчит, будто у него за время разговора сбежала под кровать подушка, теперь ее доставать, и все по вине Деметрио. - Дайте трубку этому...
       - Офицеру Гальяно, - любезно подсказывает Деметрио, и немедленно выполняет распоряжение.
       - Да, - говорит guindilla с длинным тормозным путем. - Да. Конечно, узнал. Непременно. Обязательно, ваша честь.
       Деметрио предпочитает не напоминать, что до судьи Хуан Алваро Васкес пока не доучился.
       - Подождите пожалуйста, сеньор Лим, - это уже ему. - Вам сейчас дошлют информацию, раз уж вы здесь.
       И передает трубку обратно.
       - Мы выяснили, кто увел, - говорит Васкес. - Я послал фоторобот. Не возитесь со своими.
       - Я знаю, - отвечает Деметрио. - Уже. Методом исключения.
       - И звоните мне сюда. Этот номер у меня в ухе.
       - Конечно.
       Очень трудно удерживать челюсть на месте, сохраняя деловой и уверенный вид. Деметрио вообще-то рассчитывал, что Васкес свяжет его с кем-то из службы безопасности корпорации... А он ни с кем даже не советовался. И не мог. По времени не успевал.
       Значит, ждал... ну, допустим, не лично он - но он в первую очередь. Значит, нас ждали, ждали, пока не пойдем на контакт. Но не давили. Потому что вся нынешняя чехарда затеяна не ради Бригадира-3. Это уже ясно, как белый день, который наступит через несколько часов. Не пришлось ничего объяснять, просить, доказывать. Мы не цель операции, но от нас ждали определенного поведения, настолько ждали, что парень ни на мгновение не удивился, даже и разговаривать-то не счел нужным. Словно Деметрио вышел на дежурство по расписанию.
       От этой ситуации за километр несет сеньором Эулалио. Это хорошо, это замечательно, потому что если уж связываться с чертом, то с самым старшим в адской иерархии.
       У них действительно ЧП, а нас решили прибрать на борт - если мы окажемся достаточно умны. И достаточно сговорчивы. Будем ли мы сговорчивы, я еще посмотрю.
       Офицер Гальяно, очень вежливый и подтянутый офицер Гальяно, кладет на стол пачку распечаток. Мужчина, лет тридцати пяти - сорока, темные вьющиеся волосы, карие глаза, забавный разрез, оба уголка вниз, складки у губ. Европеец... во всяком случае, похож.
       На распечатки сверху ложится телефон самого Деметрио.
       - Я перелил к вам все и стер письмо, сеньор Лим, - докладывает guindilla. - Извините, что так вышло.
       - Ничего страшного, - улыбается Деметрио. - Вышло как раз очень удачно. Если бы не вы, я бы до утра не стал отзваниваться, а так и новости заодно получил.
       Всем спасибо, все свободны.
       Деметрио ждет во дворе участка своих ребят, попутно созерцая физиономию на мобильнике. Распечатка в кармане, но ее в полутьме рассматривать неудобно, а вот картинку можно увеличивать и уменьшать, разглядывать детали... хорошая техника - один из трех китов, слонов, столпов и ножек табуретки всякой борьбы. На ней экономить нельзя. Телефон, конечно, краденый - но это единственный для грузчика со склада способ приобрести дорогую машинку. Купить краденое. Так что и удобно, и образ поддерживает. Бывший образ. На смену Деметрио-грузчику, простому бедному парню, теперь придет Деметрио, охотник корпорации, парень непростой и только косящий под бедного.
       Портрет нехорош. Нет, для фоторобота это просто блеск, да и не фоторобот это, полицейский художник работал, вон, мазки кисти видны. Портрет со слов, очень достойный портрет со слов, и поэтому на него не хочется смотреть прямо, только искоса, не глаза в глаза. Так. Вот этот человек и "черный автомобиль c кузовом типа sedАn 10-12-летней давности...", и то, что портрет один, и то, что о группе или хотя бы помощниках нет ни слова, нет о похитителе вообще ни слова, все это значит что? Все это ни на что не похоже, вот что.
       - Что у нас? - спрашивает Дарио, вываливаясь во все еще темную ночь. Как командир их достал из кошелки, он не спрашивает. Нужно будет, скажут. Не нужно будет - и слава Богу.
       - У нас вот что. Человек, с которым ушел мальчик.
       Смотрит. Увеличивает.
       - Это не... Они сами не знают, кто это.
       - В точку. Звонить им, может, и звонили. И ответственность могли взять. Поиграть кто-то мог, даже из наших же. Или провокация. Но они не знают, кто.
       Дарио пускает телефон по кругу. Человека с портрета можно узнать, если встретишь. Если он - такой - существует в природе, а не кто-то наврал как очевидец с богатым зрительным воображением. Где делалась картинка, с чьих слов, когда - информация отсутствует. Видимо, Деметрио скинули типовой комплект для патрульных и прочих сил, без подробностей и деталей. Ищите себе иголку в стоге сена, не догоните - так согреетесь, но вы под нашим крылом. Вот смысл послания Васкеса. Что ж. Не так плохо, как могло бы быть, не так хорошо, как надо.
       - Я его никогда не видел, - говорит Альфонсо. С 99% вероятностью - не ошибается. Зрительная память у него идеальная, а вот воображения никакого. Даже не дорисовывает привычное или нужное. Очередное "бабушка научила". Судя по рассказам об этой бабушке, нам давно пора ее взять к себе.
       Значит, либо давно "зарытый" здесь кем-то чужак, если предположительный срок иммиграции и вправду от 5 до 7 лет, либо просто-напросто человек, бесконечно удаленный в своей жизни от подполья и теневого бизнеса. Наемный специалист, приехавший уже после воцарения Сфорца, например. Смешнее всего, если мелкий корпорант.
       - Мы неправильно строили поиск, - думает вслух Дарио. - Нам нужна не группа, а крот. Максимум - два крота.
       Он прав. Не постоянная активность, пусть и мелкая. А разовая. На одну операцию. С одной стороны, много тяжелее искать. А с другой... а с другой, самые неприятные районы для такого не подходят. Да, в "сером" или "винегретном" квартале можно хоть жену убить топором, хоть "снятого" паренька притащить домой и разделать под наркотиком... и не такое там случается, но об этом будет знать каждая собака - и каждая третья собака стукнет о том в течение суток. И человек с таким лицом в этих районах будет чужаком.
       Такого человека с его седаном не то что не пустят - но переночевать ему, не оставив следов, уже не удастся. Весь квартал будет знать все. Что ел, что пил, чем платил, сколько раз на двор выходил, кому что сказал, куда уехал, с кем, когда... такое описание составят, что слепой заплывший жиром сыщик-пенсионер возьмет одной левой. Если этот, с портрета, здесь не первый год, то он все это представляет и не сунется, особенно с украденным мальчишкой в багажнике или на веревке. Потому что у ребенка Антонио да Монтефельтро, корпоранта из корпорантов, нет никакого повода отправляться по своей воле с каким-то полуместным типом приличного вида. Разве что как в сериале: "Антонио, я твой отец!". Но непохож. Кто у мальчишки отец - не только в метрике написано, по всей физиономии белилами отмечено. Не перепутаешь.
       - Значит, где-то есть кротовая нора.
       И не в рабочих кварталах, и не в районах почище, где все тоже очень внимательны - не завелась ли какая шушера, не стало ли опасно. Корпоративную сторону люди Сфорца сами прочешут лучше нас. Значит...
       - Приморские поселки. Простреливаемая зона. Плывун, - заключает Деметрио.
       Лет двадцать назад на берегу понастроили всякого. Приманивали туристов. Потом опять началась стрельба. Не снесенного старья там - много. А горожане привыкли за эти годы выбираться к морю. Движение постоянное и местные не так внимательны. Там можно. На тех улицах, что простреливаются с холмов, люди предпочитают не селиться. До сих пор. Там тоже можно. Группа там будет видна как на ладони, а вот одному или двоим - хорошо. И коттеджи на плывуне, та же проблема.
       Значит, проверяем. Осторожно, неспешно, все три точки по очереди. Внимательно проверяем на малейшие следы присутствия, и если что - теперь можно в очередной раз разбудить Васкеса, чего стесняться, по голосу слышно: человек давит тюфяк в гордом одиночестве, и звать экспертов. Потому что бывшая стоянка - почти такая же полезная находка, как сам сеньор Иностранец. Опытному археологу скажет больше, чем покойному Эскалере - какой-нибудь пойманный шпион.
       Но лучше все-таки найти мальчишку, сеньора Иностранца и лежку. Взять всех, повязать на месте, вот тогда и отбить сообщение Васкесу. И вызвать журналистов. И оставить сообщение - кто тут общий благодетель. И посулить все мыслимые прижизненные неприятности тому негодяю, что вздумал клепать на Бригады и их методы. Будем мы там вести переговоры или нет, а делать это удобнее, будучи ангелом в перьях, а не чертом с копытом. И уж точно не разменной монетой.
       Деметрио хмыкает.
       А Ренн пусть пока сидит под замком. Еды и воды ему хватит, водки - тем более, так что проведет сутки в вынужденном безделье. А то совсем человек заработался, лишних десять монет отстегнуть - уже драма. Отдых, обязательно отдых - и все как рукой снимет.
      
       Доктор К. Камински, ведущий криминолог Полицейского управления Флориды
       16 декабря 1886 года, Флореста, Терранова
      
       Вибрация гарнитуры отдается в зубах, что совершенно неудивительно, если ее носитель уперся подбородком тебе в макушку.
       Первое осознаваемое ощущение - странный и совершенно непривычный уют. Не тревожная темнота, не раздражающий свет, а теплый темно-красный полумрак фотолаборатории доцифровых времен. Такой абажур ночника - это гениальная идея, это просто великолепная идея. Украсть обязательно. Высыпаешься совершенно непривычным образом. Второе условие уюта воспроизвести несколько сложнее, потому что оно состоит в крупном теплом организме, прикрывающем спину, и вписавшемся, приросшем, как раковина к мускулу моллюска. Стенка дивана и тушка напарника образуют идеальный кокон, оставляя достаточно щелей для дыхания и подавления клаустрофобии.
       - Да. Зачем? Что значит "не знаю"? Ладно, хорошо. Спасибо, что сообщил. Все в порядке. Извините... - это уже в адрес Кейс. - Наш поросенок...
       Поросенок - это Алваро Васкес, прекрасный подиумной красой юноша, выполняющий неопределенные функции при Сфорца.
       - Экипаж разбужен капибарами, - усмехается Кейс.
       - Судя по эффектам, стадом капибар, - крупный теплый организм умудряется говорить, практически не двигаясь. - Нет, основные последствия были не здесь. Представьте, нашему молодому человеку позвонил из полицейского участка бывший коллега по Черным Бригадам и сказал, что занимается нашим делом. А его задержали.
       - А Васкес? - интересно, что бы я сделала, если бы меня так разбудили...
       - Приказал его отпустить и отправил ему портрет Доктора Моро и весь пакет данных на вечер. Молодому человеку показалось, что так правильно.
       - Забавно... И ему за это ничего не будет?
       Кейс проводит утреннюю инвентаризацию частей тела. Шея не затекла, позвоночник болит умеренно, вот руки - ноют, да еще как, но это спасибо проклятому подъемнику и совершенно минимальным в последний год физическим нагрузкам. Конечности не онемели, голова не болит, давление - ближе к нормальному. Аппетит... присутствует. Феноменально.
       - Зависит от последствий. Он же не нарушил никаких правил. Кстати, еще скорее ночь, вы можете спать дальше. Раньше восьми Королева не закончит, даже если в нее за ночь не подкинули дров.
       - Да я выспалась. И, представьте, очень хочу есть. Почти как ваша Королева. А что, секретарь вашего Сфорца может принимать такие решения и ничего при этом не нарушить?
       Раковина шевелится, готовясь выпустить моллюска наружу. Вряд ли господин Щербина думает о том, где бы взять еды. Если в кабинете обнаружится холодильник, а в холодильнике, скажем, та самая капибара, я не удивлюсь. Поскольку на дворе, кажется, рождественский пост, а капибару некогда зачислили в рыбы, да так постановления и не отменили.
       - Он у нас творческий работник с неопределенными полномочиями. Это всех устраивает. Сейчас будет завтрак. Пару минут...
       Теплый щит отдаляется, это неприятно - и в то же время радует тем, что его больше нет, а озноб, слабость и гудящая в кончиках пальцев тревога не возвращаются. Хорошо, что это не зависящий от расстояния между телами фактор, а параметр собственного состояния.
       Напарник устраивается на трехногом табурете - пифия на треножнике, как есть - и раскладывает перед собой систему для внутривенного вливания - шприц, "бабочку", жгут, - а также горку разномастных ампул. Со сноровкой наркомана затягивает широкую синюю полосу жгута, прижимает защелку, вгоняет иглу в вену. Кейс отворачивается, уткнувшись лицом в подушку. Все, что связано с медицинскими процедурами, с протыканием живой плоти иголками и прочими ледяными железками, с детства вызывает истерический ужас. Мертвой плоти это уже не касается.
       Выпендривается тут своим героическим сотрясением и героической работой на фоне...
       - Вы знаете, - говорит она в подушку, - пижон безмозглый, во что вам могут обойтись ваши жидкие завтраки?
       Судя по звукам, пифия продолжает священнодействовать.
       - Спасибо, доктор Камински, знаю. Невропатия и так далее. В основном - и так далее. Но не сию секунду. Понимаете, мы тут все, - бульк, звяк, - слегка распустились. И я в первую очередь. Как там было "Кто на Бога и Великий Новгород?" Привыкли, что у нас все отлажено, все с опережением, что у нас есть пулемет, а у противника нет, а еще у нас в рукаве один из лучших аналитиков на планете... это вдобавок к Франческо. Причем, сам-то Франческо помнит, что мы точно так же подвержены идиотским случайностям и энтропии, как последний уличный магазинчик, а я как-то забыл. А это прямое нарушение служебных обязанностей.
       - А господин Сфорца знает о вашей самодеятельности? - Этот вопрос нужно было задать много раньше, самому Сфорца.
       - Вы можете повернуться, доктор. Это я едой. Сфорца... скажем так, знает, в каком состоянии я был перед самым инцидентом. И он меня до сих пор не отстранил.
       Вот же сволочь... Кейс вцепляется ногтями в обивку дивана. Холеная избалованная сволочь, считающая, что можно есть людей на завтрак и ужин лишь потому, что они имели глупость пойти к нему на работу. Слишком яркая и обаятельная на первый взгляд сволочь, чтобы сразу догадаться, что за гниль там внутри. Я найду ему племянника, но время до этого часа покажется ему адом. Вполне сопоставимым.
       А этот наркоман злосчастный? Щенок, дурак, развесистый идиот, готовый на что угодно, лишь бы его раз в сезон потрепали по ушам! Года три таких развлечений - и хорошо, если ему найдется место в корпоративной богадельне. Я начинаю понимать Бригады.
       - Вы не беспокойтесь. Сегодня штурмовая часть закончится... надеюсь, что совсем, но даже если нет, я себя приведу в порядок.
       - Спасибо, утешили... Чем вы там пахнете?
       - Яичницей с красной селедкой.
       - С чем?
       - С красной селедкой. Нет, это не перевод метафоры. Отвлекающих маневров я не жарю. Это и правда селедка. Меня ребята-вьеты в университете научили. А красная - это ее так маринуют, чтобы духа селедочного не было.
       Дух, конечно есть - но вовсе не такой отвратительный, как у словосочетания "жареная селедка". Непонятно только, как жареный маринованный продукт может пахнуть достаточно аппетитно. Непонятно еще и другое: зачем завтракать чем-то подобным? Сока и фруктов недостаточно? Хотя этому крупному организму наверняка недостаточно. Вежливо отказаться или попробовать все-таки? Любопытно же...
       Еще нужно принять душ - это близко, и достаточно простой воды, ибо средства на полочке не внушают доверия, так вот попробуешь, а потом три дня будешь ходить в пятнах или облезешь... Но вода есть, напор замечательный, пахнет грозой, небом и ветром - ага, они себе с самого начала отгрохали озонирующую установку на зависть всей столице.
       Надверный крючок подсовывает взгляду пакет, а в пакете обнаруживается полный комплект одежды. Белье, хлопковые брюки, майка, вязаный жакет. Никакой синтетики. Никаких ультракрасных и суперзеленых оттенков, ткани, кажется, вообще с краской не знакомились. Пресвятая Дева, еще и бюстгальтер по размеру. И это он еще до всего. Вот это талант у человека!
       Талантливого человека за все это хочется стукнуть. Больно, подло, прямо по не сошедшей еще опухоли за ухом. Чтобы обиделся раз и навсегда, до смерти, обоснованно, на гнусность и намеренность причинения боли - и перестал окружать собой, своей заботой, своим вниманием.
       Меня окружают прекрасные добрые люди, но я так просто не дамся!..
       Селедка, прах ее побери, оказалась вкусной! И чай тоже.
       - Господин Щербина, - говорит доктор Камински, - со школами и просто мастерами иглоукалывания мы разбирались. Как и со всеми направлениями, занимавшимися химической обработкой нервных узлов. Но тут мне пришла в голову бредовая идея. Доктор Моро своих жертв кормил относительно неплохо. Но если подумать о том, что находили в желудках и что в ряде случаев в рационах отсутствовало... бананы, например. Сыр. Кисломолочные продукты.
       - Вы думаете, он кормил их ингибиторами моноаминоксидазы? Чтобы что-то компенсировать... или чтобы усилить действие "кислоты"?
       - Бинго! И это все, между прочим, маркер не только общественного положения и возможного происхождения, но еще отметка его уровня познаний. Понимаете?
       - Да, конечно. Уровень справочника фельдшера, ни в коем случае не медика, но справочник изучен полностью, вызубрен. Теории, школы - нет. - Да, в справочниках фельдшера Щербина должен разбираться, судя по надписям на ампулах. - В сочетании с умением обращаться с подростками, с интонацией - довольно ограниченный круг. Инструктор в летних лагерях, что-то такое. Думаете, нужно изменить международный запрос?
       - Да. И немедленно. И загнать в списки первоочередной информации заказы на все препараты, до которых мог додуматься человек, вызубривший справочник. Если я не ошибаюсь сейчас... я не удивлюсь, если он и ткани пересаживал, потому что резвился с иммунной системой.
       Доктор Камински смотрит на стол как енот на особо крупную ракушку.
       - Давайте в рабочую, - говорит Щербина. - А то есть у меня подозрение, что Векшё там всю ночь сидел - нужно погнать его спать, а это лучше делать лично.
       - Он что, тоже... - хочется сказать "расходный материал". - Тоже обязан работать до результата или до клинической смерти?
       - Не обязан, ну что вы, - морщится напарник. - Я надеялся, что у него азарт зашкаливает не до такой степени, но придется принимать меры. Я никуда не годный руководитель...
       Да что ж вы так себя оговариваете! Просто великолепный. Ничуть не хуже Сфорца. Да здравствует корпоративная потогонная система. И эти люди вешали нам на уши лапшу про социальные реформы? Сукины дети...
       В одном Щербина оказался прав. Этот его зам недоколонизованный все еще на месте. И даже с кем-то разговаривает. И нервничает при том. Это странно, нет, не странно, господин Сфорца им всем внушает страх, трепет и благоговение. Урод.
       - Из полученной информации стало очевидно, что Юсеф намерен сделать этот материал передовицей - и что он уверен, что руководство газеты его поддержит. Юсеф считал, что они чрезвычайно обидятся на нас за ложную информацию. Благо бы мы просто ошиблись, приписав похищение Черным Бригадам - но мы сознательно использовали прессу, чтобы распространить утку... Я уничтожил материалы Юсефа прямо на серверах издания. Я отправил группу изъять его. После этого я связался с самим Юсефом и предложил ему эксклюзив на все дело в обмен на молчание сейчас. Он сначала возмутился, но когда я добавил часть того, что нам известно о его связях, задумался. Поэтому я страшно удивился, когда он оказал сопротивление. - "Страшно удивился" - это просто обозначение эмоции. Заместитель, референт или как там его просто слишком устал, чтобы испытывать чувства нужной интенсивности. - Господин Сфорца, я сразу должен сказать, что приказ стрелять на поражение у группы был. Я так им сформулировал задание. Задержать, если это можно сделать быстро и без скандала, убить, если нельзя.
       - Вы определили источник утечки?
       От места за терминалом Королевы отлично видно обоих, но только в профиль. Сфорца висит на спинке кресла - оперся грудью на подголовник, наклонился вперед, обнимает себя за плечи. Смотрит - искоса, низко голову наклоня, одним прищуренным глазом. Векшё стоит перед тем же креслом в курсантской позе "вольно". Кисть левой руки слегка подрагивает.
       - Только вторичный.
       - Что вы имеете в виду?
       - Рийн Ван Юсеф, вернее один из его сетевых охотников - он задержан - вскрыл личный бесплатный почтовый ящик господина Щербины и извлек из мусорного ведра ответ доктора Камински на его первое письмо.
       Что? И это он собирался напечатать? Этот Карл какой-то гуманист, тут нужно было не пытаться задержать, а стрелять сразу.
       - А вот как он получил адрес, - продолжает гуманист, - мы пока не установили. Я не установил.
       Кейс глядит в выметанную Королевой икру. Процесс еще идет, но результаты выводятся по иерархии. Какая удачливая капибара этот Васкес: первые данные появились три с половиной минуты назад. Словно нарочно подгадал со своим звонком. А вообще надо было запрограммировать гарнитуру на оповещение, как это мы не сообразили? Да вот она, программа-то. Номер только не мой. Ну, скотина заботливая, я же за такое и убить могу...
       Пять объектов, совпадающих с заданными параметрами отбора на 70% и выше. Семь - на 50% и выше. Первую пятерку - "силовикам", немедленно. Проверить каждое место. Но... кто их будет инструктировать? Похоже, что Щербина сейчас вылетит вон. Я идиотка. Ленивая тупая идиотка с претензиями. "Без этих ваших шифров" - ну да, разумеется, вот и результат. И с кем я буду завершать операцию, с Векшё?!
       Сфорца еще ниже наклоняет голову, вот-вот достанет челкой до сиденья.
       - Почему вы не сообщили Максиму?
       - Как я теперь понимаю, по... профессиональной ошибке, господин Сфорца, - отвечает допрашиваемый. - Я увлекся работой - и видимо, просто устал. И действовал в какой-то степени по инерции. Передо мной была ситуация, я начал ее решать. Я даже не могу сказать, что не хотел беспокоить господина Щербину, потому что я не подумал о нем вообще. Это, к сожалению, не единственное, о чем я не подумал. Я не сообразил, что Юсеф успеет оценить ситуацию не только со своей стороны, но и со стороны Черных Бригад. Он, вероятно, решил, что его либо просто убьют, либо сдадут нам те его дела, за которые ему по оккупационному законодательству положена виселица... и запаниковал.
       - Карл, - Сфорца ухитряется говорить на европейском толедском с романской мягкостью и вкрадчивостью. Яды, кинжалы и сладкие персики, с одной стороны безопасные, а вот с другой... - Почему вы не сообщили своему руководителю?
       - Я не хотел... их будить, - подростковым голосом выпаливает "курсант". И краснеет. Не сразу. После секундной задержки.
       - Доктор Камински, - не поворачивая головы, говорит Сфорца. - Анализ дал какие-нибудь годные результаты?
       - Само собой, дал. - А господина Карла Векшё я не слушала, потому что я не слушаю всякую чушь. Но я ее слышу и запоминаю. - Нужно проверить ряд объектов.
       - Очень хорошо. Перешлите информацию Ливии, координатору, группы уже готовы. Карл, вы вызвали сменщика?
       - Да, господин Сфорца. Он уже прибыл.
       - Великолепно. - А по голосу не скажешь, что корпорант хоть мало-мальски чем-то доволен. - Векшё, Максим, доктор - прошу со мной.
       Напарник беззвучно отрывается от дверного проема, к которому прирос за последнюю минуту. Как лист увядший. Черт. Тут даже не как у нас. Тут хуже. Тут... не рабочее место, а гарем какой-то. И сейчас султан будет топить кого-то в канале. И зачем им такие коридоры, пустая трата кондиционированного пространства, эта электроэнергия не на деревьях растет...
       И все неправильно. Щербина, Щербина обеспокоен. Но не так. Если бы нужно было отвечать сейчас, я сказала бы, что он боится не за себя, а за этого зама своего. Почему?
       Коридор, поворот, целый холл, в холле - диваны и кресла, в них толпа страждущих как цветы на клумбе и отдельно - три стола секретариата, за тяжелой дверью - еще три стола секретариата и кресла числом поменьше, а в них страждущие видом понервознее. Что ж им не спится в семь утра? Разглядывать обстановку некогда, поэтому запоминается только общее ощущение: прохлада, запах принтерных чернил и горячей бумаги, разные оттенки стекла - прозрачное, коричневое, синее... яркие костюмы и еще более яркая раскраска секретарш, все они поголовно местные. Запахи - духи, одеколоны, дезодоранты, освежители, табак сигарный и сигаретный, - усачиваются в кондиционер, не успев перемешаться.
       - Садитесь, - кивает Сфорца Карлу на кресло перед своим столом. Агрегат не то авиационный, не то стоматологический: глубокий и спинка откинута под дурацким углом. В таком только спать. - Вы сюда, пожалуйста.
       Вы в данном случае - местоимение второго лица, множественное число, и означает оно, что напарникам велено занять ряд стульев напротив двери.
       - Тут всегда все такое эээ?.. - громким шепотом спрашивает Кейс.
       - Синее?
       - Как в дорогом борделе. - Так и тянет сказать "в дешевом", но это будет неправдой. Такое качество материала и такой гнусный дизайн вырви-глаз может себе позволить только очень дорогое заведение. Клиенты которого так горды толщиной кошелька, что не теряют потенции даже в такой обстановке.
       - Да, - отвечает из-за стола Сфорца. - Всегда.
       - Извините, - радостно улыбается Кейс. Обещания надо держать.
       Референт тонет в кресле, Щербина сидит на краешке стула, сцепив пальцы в тугой замок. Выражение лица ни на что не похоже. Как у ребенка, который впервые в жизни собирается сигануть с бортика в бассейн. В пять это умилительно, в двадцать пять озадачивает.
       Сфорца наливает в стоящие перед ним бокалы вино. Не в бокалы, в бокал. Один. Господину референту. Бутылка уже была открыта, впрочем, едва ли секретариат заставляет его возиться со штопором, наверное, подают как в ресторане. Красная жидкость терпко, остро и по-летнему пахнет. Что-то сицилийское, кажется.
       - А я могу рассчитывать на глоток... - встревает Кейс.
       - Не можете, - Сфорца одновременно и с досадой хмурится, и прикусывает улыбку. Вопрос пришелся в масть. Продолжать не стоит. - Пейте, Карл.
       Оу. Неужели мы сейчас увидим зарисовку из быта первооснователя его династии? Хотя нет, тот был честный кондотьер и предпочитал действовать мечом. Это уже несколько позже в роду появились такие представители, а у них такие друзья, что за один стол лучше не садиться и еды с него не брать... В общем, бытовая сценка "Утро в палаццо Сфорца, четырнадцатый век" начинается.
       Кажется, Векшё думает о том же. Во всяком случае, его профиль пить не хочет. Настолько не хочет, что даже воздуху это нежелание передается. Но берет. И пьет. Не как вино, а как лекарство. Или как воду. Две трети содержимого просто исчезают. Бокал с остатком опускается на стол. Сфорца не протестует.
       Щербина выглядит так, будто сейчас вздыхать начнет. Вслух. Да что ж тут происходит?
       - А теперь расскажите мне с самого начала, почему в отделе внешней безопасности уже третий день вместо работы идет пьеса "Венецианский мавр" и чего вы этим пытались добиться. Вы ведь чего-то хотели, да?
       Вместо - это хамство, возмущенно думает Кейс. Сфорца еще и неблагодарная свинья. Мы проделали такое количество работы, переплюнули винландское Бюро по скорости, я точно знаю, я проверяла, а этот недокондотьер, недоотравитель имеет наглость говорить "вместо"?! Не знаю, чем там занимался за нашей спиной этот отвратительный молодой человек, но мы-то работали. С очень, непозволительно короткими перерывами, а если вспомнить о состоянии Щербины...
       С глазами у балта что-то странное. Очень странное. Блеск, блики, голубовато-прозрачное утолщение склеры вокруг зрачка, а вот за границей этого прозрачного и глянцевого - ярко-красные сосуды, ветвящиеся из уголков. Анатомию глаза изучать можно, раздел "кровоснабжение". Линзы менять надо вовремя...
       - Я, конечно, не Королева Фей, - резко говорит он, - но мне тоже сложно ответить на некорректно поставленный вопрос. Даже с учетом того, что последний результат моей работы безусловно является поводом для увольнения, если не для уголовного дела. Но на качестве всего остального эта ошибка не сказалась.
       - Для увольнения кого именно? - живо интересуется Сфорца.
       - Меня, естественно, - удивляется отравленный.
       - За что же вас увольнять, Карл? Вы предотвратили полный провал своей операции, и с вероятностью процентов в 90 - операции по поиску Антонио.
       - За совершенно ненужное убийство. Мне не следовало ему звонить. Если бы Юсеф не знал заранее, он бы не успел задуматься и не стал барахтаться. Группа задержала бы его.
       Сфорца демонстративно глядит на часы, потом на подчиненного. Или не демонстративно, а как раз украдкой, но заметно: черт же знает, как это смотрится из фронтальной позиции? Вот сбоку выглядит довольно нарочито.
       - Традиции отдела внешней безопасности - каяться в том, в чем каяться не нужно, и драматически увольняться, не совершив ошибки.
       Максим слегка поводит плечами. Мне не нравится эта манера вести себя с персоналом. Иголки в болевые точки - это развлечение Доктора Моро... и Сфорца?
       - Простите, господин Сфорца, - голос Векшё трещит и ломается как сухая деревяшка. - Если вы изволите высказаться менее загадочно, возможно я смогу покаяться в том, что вас удовлетворит. У меня нет опыта, к сожалению. И если вы не собираетесь меня увольнять, я предпочел бы поспать хотя бы два-три часа, потому что последний раз я это делал три дня назад. О, нет, извините, соврал. Еще полчаса этой ночью, как раз Юсеф меня и разбудил. А если собираетесь, то тем более.
       Сейчас Сфорца укусят - и первым будет не Кейс, не Векшё, а Максим. Ему уже трудно удерживаться на стуле. Ипостась злой собаки. За что же он называл себя плохим руководителем? Не каждому подчиненному достается начальство, готовое учинить за него скандал.
       - Франческо, по-моему, мы договаривались о том, что решения по персоналу принимаю я. Карл не совершил ни одного нарушения, - хех, "плывет" мальчик. Тут тебе и личная договоренность, и невинность Векшё, и намек на дружбу с начальством, и все это оптом, в кучу, и все это при подчиненном.
       - Ты уже принял все мыслимые решения. Ты его нанял... Знаешь, я думал, что у Рауля пунктик просто - ваше учебное заведение. Ну дураки, ну тебя разделали как черт черепаху, да? Но хоть случай нестандартный. А это же, - кивок в сторону Векшё, - прописи. Про-пи-си.
       Это, оценивает Кейс физиономию балта, которая постепенно наливается кровью, действительно прописи. Стеноз ума, чести и совести, в просторечии называется "жаба". Его каждый раз выносит не на придирках, не на несправедливости в его адрес, а на заступничестве Щербины. Молодой человек устроился, осмотрелся, освоился и решил, что хочет большего. А его все считают за собаку-юниора, которой можно прощать ошибки и нужно тратить дополнительное время на дрессировку. Обидно бедняжке!..
       - Ну я уже согласен, - говорит Максим. - Я был пижоном и дураком и не успел вовремя притвориться. А на моих ошибках учились наверняка. Но, Франческо, вспомни хотя бы, с чем я к тебе в первый раз явился. Через голову моего начальства, между прочим.
       - Вы меня необыкновенно обяжете, господин Щербина, если хотя бы попробуете заподозрить, что... - на весь оборот дыхания не хватает. Голос садится от ненависти. - Я способен сделать хоть что-то сам.
       Максим улыбается, поднимает руки. Дурак. Идиот. Кретин.
       Кейс переводит взгляд на каменную панель. Лазурит - чисто синий, яркий, с небольшим количеством белых паутинных прожилок. Кажется, из Сары-Санг. Швы совершенно незаметны. Лихой росчерк буквы S, растянутой по диагонали - родиевое покрытие. Представительская панель. Интересно, владельцу нравится наблюдать этот официоз каждый день - или он просто красуется на фоне?
       - Так чем я вам не угодил, господин Сфорца? - продолжает Векшё. - С трупом, оказывается, все в порядке, операция близится к завершению, у моего руководителя и у приглашенного специалиста ко мне претензий, о которых я осведомлен, вроде бы нет...
       Сфорца смотрит на него как таран на новые городские ворота. С профессиональным интересом.
       - Вы мне не угодили тем, что с самого начала операции подсиживали вашего руководителя, а под конец просто сдали информацию наружу. Мне не жалко Юсефа. Он мне просто под руку вовремя не подвернулся со своими связями и со своим кокаином, да? Тут вы все правильно подумали. Но вы рисковали моим племянником, чтобы устроить козу Максиму.
       - Это уже слишком! - подскакивает... отнюдь не Карл Векшё, а жертва его происков. Интересно девки пляшут, по четыре штуки в ряд. - Франческо, перестань, мы все устали, но не до...
       - Я ничем и никем не рисковал! - цедит сквозь зубы интриган. - Я вел Юсефа с самого начала... - и осекается, и смотрит с отвращением на недопитый бокал, а потом в один глоток выхлебывает остаток. Улыбается. - Вы могли бы и спросить, а не пользоваться подобными штучками.
       Руководитель самоуверенного интригана плавно опускается на стул. Приподнимает брови, кажется, перестает дышать.
       - Там, - вздыхает Сфорца, - был лимонник, да? Очень полезно для здоровья, но привкус, конечно... Вот это вы от усталости. И от желания сказать. Недостаточно же просто сделать. На что вы надеялись? Вы ведь Максиму на прощанье рассказали бы, как у вас все вышло. Чтобы победа считалась настоящей победой. Вообще вы хорошо все продумали, за исключением этого момента и еще за одним вычетом - про ящик и я знаю, и Совет про него знает, и заглядывает. Письмо было оставлено для них, чтобы они поняли, что паниковать не надо, мы понимаем, что они ни при чем. И случись такое несчастье, как вы планировали, само по себе - я не счел бы Максима виновным. Форс-мажор, осложнение, в котором никто не виноват.
       - Да вы бы и так не сочли! - Векшё закладывает ногу на ногу. - Я ведь не слепой. Есть люди, которым все можно. Прыгать через голову начальства, бить морду вашим родственникам, врать всем, убивать, забывать что угодно где угодно, переспать с новым экспертом прямо посреди совещания... Всегда все можно и все вокруг только аплодируют. Университет... да когда они выяснили, что он психопат, они убить его должны были. Должны! А они?
       Сфорца подпирает костяшками подбородок. Ловит отвисшую челюсть. А что он думал, если человека подобного типа долго, методично тюкать с кротостью голубиной по всем ссадинам, тот ему букеты роз начнет преподносить? Благоухать росным ладаном при каждом слове?
       Все-таки сволочь. Запредельная и все осознающая притом. Размазал этого Векшё, который страдает даже не жабой, а самой обычной латентной социопатией по стенам с высоты авторитета. Того самого авторитета, который для референта, кстати, служил сдерживающим фактором и "заказчиком" поведения. И вот этого-то Карл Векшё не заслужил, в отличие от служебного расследования и наказания по всей строгости за вопиющую выходку с журналистом и почтовым ящиком.
       Нет, ну а референт-то сукин сын, следом думает Кейс - я же ему на пальцах, на пальцах объяснила, чем это грозит! Прилюдно! А впрочем, какой с него спрос? Веками никто не понимает, на какую полку этих класть - не то врожденный сволочизм, не то что-то сродни дислексии в отношении норм. Угроз не осознает - не ощущает, точнее, рискнуть готов чем угодно, хоть собой, хоть другими, сожалений не испытывает и уроков не извлекает. Даже наказывать бесполезно. Студентам отдать, на опыты. Роскошный экспонат.
       - Я кстати, так и не понял, - грустно говорит Максим, - почему они этого не сделали, а просто с факультета меня выперли. Абсурд какой-то. А я думал, Карл, что вы работать хотите.
       - Я хотел. И я даже работал. Пока вы, вы меня не дернули и не заставили с собой состязаться. С гандикапом!
       - Смотри, - кивает Сфорца. - Слушай. Тебе вдолбили, что ты примерно вот это. Скажи, когда разница дойдет. Вы продолжайте, пожалуйста, господин Векшё. А я должен был вас оценить, сравнить и сделать выбор? Изгнать паршивую овцу, да?
       - Да мне плевать, кто тут паршивый! Но я хотя бы усилия прилагал! Я себя в раковину морскую свернул, чтобы быть как люди, а не вытворял все, что в голову взбрело! Мне было не все равно!
       Сфорца наклоняет голову к одному плечу, к другому, хрустит позвонками. Запущенный остеохондроз. Позорише...
       - И для чего же вы так напрягались? Ради какой награды?
       - Ради... ради... да что вы, сами не понимаете? - уже не трещит, хрипит. - Чтобы было правильно.
       - Да? - Вот теперь Сфорца перестает изумляться и начинает терять человеческий облик. Звериного не обнаруживается, скорее, и правда что-то из-под холма. Короны не хватает и наряд не тот, но это все атрибутика. А вот лицо светлеет и плавится, в глазах металлический блеск. - Правильно - это когда вы стали бы моим фаворитом, подставив моего друга? Когда вы стали бы фаворитом моей сестры, едва не погубив ее сына? Правильно - это так ходить по головам, чтобы никто не мог поймать за руку, да?!
       - А что бы мне сказала ваша тетушка, а?
       - И что же вы имеете в виду? - Потомственный герцог, тиран и кондотьер поднимается, опирается на стол.
       Хорош, надо признать. "Какая прелестная гадость!". И внушает трепет, невзирая на то, что по виду его можно намазать на каменную панель у него за спиной. Таким же тонким слоем, как он Векшё. Обманчивое впечатление, Кейс знает это по себе. По позвоночнику бегут мурашки...
       Но блудному балту уже все по колено.
       - Да хотя бы то, как ее от внешней безопасности отстранили. Прошли по голове. И ничего.
       Сфорца слегка подается вперед, скребет ногтями по стеклу столешницы, потом запрокидывает голову и начинает смеяться.
       - Вот вам и цена вашей... правильности. Вы себя в такую раковину сворачивали, что чужое неэтичное действие решили мало что повторить... превысить - чтобы добиться той же цели. А если бы Максим уронил на Флориду одну бомбу и получил повышение, вы бы уронили пять? Мне же это должно нравиться, да? А что мне нравится - то и закон, и совесть. Пока в университете надо было сворачиваться, вы и сворачивались. А тут можно развернуться, да? Как сказал бы Алваро - обломитесь, мой юный Карл. Вы спутали "благодаря" и "вопреки".
       - Я...
       - И вы уже тоже все сказали. Господин Щербина! - Голос снова становится жестким. - Считайте, что я сделал вам выговор за бездарную кадровую политику, романтизм и чрезмерную привязанность к альма матер. Штраф стандартный. Но больше я такие случаи разбирать не желаю. Да, и будьте любезны, вызовите... не помню, кто этим у нас занимается - и распорядитесь о помещении господина Векшё в соответствующую клинику. В этом виде его даже бессмысленно увольнять.
       - Я не поеду ни в какую клинику! Я увольняюсь сейчас! - вскакивает идиот.
       - Максим, - говорит Кейс, тоже встает и кладет руку на плечо заместителю по внешней безопасности. - Предупреди, что тут понадобятся санитары и препараты.
       - А вы... ты...
       - Сука, - радостно кивает доктор Камински. - Злая собака женского пола.
       И улыбается, словно вокруг нее сейчас суетится толпа журналистов с камерами, и нужно изобразить простое, очевидное всему миру , понятное кому угодно торжество. Со Сфорца я разберусь, и все его потусторонние приемы не помогут, но для кого он отыграл это шоу - я поняла, спасибо.
      
       Антонио да Монтефельтро-младший
       16 декабря 1886 года, Флореста, Терранова
       - А вы знаете, - спрашивает Антонио, - почему люди перестали верить в чернокнижие и магию?
       Надо говорить, надо постоянно что-то говорить, тогда меньше ощущается боль. Висеть тоже надо спокойно. Пока ничего страшного не происходит - если придавить внутренний голос, который выводит прямую связь между тем, что Антонио пошарил по другим файлам в компьютере Доктора, воспользовавшись временным отсутствием хозяина. Посмотрел. Проникся. Сбежать было нельзя: тонкий металлический пояс с очень надежным замком приделан к батарее на редкость добротно. На рывок не поддается, раскачивать болты времени нет. Руку, допустим, можно и разгрызть, но пополам себя не разрежешь...
       Доктор не то чтобы рассердился, но так, нахмурился и выключил машинку. И напомнил, что по графику у них сочетание болевого воздействия и препаратов. По графику - так по графику, время-то идет, а толку никакого. Если уж все это затеяли, должен быть результат. Со щитом - и никак иначе, все прочие варианты не годятся.
       Теперь Антонио висел посреди большой комнаты, подвешенный за вывернутые руки. Само по себе не очень-то неприятно. Широкие мягкие браслеты не сильно давят. Если бы к ногам привесили груз, если бы снизу была жаровня и приходилось бы плясать на веревке, тогда можно и плечи себе вывихнуть. А так... говорят, исправляет осанку, если не переборщить. За час позвоночник раз пятнадцать выразительно хрустнул.
       Однако подвешивание само по себе было только фоном для всего прочего. На бедре - прилепленная пластырем игла, от нее к капельнице идет прозрачный шланг. Что там внутри - Антонио уже забыл. Должна была быть "кислота" с добавками. Перед мальчиком стоял Доктор, рядом с ним на столике - коллекция длинных иголок и других медицинских инструментов. Теперь можно было разглядывать голову Доктора сверху. Голова как голова, с начинающейся лысиной, череп удлиненный, правильной формы, уши слегка торчат... можно пересчитать все волоски вдоль пробора, все клетки на воротнике рубашки, все нити утка и основы. С одного взгляда, не особо стараясь. И еще никак, никак не получается не чувствовать тела. Любое прикосновение - словно крапивой. Хитрый медицинский инструмент, похожий на тонкие плоскогубцы, висит на коже рядом с пупком. От боли почему-то чешутся глаза изнутри.
       На самом деле, пытаться не чувствовать - не стоит. Глупо. Контрпродуктивно. Но с другой стороны, на этой интенсивности барьер не перескочишь, оно еще и близко к сенсорной перегрузке не подошло. А раз все равно ждать, так зачем еще лишнее. Так что пока - и поговорить. Тем более, что тема подходящая.
       - Нет, Антонио. Не знаю, не интересовался никогда.
       Вот это еще изменилось. Теперь доктор все время называл его по имени. Это, наверное, что-то для него значило.
       - Зря. Отец, вот, заинтересовался, так замечательные вещи нашел. Представьте, люди перестали в них верить, потому что им сказали, что никакой магии нет.
       - Ученые? Тогда неудивительно.
       - Нет, - радуется Антонио. - В том-то и дело. Никакие не ученые, а святые отцы. Те самые, которые ловили настоящих колдунов.
       - Сообразили наконец, - пожимает плечами мужчина. - Жаль, что так поздно, когда погубили уже тысячи людей ради глупости.
       - Все гораздо смешнее... Ой, это не надо, договорились же шкуру не портить! Один ученый в 14 веке открыл такой способ колдовства, который доступен любому человеку и душу Сатане не продаешь. Очень подробно все это описал, исследовал. Потом лет через сто рукопись нашли, проверили его методу - и оказалось, что все правда. Работает. Вот тут-то они испугались - и решили, что больше делать нечего, остается только всех убедить, что это глупости. Я не слишком быстро говорю?
       - Нет, понять тебя можно. Слова разобрать, - Доктор усмехается. - Вот смысла за ними я не наблюдаю.
       - Это в архивах Сообщества есть. И рукопись, и проверка, и протоколы собраний, на которых так решили. Мне отец показывал.
       - И ты в это веришь, Антонио?
       - В колдовство? Я, скорее, документам верю - они там здорово испугались. И очень много денег и сил вложили в то, чтобы люди поверили, что магия - глупость сплошная. Мол, всякие мелкие духи - бывают, фэйри есть - ну как им не быть, когда редко у кого из знатных домов фэйри на родословном древе не ночевали, силы природы есть, в том числе и испорченные падением Адама, а вот у Сатаны в этом мире силы нету. И естественные науки поощряли, чтобы показать, что магии неоткуда взяться.
       Доктор подкручивает что-то в капельнице, меняет жидкость... потом начинает казаться, что от бедра расползается тяжелый медленный огонь. Вниз по сосудам бегут злые кусачие муравьи... нет, термиты. Пальцы сводит.
       - Это стимулятор с витаминами, - поясняет Доктор. А боль, видимо, побочный эффект. Сейчас - желательный. - А почему ты мне это рассказываешь?
       - Потому что тот ученый, романец, который в 14 веке этот метод открыл, он тоже с болью экспериментировал - и с пограничными состояниями. С этого начинал.
       - То есть? - Ага, заинтересовался...
       - Ну вот если бы кто-то... - "из ваших жертв" мы опустим, - всю сильную боль и страдание как бы отдал Сатане, то в обмен мог бы получить исполнение желания. Не обязательно для себя. Там у святых отцов один человек грозу вызвал и покойника воскресил. То есть, у Сатаны силы-то нет у самого по себе, но вот страдание - это сила, и если ей поделиться...
       - Ну это все-таки глупости. Суеверия. - Пожимает плечами Доктор.
       Хорошо, если глупости и суеверия, а еще лучше, что об этом никто не помнит. Для этого же скептика хорошо. Если вспомнить записи. Если бы его жертвы знали такой способ, даже страшно представить, что бы они у Сатаны попросили. У них боли было - планету наизнанку вывернуть хватит. Я не буду жалеть, если его убьют. Хватит компьютера и того, что я уже понял. Но кто мне еще разрешит так поступать и поможет в подобном деле? До совершеннолетия четыре года. Будет уже поздно.
       - Сразу видно, что вы из Винланда. - Антонио немножко смешно.
       - А это почему? - Теперь он, кажется, обижен. Отец так обижается, когда Антонио и Франческо раскалывают какой-то из его маленьких розыгрышей.
       - Из-за Сообщества. Здесь его скорее любят. В Европе скорее боятся. Боялись. Боятся. А Винланд схизматики колонизировали, и ваши Сообщество мало знают. И поэтому для вас то, что иезуиты что-то принимали всерьез, не аргумент. Вот.
       - Допустим, ты прав. А ты не хочешь проверить это экспериментально? - улыбается Доктор. - Все ресурсы в твоем распоряжении, и ты сам знаешь, чего мог бы пожелать.
       А ведь подколол. Все-таки забываешь, что человек он очень умный, хотя и не всегда здравый. Просто голова работой занята.
       - Нет. Я бы не рисковал, - говорит Антонио. - Лучше по науке. Они там уж очень нервничали, наверное, было от чего. И тот ученый, что этим занимался, он во-первых, рукопись сам Трибуналу завещал, - а иезуиты ее попросту стащили. - А во-вторых - это он тот способ и придумал... убедить людей не верить. Если уж и ему не понравилось, значит что-то тут не то. И соваться неведомо куда, не зная броду - в физиологии-то мы худо-бедно разбираемся все же.
       Здесь, правда, у нас экстремальная физиология. Не очень-то популярная отрасль, потому что на преступниках опыты ставить запрещено, а добровольцев слишком мало. Совершенно неудивительное дело. Это не витамины, это какой-то расплавленный свинец, судя по ощущениям. Добрался до позвоночника. Ну почему Доктор так медленно думает?! Тянет с ответами...
       - Ты самое главное забыл, Антонио. Ты сам в это все толком не веришь. Даже если это правда, ты скорее призовешь сюда полицию, родителей, дядю, чем Сатану. Это, конечно, тоже результат... насильственная телепортация - это совершенно замечательный результат... - бормочет себе под нос человек с хирургическим инструментом в руках. - Но не получится же ничего... ни черта не получится... нужны другие способы...
       - Да. - согласился Антонио. - Вы наверняка правы. С этим трудно. Они верили - даже скептики. Вернее, не верили, для них это было... обыденностью. Не верим же мы в электричество. Кстати - вы его пробовали?
       - Разве ты не видел? - Все-таки он рассердился на ползание по компьютеру без разрешения, только старается не выказывать. - Я думаю, что можно и попробовать. Другие условия, другая комбинация факторов плюс желание... - вот это бормотание пугает. - У тебя же не находили сердечных заболеваний или эпилепсии... - Не вопрос. Утверждение.
       - У меня было четыре болевых шока, - выдает Антонио, не успев прикусить себе язык.
       - А это-то как? - Кажется, болевой шок у Доктора не стыкуется с тем образом жизни, который положено вести отпрыску да Монтефельтро. Вернее, наследнику. А еще он лихорадочно пересматривает схему, вводя в уравнение привычку к сильной боли.
       - Да так... обычно. Сначала я болел, мне катетеры ставили. - И пункцию делали. Веселые были два года... - Потом руку в лицее сломал - и мне кости совмещали без анестезии, нерв задели. Тут я сам виноват, думал, что будет круто... - Вышло совсем не круто, вышло, что он свалился на глазах у куратора, старосты класса и школьного врача. И спасибо большое школьному врачу, что на этой стадии он наплевал на традиции.
       - Да что ж у вас за врач такой был? - говорит Доктор, и слышно, что он очень зол. - Это могло кончиться как угодно плохо. Таких людей к детям на парсек подпускать нельзя.
       Во всех его смесях есть что-то такое, от чего очень трудно притворяться или скрывать свои эмоции. Сейчас нельзя смеяться, потому что ссориться с таким человеком, как Доктор, говорить ему гадости или насмехаться над ним не стоит. Но улыбка просто раздирает рот. Вот уж сказал так сказал. Доктор Моро, защитник детей.
       - Врач как врач. У нас не медпункт, а едва ли не лучший в городе госпиталь. Он спрашивал - больно, я говорил - нет...
       - А-а, - кивает понимающе. - Тогда извини, что я плохо о нем отозвался. Эти штуки я тоже знаю. "Ничего, не больно, все в порядке" - и хорошо, если подвернется кто-то внимательный, а то и до реанимации дойдет.
       Подправляет еще что-то.
       - Ты как себя чувствуешь?
       Антонио думает.
       - Зрительная выше нормы и сильно, но пока сбоев нет, слуховая тоже, обоняние упало, по осязанию - чувствительность едет вверх и не думает останавливаться, очень больно, короче говоря, внимание и концентрация - хорошо как никогда, да, кажется чувство равновесия сбоит. - Потому что кажется, что он не висит, а лежит на воздухе, горизонтально, а вот Доктор нарушает законы физики и парит над ним.
       Экспериментатор смотрит на Антонио как школьник на трудную задачку. Вертит головой, пожимает плечами, вздыхает. Ему только доски и маркеров не хватает.
       - Галлюцинации, синестезия, навязчивые мысли? - запрокидывает голову Доктор. Кадык у него острый, с мелкими рыжими волосками.
       - Нет. - Почему-то нет совсем, и не было ни разу, хотя от "кислоты" каких только видений не бывает, если верить статьям и книгам. Даже обидно. Ничего подобного. Скорее даже наоборот, голова такая ясная, как никогда и не была. Нос, кажется, совсем заложило. Должно же здесь хоть чем-то пахнуть? Нет, не пахнет.
       - Странно...
       - Наследственность, наверное. Но нам-то так и лучше - сейчас. - Потому что чем больше я "в себе", тем больше я способен ощутить и обработать.
       Пересчитать пылинки на полу, подметить все проступающие из бетона песчинки, с одного взгляда определить, сколько шагов от угла до угла - пятнадцать, помнить каждую страницу каждой прочитанной книги. Только это все не то, это попросту медикаменты. Концентрация упадет - и все вернется к норме. Такое уже было несколько раз в течение пары суток. Не результат.
       - Наследственность?
       - У отца... множественное расщепление личности. Скомпенсированное. Это не особый секрет. Извините, что я не предупредил, - добавляет Антонио, наблюдая, как у Доктора плывут по лицу эмоции. Волнами. Накатывают, отползают куда-то вглубь, откуда пришли.
       - О чем ты меня еще не предупредил?
       - Понимаете, для меня-то все эти вещи самоочевидны. И все вокруг меня их всегда знали. - Антонио пожал бы плечами, но сейчас этого точно не стоит делать. - Так что я говорю, когда до меня доходит. Вот как сейчас.
       Школьник смотрит на очень трудную задачку. Он не знает, как к ней подступиться. Очень хочется ее стереть, пока учитель не видит. Стереть и сделать вид, что так и было. Может быть, в следующий раз дадут другую, попроще?
       Задачка - это я, понимает Антонио. Это меня ему хочется стереть и начать сначала. И никто не виноват, я сам до всего этого доболтался.
       - И как скомпенсировали? - наконец спрашивает Доктор.
       - А они друг с другом договорились. Ну а потом специалисты из Сообщества помогли. У него теперь там... парламент.
       Доктор качает головой. Равновесие возвращается, куда положено. Вот пол, вот потолок, посередине я, вокруг лысые бетонные стены, в полутора шагах человек, которого нужно срочно заболтать чем-нибудь интересным ему, пока он не отчаялся. Как он отчаивается, Антонио уже осведомлен, и совершенно не хочет, чтобы его труп нашли через месяц в каком-нибудь карьере.
       - Какая жалость. Нет, что ты, не что помогли, а что временной разрыв такой. Ты представь себе, на что мог бы быть способен человек, который выбрался из такого... сам.
       - Я-то представляю, - хихикает Антонио. - Он, как раз перед тем как я сбежал, в очередной раз продемонстрировал, ага. Меня потому гулять и отправили, чтоб не мешал... представлять.
       - А что случилось?
       - А он пристал к Максиму с очередной своей идеей - и Максим ему челюсть сломал. Вы не подумайте, Максим человек не нервный, просто отец кого угодно доведет. Он даже маму доводит. Он мертвого поднимет безо всякой магии - достанет просто, покойник со злости встанет.
       - Тебе с ним плохо? - щурится Доктор.
       - Да что вы!.. - Ну что за глупости, спрашивается... - Он совершенно замечательный! Но такта у него - как у носорога грации. - По определению мамы. - Может что угодно сказать, спросить, как угодно подшутить. Но если кто-то обижается, он считает, что все в порядке - сам же виноват.
       - Понятно...
       - И еще он быстро думает. Быстрее всех, кого я знаю. И быстрее меня - тоже. Вот вдвоем с Франческо мы его иногда берем, а в одиночку никак - его же много...
       У разговора есть одно достоинство: за все время болтовни Доктор ни разу не ткнул Антонио в очередной нерв. Потому что уже совершенно ясно, что таким способом ничего не получится. Больно, сильно больно - но и все. Даже не как тогда с костями. На этом совершенно невозможно никуда выехать. Ну висит он. Ну делают ему больно... часа два уже, кажется. Глупость. Идея сама - заставить вынырнуть куда-то за край - неплохая, а вот реализация никуда не годится. А если Доктор начнет форсировать, то свалится Антонио в очередной шок, пятый по счету. Вот достижение... стоило родителей пугать и дядю от работы отвлекать.
       И хотя ему этого крайне не хочется, Антонио говорит:
       - Мы так явно ничего не добьемся. Нужно переходить к следующему пункту.
      
       Часть третья
       Струн натянутых тонкий звон,
       И безумье проникло в сон -
       Так ступай на зыбкие тропы,
       Где не властен людской закон,
       Где в лесу свистит каипора,
       А в зрачках пляшет лунный луч -
       Если бог тебе не опора -
       Хлопни дверью, выброси ключ!
      
       Доктор К. Камински, ведущий криминолог Полицейского управления Флориды
       16 декабря 1886 года, Флореста, Терранова
      
       Королева продолжала выметывать икру, но когда икра стала мельчать - объекты, удовлетворяющие критериям на 30% и менее - Кейс прервала процесс. Теперь зададим второй набор критериев, запасной. У нас есть еще парочка, но первые два - лучшие.
       - А что у вас означает стандартный штраф? - интересуется она.
       Напарник ухмыляется, вешая на спинку стула пиджак.
       - Не знаю. В прошлый раз меня оштрафовали на половину годового оклада и на две недели отстранили от работы. На следующий день выдали премию в полтора раза больше и билеты до Новгорода и обратно. Как раз на две недели.
       - И в чем смысл?
       - Я хотел наказания - я его получил, - молодой человек смеется. - А награды - привилегия начальства.
       Доктор Камински сильно сомневается в том, что прием на работу отличника по имени Карл Векшё будет удостоен награды или хотя бы компенсации. Напарник посадил жабу сначала себе на голову, а потом на крайне ответственную позицию. Какие-то причины и основания у него, конечно, были. Но причины и основания есть всегда и у всех, у Доктора Моро и у Луиса из Веракруса в том числе. И в большинстве случаев лететь им - не дальше помойки. Вот и причины, породившие ситуацию, когда жизнь мальчика зависела от процессов в голове жабы, годятся только под пресс и на переплавку. То, что ничего плохого не случилось - заслуга разве что Пресвятой Девы.
       Максиму, конечно, совсем не смешно. Это видно по тому, насколько ничего не видно. Снаружи веселье и бравада, а дальше все старательно заморожено. Забавно - если сделать случайную выборку и опросить десять отобранных в коридоре произвольных сотрудников, то девять из них оценят его поведение примерно так же, как изгнанная жаба. Прекрасный пример лицемерия европейского общества: ставить в обязанность мужчины проявление выдержки и мужества, и одновременно наказывать за отсутствие проявления социально приемлемых чувств. Сожаление, вина и угрызения совести должны чуть-чуть сквозить из-за маски. Тогда все хорошо, тогда можно принять, одобрить и наградить по обеим статьям.
       В Терранове все много проще, здесь принимают и беготню по стенам, и каменную непоколебимую стойкость - и нет смысла удивляться, что при всем двухсотлетнем кабаке число нуждающихся в помощи психотерапевта или невролога здесь много ниже, чем среди клерков благостного Лиона. Оформить, что ли, эту мысль в статью?.. Скандал выйдет, как всегда, до небес.
       Компетентность в обработке статистики и анализе не дает ни черта, когда дело доходит до практики, в очередной раз думает Кейс. Можно все прекрасно понимать наедине со своим компьютером, подбирая слова и тезисы - а вот от напарника с его натянутой поверх льда ухмылкой хочется отвернуться, чтобы не видеть. Какое мне дело до вас до всех и до тебя, случайный коллега? Была бы работа, можно было бы нырнуть, по уши, но у Королевы очередной цикл вынашивания плодов.
       И еще очень не хочется увидеть как раскаляется добела тонкая нить внутри этого парня... я его боюсь. Очень неприятно понимать, что не можешь расплатиться за все, что он делает, даже пустячными словами, но слова не выталкиваются из горла, застревают тугим комом. Совершенно невозможно заставить себя открыть рот или протянуть руку.
       - Хотите чаю? - спрашивает Максим. Немота издает обалделое "пшшшш!.." и испаряется, как вода со сковороды.
       - Хочу, и давай уже на "ты", - напарник кивает и берется за чайник. - Так что, собственно, ты натворил в университете, чтобы удостоиться определения "психопат"?
       - "Психопат" в данном случае сокращение - от антисоциальной психопатии. Это правда, - пожимает плечами Максим.
       Кейс ощущает, что в связках дерется стая бабочек: щекотное нервное хихиканье идет горлом. Сидящий рядом молодой человек явно не осознает всей иронии ситуации.
       - Это тоже... по справочнику?
       - Нет, почему же, по заключению университетской медкомиссии. На середине четвертого курса меня отправили на комиссию, вынесли вердикт и на его основании перевели на гражданский факультет.
       - Ка-ак интересно! У тебя есть на руках это заключение?
       - Нет, но в личном деле должно быть. А что тут интересного?
       Вот же развесистый лопух!..
       - То, что это расстройство является основанием для немедленного отчисления из данной системы ВУЗов и входит в список "запрета на профессию" для всех силовых структур. Мне интересно, с каких чертей сначала комиссия, а потом два декана и ректор пошли на должностное преступление? И еще интереснее - что на самом деле значилось в заключении? Потому что у вас здесь бордель, но личные дела проверяют даже в борделях, и достаточно увидеть шифр диагноза, чтобы не рассматривать кандидата на должность. Такую ошибку не сделают даже в этой кривой конторе. Значит, либо бумаги не было, либо написано в ней было не то, что сказали тебе и, как я понимаю, половине факультета. Это исключительно с позиции логики. - С позиции специалиста Кейс делать заключение не хочет. Был бы повод трудиться, так нет же повода, нет совсем. - Я думала, что ты знаешь такие азы.
       Он, конечно же, знал. На лице написано. Знал - и не соотносил с собой. Смешно. Так привык к своему имиджу, что отсек от сознания факт явного и безобразного нарушения закона. Допустим, поначалу нарушение было ему выгодно - обошлось без отчисления. Кстати, тут бы начать носом землю рыть: почему обошлось, почему? Но потом-то... диагноз, ставящий крест на карьере - пора в суд подавать. Нет, эти люди ничем не рисковали. Никакого документа не было в природе. Кстати, он сказал "вердикт". Великолепная оговорочка.
       - Так что ты делал-то?
       - Я не заводил личных контактов. Мог бы, но не хотел. Никогда не понимал, зачем. Разве что навык какой-нибудь новый обкатать. Мне казалось глупым тратить время на развлечения и обмен теплом. Университет - чтобы учиться, а не выступать на концертах и репетировать эти выступления. В военном училище все это нас заставляли делать приказом, а тут - можно выбирать, вот я и выбирал. Не понимал, что такое авторитет, почему если этот авторитет делает ошибку в формуле, я должен поправить его наедине после лекции. Почему нужно делать упор на минимизацию жертв, если в условиях задачи это не прописано. Зачем их вообще минимизировать, если можно получить больший эффект. Почему вообще в правилах столько "сам должен понимать" - если все все понимают по-разному. И конечно со всеми спорил. Даже не спорил, спрашивал "почему" и "зачем", и если ответы меня не устраивали, я их разносил в пух и прах. Ставил опыты. На себе, - лопух улыбается. - С наркотиками в том числе. И на окружающих - без наркотиков, конечно, зачем нарушать закон по пустякам? Ну и всегда считал, что быстрее заставить кого-то поступить нужным образом, чем дожидаться, пока он сделает все по своей воле. Заставить захотеть - проще всего. Экономичней.
       - Ужас, - подводит итог Кейс. - По последним двум пунктам - ужас. Остальное не стоит выеденного яйца. Скорее, это проблемы милитаризованной учебной структуры. Ты хоть профессоров с кафедры не скидывал, как я понимаю.
       - Не доводилось. - Похоже, что глумливое сожаление не вполне наигранное.
       - Ну вот, какой же из тебя после этого психопат... Спроси меня, почему я начала учиться в Кракове, а закончила в Бостоне, и я тебе расскажу.
       - И... - вопрос прерывается жужжанием гарнитуры. Максим внимательно выслушивает бубнение, на глазах расцветая и начиная полыхать всеми цветами радуги, как салют в ночи. - Отлично! Дождитесь экспертов. Благодарю! - Коробочка с новостями обалдело умолкает. - Они нашли старое место работы Моро. Третий пункт в списке. Побережье.
       Не так хорошо, как сам Моро, живой или даже не живой, но мы не промахнулись с критериями. Есть от чего цвести и фонтанировать. Теперь счет пошел на часы. Второй список по первой выборке. Первый список по второй, второй по второй. Теперь все упирается в работу мобильных групп, а вот с этим у корпорации проблем нет.
       - Я должен быть не здесь. - Кейс оказывается в полуметре над полом, проворачивается в воздухе раза четыре, потом ее ставят на землю - с размаху, как шахматную фигурку на доску.
       - Вот теперь я согласна, что ты психопат! - кричит вслед доктор Камински, но напарник, кажется, уже на другом этаже. Или в другом полушарии.
      
       ***
       Место для религиозных отправлений крайне редко пустует, такова уж его судьба. Дверь не успевает остановиться, плеск створок, еще не стихнув, вновь достигает максимума. Кейс поворачивает голову и видит там человека, которого хотела бы видеть в последнюю очередь. Или хотя бы часов через десять-двенадцать. Ступор "надо что-то сказать" возвращается во всей красе, даже с удвоенной силой.
       Вчера эта женщина сюда заходила, но было не до нее - работа только начиналась... вчера? ВЧЕРА?! Вчера в это же время или чуть позже она просыпалась в Веракрусе. Потом были: прогулка под дождем, вертолет, работа, финишная прямая... все это заняло сутки? Не неделю, а сутки?!
       И вот она стоит передо мной, и нужно ей что-то сказать, и нельзя пока ей ничего говорить, потому что это мать младшего Антонио, и потому что она ничего не требует, не теребит, не распоряжается - и даже, кажется, ничего уже не ждет. Просто смотрит как внезапно разбуженный лунатик.
       - У вас замечательный мастер, - говорит Кейс. Чистая правда. Так подстричь густые жесткие волосы синьоры да Монтефельтро, чтобы в любое время, без укладки, спросонок лежали безупречно - это подвиг. Но сейчас женщина или придет в сознание, или перейдет к драке. И то, и другое - уже результат.
       - Да, - кивает романка, - но вам я его посоветовать не могу. Когда он стрижет, он разговаривает.
       Что значит "разговаривает"? Они все разговаривают. Молчаливый парикмахер - это как единорог. Встречается только в бестиариях. Судя по всему, одно из условий при поступлении - язык без костей и генетическое родство с сороками. Разговаривает... это, что, ее муж стрижет, что ли?
       Боже, думает Кейс. Я могу себе представить какого-нибудь владельца всего и вся с садовыми ножницами в оранжерее. А вот с парикмахерскими - уже никак. Черт, как оригинально люди проводят досуг!..
       Кстати, у меня до сих пор не дошли руки... не дошли ноги познакомиться лично с отцом разыскиваемого и высказать оному отцу хотя бы пару-тройку подобающих формальностей. Не то чтобы это жизненно необходимо, но все-таки лежит в области приличий, которые нельзя нарушать без достойных поводов. Сейчас и здесь поводов нет, поскольку все вокруг крайне милы, за вычетом жабы, но жабу уже вычли окончательно. Так что в ближайшие 3-4 часа, пока Королева будет жужжать, а мобильные группы -проверять адреса... а без добытых ими результатов или отсутствий работать смысла нет, надо исправить ошибку. Навестить этого незадачливого господина. В конце концов, просто интересно.
       Кейс встает.
       - Я не хотела вам мешать, - говорит госпожа да Монтефельтро. Кажется, и в самом деле не хотела.
       - Вы мне не помешали, - объясняет Кейс, - просто я терпеть не могу ждать.
       О. Опять бестактность. С пылу и с жару.
       - Я догадалась. Максима здесь уже нет. Значит у вас что-то сдвинулось. Если вам будет совсем нечего делать, заходите потом ко мне, выпить чаю. Я не стану вас расспрашивать.
       - Лучше не надо. Потому что я не буду вас преждевременно обнадеживать. Мы всего лишь проверяем возможные места. Не исключено, что все списки - ерунда, и нужно их составить заново. Это еще часы, если не половина суток. - Вот так, и никаких "скоро", "почти" и "вот-вот", которые растягиваются на бессмысленные и болезненные часы "совсем скоро" и "практически почти". Лучше приятный сюрприз, чем унылое канцерогенное ожидание.
       Эта женщина старше на три года и мудрее на четыре эпохи, четверых детей. Ей не нужны дополнительные объяснения, она просто кивает:
       - Спасибо.
       ***
       Человек на кушетке слегка напоминает опыты по расщеплению света. Взяли чистый белый, пропустили через кристалл - и пошел он красным, желтым, фиолетовым... Челюсть в фиксаторе. А глаза, кстати, нормальные, только кровью слегка налиты, но это понятно. В общем, не альбинос, а просто очень качественно выцветший персонаж. Был.
       - Добрый день, доктор Камински! - дерганым голосом говорит компьютер на коленях пациента. - Простите, что приветствую вас так и не на том языке, но у меня сломана челюсть, а синтезатор не знает польского.
       - Это предрассудки, синьор да Монтефельтро, что человеку удобнее всего разговаривать на языке своего детства. Скорее, иногда срабатывают связи между сходными состояниями - беспомощность или наоборот беззаботность. Я думаю либо на здешнем наречии, либо на винладской версии альбийского. Но мне очень приятно, что вы сочли необходимым быть ко мне любезным.
       Поскольку улыбаться синьору да Монтефельтро неудобно, смайлик он рисует в воздухе. Блещет глазами. Доволен по уши. Причем не светской любезностью. Показывает ладонью на стул рядом с кроватью.
       За что его все как-то слегка недолюбливают? С ним же удивительно легко. Или это пока чудовище молчит и общается жестами или при помощи компьютера?
       - Если бы я был вам нужен, вы бы пришли раньше, - сообщает синтезатор. - Значит, уже пошла силовая фаза? Или что-то в этом роде - если уж у вас появилось свободное время на визиты вежливости?
       Левая рука совершает размашистый витиеватый жест, правая продолжает щелкать по клавиатуре.
       - Я подозреваю, что за эти сутки они вас здесь совершенно заездили.
       - Нет, - говорит Кейс, и понимает, что не врет и не преувеличивает. - Меня как раз привели в совершенно несвойственный мне порядок. Работа... - она разводит руками.
       Да, в первую очередь, конечно, работа. Но во вторую - непривычное, но очень вкусное ощущение, что доктор Камински есть драгоценный музейный экспонат, нуждающийся в особой атмосфере, рассчитанной температуре и деликатнейшем обращении.
       - Скорее уж, предсиловая стадия, - рассказывает она. - Мы составили перечень объектов и проверяем их. Первый отбор, конечно, может оказаться неудачным, но одна из групп уже кое-что нашла.
       - Его нору по какому-то из предыдущих случаев? - схватывает на лету да Монтефельтро. - Ну что ж, это прекрасно, это значит, что вы его подсекли.
       Да уж. "Можешь ли ты удою вытащить левиафана и веревкою схватить за язык его? вденешь ли кольцо в ноздри его? проколешь ли иглою челюсть его?" А левиафан наверняка окажется мелким и каким-то особо противным. Того идиота из Веракруса было в первую очередь жалко - он понимал, что убивает, но он не сам себя так покалечил... и достаточно знать, что он никого больше не убьет. А этого ученого мужа... будет большая тошнотворная задача - сберечь его до суда. К счастью, Кейс не придется за нее отвечать.
       Беззвучный кондиционер, поляризованное стекло, через которое не проникает утреннее солнце, белый пластик, белый хлопок, белый - не считая всех оттенков побежалости - человек на белом фоне. Никаких ассоциаций с операционной не возникает, впрочем, это даже не Urgencias, а обычная палата. Уже. Хотя штатив для капельницы, сложенная салфетка на столике, запахи и другие милые мелочи напоминают, чем белая комната отличается от гостиничного номера. Вопреки этому - уютно, интересно и уходить не хочется. Синьор да Монтефельтро действует как правильный транквилизатор: успокаивает, но не усыпляет и не оглушает. Забавный какой эффект - с чем это связано? От него же, судя по всем рассказам, присутствующие быстро впадают в амок?..
       И разговаривает так... со вкусом. И хорошо слышно, что может говорить на любую тему, с любой точки - с одинаковым блеском и воодушевлением. Были когда-то такие упражнения на риторику.
       - Скажите, пожалуйста, - интересуется Кейс, - это вы так думаете? Вам нужно говорить?
       Вопрос не из очень вежливых, но она почти уверена, что синьор да Монтефельтро ничего не имеет против. А еще она почти уверена, что права. Кому-то нужно ходить по комнате, кто-то складывает фигурки из бумаги, третьим требуются покой и сосредоточенность, четвертым - напряжение и высокие ставки... а этому понятийные конструкции и слушатель.
       Синтезатор речи рассчитан на помощь немым и страдающим тяжелыми дефектами речи. Лучшие программы даже способны генерировать подобие эмоций. Но все равно набор предельно бедный, все интонации к механическому голосу нужно привешивать самостоятельно. Воодушевление из мимики, радостное "да, именно!" - откуда-то из перемены ритма дыхания...
       - Годится любой диалоговый режим, обеспечивающий обратную связь.
       - Хм. Например, тематические "болталки"? - улыбается Кейс.
       Травмированный на мгновение зависает. На очень короткое мгновение, надо признать. Потом изображает очередную улыбку, подмигивает, невесть чему радуется.
       - Странно, что эта мысль не пришла ко мне. - Говорить он не может, но может печатать, и очень быстро.
       - Заблудилась, видимо. - На иронию да Монтефельтро не обижается. Забавнейший человек.
       Выразительный жест. Руки у него очень красивые. Широкие сухие ладони с четко выделяющимися сухожилиями, четко очерченные пальцы. Старомодное обручальное кольцо, которое было старомодным и лет двадцать назад: тяжелый золотой ободок без камней. Кажется, что ладони должны пахнуть ромской ромашкой. Ergo, синьор да Монтефельтро не бездельник. А на досуге он еще немножечко стрижет.
       - Впрочем... нет, не странно, - шевелит пальцами, думает. - Обратная связь в электронном режиме идет только по одному каналу, зрительному. И только в графическом формате. Она ограничена. Объем приходится достраивать самому и все происходит много медленней.
       - Да, я еще не слышала, чтобы программы кому-то ломали челюсти.
       В следующую секунду гостья четко видит, что в глазах у да Монтефельтро на месте зрачков находятся два сканера цифрового кода. Вж-жжик, считано. Кратковременная галлюцинация тает, зрачки как зрачки, круглые, посреди замечательно яркой, между терракотой и крепкой заваркой, радужки... но ни с чем не сравнимое ощущение оцифрованности остается.
       Далее - сортировка. Файл с информацией летит по бесконечным проводам нейронных связей в голове травмированного, от хранилища к хранилищу, от базы к базе. Многократно копируется, обрабатывается, встраивается в каталоги и архивы.
       - Программы не обладают желаниями. Тем более не идут навстречу.
       Даже так?
       - Программы, пока, к счастью, - к моему величайшему счастью, - также не испытывают боли и дискомфорта - и могут сломаться только достаточно ограниченным числом способов.
       В отличие от людей. Выбывшая жаба, конечно, и от природы была себе жаба, но окончательно ее дорихтовали другие люди, целое учреждение людей. Словами и поведением. А бедной жабе просто нечем было сопротивляться.
       У да Монтефельтро испытующий и откровенно забавляющийся взгляд. Хочет в придачу к челюсти еще пару переломанных рук заработать? Стоп, не надо злиться. Вот так вот он через раз и работает. Говорит какие-то фразы, достаточно общие - и при этом хорошо просчитанные. Применяешь к себе, оттаптываешь себе же мозоль, подскакиваешь, орешь... а сканер с удовольствием цифрует тебя со всеми чувствами.
       "Идут навстречу". Vous l'avez voulu, Georges Dandin! Он напрашивался и его желание удовлетворили. "Идут навстречу". И не только он напрашивался. "Не обладают желаниями". Не обладают желанием идти навстречу желаниям другого. Над седой равниной моря вьется призрак аутизма. Это не лингвистическое программирование, а какая-то игрушка похитрее. Действует только на тех, кто привык постоянно думать и отражать все происходящее через речь. Именно через речь, потому что только так можно наступить на мину - додумывая, проговаривая.
       Забавно, что только выражение лица, напряжение мимических мышц, делает его взрослым. Во сне он, наверное, выглядит ровесником старшего сына. Худое лицо подростка, с той отчаянной неправильностью черт, что сходит на нет годам к семнадцати. Тут вот не сошло.
       - Жаль, что я не домашний врач, - вздыхает Кейс. -Я бы посоветовала вам продолжительный отдых где-нибудь у нас на плоскогорье. Да в том же Веракрусе - я только что оттуда. Там сейчас прекрасно. Льет как при праотце Ное. И замечательное общество. Им можно рассказывать все, что угодно, без всякого риска для челюсти. И вам, наверное, можно сладкое - так что местный самогон тоже не повредит.
       - Мой отдых в ваших руках, доктор.
       Ну да. Ну как же без напоминаний о деле. Никак нельзя, даже если напоминание облито толстым слоем шоколада... кстати, вот синьор да Монтефельтро идеально умеет приподнимать маску. Изображает улыбки и вещает ерунду при помощи синтезатора, в остальное время, наверное, продолжает управлять своим агротехническим монстром, а видно же, видно, что это занимает только те его 3/4, которые вообще не обладают способностью чувствовать. То, что способно, старательно прячется за пазуху к этим, большим и умным. Но не до конца. Самый кончик хвоста торчит.
       Если, кстати, оно настоящее, это пушистое и чувствующее, а не эмулируется старательно для общего блага. Не ковыряться же в нем сейчас, и некогда, и не приглашали. А вот жалеть бедного отца невозможно. Он в чужом сочувствии не нуждается настолько, что дальше просто некуда. Развлечения - другое дело. То, что он считает развлечениями.
       Просто он не заставляет удивляться - мол, в семье такое несчастье, а отцу хоть бы что. Не хоть бы что, но сугубо внутреннее дело. "?Sin comentarios!". Вот и замечательно. Вот поэтому рядом с ним и спокойно, даже невзирая на мелкие подначки.
       - Ну что вы. Я только немного помогаю Максиму. Надеюсь, у него все в порядке с желаниями и путями реализации. Извините, мне пора идти. - Камински встает, обнаруживая, что пластиковый стул не весит почти ничего и с грохотом откатывается к стене. Тьфу. Вот так всегда.
       - Я буду рад видеть вас - даже без новостей, - говорит синтезатор.
       А вот за это... Кейс ловит себя за отсутствующий хвост. Вот скорость, а? Посмотрел, прикинул, понял, чего я боюсь - и тут же воткнул. Мне бы такую - и на доброе дело.
       - Вам точно понравится канья, синьор да Монтефельро.
       Такая же сладкая, липкая и всепроникающая.
      
       Рауль де Сандовал, директор коррекционной школы для подростков при флорестийском филиале корпорации "Sforza С.В."
       16 декабря 1886 года, Флореста, Терранова
      
       Над горами стоял оранжевый полукруг с короной. Корона - полупрозрачные лепестки сначала желтого, потом бирюзового, потом светло-синего, тянулась до зенита и за зенит, на другую сторону неба. Приглядевшись, можно насчитать полторы сотни разных оттенков. Сто пятьдесят шесть, если быть точным. Лет в восемь Рауль узнал, что большинство людей всей этой роскоши попросту не видит и не различает - и огорчился. Вот такое, каждый день - и почти никто не то, что не ценит, не может оценить... Он тогда решил, что когда умрет, обязательно найдет ту боттегу, которая делает рассветы, и скажет им спасибо, чтобы они знали, что их труд не пропал зря. Впрочем, они наверное знают - в основных цветах рассветы тоже выглядят неплохо.
       Выехал утром, без шофера, поехал не по скоростной трассе, через город, а по туристской: вдоль побережья. Дорогу где успели отремонтировать, а где и не очень - да еще и ограничения скорости. Водителю нужно быть очень внимательным, особенно если он на самом деле сильно торопится. Все напряжение, весь заряд злости уйдут в это внимание. И к главному зданию он доедет свежим и спокойным.
       В ситуациях, когда ты выбираешь даже не то место, где от тебя больше пользы, а где без тебя легче обойдутся, есть свое мрачное очарование. Привычные обстоятельства, удобные и свободные, сходятся в бутылочное горлышко, в игольное ушко, и чтобы сквозь него просочиться, верблюду нужно выкинуть все лишнее. Оставить только действительно нужное и важное. Скинешь груз, который привычно тащишь за собой - и чувствуешь легкость, которую можно немедленно пустить в дело.
       То есть, улыбается водитель, набрать еще два десятка килограммов багажа.
       Впереди неспешно, солидно, с достоинством ползет уборочно-поливальная машина. Втягивает пыль, прибивает водой то, что не заглотала. В первую секунду ее хочется протаранить. Секунд через тридцать уже можно любоваться тем, как переливается в воздухе прозрачное трепещущее крыло гигантской оранжевой бабочки. Спешить нужно. Торопиться совершенно не обязательно.
       Школа несколько дней прекрасно обойдется без него. И Франческо-младший с братцем Пьеро прекрасно обойдутся без него. Если у тебя две проблемы - замкни их друг на друга. Старый рецепт, действенный. Так что сейчас школа самозабвенно пасет юных да Монтефельтро и учит их всему дурному, что только может вспомнить. А лицей святого Иеронима... лицей, решает Рауль, только выиграет. Вообще нет ни одного закрытого европейского учебного заведения, которое бы не выиграло от применения небольшого количества взрывчатки.
       А дети... наверное, они, в первую очередь, ценят не близость родителей, а стабильность и спокойствие, которые родители обеспечивают, и если оные стабильность и спокойствие предоставляют другие, то папа и мама быстро превращаются из неодолимой потребности в удаленный источник удовольствия. Приедет, конфет привезет. Подобную смену отношения - когда детки, не сползавшие с рук, уже в автобусе по пути в спортивный или туристический лагерь превращались в очень довольных свободой негодяев, - Рауль наблюдал много лет подряд. Была бы минимальная доля уюта, спокойствия и понятного порядка в обстановке.
       Даже Франческо-младший, в первые полдня изображавший выдержку по обязанности и любопытство из вежливости, не устоял перед открывшимися возможностями. Поскольку никому во всей школе - после строжайшего запрета - не пришло в голову утешать и успокаивать "бедных братьев", братья и не ощущали себя бедными, взволнованными и страдающими.
       Ловкость рук и никакой магии. Со взрослыми так, увы, не получается.
       Хотя взрослым тоже помогает порция уюта, спокойствия и понятного порядка. Который и следует им обеспечить. Не снаружи - тут-то персонала достаточно. Изнутри.
       Полоса раздвоилась. Рауль подождал, пока струя воды переберется на его сторону - и обогнал поливалку. Машина въехала в радугу и еще какие-то доли секунды несла ее впереди себя. А теперь притормозить - и втянуться под радужное крыло снова.
       Жалко, что рыжая собственность муниципалитета ползет так медленно - и с ней нельзя толком поиграть. Рауль вздохнул и нажал на газ. Водитель поливалки, хороший человек, проводил его фонтаном, заодно обдав водой большой зеленый знак. До поворота на столицу - меньше мили.
       В главном здании - все почти как всегда. Нет, обычно в это время, без четверти восемь, здесь много тише, а воздух за ночь теряет оттенки и запахи - и еще не успевает набрать новые. Сейчас же в обеих приемных стоит типичная суета вокруг всего, начиная с секретариата, заканчивая столиком, на который только что поставили поднос со свежим кофе. Сегодня дежурят "три Марии", в быту - Ампаро, Консуэло и Пилар, девицы повышенной вредности и столь же повышенного обаяния.
       - Господин Сфорца никого не принимает, - разводит руками Пилар.
       - Его-то примут, - смеется Ампаро. - Спорим?
       - Проиграете обе, - предупреждает Рауль. - Я сам пройду.
       - Да, - кивает Мария дель Консуэло, Мария Утешительница, - он пройдет - и это даже хорошо. У нас тут было немножко шоу.
       - Мне нужно знать? - Девочки могут и просто дразниться. Они хорошие девочки, стараются, чтобы все было как всегда. - Клото? Лахезис? Атропос?
       - Клик! - щелкает невидимыми ножницами Атропос-Пилар. - Узнаете, судьба ваша такая. Только что максимовского референта прямо из кабинета в психушку увезли. С санитарами.
       Кажется, выезжать нужно было вчера.
       - Какого? Срыв?
       - Карла этого, - отвечает Ампаро. - И сюда он своими ногами шел и выглядел нормально. Франческо его вином поил, но от этого с ума не сходят.
       - Ну, конечно, бывает и белая горячка... - напоминает Консуэло. - Но духов он не ловил, он... ругался. - Девушка морщит носик. - Дурак он, одним словом.
       - На что ругался-то? - Что тут вообще происходит?..
       - Да на всех. На Франческо, на Максима, на эту новую докторшу...
       Рауль качает головой, раздвигает волны жаждущих подписи, одобрения, разрешения, указания и прочего личного позволения Сфорца на что-нибудь экстренно важное, ибо менее важное решают руководители отделов, но понятно, что с пропажей Антонио обычные приемные часы сбились и теперь остается только пастись под дверью и пытаться добиться встречи ну хоть когда-нибудь. Толкает дверь. Тот референт был пятном... нечто подтянутое, с короткой стрижкой, невыразительное и довольно зажатое, что для новичка неудивительно. И с чего же вдруг Карл соизволил сойти с ума?
       Рауль все-таки помнил его... смутно, но помнил. Тоже выпускник новгородского филиала и очень похож на самого Максима. Деловой, азартный, компетентный и костюм носит как доспехи. Вернее, как их раньше носили - в неудобных доспехах не очень повоюешь. Только, в отличие от Максима, Карл явно не стремился тут же навести максимум возможного ужаса на всех подряд... видимо, его дома хорошим манерам учили. Но не в этом же дело.
       А дело, кажется, есть, потому что Франческо на звук открывающейся двери внимания не обратил - сидит, пригорюнившись, мимо экрана смотрит. И явно не экран и не работа на нем ему до такой степени не нравятся.
       Сидит - сразу и криво, и боком, и по диагонали, и вообще являя собой корпоративный логотип в виде псевдоготической буквы S, изображающей родового "Змея". И противоестественных углов столько же. Как всегда. Эти стол и кресло выверены с точки зрения эргономики по миллиметру, идеальная конструкция. Но если уж человек хочет, чтоб ему было неудобно, вредно и больно, он найдет, как извернуться, являя собой очередную победу разума над природой.
       На экране ползет, подвластный автопрокрутке, какой-то научный труд, где формул больше, чем текста. Держу пари, что его никто не читает. Разве что так, записывает внутрь себя.
       Положить одну руку на затылок этому... изобретателю позвоночника Мебиуса, другую на подбородок, с удовольствием дернуть влево и вправо. До мощного хруста: все семь щелчков. Выругаться про себя, потому что, не воспринимая, кто пришел, с чем, зачем, страдание в кресле доверчиво и с удовольствием отдается в чужие руки.
       - Тебе так когда-нибудь по-настоящему голову свернут.
       - Хорошо бы... - вяло отзывается Франческо.
       Черт бы побрал этого Эулалио и все Сообщество его. Черт бы их побрал совсем. Раньше у Франческо хоть этой болячки не было. Раньше он за близких беспокоился, конечно - но одновременно был уверен, что случайности, если она вздумает клюнуть в темя, не помешаешь ничем. Нет таких мер безопасности, чтобы защитили от всех проявлений энтропии, а значит и дергаться нечего. И тут пришел чертов иезуит и подстрелил Алваро - и на элементарном примере объяснил нашему обормоту, что пора взрослеть и хоть за что-то отвечать. Только это хорошо, когда ты можешь что-то сделать. А если предел твоей помощи - сидеть и не лезть под руки профессионалам?
       - Да, - говорит Рауль. - Вот только отсутствия тебя сейчас и не хватает всем до полного счастья.
       Хотя это идея. Это даже очень неплохая идея, потому что в поисках - что есть Франческо, что нет его, все равно он понимает в происходящем раз в тридцать меньше, чем Максим, и то, что он визирует какие-то решения - пустая формальность, дань привычке. А для сестры это - не опора, какая это опора, это болото, наше любимое агрегатное состояние. Объяли меня воды - и растворили в коллоид. Хотя человек по природе и так коллоид. Но этот - без оболочки. И безоболочечному коллоиду совершенно бесполезно предлагать заняться текущими делами, посетителями и прочей жизнью корпорации. Поскольку брать себя в руки при необходимости он не умеет. Никогда не умел.
       И нечего тут брать в руки, кроме шейного отдела позвоночника.
       - А давай я тебя украду, - предлагает Рауль. - В конце концов, ты меня крал.
       Во всяком случае, именно это Франческо когда-то заявил отцу Рауля в ответ на вопрос, где находится младший де Сандовал. "Я его похитил, - сказал Франческо. - Но на вашем месте, я бы не обращался ни в полицию, ни в прессу, ни в вашу собственную службу безопасности. Потому что тогда я, как умеренно честный человек, буду обязан на нем жениться".
       Прозвучало это красиво, и оба восемнадцатилетних балбеса-первокурсника очень гордились остроумием, смелостью и находчивостью Франческо. Потом, разумеется, оказалось, что ответ нанес отцу тяжкую черепно-мозговую травму через ухо. Внутрь головы проник, но целиком разместиться там не смог. Отчего-то папаша выделил в качестве основной информации слово "жениться". Видимо, в то, что наследник Сфорца может кого-то всерьез похитить, он поверить не мог, а вот тут...
       Если бы кто-нибудь знал наперед, что из остроумия выйдет примерно лет десять напряженных муторных объяснений насчет репутации семейства и банковского дома (что совершенно одно и то же), что именно Франческо окажется виновником "беспутного" образа жизни Рауля, богемой, растлителем, наставником во всем самом дурном, что изобретено в подлунном мире, наркоманом, заразным безумцем...
       "Папа, - как-то спросил Рауль, пользуясь безопасностью телефона и расстояния в пару тысяч километров, - откуда у тебя такие неприличные картинки? Я половины того, что тебе приходит в голову, в жизни не видал, не пробовал и не собирался!". Не помогло.
       Впрочем, сейчас дела обстояли немногим лучше. Начиная с инцидента в Лионе папа стал считать Рауля не угодившим в дурную компанию балбесом, а состоявшимся в этой дурной компании политиком и интриганом... и доселе не подававший признаков жизни Томас - старший брат и зеница отцовского ока - уже шесть раз звонил рыдать, что Рауля теперь ставят ему в пример. Оказалось, что добиться родительского уважения очень просто: нужно всего-то решиться предать семью, попытаться стать ловким игроком, пролететь в этом начинании со свистом, сделаться виновником самого обширного вооруженного конфликта за десять лет, наполовину уронить отцовскую банковскую систему и едва не подвести всех под национализацию.
       Впрочем, самое главное - оказаться на правильной стороне. Папа проникся до глубины диафрагмы и признал, что Рауль выбрал верный образ жизни. Двадцать лет спустя, просто аурелианский роман.
       - Не надо меня красть, - не менее вяло возражает Франческо. - А то без меня их тут всех паразиты съедят. Знаешь, такие... - Франческо пошевелил пальцами.
       Вытряхнуть из пиджака - куда проще, чем просить раздеться, и куда быстрее. С рубашкой то же самое. Навык чистки этого горького лукового горя отработан еще с тех самых времен порока и разврата, то есть, студенческих лет. Когда-то Франческо ухитрялся приходить в состояние заболоченной недвижимости от всего на свете, начиная с похмелья, заканчивая страхом перед экзаменом, а уж ссора с очередным предметом чувств... И кто его, спрашивается, сначала укладывал отдыхать, а потом поднимал на ноги? За первый же год Рауль набрался навыков больше, чем санитар в приемном покое.
       Это не шея, это не плечи, это не позвоночник... это нечто противоестественное, куда более противоестественное, чем фантазии папаши. Поскольку от процессов в его фантазиях, будь они правдивы, всем делалось бы только приятно, а от застоя в плечевом поясе - ровно наоборот.
       - Такие паразиты бывают у овец. В мозгах. Ценуроз называется, а в народе - "вертячка". Рассказывай, что у тебя тут был за баран, что натворил...
       - Да это я его привел. А натворил он раньше. - Франческо вздыхает. Пока еще - неосознанно. Чтобы он вернулся в тело, тело придется долго приводить в порядок. - Вернее, натворил-то Максим. Взял на работу... то, за что ты поначалу принял его самого. И оставил старшим на хозяйстве.
       Это Карл? Да он же тихий был...
       Руки делают работу сами, они к голове, к счастью, не прикреплены, а то быть бы уже Франческо без головы.
       - И тот решил опередить начальника?
       - Хуже. Начал его подставлять. Вплоть до полуутечки в прессу.
       Такого у нас не было, кажется, с основания филиала. Если не считать резидента Совета в охране, но Карл явно не подарок врагов. Подставлять руководителя - это паршиво даже в рутинной ситуации, но сейчас?
       - У меня класс естественников еще ни одного трупа не препарировал... Столько печенок всем выклевали, а как они выглядят - не знают. Можно, я его убью и тело отдам на урок?
       - На урок деловой этики разве что, и не труп, а запись. Понимаешь, Карл этот виноват не больше лакмуса, который синеет или краснеет. Он же не голос с потолка услышал, что можно и нужно подставлять и пользоваться критическими ситуациями для роста. И не во сне ему приснилось. Он тут увидел, да?
       - Что? - Нет, ну полный бред на марше. Если некого обвинить - точнее, если кое-кого обвинять не хочется, то хотя бы себя назначить виновным. Надо было мне еще вчера устроить детей и приезжать.
       - Он тут, в этом кабинете мне про Габриэлу напоминал. Как я Максима через ее голову командовать назначил. Мол, можно начальство обойти, и награду получить. Он хотел еще сказать, что и убить можно, позволить убить, подставить Совету - и смерть потом использовать. - Франческо мотает головой, - Не сказал, сообразил, что до конца фразы не доживет. А жить ему хотелось.
       - И что, - интересуется Рауль, - и правда - можно?
       - Издеваешься?
       - Нет. - Голову эту дурную к одному плечу, к другому, вперед, назад... - Слушай, если этому выродку так показалось на пустом месте, то при чем тут ты и все остальные?
       - Да не на пустом...
       - О, - до де Сандовала медленно доходит. - Я твоему любимому заместителю теперь могу объяснить, почему нехорошо нарушать правила. На примере, на пальцах. Почему именно нехорошо. Не потому что очередное абстрактное "нехорошо", а потому что круги по воде идут, такие вот - в том числе. Вот теперь до него дойдет, почему. И себе заодно пример утащу. Я только опять не понимаю, почему это должны делать мы и на что тратятся средства налогоплательщиков. Почему в этом их бедламе никто не может объяснить умному парню такую простую вещь...
       - Двум, двум умным парням. Этот карьерист-недоучка, он не дурак, просто у него туман вокруг, да? А все остальные видят. А Максим не видит - но у него почему-то все равно получается. А тому завидно. Он тут чуть от злости не умер, представляешь? Я ему вина с лимонником налил - он решил сначала, что это наркотик правды, потом - что яд. Он в этом заведении отличником был, Рауль... Ты понимаешь, что мы себе на голову посадили, да?
       - Ничего особенного. Это заведение и все четыре его филиала так работают уже лет пятьдесят, я интересовался. Правда, это обычно проблемы структур Совета - но за Совет я с некоторых пор не волнуюсь и тебе не советую. Там водятся скорпионы. А мы как утаскивали из заведения годное нам, так и дальше можем утаскивать. Только годное, отобранное. Максим твой просто, наверное, увидел что-то похожее на себя раньше, пожалел, решил отчистить. Хорошее, в общем, начинание - но ты ему напомни, что богадельня - это у меня и для подростков, а у него - служба безопасности, и туда надо брать не как в химчистку. Не для того отдел создан, черт его побери с его руководителем... проснулось деточко, жалостью прониклось! Вовремя... - ворчит Рауль. - А систему, конечно, надо менять на корню - потому что открывать свой университет безопасности нам все-таки выйдет дороже. Это не автошкола.
       - Водятся... так пусть просыпается. Позвоню ему сегодня и ультиматум поставлю. Это образовательное учреждение, да? Вот пусть берут и образовывают. Пусть Сообщество берет и образовывает.
       - Ты себе последствия представляешь? - интересуется Рауль. Вот что значит - прилив кислорода не туда и невовремя.
       - Представляю, - злорадно отзывается Франческо. - И пусть не жалуются, что персонала нет. Мир завоевывать, так персонал есть, а один университет в порядок привести - уже нет?
       - Встань и руки за голову заложи. - Прогнуться, поднять, встряхнуть оживившуюся тушку. Клиент на полголовы выше, это минус, но весит столько же - это плюс. - Кстати, как супруга?
       - В антитеррористической операции, вся, с головой. - Франческо изображает работающую Джастину. Получается что-то вроде Кали за компьютером. Ожерелья из черепов пока нет, появится по результатам операции.
       - Рассказывай теперь, что с поисками.
       - С поисками хорошо и плохо. Хорошо - Максим почти с самого начала понял, кто это. Доктор Моро, да. Еще хорошо, он сразу нашел специалиста по делу, очень милая женщина и очень толковая, но нервная какая-то. Ее местная полиция на плоскогорье сплавила, чтобы она им триумф не портила. Напомни мне Аболса убить. Я его специально сюда зазывал, чтобы у нас такого - ык, - последний рывок, - не было. И плюс отдел. И плюс Королева. Максим говорит - если все так и пойдет, вопрос суток. Это все хорошо.
       А "плохо" переводить не нужно. Плохо, что это Доктор Моро.
       Вопрос суток? Это уже будут третьи сутки, и если все трое суток Моро будет заниматься с Антонио тем же, чем со всеми предыдущими жертвами... Фотографии и описания прокрутили по всем местным каналам, да и в Европу скандал - точнее, пока еще триумф флорестийской полиции - дополз. В Европе, правда, материалы беспощадно цензурировали по всем осям: и по возрастному цензу, и в отношении подробностей. Считают - и обоснованно - что детали сообщать нельзя, во избежание маскировки убийств под действия серийных убийц и для того, чтобы не провоцировать потенциальных психопатов. Только нашей прессе море по колено.
       Самое отвратительное тут, что нужно, должно, необходимо желать счастливого исхода - беда только в том, что не очень уже понятно, какой именно исход будет счастливым. Потому что кадры выразительные. Наверное, даже после такого можно жить, можно даже хотеть жить... чудеса случаются, но нам бы другое чудо. А еще о таких мыслях нельзя никому говорить, потому что нужно и должно надеяться на спасение, не сомневаться и не давать сомневаться другим.
       - Если Максим говорит, что вопрос суток, значит, осторожничает. Кстати, как получилось, что он твоему шурину так вовремя челюсть сломал? - Вот это едва ли не главная удача во всей этой гнусной истории: Антонио-старшего в картине нет, а Максим есть. - Все, можешь одеваться.
       Уф-ф, неужели закончил? Можно сесть и размять руки. И позвонить Мариям - и попросить горячего шоколаду... и даже не нужно говорить, что без сахара, здесь все и так знают.
       - Он не только челюсть. Еще ребра, сотрясение спинного мозга и что-то в том же духе. Но через неделю Антонио будет прыгать, как раньше. Вот боевую подготовку в университете можно оставить в покое. А вышло у них черт знает что, потому что параллельно они в столовой смотрели интервью с тем несчастным, которого полиция выдавала за Моро. Антонио на этом фоне разглагольствовал и договорился до внесения под шумок корректив в образовательные программы, а заодно решил Максима похвалить за то, что тот победил свой эгоизм и начал воспитывать в себе волю к добру. Это Антонио какого-то славянского мыслителя начитался, понимаешь ли. Ну вот три фактора сошлись и надавали шурину по чему попало.
       - Какая жалость, - щурится Рауль, - что я этого не видел. Или наоборот, как хорошо.
       Хорошо, потому что чувство долга заставило бы разнимать - поскольку он мог бы это сделать, не очень пострадав в процессе.
       Шоколад точно такой, как нужно. Очень горячий, очень горький - и совершенно несладкий.
       - Кстати, - говорит совершенно оживший Франческо, - ты, если можно, потом доктора Камински найди - а то она тут ходит как привидение. Паулу напугала.
       - Чем именно и что она из себя представляет, эта доктор? - Вот только напуганной Паулы нам и не хватает.
       Хорошо еще, что два отпрыска надежно заперты в интересном месте. Хорошо ли, что Антонио обезврежен - трудно сказать, с ним еще сидеть надо, с другой стороны - это много лучше, чем просто маяться в ожидании, а персонал в здешней больнице такой, что на него и положиться можно, если устанешь. Не оставят бедного раненого пирата томиться от жажды... но зато он никуда, черт его побери, влезть не сможет, ровно потому, что розысками руководит Максим. Мы еще не проверяли, приходит ли к Антонио благоразумие, если речь идет о жизни его сына. Не приходилось до сих пор.
       - Серая была совершенно. И очень вежливая. - Франческо обвел руками в воздухе нечто замысловатое. - В нормальном состоянии она желтая и на всех бросается. Максим, кажется, влюбился.
       Желтая? На всех бросается и поиск поставила на ноги за сутки - не одна, конечно, но все-таки - само собой, Максим влюбится. Он и от чертова иезуита нашего оторваться не мог - когда шарахаться от него перестал. Это такая эротическая серия "Максим и аналитики".
       Франческо поводит плечами, удивляясь, что они работают.
       - Наверное, дело в том, что до сих пор они только тела находили. И то с опозданием.
       ***
       Тогда, почти двадцать лет назад, все началось с того, что дед по материнской линии подарил Раулю в честь завершения службы в рядах ССО яхту. По справедливости яхту нужно было дарить той части ССО, где он служил, поскольку именно в силах самообороны его научили не тонуть даже в шторм и нырять почище японских ныряльщиц за жемчугом, обращаться с парусными и моторными плавсредствами, да и вообще обеспечили замечательный веселый год между лицеем и поступлением.
       Месяца через три на яхте оказалась симпатичная ехидная девчонка по имени Паула - никакого Антонио да Монтефельтро тогда еще на горизонте не было, он служил в ССО второй год, - но и никакого романа не возникло, просто некогда было. Паула Росси язвила, когда не спала, а когда спала - язвительно улыбалась во сне. Чтобы ее хотя бы поцеловать, нужно было прервать поток острот и ехидства, а прерывать его было жалко. А следом за студенткой свалился ее сводный брат. Рауль тогда претерпевал особо тяжкий приступ родительского гнева - на тему того, куда поступил отпрыск потомственных банкиров, - и обитал на яхте, и был рад компании, которой было интересно что-то, кроме прелестей загорания, выпивки и секса. Оказалось, что эта компания - надолго. Практически навсегда.
       Вот так, пустишь на борт черт знает кого, и внезапно узнаешь, что у тебя есть довольно большая семья - совершенно не та, что при рождении, профессия - которую ты не представлял себе даже в особо страшных снах, обязательства - на которые не хватит и жизни, и двух жизней, политическая платформа и слава одного из лидеров мировой революции. И все это - само собой.
       Паула нашлась в кабинете у Максима за разграблением его... нет, не сейфа. Видимо, аптечки. Будем надеяться, что на поверхности он ничего особо вредного не держит.
       - Ты что тут ищешь?
       - Гуарану. И пальмовый сахар.
       - А. Надеюсь, не все съели. - Гуарану потребляет все местное население от 5 до 105, и за века и тысячелетия с ними ничего дурного не сделалось, включая тех, у кого европейские или азиатские корни, стало быть, этот стимулятор куда безобиднее того же гашиша. Пусть себе. С другой стороны... - Но скажи мне, на кой тебе сейчас сдалась гуарана? Положи всю эту химию... - Интересно, этот деятель обычную еду ест? Судя по запасам, ему хватает травок и таблеток. - Положи и садись.
       Какая тут гуарана, когда на всей фигуре, в складках у губ, во взгляде отпечатано только "Я боюсь". Что стимулировать, этот страх?
       - Мне сдалась... - Паула честно садится рядом, но найденный пакетик из рук не выпускает. - Понимаешь, я от нее не только просыпаюсь, но и злюсь. Побочный эффект. А когда я злюсь, все остальное в меня уже не помещается.
       Вот кого надо было напускать на Карла вместо Франческо. И женщине полезно, приятно и хорошо, и брату ее не возиться с тем, чего он органически не переносит. Хотя она, конечно, тоже не любит превращать кого-то в отбивную. Еще сильнее не любит, но может и умеет при необходимости, и не особо портится от этого, а в некоторых случаях даже наоборот, чинится.
       - Я тебя могу разозлить без всякой гуараны. И даже на пользу, между прочим.
       - Референтом? Я уже знаю. Тебя вчера здесь не было... ты бы сразу разобрался. Я просто не поняла. Мы приходим с Франческо, он спрашивает - а где Максим? И этот мальчик отвечает сдавленным голосом - "приводит в порядок нового специалиста". И краснеет нарочно. И ждет чего-то... а мы его поняли буквально - приводит и приводит. До меня только потом дошло, что он имел в виду и чего от нас ждал.
       - Что? - Вот тут Рауль удивляется всерьез. - Он, что решил, что вы решите...
       Действительно спятил парень.
       - Он так расстроился, что мы не поняли, - говорит Паула. - Когда Максим эту Камински приволок, она идти без помощи не могла и на стены натыкалась, мне Джастина рассказала. А минут через сорок примчалась - хвост пистолетом - и всех тут разогнала и обхамила.
       Рауль наливает из чайника остывшую воду, разбалтывает в стакане порошок. Господи, спрашивает он у потолка, может, Ты знаешь, чему их там учат? Сколько ему лет, этому идиоту - да больше двадцати точно, и он, как говорят, отличник, и вот этот великовозрастный отличник всерьез верит, что подобная жалоба возымеет здесь эффект. Сколько он проработал? Не меньше полугода ведь? И до сих пор был уверен, что вот эта вот... жалоба в духе семилетки, доносящего на сестру, которая с кем-то целовалась и не купила ему леденец за молчание, подействует? Фантастика. Полная законченная фантастика. Хотя за этой фантастикой стоит железная логика - и какая же женщина не возмутится и не устроит скандал, если тут дело горит, речь идет о жизни ее сына, а руководитель поисков, видите ли, приводит в порядок специалиста при помощи всего себя. Вот если бы в медпункт сдал и там сидел - простительное дело, верно? Тьфу...
       Однако чертовски интересно, как за сорок минут можно добиться подобного результата. Это уже не эротическая серия, это какое-то колдовство. И вряд ли дело в этом, конечно. Но звучит достаточно забавно для шутки при встрече.
       - Пей свой озверин. А вообще я имел в виду напустить тебя на местную прессу. Им там не помешает хороший сеанс людоедства.
       - Людоедства? - Паула склоняет голову на бок. - Это хорошо звучит. Рассказывай, что и у кого мне следует отъесть. Хотя, ты знаешь, прежде чем есть журналистов, нужно доктора Камински позвать. А то в прошлый раз мы тоже пресс-конференцию затеяли - пришлось все переписывать в последний момент. И хорошо, что успели.
       - Я имел в виду общий курс воспитания, - машет рукой Рауль. - Ибо вульгарность достигла, объяла и утопила. Алваро ругается.
       - Да. - Кажется, озверин начинает действовать. - Это значит, что мы дошли до крайности.
       Звать или искать доктора Камински не приходится - доктор вырисовывается на пороге, недоверчиво смотрит на гостей. Почему серая, почему желтая? Очень бледная, в синеву, невысокая, не больше полутора метров, женщина. Иссиня-черные волосы и такие же полоски бровей оттеняют лицо так, что ничего, кроме "бледная как смерть" на ум не приходит, а волос этих, крупно вьющихся, столько, что кажется шея сейчас переломится как стебелек. Рауль щурится. Нет, иллюзия. Из тех хрупких с виду дамочек, которых лучше оглушать сзади, предварительно накинув сеть - и то не обязательно поможет. А вот здоровья там - отрицательная величина, это понятно сразу.
       - Здравствуйте. Я Рауль, директор спецшколы корпорации. - Препроводить в кресло, наболтать в другую кружку остатки гуараны, попутно как бы ненароком задев руку выше локтя - кожа холодная и липкая, без тонометра ясно, что давление там куда ниже, чем полагается. Интересно, а лист коки для чая у Максима в коллекции есть? Сейчас бы больше пригодился. - Мы вам не помешаем?
       Глаза у нее тоже черные, не карие даже - черные. Острый нос, острый подбородок, славянские скулы - если бы не эти скулы, то можно было бы сказать, что это Юлиана, мать Франческо, с чего-то решила перекраситься из родного пепельного.
       Рауль сглатывает. Кажется, он неправильно понял, когда Франческо сказал "влюбился". Кажется, его следовало понимать буквально. Замечательное все-таки место - никогда не знаешь, от чего умирать раньше: от страха, от злости или от хохота.
       Паула, кажется, думает о том же. Еще она явственно думает о своем отце, который проработал полжизни в Африке, после смерти жены решил вернуться в Европу с дочкой, устроился к Сфорца, увидел синьору Юлиану, к тому времени вдову, старательно гробившую остатки жизни об работу - и пропал. Это тенденция, традиция или попросту две такие крайности обязаны сходиться?
       - Нет, не помешаете... - дергает ртом доктор, даже не пытается скрыть, что врет. - Королева все равно только два новых яйца снесла. Теперь третью серию гоняет, но там тоже много не будет.
       Нам всем придется к ней привыкать. Потому что Максим от этой дамы отстанет только если она его собственноручно надежно пристрелит. Я его знаю. И я нечто похожее уже видел. Впрочем, если она его пристрелит, он будет витать вокруг дружелюбным привидением и говорить, что так даже удобнее - и спать не надо, и просочиться можешь куда угодно.
       - Мы тут обсуждали кампанию против местной прессы, - говорит он.
       - Против трупоедов то есть? - вскидывает голову доктор. - Не знала, что корпорации это не нравится. Я всецело за, но не сейчас. Вот когда нам попадется нужное яйцо - хоть из огнеметов. А сию секунду нам от них нужно сочувствие.
       Жаль, фокус не удался. Когда попадется нужное яйцо, Пауле точно будет не до этого, поскольку даже такой авантюрист интеллектуальных морей, как младший Антонио, едва ли сможет кормить Доктора Моро баснями трое суток. Но прессу мы все-таки перевоспитаем под европейский стандарт. Хватит уже этого безобразия.
       Женщина встает, обходит мебель по синусоиде - и сама не замечает, что по синусоиде, хватает периферического зрения и автопилота, - подходит к монитору, шевелит мышью, прогоняет заставку. Смотрит на экран, прикусывает губы, бессмысленно водит курсором по экрану, потом одергивает себя, возвращается в кресло. Забирается с ногами, накидывает жакет, поднимая воротник до ушей. Одежда забавная: нечто мягкое, неброское, судя по покрою и фактуре, дорогое и с удивительным качеством почти полной прозрачности. Для восприятия, конечно. Видишь человека, а не костюм.
       - Это ваш зам по безопасности купил, - говорит из кресла доктор. - У него и спрашивайте, где и почем. Мой комбинезон промок так, что по швам в трех местах разошелся. А багаж остался в Веракрусе.
       Полку телепатов прибыло.
       - А что было в Веракрусе? - Веракрус - это не тот, что чужой и на побережье, а тот, что наш и на плоскогорье. Один из пяти наших.
       - Маньяк, естественно. - Фыркает. Прошлый аналитик был раз в триста обходительнее, я скоро о нем жалеть начну.
       Рауль смотрит на Паулу, которая проглядывает валявшуюся на диване газету, яркое многоцветное издание. Разумеется, половина его посвящена свежему происшествию. Портреты, домыслы, догадки, интервью и опросы общественного мнения. Слова Камински ее задевают, конечно - даже не то что задевают, скорее уж, возвращают наружу и ставят носом к носу с фактом. Паула глубже зарывается в газету, на мгновение прикрывает глаза, резко выдыхает.
       К этой необыкновенной тактичности, видимо, тоже придется привыкать всем тем, кто не успел в свое время. Доктор Камински нервно мнет в пальцах воротник и глядит на Рауля так, словно это он во всем на свете виноват. Начиная с грехопадения Евы и заканчивая похищением.
       - Местная полиция, - почти извиняющимся тоном говорит Камински, - даже с вещественными доказательствами нахимичила, чтобы убедить столицу, что у них серия. Они надеялись, что им так пришлют специалиста. Не помогло бы, но тут меня срочно понадобилось куда-нибудь законопатить. А профиль как бы мой. Оказалось, что в самом деле мой.
       - Зачем законопатить? - откладывает газету Паула. - Вы их убеждали, что они ошиблись?
       - Это можно назвать и так, - пожимает плечами Камински.
       - Расскажите.
       - Да, - присоединяется Рауль, - пожалуйста.
       Пусть лучше Паула обдумывает способы казни полицейских бакланов, чем представляет себе что-нибудь насчет Антонио.
       - У нас в управлении есть такой крайне заслуженный и вообще со всех сторон выдающийся капитан Парис Дельгадо. Он даже кое в чем силен, например, в вооруженных ограблениях, - каждое слово вываляно в ненависти, как в смоле и перьях. Ненавидеть эта женщина умеет качественно. - Вот только ему дали дело... наше дело. Три года назад. Меня как раз только пригласили во Флоресту из Винланда, я работала в бостонском филиале бюро расследований, и неплохо же работала, черт бы побрал Аболса. В общем, по нашей линии у Дельгадо достижений примерно как у свиньи в сортировке апельсинов. Что не сожрет, то потопчет, остальное обосрет. Когда он поймал этого Гонсалеса, я ему сказала... много раз подряд, что это не Моро. Что, может быть, один из эпизодов и правда на нем, но Моро гуляет и пьет за тупость нашей следственной бригады. Я его, собственно, даже покалечила в процессе... Я Дельгадо имею в виду.
       - Как?
       - Выкинула сквозь перегородку. Знаете, у нас кабинеты нарезают из таких. Фанера, стекло и какая-то матерчатая обшивка. Считается, что звукопоглощающая. Там за ней был еще один аппендикс, с настоящей стеной и окном. Но он не долетел. Тяжелый.
       - Какой этаж? - деловито интересуется Паула.
       - Третий.
       Это по европейскому или по винландскому счету? Если по винландскому, то третий это на самом деле четвертый.
       - Я не думала, что он поймет. Но надеялась, что будет скандал.
       Скандала, видимо, не вышло. Одного положили в больницу, другую услали на плоскогорье, в надежде, что пока разберется - там и дожди зарядят, так что месяц-другой можно отдохнуть; тут, конечно, есть от чего отдыхать, дама не просто нервная, а попросту неврастеничная, с ней легко быть не может. Но когда говорит о работе - светится в доступную ей мощь, половина схем перегорела, но и другой хватает, чтобы любоваться. Аболс попросту развел нашаливших деток по углам и причин не спросил. Козел зажравшийся.
       - Вам надо было этого вашего Дельгадо публично поздравить и поцеловать, - улыбается Паула. - Вот тогда был бы скандал.
       - Пробовала, - мрачно кивает доктор. - По другому случаю. Безнадежно. Тут базука нужна, чтобы проняло.
       Рауль вспоминает слишком короткий рассказ Алваро и прикидывает процесс.
       - Если Максим вас быстро нашел, значит он о вас справлялся в полиции. Если он о вас справлялся в полиции, значит, он добрался до вашего Дельгадо. Если он добрался до вашего Дельгадо... то проблемы уже нет, так или иначе.
       - Да? - удивляется женщина. - Никогда бы не подумала... - и поясняет в ответ на удвоенное удивление: - Ваш Максим слишком деликатный человек, тут нужно что-то лесное, примитивное, волосатое и с каменной дубиной. Вот тогда проблемы не будет.
       - Доктор, - нежно говорит Паула, - когда мой брат как-то пожелал увидеть на своем столе голову одного очень навредившего нам человека, Максим исполнил это пожелание буквально. К завтраку.
      
       Антонио да Монтефельтро-младший
       16 декабря 1886 года, Флореста, Терранова
      
       Антонио было смешно. В промежутках между болью. От паузы до паузы все куда проще. Ни думать, ни помнить, ни смеяться - ничего не получалось. Потом он выныривал на поверхность, втягивал воздух вперемешку с кровью, и ощущал только одно: во всем виноват он сам. Все происходящее сделано своими руками, от требований маньяка до методов. Включая электричество - оголенный провод в качестве хлыста, очень впечатляюще. Все остальное - тоже своими руками, точнее, своим языком.
       Результат его больше не интересовал. Совершенно. Интересовали две вещи: когда, наконец, закоротит розетку - и когда Максим уже найдет этот проклятый заброшенный поселок.
       Еще ему хотелось удавить тех, кто так хорошо и качественно сделал здесь электропроводку. Себя удавить не хотелось - пока. Наверное, это придет. Последней - и самой серьезной ошибкой был рассказ про брата и резонанс. Антонио не помнил, как и когда они с Франческо научились работать в паре... видимо, после того, как Франческо стал нормально разговаривать, вряд ли раньше. Потому что до Антонио не сразу дошло, что младший не может объяснить, почему он знает. Он просто знает. Но не из воздуха - ему нужна информация, много, и еще логика, умозаключения, чужие - и тогда он отталкивается, как от трамплина, и летит. А уж оттуда, где он приземлился, можно простроить цепочку обратно, понять, почему оно именно так - и пройти самому.
       Тут он опять пропал. Змеились провода, пахло горелым... Боль - это перегрузка.
       И еще раз удавить себя - не потому, что не взялся за телефон, а потому, что до сих пор верил, что этого делать нельзя. Нельзя даже на словах, даже чтоб спастись, соглашаться на требование. Рассказал про брата - ладно, лекарства заставляют говорить все, что на ум придет, и честно, до конца. Рассказал - и увидел перед носом серую облезлую по краям трубку телефона, и услышал предложение позвонить. Тогда еще все было почти хорошо.
       - Вы с ума сошли? - Антонио опешил. - Нас же найдут за десять минут.
       - Не найдут, - Доктор подмигнул и принялся объяснять, как именно он собирается обойти полицию и корпорацию, заполучив себе обоих мальчиков, чтобы работать на резонанс.
       С подвеса Антонио уже сняли, он лежал на спине, на тонкой медицинской простынке, а совершенно безумный человек стоял над ним, заглядывал в глаза и предлагал пригласить сюда же его младшего брата. Так просто - протянуть руку, набрать. Совершенно безопасно, потому что братья, наверное, в главном здании, да неважно, где, но абсолютно надежно защищены, а звонок зафиксируют, установят источник, и все.
       И Антонио, как последний болван, принялся объяснять, что Доктор тут не первый такой, что и выманивать сотрудников из здания пробовали, и близким угрожать. И что теперь любые входящие просвечивают насквозь. И эмулятор номеров не поможет - ну нет на свете таких эмуляторов, чтобы справиться с предпоследней Королевой Фей. Они однажды с братом и прикидывали - как можно. И поняли, что единственное, что сработало бы: залезть на телефонную станцию и вручную все переключить так, чтобы лезли настоящие номера.
       А если звонить отсюда, да еще по наземной линии, то ноги нужно делать через тридцать секунд. А Антонио не сможет. Ему казалось, он так понятно говорит... и тут Доктор ударил его по лицу.
       До этого момента его никогда не били взрослые. Отец мог наполовину всерьез встряхнуть за воротник, мать - дать по лопаткам полотенцем, если уж очень навязчиво лез под руку в кухне и таскал сырое. Больше - никто и никогда. Тренеры не считаются, Рауль тем более - это же спорт... Оказалось, что когда тебя бьют - главное не боль. Неприятно, конечно, но сегодня уже было столько всего неприятного, что противно только, когда по свежим ссадинам попадает. Гораздо хуже, что раскалывается окружающее. На мелкие неровные осколки.
       Мир нужно было собирать, тщательно собирать обратно, не давать распасться - и непонятно, совершенно непонятно было, почему от ударов, которые ненамного сильнее, чем оплеухи от тренера в спортзале, такое происходит. За каждым ударом Доктора, довольно неумелым, стояло что-то огромное, мощное и неодолимое: злоба, ненависть, желание смерти. Не победить, не ударить в ответ, только собирать обломки своей прозрачной оболочки, своего мира...
       И вот оно било, крошило, наваливалось тушей - звони. Он безумец. Ты видишь - ты теперь это видишь и без файлов, просто глазами, насквозь... лекарства помогли или сам научился, но видишь. Он сумасшедший, он даже свою собственную идею погубил, утопил, испохабил. Он убьет тебя сейчас. Он бесполезен. Звони. Отдай его. Его заберут и его не станет.
       И тогда Антонио заорал - от злости, от бессилия. Ну кретин, ну идиот же, ну пластик бессмысленный - я ж сам с тобой пошел, я согласился - и я тебя сразу узнал. Как же я тебя, придурка, урода, кретина с тремя классами образования сдам? Это что будет? Я же тебе рассказывал, скотина беспамятная, что это будет! Особенно вот так, как сейчас. Точка в точку обряд, пень осиновый!
       Либо я предам брата - потому что на тех весах, на которых мы оказались, нет слов "понарошку" и "военная хитрость". Либо я предам Доктора, потому что на тех же весах, по тому же счету, нет никакого "сначала он меня, а потом я его". Я же согласился сам. На эксперимент. На эксперимент вплоть до результата. Если бы я не понимал, боялся до потери соображения, если бы спятил следом и искренне хотел притащить сюда еще и Франческо - другое дело...
       Но я же все понимаю. И пока я все это понимаю, я не могу схватиться за трубку. Не сорвись он, не вздумай меня принуждать, еще был бы какой-то шанс, а теперь - нет. Ни единого. Потому что вот он, ритуал, только не вполне правильный. Жертвоприношение во исполнение желания - это одно, а предательство - это совсем другое, да?
       Я же его вижу, вот точь-в-точь как описано - что в одном документе, что в другом - это же не Доктор, это же оно... Может, он его не чувствует - или оно просто у него живет? Или "кислота" на меня начала действовать, как положено? Антонио поймал эту мысль, покрутил как головоломку, потом понял - не поможет. Даже если это "кислота" - он-то сейчас верит... Даже если нет никакого зверя, никакой черной туши, никакой пленочки, которую оно пытается продавить... ведь себя потом не соберешь. И психиатры не соберут.
       Наверное, "кислота". Вот так пошло, подействовало. Боли было не так много, и сейчас дело не в ней, а в чем? В страхе? Не страшно, кажется. Противно - да, злишься, бесишься просто, пытаешься удержаться, не пустить в себя это все... совершенно не хочется ни за какую грань возможного. Потому что в возможность пропасть отсюда и оказаться где-нибудь поближе к маме не веришь. Не веришь - своими силами. Зато уже понятно, как легко не своими. Вот это все, до капли, дочиста собрать - и швырнуть в блестящую темноту цвета дыма: на, жри. А меня взамен - убери отсюда. Уберет же. Сразу понятно, что уберет. Даже отец верит в чудеса, хоть и дурака валяет, а кто в них не верит? Но это не чудо, это магия. Обмен. А почему нельзя? Почему нельзя? Даже доминиканцы для эксперимента пробовали - почему же мне нельзя?
       Потому что я знаю, что нельзя. Просто знаю, как Франческо. Наверное... наверное, потому что ни доминиканцы, ни тот ученый, ни те, кто проверял потом, не причиняли вреда никому, кроме себя. Никого не отдавали.
       А он хочет, Доктор. Или оно хочет. Они оба хотят. Просто грамматика какая-то.
       Комната наверное была вокруг, но исчезла. Не то, что увидеть, вспомнить было нельзя. Нечем вспоминать. Глаза залило кровью из разбитого лба, ресницы слиплись.
       Он сначала меня со злости бил, руками - и убить мог. А теперь снова старается не покалечить, придумал что-то - но больнее же... в не знаю сколько раз.
       Это тоже я его спровоцировал. Сто раз подряд долбил про то, что времени почти не осталось и про то, что нужен результат. Вот теперь смешно. Две фазы - либо ничего не соображаешь, перед глазами черно, в этой черноте цветные молнии дерутся, тела нет, есть только электросхема, и вся эта электросхема дымится, плавится, орет... либо смешно. Потому что между ударами, позволяя отдышаться, дожидаясь, пока Антонио начнет слышать - новое предложение. "Зови своего сатану!". Пошутили, дошутились. Он теперь в это верит не меньше моего - только почему-то хочет, чтобы я все сам. И позвал, и попросил.
       Во рту бродил караван металлических верблюдов. С длинной свалявшейся ржавой шерстью. Несколько передышек назад Антонио рвало, насухую. Пить ему больше не давали - а внутривенно... да не зафиксировать же так, чтобы не дергалось совсем. И сам он ничего не мог - когда хлыст опускался, Антонио просто выбивало из сознания, как кеглю мячом.
       Если бы не эти передышки, если бы не... вот там, где схемы и провода, можно было бы что-то попробовать - что-то мечется там, так глубоко внутри, что даже не под затылочной костью, а где-то за затылком, в той глубине, которая извне, которая между молекулами, но далеко, и тесно, и умрешь раньше.
       Молчать Антонио не пытался. Зачем? То самое "копить в себе". Нет уж, пусть все идет наружу - криком, слезами, рвотой, бранью... чтобы ни капельки внутри не осталось, только он сам.
       Левая рука вспыхивает совсем другой болью. Крик гаснет на середине. Связки - все. Красное, желтое, синее, горячее, жжет, пульсирует. Всего лишь ноготь... был. Теперь на его месте разноцветная жгучая дырка. Слезы тоже почему-то кончились, не потушишь.
       - Если ты не начнешь делать, что я говорю - я тебя искалечу, - слова хрипят и булькают в ушах. Хочет напугать, это слышно. - Начну с ногтей, их много. Потом буду ломать пальцы... а вот еще...
       Несколько щелчков, какой знакомый звук. Язык пламени облизывает щеку, потом долгий сухой треск. Должно пахнуть паленым. Должно быть больно или страшно.
       - Мне эта челка никогда не нравилась, - хотел сказать Антонио. Не смог. И засмеяться тоже не смог, когда идиот зашипел и замахал рукой перед своим носом. О собственную зажигалку обжегся, палач-недоучка...
       Мы с ним оба ошиблись, как два дурака - или все дело во мне. Чем дальше, тем хуже, а чем хуже - тем понятнее, что у меня просто не складывается связь между "больно - хочу прекратить - делаю то, чего не смог бы без боли". Я же знаю, в чем тут дело. Боль же не сама возникает, она же от него исходит, и я хочу, чтобы этот человек перестал меня мучить, или чтоб я перестал это чувствовать, и ничего больше я не могу хотеть. Не могу. Надо совсем потерять себя, раствориться, разделить в себе этого человека и боль, не понимать, что он и есть источник. Вот это и не получается. Вылезти из кожи, выпасть из ума. Не получается. Как с изменением сознания на "кислоте". Только обострение восприятия и скорости соображения. Все. И, кажется, если я потеряюсь - тут же и умру.
       Неправильную он себе жертву выбрал, все наоборот нужно было делать. Никаких задачек и тестов, никакого счета в уме, никакой воли, никаких усилий по преодолению внутреннего барьера... тут нужен человек со 100-процентной внушаемостью. Из тех, что Божий суд выигрывали, потому что знали, что правы, и раскаленный металл им был - как ледышка в ладони. Сказать - я тебе укол сделаю, и у тебя крылья вырастут. И выросли бы.
       Он на секунду увидел эти крылья - очень широкие, очень длинные, тонкие, сверхпрочные, с сеткой каких-то легких утолщений, совершенно настоящие, возможные... но не для него.
       Не воля, а вера. Не понимание, а доверие. А веру с доверием нельзя вбить хлыстом. Ни у кого еще не получалось.
       Палец опять вспыхивает - тянущая, кислая, горькая боль. Соль, кислота, или попросту спирт? Неважно, и не разберешь - нос давно разбит, опух.
       - Вызывай!..
       Ты бы хоть заставлять научился, дурак, недоделок, жалкое чучело с зажигалкой и плоскогубцами... хоть что-нибудь из истории почитал бы!
       И вся моя вера - в то, что в трактатах было в сотню раз больше правды, чем поначалу показалось, и передо мной стоит не человек, а точнее - не только человек, не он один, потому что они хотят разного; он хочет меня заставить, так или иначе, волей, желанием, Сатаной - но измениться, превратиться во что-то. А за ним стоит тень, и ей совершенно все равно, кого я предам - брата или этого дурака, - если я предам хоть кого-то, потому что любым решением я предам еще и себя. И стану подвластен этой Тени. Если позову ее сам - тем более предам и себя, и его, потому что он меня не обманывал, я согласился и пошел с ним по доброй воле, меня не на улице чернокнижники в мешок засунули, я не невинная жертва, которая может позвать на помощь и отдать колдунов во власть Сатаны, и не влипнуть.
       Но мне предложат спасение, если я соглашусь... то мы с Доктором поменяемся ролями: я принесу его в жертву, как чернокнижник. Пойду на сделку с Сатаной. В существовании которого никто никогда не сомневался, включая отца, а есть ли сила, нет ли - появится. Как замечательно у нас все перепуталось!..
       Единственно возможный выход из этого взаимоулавливания с участием третьей стороны - дожить до другого появления. Дяди, Максима, какого-нибудь незнакомого, но совершенно замечательного солдата... Они все прекратят правильным, разрешенным способом.
      
       Деметрио Лим, Бригадир-3
       16 декабря 1886 года, Флореста, Терранова
      
       Papel de plata quisiera
       plumita de oro tuviera
       para escribir una carta
       a mi negra mАs querida...
       Серебряная бумага нужна мне, золотое перо, чтобы написать записку черной любви моей...
       Голос поднимается из-под земли. Смуглый молодой человек высовывается из люка, аккуратно выкладывает на асфальт странный серый прибор на длинной пластиковой ручке - сканер, считывалка, простенький компьютер, система связи, это если официально - потом вылезает сам. Что может быть привычней грузчика? Дорожный рабочий? Да, но не сейчас. Дорожный рабочий годится для засады. Для наблюдения с относительно постоянной точки. А сейчас - веселенький красно-синий фургончик Бюро Водных Ресурсов. Угнан восемь месяцев назад в Семи Холмах, дальше по побережью, вместе с оборудованием и персоналом. Персонал отпустили, фургон и оборудование почистили. В частности, машинка на рукояти теперь не считывает показания приборов Бюро - а ловит через трубы всякую акустику и работает с зондами и жучками.
       Хорошо, что коммунальные службы Флориды с тупым усердием натыкали счетчики абсолютно везде, где есть труба и кран. С другой стороны - еще что-нибудь придумали бы. Электричество, газ, противопожарная безопасность, радиационный фон... найдется способ.
       Машина проезжает полквартала - и снова останавливается.
       У несостоявшегося рая на плывуне все еще качественный забор и даже подобие охраны. Немногочисленные жильцы - если они еще тут остались - открывают высокие автоматические ворота при помощи пульта. Остальных должен пропускать сторож. Поскольку поселок людным не назовешь, разве что в сравнении с пустыней, то сторожа этого не сыщешь днем с огнем, а утром - с артиллерией. Разбуженный сторож будет крайне зол и попробует не пропустить визитеров, если у них нет прав или достойных оснований.
       А вот явление сотрудников Бюро Водных Ресурсов его совершенно не заинтересует. Плановая проверка водных счетчиков, что может быть скучнее и банальнее? Только плановая проверка электросчетчиков. Что происходит со счетчиками, сторожа не касается. Его дело впустить и выпустить.
       И где же этот сторож... три длинных скандальных гудка. Еще три длинных скандальных гудка. Вопль "Да открывайте уже!". Громкие обещания найти и разбудить при помощи молотка, накормить собственной шляпой, кастрировать ею же и подвергнуть разным извращениям. По нарастающей. Совершенно обычное, рядовое дело в такой ситуации. Если сейчас в поселке за серыми воротами кто-то прислушивается к недалекому шуму, ему совершенно ясно, что там буянит мелкий государственный служащий, местный уроженец, вдохновенный скандалист.
       Это все равно может насторожить. Тех же почтальонов за последние сто лет народ приучился бояться настолько, что скоростные сообщения теперь называют "молниями" - такие неприятные вещи связаны со словом "телеграмма". Но все-таки оккупационная администрация - не очередной генерал. Приходят открыто, вламываются силой. И полицию к тому же приучили.
       Да проснешься ты, наконец, сын козла от тюленя?
       Окошко щелкает.
       - Меня никто не предупреждал, - склочным голосом говорит тощий пропитой тип в окошке. Видимо, не любит козлов или тюленей - или всяких сволочей, которые прерывают ночной сон, плавно переходящий в сиесту.
       - Все будет хорошо и мы поженимся... - отвечает Деметрио. - Нас тоже никто не предупреждал. Погнали и все.
       - Слушай, чё те тут проверять - тут три дома жилых и то только по бумажкам, остальные отключены давно. Вот же делать нечего. Сказал бы - нету никого, да и сдернул бы... - советует сторож, дыша перегаром. Поток ценных указаний прерывается лязгом разъезжающихся ворот.
       Деметрио дожидается окончания грохота, показывает на "палку".
       - Я-то скажу - а они проверят, и тю-тю моя зарплата. - Мелкий чиновник изображает стайку улетающих бабочек. - Лучше уж мы твое болото объедем, а потом уже сдернем. Так и скажем, что ты три часа не открывал, - подмигивает Лим.
       - А мне-то что, - выразительно зевает сторож. - Да кому оно все тут надо?
       - Ну не скажи... - важно качает головой Деметрио. - Живут-то, как ты говоришь, в трех, а домов тут много и в реестре они все числятся. Если как следует все подкрутить и подчистить, тут речку целую списать можно.
       Этот аргумент сторожу понятен. И, судя по выражению лица, он сейчас ругает себя, что сам до такой простой вещи не додумался. Хотя куда бы он дел "бумажную" воду?
       - "Ах, голубка, ах сердечко... - выводит вновь довольный жизнью мелкий чиновник, - сколько ж я еще буду страдать?"
       И правда, сколько, а? Дома на холме все еще проверяют, но пока - никаких результатов, на побережье его людям дали пару наводок и один номер оказался не пустым - но корпорация успела туда раньше... Юсеф пропал, как на Луну улетел, а трогать свои собственные контакты - обозначить их перед корпорацией. Хорошо бы этот урод был здесь.
       Поскольку если его нет здесь, то придется сесть и ломать голову, где он может быть. В первой точке наверняка пусто, во второй похититель был давно, судя по тому, что дом на побережье эксперты облепили как мухи, но ни одной машины с сиреной, ни одного снайпера на крыше.
       Стоп, говорит Деметрио, и тормозит машину у первого коттеджа на аллее. Стоп, говорит он себе и сидящей в фургоне команде.
       - Ребята... а кого мы ищем?
       Вопрос чертовски своевременный, нечего сказать, но к курортной находке их вплотную не пустили, однако, понятно было, что мухи-эксперты - из полиции и корпорации вперемешку - жужжат и вьются над неким местом преступления. Тогда Деметрио выслушал рапорт и махнул рукой - мол, поехали на плывун, плывун ему с самого начала казался куда более перспективным, а сейчас вдруг вступило под ребра. Какой же это старый крот? Что он там натворил, на побережье? Натворил ведь, иначе бы полицию в гости не звали. А еще - не удивились. Во всяком случае, никакого особого нового шевеления. Кого мы ищем?
       - Мужчина, иностранец - белый из Старого Света или из Винланда, в стране - от шести до десяти лет... - Дарио поворачивает слова как камешки - тем боком, этим, пытаясь хотя бы представить, в какую мозаику они могли бы встать.
       Дарио все еще Дарио. Как Деметрио - все еще Деметрио Лим. Новые, вернее, старые, документы готовы, активированы, ждут. Но это потом, когда все закончится и можно будет тщательно провериться - на предмет слежки, жучков и хвостов. Жалко, что пришлось светить ребят, но сейчас время важнее хорошего набора чистых документов.
       - Если бы фараоны не поймали этого сволочного Доктора... - говорит Дарио.
       - Ха, - говорит Альфонсо. - Может быть, и не поймали. Когда ловили Бостонского Убийцу, под это дело четверых на виселицу отправили, двоих даже казнить успели. Между прочим, все признавались как миленькие. Они признаются - а он режет и спасибо говорит. А самое смешное, что оказалось, он уже имел судимость за изнасилование, - Деметрио невольно улыбается. Кто угодно сказал бы "мотал срок" или "ходил в тюрьму", но этот шпарит, как прочитал. - И его дважды арестовывали и отпускали. Знаете, почему? Потому что группа крови и группа крови по сперме не совпадали... - трещит довольный собой парень, который слишком хорошо запоминает все прочитанное. - То есть, его взяли, проверили и выпустили, и еще раз, пока случайно не нашли его кровь на трупе...
       - Главное в познаниях что? Немедленно поделиться, - кивает Луис. - Как же мы сейчас без этих подробностей обойдемся? Что твоя бабушка об этом говорила?
       Странное дело. Луис редко бывает такой заразой.
       - А Лонси-то может быть прав, - фыркает Деметрио. - То-то мне с самой ночи будто в уши что-то жужжало.
       В эту версию ляжет и то, что Юсеф пропал. Его просто арестовали, наверное. Раньше закрывали глаза, а тут перестали. Потому что Юсеф, прознай он, в чем тут дело, пасть бы распахнул обязательно - по той же самой причине, по которой и сам Деметрио собирался поговорить с прессой долго и обстоятельно, особенно с иностранной. Мол, чуть что - "Черные"... Юсеф распахнул бы пасть, Сфорца оказался бы в грязи с головы до ног, что очень неплохо, а вот Доктор Моро узнал бы, что его ищут.
       - Он всегда убивал этих детишек, правильно?
       - Тех, что сами не померли, - подтвердил Альфонсо. - И старался, чтобы тела было не найти и не опознать. Он их...
       Деметрио повернул ладонь вверх и тот замолчал.
       Похоже, похоже. Этот не играл с полицией, не хотел, чтобы его поймали. Мертвые молчат. Мертвые, залитые кислотой, молчат особенно тихо.
       - Ой как было бы здо-орово! - потягивается Луис. Что потягивается, понятно на слух: шелест ткани, легкий треск, восторженный выдох всей грудью сразу. - Найти - и тут же прессу позвать. Вот вам и Бригады, ага - заврались, оккупанты.
       - Дурак, - тихо и зло говорит Дарио. - Во-первых, они сами нам данные слили, значит, у них на три шага вперед все готово, и для прессы, и для всех. А во-вторых, пацан когда пропал?
       - Ну и что нам до сопляка да Монтефельтро? Да будь он наш - другое дело. А тут... вор у вора кошелек украл. Великое горе!
       В салоне за спиной происходит некоторое шевеление и раздается неожиданно тонкий писк Луиса. Деметрио, не глядя, знает, что парню загнали палец под ребро. Любимая шуточка Дарио. Впечатляет. Всего-то пухлым пальчиком ткнули, а из глаз слезы сами собой льются.
       - Дурак! - это уже Альфонсо. - Что он, наших не убивал, что ли? И что тебе этот парень сделал?
       Что сделал... Родился в Старом Свете, на самой что ни есть верхушке, и нашему оккупанту родня. Для ненависти достаточно. Глупость - но вокруг слишком много глупостей поважнее.
       Если это Доктор Моро - это и правда отчасти хорошо. Потому что теперь его поймают обязательно. Вряд ли он убьет кого-нибудь еще.
       - Луис, у тебя, что, голова болит? - спрашивает Деметрио.
       Другому бы буркнули "нет" - в любом случае. Что может болеть у мужчины? Но ребята привыкли уже, если Одуванчик спрашивает, значит, ему нужно знать. И лучше - и проще - ответить сразу. И не жалеть потом.
       - Да... - кашляет Луис. - Вот как ты начал сторожа орать.
       Какое чудесное совпадение. Почти совпадение. Деметрио уже полчаса испытывал странное: его и тянуло к плывуну, и тошнило от плывуна. Голова болела несуразно, как при повышенном давлении - шея немеет, уши глохнут, к затылку словно жесткую подушку прижали, но на давление Деметрио не жаловался никогда, а признаки знал по старухе-соседке, которую в конце концов разбил паралич.
       Через лобовое стекло он смотрел на аллею, вдоль которой стояли удивительно безвидные одноэтажные коттеджи, на редкость одинаковые и непривлекательные. Дешевая побелка с бетона давно смылась, но неравномерно - словно наполовину стертый грим. Некоторые окна были выбиты, остальные затянуты пыльной паутиной. Крыши, покрытые крашеной железной черепицей, проржавели, а местами черепицу сдуло во время ураганов и штормов. Мусора было на удивление мало. Но ветер трепал у самого поворота свеженькую яркую обертку от шоколадного батончика. Трепал себе и трепал, глохли себе уши и глохли, хотелось дать задний ход и уехать отсюда к чертовой матери...
       - Значит так, - решает Деметрио. - Будем исходить из того, что похититель здесь, у нас под носом, и что это маньяк, псих. А если он псих, он своей выгоды может и не понимать. "Крот", если что пойдет не так, мальчишку не тронет - живым прикрыться можно. Этот, наверное, убьет. Особенно, если паренек уже не в том состоянии, чтобы двигаться. Поэтому начинаем с этого конца улицы и тупо проверяем все счетчики. Если в доме хоть шорох какой, запускаем зонд и ждем.
       Зонды были отличные. Вообще-то медицинского назначения. На сравнительно небольшом расстоянии даже дыхание человека могли поймать, выделить из прочего шума.
       В поселке мертвая тишина. Неприятная. Напряженная. В заброшенных кварталах и опустевших деревнях никогда не бывает по-настоящему тихо - что-то скрипит, осыпается, оседает, ветер треплет занавеску, заставляет вибрировать отставшую черепицу, колышется туда-сюда распахнутая дверь. А здесь - молчание. Коттеджный рай сжался от страха, свернулся, как броненосец и пытается затаиться. Даже небо выцвело, поблекло и словно бельмом подернулось.
       Машина неспешно ползет по улице. Смуглый парень в форме открывает, не стесняясь, ногами двери, ищет счетчики, тычет в них прибором. Лево-право, лево-право, в излишней деликатности его никак не упрекнешь. Споткнулся о канистру - пнул канистру, наступил на доску - дернул ногой, вытаскивая гвоздь из подошвы тяжелого дешевого ботинка. Туда-сюда, туда-сюда. Небрежно, но ни одного дома не пропускает, хотя нигде не задерживается.
       Доходит до поворота, уныло смотрит по сторонам, ворчит, что понастроили - а теперь возиться. Упирает руки в бока, орет:
       - Луис, хорош там балдеть, теперь твоя очередь! - Их здесь как бы двое. Остальные тихо сидят в фургоне.
       - Дай докурить, - лениво отвечают из машины. Негромко, с зевком.
       Откуда-то несет гнилью. Источник запаха вроде бы совсем рядом, и крупный - не меньше большой дохлой собаки. Деметрио оглядывается. Нет, не падаль - а, скажем, ящик гнилых бананов. Никакие не бананы, прогорклое молоко. Тухлая рыба. Или вообще помойка. Большой мусорный бак, битком набитый объедками. Откуда? Кто-то из жильцов не вывозит мусор? А где тогда мухи, должна же быть целая туча...
       Деметрио сглатывает подступившую к горлу желчь, лезет в машину. Надевает наушники. Запах резко пропадает. Чудеса, да и только. Впрочем, сейчас не до этого. Подкрутить датчик чувствительности. Поморщиться: помехи. Каждый шаг, каждый шорох отдаются в и без того гудящей, немеющей, как отсиженная нога, шее.
       У очередного дома Луис останавливается, смотрит на высокие автомобильные ворота, толкает ногой дверь. Гулкий грохот - так в наушниках, но и снаружи, наверное, шумно.
       - А тут заперто! - возглашает он. - Эй, откройте! Бюро Водных Ресурсов, проверка счетчиков! Хозяева! Не открывают, - жалуется он минуту спустя. - Нет никого, наверное. Да ну их к... я им "желтую карточку" оставлю. Не позвонят, будут штраф платить.
       Деметрио подает машину вперед. Все нужное он уже услышал. Этот звук - не крик, не стон, а сорванный клекот, когда орать уже нечем, а молчать все равно не получается, - не спутаешь ни с чем. "Тихо!" - мужской голос, клекот сходит на нет, не сам - с присвистом носового дыхания. Ясно, рот зажали, причем ладонью.
       Они там. Оба. И это и вправду Моро - или что-то ничуть не лучше. Но мальчик еще жив и даже в сознании. Может быть, ублюдок не продолжит, пока машина тут. Другой вариант - всполошится и убьет.
       Красно-синий жук карабкается вверх по склону, люди в комбинезонах отрабатывают хлеб, водитель слушает двух "жучков" и поминает про себя все святцы и весь пантеон континента во всех известных ему вариантах. Этот урод там и занят был - понятно чем. Они, если верить звуку, в подвале дома, а лестница там, если верить чертежам - одна. Как ни крути, а для успешного штурма группе придется сделать несколько тысяч движений. Маньяку достаточно одного.
      
       Хуан Алваро Васкес, секретарь руководителя флорестийского филиала корпорации "Sforza С.В."
       16 декабря 1886 года, Флореста, Терранова
      
       Алваро мучили угрызения совести: вот уже полчаса он предавался липкому и стыдному занятию. Упирался глазами в пасьянс. Не потому, что делать было нечего - в нынешней обстановке только пискни, что свободен, как нагрузят по уши. Просто окружающая нервотрепка вызывала ощущение, что он бежит сразу в четыре разные стороны с одинаковой скоростью, и хотелось если не свернуться клубком на диване, то хотя бы посидеть немного в дальнем полутемном углу. Собраться, согнать все четвертинки воедино, дождаться упругого щелчка, с которым они соединятся.
       Окружающий хаос ежеминутно порождал самые разные структуры, объединял отделы и разных людей, смешивал на время какие-то привычные протоколы, а потом все опять растворялось, разваливалось, расползалось, чтобы сложиться в новые временные комбинации.
       Вот пролетает мимо Ливия, сегодняшний координатор, и в одной руке у нее коммуникатор, в другой - телефонная трубка, на голове гарнитура, а на широкой ленте, упираясь в грудь, висит полураскрытый ноут. Всех средств связи ей не хватает, чтобы кого-то отыскать, но и оставлять средства на время беготни по этажу она не может. Ливия - просто прелесть, рук у нее восемь, голов четыре - и в каждой по два языка, и все это между собой не путается.
       Вот слышится, на весь этаж, голос Джастины: "Если ты мне сейчас не представишь подписанный протокол, я тебе в лицо вцеплюсь!". Не врет, вцепится. Ногтями. Они у нее короткие, зато подпилены треугольником. А вопль посвящается заместителю Максима, на которого повесили силовую часть маскировки пропажи Антонио под похищение, а заодно и зачистку уцелевших Бригад. И Джастине срочно нужна документация, потому что Джастина на ходу делает "куклу" для Совета, поскольку не стоит совсем уж откровенно плевать Совету в морду и разводить беззаконный кровавый террор. Законно обоснованный кровавый террор много лучше, поэтому протоколы и приказы должны быть в порядке, а инструкции и директивы - постоянно соблюдаться.
       Вот кто-то звонит самому Алваро.
       - Кузнечик, - говорит ему знакомый спокойный голос, - вам вашего мальчика совсем не жалко? Вы почему не сказали, кого ищете?
       Почему не сказал... потому что не подумал, идиот, спросонья.
       - Доброе утро, - отзывается Алваро. - Потому что вы писали беседу. Это все новости за сегодня?
       - Нет, - вздыхают над ухом, - не все. Мы его нашли.
       - Где?
       - Коттеджный поселок "Renacimiento". Плывун. Мы сейчас там. Кузнечик, подгоните нам за полчаса туда реанимацию, оцепление и все прочее. Мальчик пока жив.
       Время делается очень длинным, тягучим, эластичным и облепляет лицо как латексная шапочка для купания, с неприятным скрипом. Пока звучат последние слова, для Алваро проходят целые километры этого скрипучего ярко-оранжевого латексного времени. Обматывают, сдавливают горло и сосуды на шее. Выжимают из глаз звездочки.
       Просто приказать, мало, он не послушает... нужно другое, нужно ошеломить. Звездочки превращаются в цветные пятна. На земле - и на маскировочной сетке над головой. Рикша собирает мозаику. Рикша разговаривает с Эулалио. Рикша - курьер Одуванчика. Тот никогда не ездит на встречи сам. И с журналистами - только через стенку. Его не знает ни в лицо, ни по голосу, никто, кроме своих, даже не все свои... Это разумно, слишком многие продают. Вообще осторожен. Просчитывает операции, выносит раненых, точен - Эулалио нравилось, а ему мало что нравилось. Но ребята говорили, что скрытность, курьеры, это всегда было - еще до Мирового Совета и оккупации, еще с большой войны... что скрывать? Что такому человеку скрывать?
       - Амаргон, слушайте меня внимательно, - не своим, неведомо чьим голосом говорит Алваро. Слова вылетают, словно обмылки. - Вы туда не полезете. Потому что если вы полезете и выйдет плохо, вы и будете похитителем, бригадир. Вы меня поняли? Ждите. Наведете нас.
       Что было скрывать такому человеку, в ту, большую войну? Только пол. Или возраст.
       - Хорошо, - отзывается трубка. - Ваш ход.
       Теперь нужно действовать очень быстро. Счет на секунды.
       - Максим, Рикша нашел. Поселок "Возрождение", плывун. Они там. Рикша наведет.
       - Выезжаю. - И сигнал отбоя.
       Лаконично. Зачем лишние слова? Номер контактера у Максима есть, что такое плывун, он прекрасно знает. Осталось пойти и сделать дело. Полчаса-час и все решится. Что пока нужно молчать - понятно, все еще может как угодно сорваться. Вот закончат - тогда все всё расскажут. А пока надо куда-то деться, спрятаться и там старательно молчать. Нужное подгонит и Ливия, не Алваро же в это соваться...
       Полчаса, час - и все, и совсем все, так или иначе. Отчего же так муторно, и шланги на горле не растворились после разговора? От волнения, от того, что "так" от "иначе" еще пока ничем надежно не отделено? Наверное. Наверное.
       Ну ты где, говорит Алваро тому, другому. Себе же, конечно. Той части, что понимает, умеет. Где дыра? Что не так? Что нужно сделать? Что там такого может быть, с чем Максим не справится, а я, стало быть, справлюсь.
       Звездочек нет, квадратиков нет. Ничего нет, только телевизор что-то бурчит за спиной, как тогда в столовой...
       - Ливия, извините, пожалуйста, передайте группе, что господину Щербине категорически запрещено лично участвовать. Приказ господина Сфорца. Спасибо большое.
       Вдох, выдох. Шлангов нет.
       - Максим, он не Рикша, он Одуванчик. AmargСn. Отбой.
       И что я такое сотворил, спрашивает себя Алваро, оседая на стул. Нет, что Амаргона заложил - это хорошо, так они проще договорятся. Но вот с запретом, да еще от имени Франческо... Так, сначала давай думать, что мне за это будет. Максим меня насмерть не убьет, но уложит в одну палату с синьором да Монтефельтро. Ладно, только пусть спиной ни обо что не бьет. Если вспомнит в сердцах. Франческо меня за такое кромешное хамство убьет морально - вот что Максим не оторвет, то феодал наш самовластный откусит. Потому что я и от себя мог бы. Откусит. Откусит... за самоуправство. И поблагодарит. Я так это и вижу - лежу я весь в бинтах, как свежий труп фараона из Кеми, - а Франческо говорит "умница мальчик, молодец, еще раз так сделаешь, бинтовать будет нечего". А почему умница - не говорит.
       Ну ладно. Если Максим меня уложит, то сам будет и жив, и в состоянии это сделать. А если Франческо будет заниматься мной... значит, все вообще хорошо.
       И вот тут Алваро вспоминает, почему Амаргон торопился и зачем "скорая помощь". Пробегающий мимо помощник Ливии останавливается, секунд двадцать смотрит на него - и дергает за плечо.
       - Спасибо... - говорит Алваро.
       Секретарю господина Сфорца не подобает мерно биться затылком о стену. За него это делают другие.
       Чтобы не портить стены, можно пойти туда, где Алваро сегодня еще не был. Там можно обо всем рассказать, включая шланги и звездочки, и ничего плохого из этого не выйдет. Если попросить синьора да Монтефельтро молчать, он промолчит, даже лишнего сообщения не напишет. А новости ему нужны как воздух.
      
       Деметрио Лим, Бригадир-3
       16 декабря 1886 года, Флореста, Терранова
      
       - То есть, ты думаешь, что они знали, - заключает Дарио.
       - Уже год, скорее всего.
       Деметрио Лим сидит на кровати в пустом доме на холме, в самом конце улицы. Спальня на втором этаже, кровать, видно, поленились тащить обратно. Громоздкая рухлядь. Но сидеть можно. Из окна прекрасно видно и улицу, и въезд в анклав. И жучки в радиусе приема. С этой точки. При открытом окне.
       Поэтому Деметрио выглядит как обвешанная ритуальными дарами араукария. Один наушник от жучков, второй от телефона. Микрофон на горле. И еще кое-что рядом с этим микрофоном.
       - И за весь год - ничего, вообще ни шевеления в нашу сторону, - думает вслух Дарио. - Но ведь и никаких признаков "банки".
       Да, никаких. Если какую-то группу аккуратно отделяют от остальных, не трогают, хотя бы просто не трогают, словно накрывают прозрачной стеклянной банкой, а к остальным принимают меры, то это рано или поздно делается очевидным. Если в группе есть толковые аналитики - скорее уж рано. Если только тот, кто держит банку в руках, не превосходит аналитиков на три головы. Такой человек на стороне Сфорца есть, и все мы его знаем. И есть еще сравнительно новый, но очень деятельный сотрудник с невыговариваемой фамилией и простым ромским именем. Тоже - не пустышка, не абы что.
       - Либо они очень хорошо работают. Либо все-таки здесь подвох. - Дарио пожимает плечами, ржавая кровать скрипит. Ее, конечно, не слышно из подвала, но это слегка нервирует.
       Сложность в том, что Деметрио с самого начала тщательно прятался. С самого начала, с войны. Он пошел воевать - под чужим именем и подальше от дома. Заложников обычно брали все же этажом повыше рядовых, но рисковать Деметрио не хотел. Потом - через год - ввел такие же правила для своих людей. Заводил информаторов. Всюду. Даже у "соседей". Строил любые контакты так, чтобы их можно было обрезать с концами. Когда пришли войска МС, все поняли - зачем. Эулалио Одуванчик... доверял достаточно, чтобы слушать его советы. И почти все принимать к исполнению. Но недостаточно, чтобы что-то рассказать. Хотя, скорее всего, Эулалио и из вопросов вытянул много больше, чем ему следовало знать.
       Тем не менее, вариант "не трогали, потому что не смогли найти" - тоже остается в силе. Полностью или частично.
       Звонок. Принять вызов. Номер незнакомый, но весь сегмент на три семерки - это официальные номера корпорации. Приветствие - короткое, деловое, голос молодой, поставленный и почти без акцента, но только почти.
       Легок на помине руководитель службы внешней безопасности. Деметрио прикрывает глаза, как всегда при важных разговорах, представляет себе лицо собеседника, благо, лицо это неоднократно светилось, где надо и не надо. Очень белый, очень серьезный, с азартной улыбкой игрока, с бесцветными глазами иностранца.
       - Мы уже двигаемся. Пожалуйста, опишите обстановку. Я подключу командира мобильной группы, - предупреждает до щелчка. Вежливый.
       Деметрио описывает. С оперативной точки зрения, первая проблема - проникнуть в сам анклав. Проникнуть незамеченными. Въехать-то легко - сторож корпорации не помеха, ворота тоже. Но если этот урод следит за обстановкой, шум на воротах скажет ему много лишнего.
       Вторая проблема - дом. Для точной стрельбы, вообще для грамотных действий плана мало. Нужна картинка.
       По звуку - оба объекта находятся в подвале. Дверь на лестницу открыта. Мальчик жив. К нему применяют какое-то достаточно травматичное воздействие. От него почему-то требуют позвонить брату. Или просто позвонить. Или вызвать. Требующий несколько разбалансирован - для нормального человека - но явно пока контролирует ситуацию.
       Если бы не время и если бы не лесс, я бы просто добыл проходчик, говорит Деметрио, и зашел бы снизу.
       Хриплый и очень местный, с приречным выговором голос говорит, что маньяк - шлюхин сын, поселок строили шлюхины дети, то же относится к архитектору и полиции. Командир здраво оценивает обстановку. Здесь все очень непросто.
       - Бригадир, - еще вежливее, едва ли не шелковым шепотом, интересуется Максим. - Вы можете достаточно ответственно оценить состояние мальчика? Мы могли бы попробовать газ, но...
       - Я обезвоживание по звуку определять не умею, - обрывает его Деметрио. - И тем более повреждения мозга. Я бы не рисковал. Мы и позу-то не видим.
       В трубке что-то неуловимо меняется без малейшего звука. Кажется, это называется "взаимопонимание установлено".
       - За углом, на Липке и Марини стоит машина, - говорит Деметрио. - Бюро Водных Ресурсов. В ней человек, один. - Это Альфонсо. Остальные отошли. - Он вам объяснит, где и как можно пройти внутри. Мы вам оставили открытыми двери домов и калитки между дворами.
       - С какой стороны слепая стена?
       - Со стороны забора. - Хоть в чем-то повезло. - Метра два с половиной, плиты, по верху колючка.
       Сразу видно, что район строили до оккупации. Никто, даже строители, не рассчитывал, что хотя бы относительно благополучные люди смогут сохранять это благополучие без бетонных плит и проволоки.
       - Пожарную машину! - говорит белый.
       Деметрио не сразу понимает, что сказано не ему, но сообразив, восхищенно кивает, хотя видит его только Дарио. Здорово - поймал решение за пару секунд. И дельное решение, вполне. Машина сможет подъехать тихо, из подвала ее не будет слышно - да и дом, где находится мальчик, отделяют от забора еще пять участков. Штурмовая группа и сама наверняка залезть может - но от лишней усталости один вред. Подъехать, поднять над забором лестницу и перекинуть людей, а сторожа обезвредить уже изнутри, чтобы не поднял шума. Впрочем, это-то можем сделать и мы.
       Только просочиться внутрь поселка и расположиться по нужным точкам - еще не все, еще даже не половина дела. Можно хоть через ворота. Вот забраться внутрь дома... если этот хмырь вооружен, он успеет выстрелить. В себя или в бойца - ерунда, но может ведь и в мальчишку. Или воспользоваться ножом. Может. Моро нужно как-то вытаскивать наружу, к окну или к двери - под снайпера.
       Пожалуй, хорошо, что Кузнечик запретил лезть в дом. Потому что если начистоту, то Деметрио понятия не имеет, как разгрызть этот орешек. Зато он знает, как разгрызть другой.
      
       Максим Щербина, заместитель по внешней безопасности руководителя флорестийского филиала корпорации "Sforza С.В."
       16 декабря 1886 года, Флореста, Терранова
      
       Машина подойдет минут через семь-восемь. Раньше, не создавая шума - никак. Дом на холме - отличный наблюдательный пункт, Одуванчик устроился со знанием дела, но вопрос сейчас не в том. В жучках, которые у него поставлены, с них идет звук. Звук нужно немедленно перебросить Кейс, а сам Бригадир-3 этого сделать не сможет. Наушник, приложенный к динамику мобильника - это не способ передачи информации. Передатчик и аккумуляторы влезают в два кармана разгрузочного жилета. Все остальные карманы уже плотно набиты всякой полезной всячиной.
       - Оружие, бронежилет, шлем, - требует Максим, глядя на стенку.
       Выступов и выбоин достаточно, чтобы перебраться. Проволока не под током. Маршрут до дома на холме определен по дороге. Понадобится всего-то минуты полторы, минута двадцать, если двери действительно открыты. Повороты и укрытия - по данным спутниковой съемки.
       Полторы минуты - и хороший рывок. Средства защиты - это лишних десять килограмм...
       - Вам запрещено личное участие в операции, - говорит командир группы, коренастый индеец.
       Что?..
       - Кем? - интересуется Максим.
       - Распоряжение господина Сфорца.
       Заметил-таки. Или вспомнил, куда посылал. Хорошо, что вообще не снял. Но черт бы его побрал с его воспоминаниями! Мне работать нужно, у меня времени нет оглядываться. Ведь теперь же шагу не сделаешь.
       - Я не буду участвовать в операции, Иларио, - спокойно говорит Максим. - Но психологу нужна связь, а мне нужно видеть самому.
       - Нам что приказали... - пожимает плечами командир. На самом деле рад. Чужак, с которым группа не сработалась на многих тренировках и операциях, всегда помеха.
       Да я ведь и не собирался идти с ними на штурм, по тем же соображениям и не собирался - да и винтовку у снайпера вырывать тем более. Они сделают свое дело, я свое. Но кто бы отучил Франческо лезть со своими глупостями в подобные вопросы? Я ему не голову, я ему Моро табака подам. На обед. Живого. С лимоном. Говорят, сырая свежая печень - это деликатес.
       Шлем. Бронежилет.
       - Хезус. - кивает Иларио.
       Хезус - тоже явный индеец, на голову ниже Максима, выдвигается к двери.
       Ну что ж, не повредит. И страховка.
       - Доктор Камински на месте, - сообщает наушник. Ливия.
       - Кейс, через две-три минуты к тебе пойдет звук из дома, в реальном времени.
       - Жду.
       Хочется спросить что-нибудь глупое и наивное. Например, "ты там как?". Это совершенно не помешает ни бежать, ни лезть, ни приземляться и опять бежать. Одуванчик просматривает дом Моро на предмет неожиданных шевелений. Предупредит, если что. Разговор не помешал бы двигаться. Но достаточно и одной мысли о том, что можно спросить - и тебе что-нибудь этакое рявкнут в ответ. Тепло. Хорошо. Выглянуть из-за угла, проверить маршрут до следующей опорной точки. Там - метров пять - лучше ползком, потому что из подвального окошка можно заметить человека, но шевеление травы - это просто крыса, большая приречная крыса, их тут много. Окошко под потолком подвала, но откуда я знаю... будем исходить из того, что сукин сын наблюдает. Я крыса, мне удобно ползти. Ползти и думать о том, что можно спросить и услышать ответ, и до чего же это здорово...
       ...и если я не справлюсь, ничего не будет.
       Это глупость, это совсем глупость - и там, внутри головы, есть кто-то, кто это даже понимает, но это неважно. Я так устроен и пока так для всех безопаснее. Потому что "право" - это то, чего можно требовать. Чего следует требовать. В нас это слишком хорошо вбили. Калитка открыта, как и обещано. Прокатиться внутрь - и опять можно бежать. Голова не возражает. В нас это вбили - и пока я не вправлю этот вывих, лучше считать, что никаких прав у меня нет. Никаких. Только то, что куплено и добыто. Или подарено. Это вредно для меня, но только для меня. Следующий двор. Гараж. Дверь открыта. Коридор, прихожая, лестница наверх. Наверху шевеление. Потом тишина.
       Еще коридор. Спальня. Один у окна - такой себе колобок, только бабушке не позавидуешь, а лисе тем более, один на кровати - это от какой же смеси такие глаза с таким клювом... да он моложе меня. Ну Алваро, ну жук.
       - Звук, - говорит Максим. - Мне надо перекинуть звук.
       Смуглый, раскосый и носатый, спокойный, как бетонная стенка, кивает на подоконник. Там коробочка приемника. Господи, благослови мировую стандартизацию и отсутствие во Флоресте подпольного высокотехнологичного производства: разъемы типовые. Приемник, конечно, собран своими руками - но из стандартных деталей. Провода. Батарея. Проверить уровень через свои наушники... хлебнуть звука, задохнуться, ослепнуть, очутиться в кипящем котле.
       - ?Eh, blanco! - дергает за рукав раскосый. - ?Hola! - "Эй, белый, алё?". Так. Выпадать из языковой среды запрещается, что бы на той стороне ни звучало.
       - Порядок... - выдыхает Максим. - С громкостью переборщил.
       На самом деле, не с громкостью, конечно. С существом. В кои-то веки спасибо университету и спасибо Сообществу. Если бы не научился отключаться, если бы не проработал полгода рядом с Грином, он же Флюэллен, он же Эулалио... мог бы и не справиться сейчас.
       - Кейс. Трансляция пошла. Там все на полном ходу.
       - Ага... - говорит счастье всей жизни, и все делается лучше, теплее, осмысленнее. - Не лезь в канал.
       - Весь твой, - подчиняется Максим и уходит с линии.
       - Кто там? - интересуется раскосый.
       - Наш психолог... - не объяснять же.
       - Это хорошо. Пусть думает, как выманить объект наверх. - Кожа, руки, лицо, носогубные складки, поправка на солнце, поправка на ханьскую или что-то около кровь... двадцать два, двадцать четыре, где-то так. Сколько ж ему было во время войны, пятнадцать?
       - Я боялся, что мы его спугнем, - продолжает раскосый. - Теперь боюсь, что зря мы его не спугнули.
       - Он бы не оставил живое свидетельство своей... импотенции, - поводит рукой Максим. Голова не двигается уже совсем. Потом он вспоминает, что просто шлем плотно прилегает к воротнику броника. Снимать шлем не хочется: "уши", поляризованное стекло, микрофон - все в одном пластиковом коконе, удобно.
       - Сколько вас? - спрашивает колобок.
       - Три "ладони". - Пятеро снайперов, пятеро UEJ, и еще пятеро - медики и техники.
       Колобок кивает.
       - Должно хватить. Если он поднимется. Смотрите, - палец-сосиска, с детскими перетяжками, показывает на окно без ставней с наполовину развернутыми жалюзи. - С другой стороны то же.
       Да, позиция - просто радость снайпера. Первый этаж можно просто взять. Отсюда, из спальни направо и из соседнего дома. Весь.
       Если он поднимется. Если он поднимется, не убив Антонио. И это достаточно сложное если.
       - Ливия. Когда доктор Камински будет готова - мне нужно знать, чего он хочет. Если не вообще, то сейчас.
       - Машина на подходе. - Иларио.
       - Снайперам - дома 13 и 15. Трое и двое.
       - Максим, Камински передает, что вы должны соблюдать режим маскировки "мышь под..." э... - бедная Ливия, убитая наповал эвфемизмом, переведенным на ходу на толедский. - Вплоть до ее прямых указаний.
       - Спасибо, вас понял. Иларио, режим три.
       Медленно. И печально. Главное - очень тихо.
       - Вы правильно сделали, бригадир, что его не спугнули.
       - Где братья мальчика? - спрашивает раскосый.
       Хотел бы я знать, зачем Доктору Моро именно брат - до сих пор он просто ловил себе добычу на улицах.
       - В коррекционной школе, в Мериде.
       - Часа полтора, - говорит колобок. Он всерьез считает, что кто-то будет задействовать детей в этой операции?.. Синьор Колобок - большой затейник.
       - Дверь - вон, лестница - напротив, пять метров люфт, - объясняет колобок. - Мы бы сняли. Деметрио, что там на звуке?
       По имени? Ах да, их же арестовывали. Спорю на что угодно, это имя из документов.
       Одуванчик поднимает висящий на груди наушник, вставляет в ухо, недоуменно сдвигает брови, вдавливает шпенек поглубже. Максим смотрит на индикаторы передатчика. Звук есть, канал зацеплен, передача идет... в чем дело?
       Включить свои наушники. Шлепок, еще шлепок, тяжелое дыхание крупного человека, резкое "да!..", еще оплеуха - и все.
       - Мальчик дышит, - сообщает крючконосый Деметрио. - Плохо, но дышит. На пределе слышно.
       Максим сдвигает рычажок. И едва не глохнет.
       - The right poxy damn time to pass frigging out! - рявкает у него в голове. - Holy crap...
       - Вежливый какой маньяк пошел.
       - Микрофон отключи, - говорит женский голос, и прибавляет несколько наваристых ругательств, которые Максим мог бы слышать в детстве, но в приличной деревне так не говорят - и даже без особого акцента.
       А мальчик действительно дышит. А существо-из-подвала перестало его мучить. Надолго ли?
      
       Деметрио Лим, Бригадир-3
       16 декабря 1886 года, Флореста, Терранова
      
       Дарио сидел у противоположной стены, сложив руки на животе - ни дать, ни взять местное воплощение Будды. От окна он убрался, чтобы не мешать снайперам. А еще с этой позиции было достаточно легко контролировать дверь. Это-то понятно всем. А что Дарио беспокоит его командир, будем надеяться, не замечает никто.
       Стереотипы - полезная вещь. Медлительный, спокойный ханец - один из них. А вот Дарио - тот знает, что такая плавность в движениях появляется, только когда Деметрио ранен. Или болен.
       Представитель корпорации сидел на краешке кровати. Неподвижно, даже не скрипел пружинами. Тем не менее, было ясно, что в любой момент сорвется - хоть вниз, хоть в окно, и ему не понадобится даже доля секунды на разгон. Как бегуну на старте после команды "Внимание!". Лица не видно, руки в перчатках, фигуру под бронежилетом не определишь как следует. Неудобный расплывчатый кусок пластика... мешает, отвлекает. Хорошо, что отвлекает. Маячит перед глазами, видный из любой точки, не дает сосредоточиться. И не надо - но не можешь же, никуда не деться от наваждения.
       Черт бы побрал Альфонсо и его разговоры. Черт бы побрал индейцев и их воображение. Это даже не мои предки - так какого же змия? Извини, Господи... но Ты же видишь, что происходит. Только Ты и видишь, наверное.
       Там, за окном, по ту сторону скошенных планок жалюзи стоял не дом. Там висело под углом, истекало дымом огромное зеркало. Дом, при этом, никуда не делся. Он был - и его не было.
       С такими галлюцинациями он не имел дела вообще никогда. Ни в десять, когда заболел скарлатиной, ни в четырнадцать, когда генерал Ронсо, тогда еще не покойный, решил, что не будет штурмовать приречные кварталы Сан-Хуана, а просто зальет их газом.
       Хотя тошно было и тогда. Еще до атаки. Не предчувствие - а просто по тому, как шел бой, стало ясно: готовится какая-то гадость. Через год Деметрио смог бы даже объяснить, какая и почему. И заставить себя слушать. Но та вода уже утекла.
       Можно было видеть дом. Можно - то, что в доме. Правда, картинка "то, что в доме" никак не могла быть реальностью. Люди должны стоять, сидеть, лежать, в общем, быть подвластными силе тяжести. Парить в дыме и тумане они не могут. У людей должны быть головы, тела и конечности, а быть сгустками тьмы и света они тоже не могут.
       И еще в том подвале, который казался вовсе не подвалом, а ямой, освещенной снаружи слишком ярким солнцем, а снизу - тлеющими багровыми углями, были не двое. Двое и зеркало, потому что зеркало - не предмет, а существо. Равноправное, грань треугольника. Влияющее - нависающее, давящее, грозящее упасть.
       Деметрио закрыл глаза. Картинка стала много ярче.
       - Мне кажется, - говорит Деметрио, - повторю, кажется, что мальчик у дальней от входа торцовой стены подвала. Где-то рядом. Это скорее интуитивное, по тому, как идет звук. Второй перемещается, а мальчик неподвижен.
       - Поздравляю, - откликается корпорант после небольшой паузы. - У нашего компьютера то же впечатление.
       Звук совершенно ни при чем. Все видно, как на ладони.
       Раздерганный, похожий на осу на ниточках, сгусток жизни мечется по подвалу. Ниточки идут к зеркалу - растягиваются, сокращаются. Человек попал в зеркальную паутину, но даже не ощущает этого, не пытается вырваться, влипая еще сильнее. Он вообще не понимает, что есть и паутина, и зеркало, и связи - но они есть. Паутинки прочно вросли в него, так просто не оборвешь. Зеркало гнется, корежится, прогибается наружу, идет пузырями, словно горящий пластик - кажется, вот-вот начнет капать, и круглые пылающие капельки побегут вниз по ниточкам к человеку. Тогда человек-оса вспыхнет и загорится, съежится, обуглится...
       Мальчик - неподвижное пятно тусклого света. Глухое, закуклившееся, огражденное оболочкой. Зеркало хочет, чтобы яйцо треснуло, паук хочет выпить пульсирующий внутри желток, оса бестолково мечется.
       - Деметрио, - говорит корпорант. - Если вы еще и вставите наушник на место, вам будет удобнее судить по звуку.
       - Вряд ли, господин... - сейчас он точно знает, как должна звучать фамилия корпоранта. И произносит ее. С удовольствием. С паршивого бреда хоть шерсти клок. - В настоящий момент я их вижу. Хотя на самом деле, конечно, слышу. Вряд ли наушник заткнет зрительный нерв, как вы думаете?
       И пусть он решит, что я его дразню. Дарио уже решил.
       Дымчатое с серебристыми переливами пластиковое забрало приподнимается. Если там, в подвале, оса и паук, то здесь - удав. Надвигается взглядом, и не только взглядом, заглатывает, переваривает. Скверное ощущение, но неопасное. Точнее, опасное в перспективе, но не сейчас.
       - Вы без звука определили то, что полностью совпадает с компьютерным анализом звука, - медленно и четко выговаривает удав.
       - Я слушал этот звук до вашего прибытия и после него, - осторожно пожимает плечами Деметрио.
       - У нас есть общий знакомый, - напоминает удав. Не то Деметрио, не то самому себе.
       - Да. У нас есть общий знакомый.
       И этот общий знакомый и правда мог бы, послушав часок, как дышат люди в подвале, сказать, где они - и в каком состоянии. Возможно, даже обогнать компьютер. За счет срезанных углов и готовности рисковать, которой у машины нет, а у сеньора Эулалио - в избытке. Интересно, что Эулалио рассказал им про Деметрио, вернее, про Рикшу... вернее, про Амаргона? Во всяком случае, происходящее в этот рассказ вписывается - удав больше не смотрит на Деметрио. Объяснение найдено.
       Деметрио тоже не смотрит больше на удава. Он - если уж так вышло, что видение можно назвать чем угодно, но не бредом, ибо какой же бред подтверждается программами? - пытается понять суть и смысл того, что за окном.
       Их там трое, в этой игре. Мальчик, который держит оборону, охраняет свою скорлупу от трещинок. Моро - на словах он требует другого ребенка, брата, но это только на словах. На самом деле ему надо расколоть скорлупу. Чтобы приготовить омлет, наверное. И зеркало, Тецкатлипока, или кто его там знает, что еще такое, которому не хватает малой мелочи, чтобы стать воронкой, пролиться, втянуть в себя и Моро, и мальчика. Зеркало дергает за ниточки, требует, давит - оса суетится, ковыряет лапками кокон, не получает ответа, злится, потому что зеркало вот-вот раздавит ее. Упадет и раздавит, а оса хочет жить и добраться до своего омлета.
       Может, это просто человек, его безумие и мальчик?
       - У нас очень мало времени, - говорит Деметрио. И поправляется: - Мне так кажется. Послушайте, я могу поговорить с вашим психологом?
      
       Рауль де Сандовал, директор коррекционной школы для подростков при флорестийском филиале корпорации "Sforza С.В."
       16 декабря 1886 года, Флореста, Терранова
      
       Делать было нечего, дело было около полудня. Рауль тратил время с пользой - слегка влюблялся. Ему всегда нужно было чуть влюбиться в нового человека, чтобы принять его. Начать находить удовольствие в созерцании движений и звуках голоса, в выборе слов и чертах лица. С доктором Камински это было... слегка затруднительно. Женщину хотелось сначала разобрать, как детский конструктор, а потом собрать заново, правильно и аккуратно, отчистить детали от налета и шлаков, смазать все узлы, заменить болты со свернутой резьбой.
       Или хотя бы уложить на стол и пройтись вдоль по спине руками.
       Она очень старалась быть милой и светски-вежливой, и Рауль вспоминал семейные торжества, куда приглашали дальних родственников, и все вот так же старались вести малую светскую беседу. Нет, даже и не старались, просто отлично умели, а сборища 5-6 раз в год почитали связующей силой, образующей семью. Доктор Камински великолепно смотрелась бы на таком вечере - наша дальняя несколько экстравагантная родственница, переходящая грань приличий с таким изяществом, что это делает ее звездой приема. В глазах у нее стояла та же мертвая отчаянная скука, что и у большинства дальних родственниц на торжествах.
       Потом коротко звякнул сигнал тревоги. Через тридцать секунд посреди кабинета возникла Ливия и оживила пульт. После этого влюбиться не составило бы труда, не чуть-чуть, а навсегда и вдребезги. Встал смерч - от морского дна до верхнего края неба. Тонны светло-синей воды. Звенящей, пластичной. С берега. Лучше - с гор. Издалека. Чтобы даже не примерять по себе, какая она тяжелая, эта вода.
       Он засмотрелся. Но все-таки вспомнил, что Паула не ушла.
       Женщина что-то говорит в гарнитуру, слушает, говорит... смотрит сразу на несколько экранов, потом резкими тычками в кнопки гасит все, кроме одного, слушает, кривится. Руки летают над клавиатурой. Бешеный, скрипучий треск мыши.
       У Паулы совершенно серое лицо. Местный загар и ушедшая из-под кожи кровь. Прижать к себе, уместить под плечом, подсказать телом: я здесь.
       Камински вскидывает бешеный взгляд.
       - Господин директор... мне нужно, чтобы вы оценили звук.
       - Наушник?
       - Вы оба... - непроизнесенное "болван" зависает в воздухе. Он ошибся. Доктор Камински - очень тактичная женщина.
       Паула наклоняется вперед - и переключает канал на громкую связь.
       Они слушают дыхание, сдавленный клекот, хрип, вопросы. Втягиваются в ритм.
       - Я не понимаю... - Паула, вжимается в него, кажется, не различая, где плечо, а где кресло. - Я не понимаю, почему он отказывается звонить. Франческо в безопасности. Никто не дал бы ему выйти из здания - даже если бы он здесь был. Звонок бы засекли - и нашли Антонио. Я не понимаю.
       - Вы мать, а я знаю Антонио только по досье, - Камински смотрит так, словно грозит обрушиться всей своей штормовой мощью. - Соберитесь и думайте!
       - Он мог бы так повести себя... если бы считал, что Франческо грозит настоящая опасность. Он очень привязан к братьям, но к среднему - особенно. И я бы подумала, что он может бояться за... Доктора Моро, если бы все это не происходило так долго.
       Сейчас, когда Паула решает задачу, она может говорить. Оценивать вероятности. Делать выводы. Сейчас, если она и сопереживает, со-чувствует кому-то, то этот кто-то - доктор Камински, человек, делающий важную, нужную работу.
       - Спасибо, - кивает Камински, отключает звук, закрывает глаза.
       Сидит неподвижно, словно в медитации, дышит едва-едва. Минуты три-четыре, не меньше. Запускает руки в волосы, поверх дужки здоровенных наушников, тянет себя за пряди, словно пытается поднять в воздух.
       Рауль чувствует гулкий, объемный, слишком быстрый пульс в собственной груди. Справа. Не его сердце, но два комплекта ребер так притиснуты друг к другу, что чужое сердцебиение ощущается как свое. Паула молчит. Никаких лишних вопросов, губы сжаты до синевы.
       Компьютер взрывается коротким тонким писком, Камински открывает глаза, смотрит в монитор.
       - Кажется, это он. Семьдесят из ста. - На противоположной стене вспыхивает проектор.
       Эмблема Винландского бюро расследований. Альбийский текст, несколько ярких снимков, бытовых и официальных. По фото веселого длиннолицего человека в рубашке и шортах, окруженного детьми, по его же фото на правах, по очень удачному, но любительскому портрету бегают цветные линии сканирующей программы. Потом изображения сплющиваются, рядом возникает фоторобот.
       Рауль сказал бы, что это не семьдесят из ста. Что это - девяносто.
       Доктор Камински выстреливает в воздух что-то непроизносимое из одних шипящих. Ченсто... что?
       - Чем они думали? Какой половиной задницы? - шипит Камински. - Половиной! Целая задница и то умнее...
       Оборачивается к слушателям.
       - Он заводил с детишками разговоры об эволюции, о прогрессе, о качественном скачке. Придумывал упражнения для развития. Дети в нем души не чаяли. И эти ублюдки в приходском совете решили, что он педофил. И начали травлю... А городок маленький.
       - Это он, - говорит Паула. - Я видела запись с барменом.
       - Мне не хватает данных для анализа, - качает головой Камински. - Бывают совпадения. У него слишком неявный акцент и он слишком мало говорит, и только на здешнем наречии. Если он с острова - то это разные лю... - Самое длинное объяснение за авторством доктора Камински за последние пятнадцать минут прерывается радостным воплем доктора Камински же. - Есть! Есть!!! Вот!.. Микрофон отключи!.. - далее скрежет и шипение. И как славяне произносят эту свою брань?!
       Шлепок, еще шлепок, стук, какие-то невнятные звуки, потом громкое, надсадное "The right poxy damn time to pass frigging out! Holy crap!". Камински повторяет запись. Винландский северный выговор узнает и младенец.
       Паула дергается, как от удара. Руки сцеплены до синевы.
       - Потерял сознание, - говорит Камински. - Или догадался притвориться. Молодец. Нам нужен второй мальчик. Как можно скорее. Нет, - машет она рукой, не оглядываясь. - На связи нужен. И к нему - какой-то толковый взрослый. У вас там есть толковые взрослые? Сейчас, - почти поет мегера и фурия, - мы ему устроим сладкую жизнь и исполнение желаний. И эволюционный скачок.
       - Как? - спрашивает Паула.
       - Синьора да Монтефельтро, нам надо, чтобы ваш сын позвонил в этот дом. Оттуда, где находится. Но не только позвонил - еще и сыграл определенную роль. Вы должны будете его проинструктировать. Максим, дай картинку, - это уже в микрофон. - Какая там дверь? О-отлично! Активизируйтесь там. Рауль - давайте связь с вашей богадельней, откопайте мне мальчика.... и лучше поговорите с ним сами. Он должен сказать примерно вот что: "Мистер Голдинг, откройте, пожалуйста, дверь. Я пришел, как вы с Антонио просили." И звучать он должен... слегка растерянно. Объясните ему, как можете, прогоните это с ним. Я должна быть уверена, что он все сделает, как надо.
       - Сейчас я все сделаю, - Рауль поднимается.
       В школе есть чудесный парень Пелагио, точнее - законченная зараза, которую только подпусти к компьютеру, и он что-нибудь да вытворит. Отключит свет в Африке или заставит банкоматы в Винланде выкинуть всю наличность. Большой затейник - и для него организовать многосторонний сеанс связи только развлечение. Он еще под это дело параллельно пошутит, не отвлекаясь от основного занятия.
       Вот на экране проявляется Пелагио - длинная рябая физиономия, ноздри и уши с пирсингом, черные очки с бензиновым отливом. Имидж у него такой. На сообразительность не влияет.
       - Работенка только для тебя, - говорит Рауль. - Сделай так, чтобы Франческо было удобно разговаривать по телефону, видеть маму и слышать ее - и чтоб звук не смешивался. И к нам сюда от телефона шел.
       - Есть, бригадир! - отзывается Пелагио. А что нужно добыть Франческо оттуда, где он сейчас есть, и настроить на серьезный разговор - это само собой разумеется и умным взрослым людям такое друг другу объяснять не надо.
       За спиной шуршит и шипит Камински.
       - Кто? Что? Что говорил? Ну давай. Да, слушаю. Да, знаю. Да... мало, мало. Вы идиот, кретин и имбецил недоношенный. Это было ясно с самого начала. Если вы еще раз попробуете отвлечь меня от работы, я попрошу Максима вас пристрелить.
       Франческо находится очень быстро. Удивительно быстро - всего-то пара минут.
       - Мама?
       - Azzurrato mio, - улыбается ему Паула, - сейчас ты сделаешь одно очень полезное дело. Для Антонио. Возьми свой телефон. Очень хорошо. Примерь наушники, Пелагио тебе поможет. Ты должен меня слышать четко-четко. Проверь все.
       - Есть контакт, - рапортует через полминуты возни Пелагио. - Как у авиадиспетчера!
       - Тебе удобно?
       Мальчик кивает, проводя ладонями по двум разным наушникам, от компьютера и от простенького пластикового телефона.
       - Теперь слушай. Представь себе, что ты стоишь на пороге дома....
       - ...дайте ему снимок, - хором шипят Камински и Пелагио.
       - ...и звонишь со своего телефона человеку, который находится в подвале. Его зовут мистер Голдинг, и ты знаешь про него очень много. Он почти всю жизнь прожил в Винланде, в маленьком городе...
       - Уэстбрук... - подсказывает Камински.
       - Там с ним поступили несправедливо, обидели его. Тебе нужно, чтобы он открыл дверь. Ты там очутился неожиданно, как в сказке, понимаешь?
       - Да, - кивает Франческо.
       - Антонио тебя позвал, потому что ты очень ему нужен - и ты там оказался, прямо перед дверью, сам не помнишь как. Но Антонио не может тебе открыть. Открыть должен мистер Голдинг. Но он должен тебе поверить. Поверить, что это ты, что ты здесь, что ты пришел, потому что они тебя звали. Ты тоже хочешь их видеть, но не очень понимаешь, что происходит. С тобой раньше так не было.
       - Дайте мне на него справку, - говорит мальчик. Рауль тихо хмыкает. Современные дети, какие там сказки - им бы досье. - Вдруг он что-то спросит?
       - Класс, - подмигивает ему Камински. Ну надо же, совсем человек. - Вот это правильный подход. И не пытайся все заучить, ты же обалдел - понимаешь? Оказался там, все знаешь, номер знаешь...
       - Я уже понял, - говорит Франческо. Без раздражения и обиды говорит, подтверждает. Только глаза будто расплываются по краям. Уловил, что все упирается в него. И что все очень плохо.
       Доктор Камински, кажется, печатает и волосами, кончиками кудрей. Руками так быстро, кажется, нельзя.
       - Лови досье, тут две страницы - все, что надо.
       - Хочешь попробовать? - спрашивает Паула.
       - Нет, - качает головой мальчик, невероятно похожий на дядю, ну и что, что общей крови нет - все равно одно лицо. - Второй раз я могу и сбиться.
       - О-кей, - нараспев говорит Камински. - Максим, мы начали.
       Пелагио вскидывает ладони над клавиатурой - пабабабаммм! Молодец. Франческо смотрит на него краем глаза, улыбается. Тоже молодец.
       Гудки. Гудки. Гудки. Старый наземный телефон. Паршивая линия. Гудки.
       Иногда звук совпадает с движением секундной стрелки. Иногда запаздывает - или опережает. Господи, где ты - Франческо же перегорит...
       Гудки. Потом тишина. Чей-то вдох. Там, на той стороне.
       - М-мистер Голдинг? - говорит мальчик. Совершенно ошарашенный мальчик, оказавшийся посреди незнакомой улицы у дверей человека, которого он вдруг знает. Нипочему. Из ниоткуда. - Здравствуйте пожалуйста. Я Франческо да Монтефельтро. Я тут у вас стою.
       - Где? - спрашивает человек из подвала.
       - У вас под дверью. Вы меня позвали и я... теперь вот тут. Вы с Антонио очень громко кричали. У вас дверь заперта, впустите меня, пожалуйста.
      
       Антонио да Монтефельтро-младший
       16 декабря 1886 года, Флореста, Терранова
      
       Ничего особенного не случилось. Мучитель просто выключил свет. Грохнул что-то на пол, выругался - и выключил. Кто его знает, чего хотел - напугать, замаскироваться... Антонио и так не видел ламп, но свет все-таки просачивался через веки, чувствовался кожей. А потом стало темно - и с щелчком выключателя перестала работать надежда. Видимо, питалась от того же движка, что и лампы дневного света.
       Меня не найдут вовремя, понял он. Не успеют. Все.
       Сердце билось неровно и больно, по-настоящему больно. Трепыхалось, выдиралось, хотело наружу, а руки связаны и никак нельзя прижать его к ребрам и не пустить. Из-за тока, наверное. И так слишком долго проработало без сбоев, нельзя же вечно.
       Антонио сейчас не помнил, кому нужно молиться за родителей, вылетело все, поэтому обратился просто куда-то наружу и вверх. Внутренний голос тоже охрип и устал, но на такой пустяк его хватало.
       Извините, я, кажется, больше не могу. Но это ерунда, я сам виноват. Только очень жалко маму и братьев, и отца, конечно, и дядю... вообще всех. Пожалуйста, сделайте для них что-нибудь. Пусть они быстро успокоятся. Их друг у друга много. Пусть мама не думает, что это она виновата, а Франческо пусть подружится с Пьеро - они такие разные, им обоим полезно. Пожалуйста!.. Я не поддамся этой штуке, нет. Только вы за ними приглядите, ладно?
       Хорошо. Сказал кто-то в нем и вокруг него. С облегчением сказал. Но знаешь что, давай ты лучше еще поживи. У тебя обыкновенный обморок. От такой ерунды не умирают. А эту штуку мы сейчас погоним. Смотри.
       И вокруг Антонио встал город. Большой - миллионы людей, веселый, портовый. Каменный и железный. Старый-старый, какими бывают города в Европе. Старый даже для Европы. Холодный - там сейчас зима, но все равно живой. Жадная чайка рявкнула что-то над ухом, отозвалась гудку.
       Были солнце и небо, тянуло мазутом и солью, перекликались сирены, болтали через рупоры люди, скрипели тросы высоких портовых кранов. Была жизнь, очень привычная, почти как дома - и немножко чужая: хоть и Европа, а город другой.
       Антонио оглянулся, вдыхая полной грудью, втягивая совершенно целым и чутким носом три тысячи портовых запахов. Рядом, за плечом, стоял человек совершенно невероятного вида. Волосы у него были черные, постриженные строго и коротко, как у отца, глаза - зеленые, очень яркие. Как у Рауля, только ярче. Кожаные штаны с клепками, как у заядлого мотогонщика и средневекового кроя рубаха - широкая, присобранная по вороту на какой-то шнурок. Актер, подумал Антонио.
       Потом посмотрел еще раз. На человека. На воду. На корабли. На город. На человека. Точно бред. "Кислота" и воспаление. Наверное. И еще болевой шок. Но здесь точно лучше, чем там.
       - Это вокруг... это вы? - спросил он.
       Актер усмехнулся. Забавная такая улыбка - словно привык улыбаться ядовито, а тут ему вдруг настроение улучшили, вот он и не знает, как быть. Привык губы кривить, а злиться не с чего.
       - Если ты что-то запомнишь, в чем я не уверен, то город этот потом узнаешь. А ты в Марселе не был.
       - Постараюсь запомнить, - решил Антонио. В Марселе он и вправду не был, но видел город в фильмах и передачах. - А куда делось оно? Оно там будет, когда я вернусь? И почему - Марсель?
       - Оно там не будет. А Марсель - потому что это мой город. Понимаешь, я тут однажды влетел - прямо как ты. - Странный у него был акцент, все можно понять, но если вслушиваться в слова, то все они чужие. Где же так говорят? В Лионе?
       - И как? - вопрос бестактный. Но если в собственном бреду нельзя задавать бестактные вопросы, то когда можно?
       - Умер, - пожал плечами актер.
       - Я тоже умру?
       - Не-а. - Забавное такое "nenni", так давно никто не говорит. - Для начала: люди вообще не умирают. На сладкое: тебя скоро вытащат, а меня-то казнили. - В голосе актера слышна ирония... будто речь шла о заведомо бесполезном, бессмысленном деле, нудной и зряшной тяжелой работе. - Твои тебя уже нашли, кстати. И следующего раза, конечно, не будет, но запомни - звать нужно раньше.
       - Звонить?
       - Звать.
       Ха, думает Антонио, я вообще святым молился, а таких вот не то актеров, не то мотогонщиков, не то любителей медиевистики вообще не звал, не помнил и в виду не имел.
       - Ты святой? - а вдруг...
       - Я дурак, - усмехается зеленоглазый. Зубы у него белые, а левый резец с выщербиной. Резец этот почему-то придает бреду удивительное ощущение достоверности.
       - И я тоже, - вздыхает Антонио. Ведь знал же. Ведь сразу понял же. Нет, думал, справится. Придет, посмотрит и справится. И как родителям в глаза смотреть, если и правда спасут - совершенно непонятно.
       - Это точно, - соглашается актер. - Это ты даже меня удивил.
       - А ведь действительно нельзя было звонить?
       - Увы, - собеседник разводит руками. - И можно было, и нужно было. Ты все на свете перепутал, разные обряды. Нельзя было звать эту штуку на помощь, ее никогда звать нельзя, а все остальное - можно. Ты же не обещал ему жизнь или убежище. Но твои тебя и без звонка нашли - и примерно в те же сроки. Просто тебе немного больше досталось.
       "Немного больше, - думает Антонио, - это как же он сам-то влип, чтобы это было немного больше?"
       Добропорядочному бреду все равно, высказана мысль вслух, или просто оформилась в голове.
       - Понимаешь, - улыбается зеленоглазый, - я-то застрял. Тут до меня столько всего наворотили - предательство на предательстве, нарушение на нарушении, что можно было весь город ей скормить. Этой Штуке. Надо было только слово сказать - и было бы тут как в Содоме. Вот она ко мне и пристала, словно осенняя муха. А у тебя - просто человек, который ее кормит и сам об этом не знает. У меня тоже такой был. В довесок к куче обманщиков, трусов и подлецов.
       Где-то он это слышал. Слышал или читал. Читал, точно. Но для того, чтобы вспомнить, чтобы выкатить перед собой страницу, нужно вернуться обратно, а обратно Антонио не хочется.
       - Значит... это все, - мой бред точно те же книжки читал, - правильно забыли?
       Пароходная сирена издает длинные размеренные гудки.
       - Еще как. Случайно оно все-таки очень редко получается. Для этого нужно крупное невезение и слишком много полных идиотов. А нарочно - да не сейчас, а лет шесть-семь назад...
       - В войну во Флоресте? - Да что за дурак там с этой сиреной балуется? Мешает же!
       - Ага. Про обряды попроси отца найти в архивах его ордена, разберешься, - кивает актер, морщится, внимательно утыкается себе под ноги - и видит там что-то помимо асфальта, пыли, отпечатков шин, раздавленной веточки зелени, пары окурков... Городские коммуникации? - Так, Антонио. Сейчас ты скажешь несколько слов. Глаза можешь не открывать. Скажи: "Да возьмите же трубку, это мой брат пришел!". Громко, четко, внятно. Давай.
       - Я же не смогу?
       - Сможешь, - бред подмигивает. - Я же смог?
       И Антонио действительно смог.
      
       Максим Щербина, заместитель по внешней безопасности руководителя флорестийского филиала корпорации "Sforza С.В."
       16 декабря 1886 года, Флореста, Терранова
      
       - Я его убил, этого человека? - спросил Франческо.
       - Нет, - ответила Кейс. - Ты его пока не убил.
       - Надеюсь... - параллельно сказала Паула.
       Лестница летит мимо, дверь летит мимо, потому что тень легла на жалюзи, потому что Хуан, который вообще-то Шон, сказал - "два" - и выдохнул, и выдох прошел над стволом снайперки, видимый даже жарким днем...
       - Ты молодец, - говорит сыну Паула.
       Звук из рабочего центра нужно отключить, сейчас он будет только отвлекать.
       Максим не собирается ломиться первым и затруднять людям работу, если там еще есть работа. Но группа шла с первого этажа, а не со второго, у нее и так фора. В сравнении с ним. С ними. Горбоносый человек слева на бегу слегка поворачивает голову, смотрит на звездчатую дыру в стекле, кивает.
       Выстрел - но кто знает, куда, может, и мимо, может, Моро... Голдинг сейчас метнулся вниз или припал к стене под окном с оружием, второе - прекрасно, замечательно, только не вниз. Куда угодно, только не вниз, не к мальчику...
       - Медиков вперед, - командует Иларио в наушниках. Молодец. Но слова "готов" еще не прозвучали, еще не...
       Сдвоенный выстрел - и Максим уже без всякого шлема слышит голос:
       - Чисто.
       Дверь летит внутрь. Дурацкая планировка. Вход прямо в гостиную. Чудесная планировка, спасительная. Человек лежит на полу под окном. Лицом вниз.
       Если ничего не случилось, если у него нет аллергии, если одна из иголок не угодила в жизненно важный орган, он жив. И будет жить еще некоторое время. Персональный подарок Кейс и местной криминологии.
       Боец, это Хесус, стоит, широко расставив ноги, держит добычу на прицеле. Пистолет. Обычный.
       - Нет, - машет рукой Максим. - Он нужен нам живым.
       Теперь вниз, по узкой лестнице с одной площадкой: три прыжка. Темно. Хорошо, что есть фонарик. Если свет выключен давно, то его и не стоит включать. Пахнет паленым, несильно, кровью - тоже слабо, зато воздух насыщен необычным запахом, словно здесь перегорел крупный электроприбор. Озон, горечь, искры...
       Мальчик лежит у дальней стены, все как на звуке, как видел Одуванчик - а он рядом, прямо за спиной, зачем сюда-то полез? Глаза открыты, щурится, улыбается разбитыми губами. На полу под ногами - телефонная трубка. Короткие гудки.
       Глохнут. Да их и не было. Провод вырван из стены "с мясом". Моро дернул, наверное, когда бежал наверх.
       Поздравляю вас, друг мой Щербина, до звуковых галлюцинаций допрыгались. Придется сегодня врачам сдаваться. Уже можно.
       Вот и врачи - но пока что еще не к Максиму. От бойцов отличаются только наличием чемоданов и носилок, все вооружены. Отпихивают с дороги, и правильно: застыл столбом, глядя на розетку, даже к мальчику не подошел. Времени больше нет, цифры на панели внутри головы замерли. То ли секунду протоптался - то ли шестьдесят.
       Медики над Антонио. Экспресс-оценка. Множественные повреждения кожных покровов, простые и электрические ожоги, вывихи, сломанное ребро... обезвоживание, потеря чувствительности, передозировка чего? ЛСД?
       В общем и целом... чудо.
       Кто-то уже включил свет, накрыв мальчику лицо бумажным щитком. Под ногами замызганный телефон - трубка тянется к Максиму как щупальце, - медицинский ящик с разбросанными инструментами, опрокинутый столик на колесах, пластиковые флаконы, одноразовые шприцы...
       Деметрио слушает очень внимательно, навострив рысьи уши с жесткими хрящами. Качает головой, удивленно фыркает. А у него вполне развитая мимика - видимо, раньше предбоевое напряжение сказывалось.
       - Сходил на танцы, поел "кислоты" и подрался. Слегка. - Деметрио подводит итог. Прав, разумеется. Примерно к этому результат двух с половиной суток пребывания в этом логове и сводится.
       Мальчик пытается что-то сказать. Хрипит. Пробует снова. Умный Иларио достает запасной микрофон, сует медику.
       - Артикулируй, - говорит Максим. Громко говорит, чтобы его точно поняли.
       Пусть там, дома, сразу услышат, что все в порядке.
       - Мы опыты ставили, - довольно внятно объясняет Антонио. - Это... вот - это недавно совсем, с утра. И это тоже был опыт, только я не понял.
       Нет, думает Максим, выдергивая провод из разъема. Вот без этого мать ярко выраженного да Монтефельтро как-нибудь пока что перебьется. Пусть потом объясняет про опыты. Максим нажимает кнопку на шлеме, говорит:
       - Жив, почти здоров, почти цел. Все очень хорошо.
       Иларио прислушивается к рации, качает головой.
       - К нам сюда просится журналистка.
       - Кто? - спрашивает Максим. Вот только прессы сейчас... и когда, и как пронюхали?
       - Тирунеш Бати.
       Господи!.. За что?! За что именно эти полтора метра эфиопского темперамента, невероятной цепкости, ума, дотошности и отвратительного, великолепного профессионализма? Единственная приличная политическая журналистка во Флоресте. Ходячий страх и ужас. Максим представляет себе, как независимый репортер-международник Бати берет интервью у Кейс и мечтательно жмурится...
       Потом открывает глаза. "За что?" - это неправильный вопрос. Правильный вопрос - почему? А самый правильный был задан вторым - как? Если бы отслеживали машины компании... да если бы кто-то до такой степени обнаглел, его засекли бы на второй минуте.
       Максим поворачивается к человеку у стены. Командир третьей бригады, способный по свисту поставить под ружье около двух тысяч человек только во столичном регионе - по расчетам Анольери - сам Максим был более консервативен и делал ставку на полторы... был совершенно не похож на одуванчик. На сову он был похож, если бывают раскосые совы. Амаргон попал под перекрестный огонь - корпорация могла обвинить его в похищении, Алваро ему даже этим пригрозил, а свои - в сотрудничестве с корпорацией. Ведь действительно отличное объяснение для удивительной Одуванчиковой живучести... Но при этом он не боялся. Совсем.
       Пить минеральную воду уже бесполезно, Бати уже тут. Если ее не пустить, она во-первых, пролезет, найдет тот самый проходчик и пролезет, во-вторых, сделает акцент на том, что мы что-то скрываем. А мы скрываем? Нам нужно что-то скрывать? Если она полезет к Антонио, я собственноручно сверну ей шею. Но она не полезет, она не шакальей породы.
       Одуванчик же окажется в том еще положении. Он сотрудничал не просто с корпорацией, со службой внешней безопасности. В деле поисков ребенка, в пропаже которого обвинили радикалов Бригад. Амаргон не радикал. Амаргон, по мнению Франческо - единственный годный на что-то боевик в этом гадюшнике. Со стороны нашей подтасовки все безупречно чисто, не прикопаешься. Звонок был настоящий, и дурак был настоящий, свой собственный, наш только провокатор...
       - Бригадир, - говорит Максим, - тут решать вам.
       - Это очень любезно с вашей стороны, - улыбается Амаргон. - С учетом того, что я ей и позвонил. Через час после программы новостей. Когда я еще - вашей милостью - думал, что ищу идиота с нашей стороны. А когда стало ясно, что это скорее всего посторонний, я предложил ей сделку века. И взял у нее камеру. Мне, господин Щербина, надоело, что вы решаете свои внутренние проблемы за наш счет.
       Я говорю на камеру, напоминает себе Максим. Вот, между прочим, и камера - чтобы присмотреться, надо знать, к чему присматриваться, а она на груди, притаилась среди прочих ремешков, датчиков и наушников.
       За это не мне ему пенять. Помнится, некий предприимчивый курсант-третьегодок в качестве курсовой по средствам наблюдения сдал на кафедру аккуратно, по всем правилам оформленный отчет, из которого следовало, что в качестве объекта для разработки были выбраны непосредственно помещения кафедры и находящееся там учебное - вполне действующее - оборудование. Вот записи, в предписанном качестве и количестве. Все согласно заданию. Датчики, звук, изображение, требуемое разрешение, возможность голосового анализа... В граничных условиях не сказано, что подключение должно проводиться с разрешения и согласия, верно?
       И тем более в граничных условиях, как и в правилах внутреннего распорядка, не сказано, что запрещается установка веб-камеры впридачу к датчикам - а заодно и трансляция обсуждения курсовой "этого гада", происходившего, естественно, при закрытых дверях, на студенческий веб-портал. Этот пункт появился в правилах днем позже и немедленно получил прозвище "третья поправка Щербины". Всего их было пять. По одной на учебный год.
       - До вашего второго звонка, бригадир, мы были уверены, что ищем именно идиота с вашей стороны. Собственно, его до сих пор ищут, и я думаю - найдут. Наказание за ложную информацию никто не отменял. Но мы очень рады, что Бригады готовы сотрудничать с нами хотя бы в экстремальных ситуациях. Надеюсь, ваши коллеги последуют вашему примеру... потому что во Флоресте вся жизнь - одна экстремальная ситуация, - улыбается он в ответ. - Госпожу Бати, конечно же, немедленно пропустят, поскольку корпорация очень высокого мнения о ее профессиональных качествах и беспристрастности. Приятного всем аппетита.
       Амаргон может попытаться меня опровергнуть. Но я уверен - он не станет этого делать. Иначе бы он не сказал мне про камеру сейчас, пока я еще мог вывернуться. Бригадира-3 интересует его выигрыш, а не наш проигрыш. Как раз поэтому с ним можно иметь дело.
       - Удачно добраться домой! - говорят ему в спину. - Да, я попросил бы часть ваших людей задержаться - вместе с похитителем. Я рассчитываю покинуть этот дом до приезда полиции, но мне хотелось бы предъявить госпоже Бати нечто вещественное.
       - Иларио, извините, вам придется устроить госпоже Бати экскурсию. Ничего не скрывайте. А вот что касается похитителя - это решат медики, простите, бригадир. - Через плечо, но тут все слышно. И вверх по лестнице, вслед за носилками, на которых лежит Антонио. Тут больше делать нечего, а аккумулятора внутри осталось... почти уже не осталось. Только дойти до машины, скинув по дороге броник, сесть там и закрыть глаза. Все. Все, все...
       - А какого все-таки черта он вылез? - спросил Шон над его головой.
       - Потом узнаем. Наши что-то придумали. Они всегда что-нибудь придумывают, - отозвался кто-то...
       А потом темно стало не только под веками, но и везде.
      
       Хуан Алваро Васкес, секретарь руководителя флорестийского филиала корпорации "Sforza С.В."
       16 декабря 1886 года, Флореста, Терранова
      
       Алваро смотрел в экран, крутил в ладонях пустой стакан из-под - страшно сказать - молока и думал о том что Франческо Сфорца руководит не той корпорацией. По всем законам, он должен бы владеть не химико-биологическим концерном, а Чинечиттой. Что мы ни делаем - из всего получается шоу. И шоу, надо сказать, первый сорт. Его собственный голос в записи звучал так, что услышь такое сам Алваро - остолбенел бы от страха.
       - К чести корпорации, - заметила за кадром Тирунеш Бати, - эта угроза осталась только угрозой, да и вызвана была, скорее всего, страхом, что непрофессиональные действия спасателей могут повредить ребенку.
       И далее. И далее, и далее...
       По всей операции, от начала - Одуванчик, редкостная сволочь, связался с журналисткой намного раньше, чем позвонил Алваро. И все, что происходило - происходило в прямом эфире. Даже удивительно, что все выглядит так прилично. В полиции все как будто заранее знали про камеру, сама операция - вообще какой-то постановочный боевик высшего разряда, Максим в доме - как будто тридцать раз репетировал все это с хорошим режиссером. Как это у нас так все аккуратно получилось? Никто же не знал, пока Одуванчик сам не признался. Ну мы даем, однако! Даже как-то слегка неприятно. Конечно, шоу устроил чертов Амаргон, никого не спросив, но все равно - дурацкое ощущение скребется в желудке. И Антонио спасли, и маньяка взяли живьем, и среди Бригад теперь будет... ой, что будет, но хорошее, правильное - и даже эта старая ищейка еще ничего дурного не сказала. Но невкусно.
       Как будто за тобой подглядывают в душевой. И делать ты там ничего дурного не делал, и смотреть не так уж и неприятно - и даже видно, как исправилась осанка и какие мускулы от тренировок наросли... а все равно противно. Но не пожалуешься. Максим и Анольери в своих играх с "Черными" таким не ограничивались, больше стрельбой и стравливанием перебивались.
       А Максим, кстати, всего этого счастья не видел еще. И сдавать его врачам не пришлось. Он как сел в автобус - так и выключился как перегоревшая лампочка.
       Теперь его к телевизору еще не скоро подпустят, а наши добрые медики вообще никого не хотят в интенсивной терапии видеть. Паулу выгнали, Франческо-старшего выгнали, младших велели до следующего утра не приводить. "Радуйтесь, - изрек доктор, - что в обоих случаях можем обойтись своими силами. Это показатель!". Ну, наверное, показатель.
       Алваро вспоминает, что его самого положили в столичный госпиталь и еще раз пытается убедить себя, что все хорошо. Относительно получается. Просто нервное напряжение еще не отпустило.
       Антонио жив - и даже почти цел. И в первые же минуты всю группу спасателей едва до инфаркта не довел своим объяснением происшедшего - это Иларио всем желающим в красках рассказывал, с жестикуляцией. Доктор Моро больше никого не убьет. Максим не допрыгался ни до чего серьезней отека на поврежденном участке и списка осложнений - по латыни звучит страшно, но встать он должен раньше Антонио-старшего. И никто ничего не скажет - Алваро со врачом поговорил. Объяснил ему, что пациенту будет очень плохо, если все остальные узнают, с каким диагнозом он тут бегал и какие меры принимал. Врач подумал - и согласился. Тепловой удар и сосудистый криз. С белыми в этом климате, да летом, да под такую нагрузку, да с недосыпа - сколько угодно, особенно если человек здоровый и на первые признаки внимания не обращает.
       Все хорошо. И даже то, что корпорацию публично ткнули мордой в песок - тоже хорошо. В песок же. Не в грязь. Через прессу - а не самодельной бомбой. И если Бригады и правда начнут доказывать, что они превратно понятое политическое объединение - как это там только что выдал этот гад "Да, мы признаем адресный террор как метод. То же самое можно сказать и о Мировом Совете" - все от этого только выиграют.
       Шелест, шорох, скользнувший по щеке воздух. Франческо, то есть, феодал, потому что так удобнее. Все-таки Паула что-то странное придумала, назвав двоих старших в честь ближайших родственников. Два Франческо, два Антонио в одной семье, а был бы жив ее отец, так было бы три Антонио. Все время приходится как-то уточнять.
       Франческо-феодал опускается на широкий поручень мягкого кожаного кресла, в котором устроился Алваро, машет рукой - нет, сиди, мне и тут нормально, косится в телевизор. Телевизор смотрят все - и Паула, и Рауль, и доктор Камински. Одна Ливия бегает туда-сюда, ее теперь и с пресс-конференцией достают, а смена у нее сутки, как у врачей, а до пяти утра еще ой как далеко. Доктор Камински ест мороженое. Очень большую порцию, наверное, на килограмм. Осталась примерно половина. Смотрит в телевизор и мерно работает ложечкой. Комбайн какой-то.
       Может, это из нее так пар выходит - сколько она за этим Моро гонялась, пока ей с нами не повезло. А может, просто любит сладкое. А на экране разбирают на части флоридскую полицию. Предварительно разбирают, без подробностей еще. Но уже ясно, по содержимому дома и находкам на побережье, что Голдинг - это Доктор Моро и что арестованный ранее Эугенио Гонсалес таковым не является. Уже известно, каким было особое мнение доктора Камински. Уже установлено, кем был психолог, расколовший Моро... Да, под такое и ведро съешь.
       Доктор Камински гоняет ложечку по эллипсоиду и смотрит в экран, словно не про нее говорят. А там, между прочим, сообщают душераздирающие подробности. Такое впечатление, что эфиопке проплатили мощную рекламную кампанию Камински... интересно... нет, у Максима времени не было. Когда Бати-то успела? Наверное, она на всех мало-мальски примечательных людей ведет досье.
       Женщина без интереса смотрит в лирическое отступление, посвященное ей. Родилась и училась в Кракове, закончила образование в Бостоне, доктор права, доктор психологии, автор более 200 статей и монографий, научных работ, посвященных... и так далее, и так далее. В качестве специалиста Бюро расследований участвовала в поимке Закарии Роуза, более известного, как... кто? Бостонский Убийца?.. Ничего себе!
       Бати переходит к служебному конфликту и полету Дельгадо по рабочему помещению. Никаких оценок, только факты. Но мнение составить несложно - вот вам специалист, а вот отношение к нему, а вот Моро, и кто его поймал?..
       - В этом деле, как и во многих других, "Сфорца С.В." показали, что они - незашоренные люди, которым нужен результат. Я предлагаю корпорации задаться вопросом - нужна ли им такая криминальная полиция?
       Ну это-то уже перебор, думает Алваро.
       - А если вы считаете, что я сужу по одному случаю... я готова предоставить материалы для десяти следующих передач. Того же объема.
       - Вопрос к тебе, - кивает Паула брату. - Ну как, нужна тебе такая криминальная полиция?
       - Эта женщина спятила, - уверенно говорит Франческо. - Начисто. Вместо того, чтобы спросить, какого черта местная криминальная полиция не ловит мышей, она спрашивает меня, нужна ли мне криминальная полиция? Нет, конечно, я буду сам ловить всех, от карманников до серийных убийц. Как Нат Пинкертон и Путилин, да? Потом дойдет до медицинской системы, закроем местные школы... что дальше? Нет уж. Через полгода оккупационное законодательство перестанет действовать - и это будет их криминальная полиция. Так что придется участвовать. И никак иначе...
       Франческо раздраженно дергает головой.
       - Кстати. Доктор Камински - я не буду говорить вам, как мы все вам признательны. Но ваш обязательный контракт с полицией истек год назад. Как я понимаю, в месте, где с вами так... возмутительно неправильно обращались, вас удерживал только Доктор Моро. Вы не думаете сменить место работы?
       Камински аккуратно ставит на столик перед собой пластиковую лоханку мороженого. Втыкает в него ложечку. Выпрямляется, откидывает с лица волосы.
       - Господин Сфорца, - говорит она. Алваро сжимается в своем кресле, это не голос, это скорострельный автомат с хорошей кучностью. - Вам корона голову не жмет? Вы правда считаете, что я соглашусь работать в заведении, где с людьми обращаются в сотню раз хуже, чем в Управлении?!
       Франческо едва не соскальзывает с подлокотника. Алваро давится воздухом. Вот этого обвинения, кажется, тут не ждал никто.
       - Доктор Камински... - говорит Паула, - неужели вас как-то обидели?
       - Не будь это ваш сын, синьора, я сказала бы, что вы не лучше своего брата! - взрывается Камински. Нет, не автомат, осколочная граната. Или мина-"лягушка", как наступишь, так все осознаешь. - Но вам-то простительно... а вот господину Сфорца! Да вы что думаете, я слепая? Вы... вы заставили работать человека в таком состоянии... да у нас в Управлении есть понятие "больничный", а у вас паши, пока не сдохнешь! И вам еще в холопы продаваться?!
       - Доктор Камински, - кажется, Франческо задели за живое. - Мы вам и правда обязаны, но есть же пределы, да? Конечно, здесь мало кто спал последние двое суток... но если вы думаете, что мы кого-то заставляли - как говорят у вас в Винланде, подумайте еще раз.
       - Вы, - задыхается Камински, и, кажется, вот-вот расплачется, причем от чистой злости, - просто дрянь! Вы держите этого мальчика на поводке, он ради вашего одобрения готов... да он себе по литру всякой химии заливал, допрыгался до неотложки! Хорошо, если инвалидом не выйдет! Вы не заставляете, факт! Вы хуже! Вам даже все равно, что думать для него - жить...
       - У Максима же тепловой удар? - непонимающе смотрит Рауль. - Врач сказал...
       Сейчас, думает Алваро, меня будут убивать. Сейчас они во всем разберутся - и будут меня убивать. Коллективом.
       - Да мне плевать, что сказал врач, это же ВАШ врач! У Щербины тяжелое сотрясение мозга, и господин Сфорца в курсе с самого начала! Да он ему на штурм запретил идти ровно поэтому! - разворачивается к Раулю крупнокалиберный гранатомет.
       - Позвольте... - растерянно говорит Франческо. - У него в самом деле был ушиб - тогда, после драки. Его охрана стукнула слегка, решила, что слишком увлекся. И я его отправил к врачу. И он пошел, да. И больше я об этом не слышал.
       - Он не дошел до врача, - спокойно объясняет Паула. Очень спокойно. - Потому что в коридоре встретил меня. С новостями.
       - Ушиб?! - Камински упирает руки в бока. - Хотите аналогичный, на распробовать?
       И ведь стукнет, не сомневается Алваро, и никто ее не удержит - и вряд ли успеет остановить. Исключительно взрывоопасное и легковоспламеняющееся существо, и если посмотреть с ее стороны - все так и есть, как она кричит. Потому что Максим ей что-нибудь соврал на ходу. А я... нет. Я пока все-таки посижу молча. Они все равно сейчас разберутся. А пока пусть пошумят. Им всем полезно.
       Паулу страшная загонщица маньяков то ли не слышит, то ли никаких претензий не имеет.
       - Головы, а не мозга, - поясняет Франческо... - С ушибом мозга даже Максим бы не разгуливал... Паула, с какими новостями? Это, что, все в один день было?
       - Да, - отвечает не Паула, а вовсе наш цербер, которого, между прочим, в здании тогда не было. - Это все в один день.
       Это, думает Алваро, все было не то что в один день. Это все было почти подряд. От побивания синьора айсберга до пропажи его сына прошло часа от силы три-четыре. Пока разняли, пока отправили да Монтефельтро к медикам, пока нажаловались Франческо на инцидент... в это время младший решил поставить интересный опыт на маньяке. Куда папа, туда и сын. Буквально.
       Но Франческо - это Франческо. Это для нас, простых смертных, три часа - это три часа, и события идут одно за другим. А у него...
       У эфирного нелинейного существа лицо такое, словно он сейчас тоже свалится с каким-нибудь фальшивым ударом. Бело-мраморное, изумленное и пустое.
       - То есть он вот с этим... он меня до рассвета разбудил криком, что это - ваш маньяк.
       - Кончайте дурочку валять! - Столик летит в одну сторону, кресло в другую, Франческо съезжает с подлокотника вниз, его счастье, потому что удар проходит мимо... никто ничего не успевает. - Вы ему запретили идти с группой захвата! Все вы знали!
       Алваро очень быстро оказывается на ногах перед доктором... и вновь в кресле. Дышать нечем. Дышать совсем нечем. Хорошо, что под дых. А то у нее еще и ноги есть... но хорошо, что пришлось все-таки по нему, а не по Франческо - и плохо, что хватило только на один удар.
       Но страшную женщину уже держит Рауль. Очень крепко, захватив сзади, отступая назад, и при этом что-то ей очень мягко на ухо говорит.
       - ...тихо, да перестаньте же, пожалуйста... - слышит Алваро, когда делает четвертинку вздоха. - Сейчас мы во всем разберемся, ну разве вы не видите?
       - Я вам сейчас так перестану, - шипит Камински, - вы забудете, как "забывать"! Себя вы можете гробить как хотите, но выжимать насмерть, а потом мне тут глаза закатывать? Дрянь...
       - Докт-р К-мински, - старательно выговаривает Алваро. - Фр-нческо н-кому н-чего н-запрещал. - Вдох. Ну вдох же. Ну хоть половинку. - Это я запретил. От его имени. Никто не удивился - я же секретарь. А я все знал, Максим меня шофером таскал, чтобы никто не понял, как ему плохо.
       - Что?.. - хором выдыхает коллектив, включая Камински, которая перестает брыкаться.
       - Алваро, - добавляет цербер, отпуская доктора, - мне кажется, что ты очень хочешь нам все рассказать.
       - Хочу, - еще как хочу. - Сейчас вот я смогу - и все будет. Сейчас.
       Выпутаться из Франческо. Встать. Подумать. Сесть на пол рядом с креслом.
       - Максим еще той ночью сообразил, кто это. Но у него доказательств не было, вообще ничего не было, одни умозаключения. И даже если он прав - он же не полицейский, а контрразведчик... разные специальности. Он свалил на Карла основную линию - и начал эту разматывать сам. Но он никого не хотел с собой брать, потому что не хотел, чтобы кто-то узнал заранее. Вдруг он ошибается? Так он мне объяснил. Я-то все равно посреди всей кухни, секретом больше, секретом меньше. Я и тогда не очень поверил, а когда поездил с ним чуть-чуть, понял, что он только на лекарствах держится. Ему тогда в столовой, видно, крепко так вломили. Но уже в полиции стало ясно, что он правильно копает. И что мы уже время сэкономили - часов сорок, не меньше. Если его уложить - что будет? И что с ним будет, если его уложат, а Антонио живым не найдут? Он бы умер. Вы его после прошлого раза не видели, а мы видели...
       Это хорошо, что Франческо решил, что вопрос закрыт - и забыл о нем. Потому что если бы он этого дурака отстранил сразу, дурак решил бы, что это даже не наказание, а полное недоверие и изгнание.
       - Ах ты, капибара!.. - доктор Камински стоит, слегка пригнувшись, и явно примеривается к носу или глазу Алваро. Напрасно Рауль ее отпустил. И почему "капибара"? Сама она... гарпия. Намеревается вот закогтить, утащить и сожрать.
       - Он заметил, что Франческо не заметил... - Ладно, я не на уроке, и не эссе пишу. - А я решил, что вот как все кончится - я тут же его заложу, но не раньше. Потому что ладно, если он меня убьет за такое, но он же сам... убьется. А вот с группой захвата - понимаете, если бы хоть что-нибудь пошло криво, ему бы потом все святые и Дева Мария не доказали бы, что он не виноват, а если уж запретили - ну что тут сделаешь, виноват тот, кто его отстранил. То есть, я. Понимаете? А с врачом тоже я дого...
       Его поднимают за рубашку. "Вздергивают вверх" - будет точнее. Невысоко - доктор ему макушкой до подбородка не достает... и вообще куда-то достает, только потому что волос много. Вздергивают - и швыряют об стену. С таким... хлопающим звуком. Больно все-таки.
       - Говорить надо. Идиот.
       Алваро сползает по своей стенке, а вокруг опять вскипает штормом океан.
       Нет, не вскипает. Гигантская волна поднимается, доходит до зенита, раскрывает капюшон как у кобры, зависает - самолетом в фигуре высшего пилотажа, грозит обрушиться - и замирает.
       Потому что перед докторшей образуется Паула, видимая снизу, из угла между полом и стеной, как крайне решительные ноги в сандалиях. Паула образует совершенно непроходимую защиту. Проще убить, чем пройти через нее. А должно быть наоборот, с досадой думает Алваро. Это я должен ее защищать. Потому что весь этот шторм - из-за меня. Странно, а я был уверен, что это будет не Камински, а Франческо...
       - Доктор, - четко, внятно и спокойно говорит она. - Этого мальчика нельзя, повторяю вам, нельзя так ронять. А если вам нужно кого-то бить, то мы с вами одного пола и примерно одной весовой категории. - Ну, это перегиб... - Да и ситуацию создала я. Пожалуйста, обращайте свои претензии по адресу.
       - Вы ничего не создавали, - столь же вежливо, внятно и спокойно отвечает волна, истребитель и змея, - Вы - мать похищенного ребенка. Вы не знали и половины, а остального не заметили, и никто бы на вашем месте не заметил. И почему его нельзя бить? По-моему - нужно.
       - Потому, - отвечает Паула, - что он год назад получил пулю в спину, закрыв меня. Позвоночник ему спасли... чудом.
       Змея, волна и истребитель вздрагивает. Алваро уже поднял голову, поэтому ему видно лицо. Ни на что не похожее зрелище: одна половина женщины стремится свалиться в тот же полуобморок, в котором - к счастью, тихо и мирно - пребывает Франческо, а другая половина эту первую трясет за воротник и тычет носом в слегка разгромленную комнату, шокированную публику и собственной персоной Алваро. А он бы рад сказать, что все хорошо - но врать не хочется. Не очень хорошо, хотя и вряд ли опасно. Но больно.
       - Ну откуда она знала... - говорит Алваро. Это она из-за Максима так разоралась. Гарпия, но правильная гарпия. Если бы все было так, как ей показалось, я бы просто с гранатометом пришел.
       Но все-таки хорошо, что там еще и Рауль сзади. Второй раз он так не ошибется.
       - Из газет, - говорит доктор Камински. - И из телевизора. Извините, пожалуйста, Васкес. Я - злобная дура. Но вы все равно идиот. С таким сотрясением - и с тем, что он себе колол, он до чего угодно доиграться мог. Он умереть мог... пока там в своем бронежилете прыгал.
       Как бы ей объяснить? Нет, ну как бы ей объяснить-то? Ладно, она хоть усвоила, что Франческо тут ни при чем, и вообще никто, кроме меня, не виноват, ну еще сам Максим... второй маньяк - и тоже с лекарствами. Маньяк и доктор поймали маньяка-Доктора. Шутка для избранных.
       - Мог. Я же понимаю. Да я полгода сам по струнке ходил. Но он же решил, что во всем виноват уже потому, что избил Антонио. Старшего. Потому что в такой момент и вообще. Нельзя так сделать - и на больничный. Даже если на ногах не держишься. И что если он ребенка не найдет, он... он это еще прошлым утром себе в голову вбил... - Вот пусть сама попробует перепрограммировать танк. Нет, ледокол. На полном ходу. Сейчас-то он поймет, не вопрос. А вчера - ха...
       - Вам всем, - качает головой истребитель, змея и волна, нет, просто крайне замученная женщина, - нужен... психолог!
       - Да, доктор Камински, - говорит откуда-то тоже снизу, с пола Франческо, - нам всем очень нужен психолог. Так я повторяю свой вопрос - пойдете к нам психологом?
       - Я вас сейчас убью, - делает профессиональный вывод доктор Камински.
       - Не убьете. Это... разрешено только служащим корпорации, - констатирует Рауль. Потом думает и добавляет. - И членам семьи.
       - Вам? Психолог? - спрашивает от двери заглянувшая Джастина. - Да на вас мешок пестицидов нужен, порождения ехиднины!..
      
       Мистер Грин, председатель антикризисного комитета Мирового Совета Управления
       21 декабря 1886 года, Флореста, Терранова
       Худой подросток в свободной пижаме, все еще обклеенный пластырями, обтянутый сетчатыми бинтами и раскрашенный во все доступные медицинской палитре анилиновые цвета - зеленое, пурпурное, синее, - сидит на кровати. Пять дней - удивительно быстрый срок, чтобы зарастить все повреждения, даже в его неполные четырнадцать, даже при наилучшем уходе и питании. Конечно, останется много мелких шрамов, и не все из них сойдут - у мальчика такая же тонкая сухая кожа, как у отца. Но пока что его забавляет весь этот врачебный импрессионизм по организму.
       Подросток радостно улыбается. С облегчением. Впрочем, и в радости, и в облегчении на лице есть кое-что нарочитое. Он действительно рад, он очень просил о встрече, но еще и помнит, что надо показывать - рад, доволен, благодарен.
       - Они же мне совершенно ничего не дают! Отец особенно.
       - Я думаю, это неудивительно... - мягко говоря. - Видишь ли, все твои довольно сильно за тебя испугались. Причем, испугались четырежды. Первый раз, когда поняли, что тебя украли. Второй раз, когда поняли, кто украл.
       Мальчик кивает, это ему нетрудно себе представить. Только слегка удивлен, почему пунктов - четыре.
       - Третий - немножко посложнее. Ты помнишь, что ты чувствовал, когда Голдинг тебя бил? Не в ходе работы, а просто от злости?
       Длиннорукая, длинноногая носатая тень на стене кивает. Сам Антонио куда более складный, чем его тень.
       - Да. Было очень плохо и... стыдно почему-то. Так, что все время хотелось сделать что-то... неправильное. С собой, внутри. Я, наверное, путано объясняю... хотелось, чтобы это было почему-то, для чего-то. Все время нужно было это давить. И страшно было, я только потом понял, что страшно, - когда он об этом заговорил, даже двигаться перестал, замер. Вспомнил. - Я очень боялся, что вывернусь наизнанку и меня не станет. Как меня. Мне даже потом так страшно не было. И так стыдно. Даже когда мама мне объяснила, что тут случилось из-за меня - я чуть не помер со стыда, но все равно не так. Тут было за что, а там не было - и от этого только хуже.
       - Да. - С ним, конечно, все это уже разобрали вдоль и поперек психологи... но синьора да Монтефельтро захочет услышать подробный рассказ. - Именно в этом дело. В том, что страшно, стыдно и хочется, чтобы было для чего-то. И почти невозможно удержаться и не соскользнуть в убеждение, что оно было для чего-то - или за что-то. Потом очень трудно выбираться и не всем удается без непоправимых травм. Поэтому и испугались. Ну и напоследок - когда ты стал все объяснять.
       Подросток слегка щурится, очень осторожно потирает шелушащийся нос. На носу и вокруг - желтые полосы йодной сетки. Отек уже сошел. Антонио похож на сильно исправленную версию отца, от матери у него разве что глубоко посаженные глаза.
       - Я же сразу сказал, что думаю, что это бред. Даже разобрал, из чего его составил.
       - Вот этого и испугались. Понимаешь, Антонио, сначала ты пошел за маньяком, потому что он сказал интересную тебе вещь - и никто другой не дал бы тебе обкатывать эту теорию здесь и сейчас. Нет, подожди. Потом ты из обрывков знаний соорудил другую теорию - очень бестолковую, надо сказать, с дырами, в которые пройдет паровоз - и из-за нее встал насмерть там, где ничего не нужно было защищать... но ведь ты этого не знал, и стоял бы, пока не умер. Они боятся давать тебе материалы по этим делам, потому что не знают, что ты придумаешь в следующий раз - и как далеко тебя это заведет.
       Мальчик вздыхает, склоняет голову на грудь, одновременно надувает и сжимает губы - и опять вздыхает.
       - Я их понимаю... - все эти мимика и пластика соответствуют попыткам посмотреть на ситуацию со стороны близких. Успешным попыткам. Согласия понимание не рождает, и это по-настоящему хорошо. После такого происшествия детеныш мог бы перестать доверять себе.
       - И что "особенно отец" - совершенно неудивительно. Он и так жалеет, что дал тебе материалы, из-за которых тебя едва не убили. - Точнее состояние этого отца описывать не стоит. Ему и так слишком подробно расписали, откуда у сына такие представления о допустимом по отношению к себе. - С электричеством не шутят, многим хватает трех-четырех ударов, чтобы заработать судорожный припадок со всеми последствиями.
       - Я не знал... - морщится Антонио, - вернее, не подумал.
       - Вот то-то и оно. Ты сочиняешь гипотезы буквально из воздуха - и сам в них веришь. Недолго, но веришь. До конца, с полной самоотдачей. И какое-то время забываешь про все, что с этой гипотезой не стыкуется - или мешает тебе действовать, как хочется. Раньше этого не замечали, потому что все, что ты делал, не выходило за границы ваших семейных странностей.
       Мальчик задумчиво дергает край пластыря на запястье, отрывает, потом начинает аккуратно соскребать с кожи остатки клея. Смотрит в себя. Уже не первый раз, конечно: у него было очень много времени, чтобы думать, и ни одной возможности сбежать в какую-нибудь новую идею. Очень грамотный уход, надо отдать должное местным медикам. Успокоительные средства, тщательно отобранные книги, разговоры со специалистами и с родителями - и куча времени, чтобы все это переваривать.
       - Ну-у... - задумчиво тянет он, - да. Правда. Я увлекаюсь и не ловлю, когда увлекаюсь, когда это еще выдумка, а когда уже... - еще более задумчивая пауза, - операционная система.
       - Да. И тебе нужно учиться с этим справляться. Они неправы в одном, - сеньор Эулалио, на сегодня - снова сеньор Эулалио, воспитатель террористов, улыбается. - Информации должно быть не меньше, а больше. В твоем случае. Потому что если бы ты успел разобраться, ты бы, во-первых, знал, с чем имеешь дело, во-вторых, не перепутал бы все на свете, и в-третьих, понял бы, что то, что с тобой произошло под конец - вовсе не бред. В отличие от начала.
       Антонио совершенно не удивлен. Выражение лица - точь-в-точь как у отца, обдумывающего очередную шутку в адрес ближних и дальних своих. Все достаточно очевидно - увидел, что окружающие шокированы его рассказом, экстраполировал, как должна выглядеть в данном случае нормальность, вдумчиво проанализировал свое видение - "собрал из прочитанного, из образов знакомых ему людей, из прочего, что носит в голове", - и выдал вслух, чтобы успокоить. Их и себя самого.
       - Но я и тогда думал, что бред... По крайней мере тот человек. И гавань. Гавань я видел на картинках. Почти такую, я потом посмотрел. И сирена в порту - это был телефон. Я его, наверное, слышал. И мне казалось, что я разговаривал - но в записи этого нет.
       Мальчик очень хочет, чтобы я его разубедил. Это прогресс.
       - Как этот телефон умудрился зазвонить - отдельная история, потому что Голдинг клянется, что, когда ты отключился, он уронил аппарат - и еще потом в шнуре запутался, пока вокруг тебя бегал. И вырвал провод из стены. Он потому и поверил, что у тебя все получилось. Когда звонит дважды поломанный телефон, это выглядит достаточно убедительно. Голдинг, конечно, к тому времени был уже в сумеречном состоянии, - уточняет Эулалио. - И легко мог ошибиться. Но еще он слышал тебя. Ту самую фразу, которая тебе приснилась и которую не зафиксировали средства наблюдения.
       - Ой... - складываются кружком еще почти по-детски пухлые губы. - А мне ничего не сказали!
       Действительно, не сказали. Потому что сам по себе рассказ мальчика - рассказ, адаптированный мальчиком к нормам окружающего мира, - ничего особо интересного в себе не нес. Галлюцинация на ЛСД, прекрасно осознаваемая Антонио галлюцинация, все хорошо и просто, психологам все коллеги позавидуют, не пациент, а сокровище. Все понимает. А потом господин Сфорца заполучил свеженький, бумажно-хрустящий, еще горячий после распечатки протокол допроса Голдинга. И, дочитав до рассказа о последнем часе перед штурмом, подавился чаем и задал сакраментальный вопрос "ЧТО ЭТО?!". Это было уже второе "что это?" в этом деле, автором первого числился Рикша, он же Одуванчик, анализировавший звук. Господин Сфорца пошел поинтересоваться у дуреющего от скуки в палате Максима, что именно там вытворял Амаргон - пары реплик на записи было недостаточно, - и попутно услышал про еще одну галлюцинацию: угасающие гудки в телефонной трубке. На этой стадии вовлеченные лица решительно заявили, что за сутки Мировой Совет ничего страшного сделать не успеет, если успеет - разберем, а вот тут черт ногу сломит, а зачем нам хромой черт?..
       Мистер Грин взял срочный отгул по семейным обстоятельствам - что в его положении выглядело несколько анекдотически, но, в конце концов, кто бы смог ему запретить - и теперь занимался вполне привычным для его ордена делом: спасал Князя Тьмы от сложного перелома.
       - Еще интересней то, что принадлежащая корпорации служба сотовой связи звонок твоего брата зафиксировала как действительный. А вот городская АТС - нет.
       - Это как?
       - Ну вообще-то местная система наземной связи - это ужас смертный. Они могли не засечь соединение по тысяче уважительных причин. А вот что вы с Голдингом не сговаривались о том, что рассказывать - это факт. Как факт и то, что он поднялся и собирался открыть дверь. Как то, что ты якобы сказал - а он услышал, но на записи этого нет.
       - Погодите, - машет рукой мальчик. - Так что получается, если телефон и правда был разбит, вся эта идея... и меня бы не?..
       Его бы не. Поскольку все это время у Голдинга был при себе пистолет, столь любимый в Винланде крупный калибр, и он признался, что уже планировал убийство и самоубийство. Не то чтобы его показаниям стоило верить на 100%... примерно на 95%. Поскольку творец сверхлюдей пришел к выводу, что если и в этот раз не получится, то и продолжать не стоит. Но оно получилось - вот, оказывается, надо было дойти до последней стадии отчаяния.
       Он тихо счастлив, Голдинг. Его не смущает, что его убьют, он не против - заслужил прошлыми ошибками. Он добился своего, совершил прорыв - пусть и не так, как думал. Он улыбается следователям - и очень обрадовался, когда ему сказали, что у Антонио все в порядке. И еще он уверен, что теперь исследования не бросят. Что корпорация пойдет дальше, обязательно. Ну как же иначе - результат-то налицо... корпорация, возможно, обе, не откажутся от такого шанса. И Антонио не откажется. Замечательный мальчик, это просто прекрасно, что они встретились. Чудо.
       - Что там произошло с телефоном - непонятно. А что с тобой - понятно.
       - Что? - Тянется за ответом, как к коробке с рождественским подарком - что там, ну что? Последние остатки детской непосредственности. В случае Антонио - можно сказать, следовые количества ее.
       - Скажи мне, Антонио, ты христианин?
       - Ну да, - приподнимает бровь, ловит иронию. - Я ромский католик.
       Тут почти все - ромские католики, за исключением синьоры Сфорца и Максима, а также Голдинга, но речь не о нем. Все. Включая Одуванчика и его группу. И что, спрашивается, делают все эти католики, видя вполне простую вещь? Придумывают длинные, путаные, сомнительные как бы научные объяснения. У одного звук в картинки переработался. У другого сотрясение мозга. У третьего внезапные видения от передозировки ЛСД...
       - Скажи пожалуйста, ромский католик, у нас с тобой общение святых прописано - или нет?
       Антонио вскидывает голову.
       - Я его сразу спросил, на всякий случай, святой он или нет... А он сказал, что он дурак.
       Выдохнуть, подавить неуместный сейчас смех.
       - Это не взаимоисключающие понятия, Антонио. Собственно... если просто посмотреть биографии известных нам святых - что ты вообще-то должен был делать - то утешиться можешь не только ты, но даже я. Если говорить о глупости. Вторая половина, та, что касается святости, конечно, куда менее утешительна.
       - Значит, все-таки святой? Настоящий? А кто? - сдвигает брови, вспоминает. - Я знаю Иоанна Кассиана Марсельского, Виктора Марсельского, Серена... - старательно перебирает в уме страницы святцев, почти слышно, как они шелестят.
       - Видишь ли... он дурак. Он при жизни как раз в общение святых не верил. Конфессия не та.
       Озадачивается на мгновение, потом ойкает, как человек, которому загадали "домашнее животное о четырех ногах, с хвостом и мяукает", а тот перебрал всю "Жизнь животных", помянул всю экзотическую фауну, но слово "кошка" не вспомнил.
       Очень красивый храм почти в центре современного Марселя. Времен Первой - Арелатской - Унии. Униатов практически не осталось, но храм стоит - и простоял, целым и невредимым, все полтораста лет арелатских религиозных войн. Может быть, потому что красивый. Может быть, потому что никто не хотел накликать молнию с неба или волну с моря.
       - А... э... - Это замечательное зрелище - Антонио, потерявший дар речи. - Ничего не понимаю.
       - Ну ты же не думаешь, что там, наверху, признают такие глупости, как деление на конфессии? В вопросе о святых, как показала практика, правы оказались мы. Что не значит, что мы не можем ошибаться где-нибудь еще.
       - Я же читал, - трясет головой белобрысый подросток. - Это же предпоследнее большое чудо. И его действительно казнили, все прави... - Вспоминает, еще и как. Следом, наверное, вспоминает архивы, в которых отец раскопал ему много "забавных заблуждений прошлого".
       Для старшего да Монтефельтро все это - обряды, колдовство, магия, религиозная рознь - именно нелепые и забавные глупости, заблуждения и предрассудки. Именно с аннотацией "посмотри, до каких крайностей людей доводило невежество", терциарий ордена и поделился архивными находками с сыном. Нет, это не преступление, конечно - к рукописям тех времен так относятся практически все. Эпоха суеверий и мракобесия... И лучше ей такой оставаться. В учебниках и прочих местах. Тщеславие - смертный грех, но альтернатива в данном случае еще неприятнее.
       - Все правильно. Одна из первых ласточек войны за веру. Офицеры королевской армии Арелата, католики и еретики-вильгельмиане под командованием Габриэля де Рэ. Обманом взяты в плен и казнены... по образу и подобию первоапостола Андрея. Нашими с тобой единоверцами. Исключительно гнусная история.
       - Да... осада Марселя, там потом чуть весь город не смыло. Если по современным объяснениям, то вулканические явления, а если по доминиканским рукописям - Господь разгневался на колдовство. А еще Габриэль сказал, что к нему тоже обращалась... обращался Сатана, - твердо заканчивает мальчик. - Про обряд, где должны быть предательство, жертва и проклятие, я тоже читал.
       - Читал, и спутал с "ромской рукописью" во что-то среднее. А вот что значит "тоже"? - Про это юный путаник ничего толком не говорил. Ограничивался явлением.
       - Ну... я видел. Или слышал. Там было что-то, и оно... хотело. Ну вообще. Меня. Голдинга. Просто того, чтобы позвали.
       - Да, конечно... Наверное, оно вообще внимательно следило за Голдингом. Такой источник бессмысленных мучений. Вдруг кто-нибудь услышит, обратится. Теперь понимаешь, почему Сообщество поступило так, как поступило?
       - А ведь в те времена всего этого было больше... везде.
       - Таких как Голдинг было, пожалуй, что и поменьше. Но и жизнь, и боль ценились дешевле.
       Антонио растягивается на кровати, достаточно осторожно - и все равно морщится, и все равно растягивается. Понятное дело, мелкие швы, ссадины и корки почти по всей спине. Стоик. Лисенка ему подарить - только жалко животное...
       Закладывает руки за голову, из широких рукавов голубой пижамы торчат острые локти. Смотрит в потолок, что-то напряженно обдумывает. Размышления по нему прекрасно заметны, а вот чувств, конечно, и недостает от природы, и выражать их он старательно учится.
       В палате "взрослый" дизайн, никаких игрушек и ярких цветов. Серо-голубой пластик, бежевый ковер на полу. На тумбочке в изножье постели еще недавно покоился телевизор, на пластике остались четыре вдавлины от ножек. Очень разумное решение, учитывая, что пресса еще не унялась и нескоро уймется. Хотя на нее уже наступили синьора да Монтефельтро и господин де Сандовал.
       - Значит, все обряды на самом деле работают. И из "ромской рукописи", и "порча земли", как в Содоме... и Марселе, и жертвоприношения Сатане. А если я решу это доказать - и смогу доказать? - испытующий хитрый взгляд.
       - Скорее всего, тебя примут за психически неуравновешенного человека. Тем более, что повод есть - такой травматический опыт... - изображает официальное сочувствие Эулалио. - Но это, на самом деле, мелочи. Куда важнее другое. Тебе хотелось бы еще раз встретиться с этим... явлением?
       - Ага. И лапы оторвать по самые уши. - Шутливая тут только форма. Намерение вполне яркое.
       - Увы нам. Это пока только у Михаила получилось. И то не окончательно.
       - Я, - говорит уже всерьез подросток, - все-таки хочу, чтобы никто не вляпывался так, как Голдинг и другие люди... и как я - тоже, конечно.
       Кто же этого не хочет? Даже покойный Эскалера был бы за. Дальше начинаются разногласия по методам.
       - Никто... это пока невозможно. Сам понимаешь, почему. Голдинг все-таки был безумен. Но за достаточно большую цену на такое пойдут и вменяемые люди. Все, что делаем мы - пытаемся удержать эту цену повыше.
       - Вы примете меня к себе? Я... важные тайны знаю, - смеется.
       - Давай поговорим об этом лет через восемь-десять. И ты же понимаешь, что я не самый лучший советчик в этой области.
       Фыркает. Смотрит, будто ему вдруг суют погремушку, перепутав с годовалым братом, сейчас скажет либо "ну конечно..." либо "да только с вами нормально и можно!".
       Нашел себе улучшенный вариант Голдинга - током не бьет, с ума на глазах не сходит...
       - Понимаешь, Антонио, я, в некотором смысле, ненастоящий. У меня никогда не было призвания. Только цель. А у тебя есть шанс получить много больше.
       - Да-а-а, - тянет, и превращается в нормального совершенно подростка со всеми прелестями, свойственными возрасту. - Хэрроу или Стаффорд, потом ССО, потом университет, бизнес-школа... вот и все мое много больше.
       - Да ну? - смеется Эулалио. Теперь можно. - Вылезешь отсюда, посмотри на свою семью повнимательней.
       - Извините, - смущается. - Я устал и глупости говорю. Я сейчас быстро устаю. Я знаю на самом деле...
       - Такие глупости время от времени стоит себе говорить. Чтобы не проснуться однажды в нежеланной колее. Но помнить - что это все-таки глупости.
       Мальчику пора отдыхать. Воспитателю террористов и экспериментаторов пора побеседовать с его матерью, которая ждет под дверью. Здесь же и отец - фиксирующую конструкцию ему с лица уже сняли, заменив повязкой. Говорить все еще не рекомендуется. Покидать палату - тем более, но ради такого случая синьор да Монтефельтро затребовал себе кресло. Психологи им наверняка все три раза сказали, но психологам они верят не до конца. Ему - поверят.
       - Нет, у него нет никакого "синдрома заложника". Он замечательно трезво оценивает ситуацию и собственный вклад в нее. - Вклад скромным не назовешь. Все, кроме несанкционированного избиения в финале, делалось с позволения Антонио и по его подсказке, и он отлично понимает, что его не завлекали обманом - но и быть объектом насилия не соглашался. - В остальном тоже все хорошо.
       - Что хорошо? - спрашивает синтезатор.
       - Отношение к себе. Представление о ситуации. Цели. Задачи. Вы зря не даете ему читать, после драки кулаками не машут. Но ему нужна среда. И воспитатели. То и другое - в опережающем формате. И, простите меня, этой средой не можете быть вы.
       - Он должен в середине года отправиться в школу-пансион... - говорит синьора да Монтефельтро. Кажется, ее не слишком привлекает эта идея. - Боюсь, что будет много веселее чем в лицее. Мне попросту жалко эту школу.
       "Хэрроу или Стаффорд, потом ССО, потом университет"...
       - Если это то, о чем я думаю, я бы категорически не советовал вам этого делать. Собственно, до разговора с Антонио я хотел порекомендовать один из наших коллегиумов, но теперь это тоже исключено. Он слишком заинтересовался тем, что вольно или невольно показал ему Голдинг. В сочетании с орденскими привычками делать из человека то, что он сам хочет получить - если цена хотя бы порогово приемлема - это ни к чему хорошему не приведет. На вашем месте, я бы оставил Антонио здесь. Вернее - в Мериде. Года на два. Как минимум.
       - Бедный господин де Сандовал, - пытается иронизировать синтезатор. - Нет, я не возражаю. Заведение для особо талантливых правонарушителей - это то, что нужно.
       - Да, большинство его подопечных все же покушалось на законы общества, а не на законы природы... но особой разницы нет - как говорили предки: все, что можно сформулировать, можно нарушить.
       - Вы можете что-то сказать обо всей этой мистике и выдумках? - спрашивает озабоченный отец. Супруга стоит за его спиной, опираясь на спинку каталки, и беззвучным жестом изображает что-то такое, что, воплотись оно в реальность, уложило бы синьора да Монтефельтро в больницу еще на несколько недель.
       К сожалению, господина Щербины в комнате нет и необходимые практические поправки внести некому.
       - Да. Могу. Он ничего не выдумал. Протоколам лучше остаться как есть - полиция и психологи в этом деле лишние. Но вам нужно знать - он ничего не выдумал. Очень многое перепутал, это правда. Но то, что он видел и слышал - почти все - многократно описывалось.
       - Многократно описывалось также, как наш с вами орден, - словарь программы-синтезатора не прибавляет в речь да Монтефельтро механистичности, он просто ее подчеркивает. - уничтожал объединения заговорщиков против законной власти в Толедо по обвинению в дьяволопоклонничестве и малефициуме. Несомненными признаками такового служили тайные сборища, клятвы, ритуалы...
       Что интересно, Антонио-старший до сих пор пытается как-нибудь задеть меня за живое. Кажется, он так и не простил мне, что я не стал сводить с ним счеты за то, что во время переворота он использовал меня "втемную". Удивительный человек - во всем его парламенте нет ни одной личности старше двадцати.
       - Совершенно верно. Но вам же преподавали источниковедение - не так ли? Сначала выясняем, что мог знать автор. Потом - какие интересы или группы интересов были вовлечены в дело. Потом - какие культурные параметры могли продиктовать или подсказать ту или иную реакцию... сухой остаток - это то, с чем можно работать.
       - Вы оба замечали когда-нибудь, что за пару минут образуете вечный двигатель? - вздыхает Паула. - Нет, наверное. Мистер Грин, я хочу получить ответ только на один вопрос: что в рассказе моего сына правда, а что - фантазии и бред?
       - Бред - его интерпретация тех данных, что собрал Голдинг, и попытка наложить методы Доктора Моро на "ромскую рукопись". Собственно... это сейчас главная проблема. У мальчика нет никакой защиты от такого рода идей. У него при столкновении с интересной ему мыслью отключается все, в том числе и инстинкт самосохранения. А вот все остальное - он видел, слышал и ощущал.
       Синьор да Монтефельтро кладет руки на клавиши... и молчит. Сам по себе, а не потому, что опасается, что устройство разобьют о его же голову. Жена опускает ладонь ему на плечо, другую подносит к губам.
       - Что ж, - говорит она после долгой паузы. - Остается только принять это как факт. Наш ребенок познакомился с чудесами, святыми и дьяволом не по проповедям и житиям, а на своем опыте. Это, конечно, трудно уложить в голове... но если сравнивать, то нам еще повезло.
       - Вообще-то, - вздыхает сеньор Эулалио, - это называется немного иначе.
      
       Максим Щербина, заместитель по внешней безопасности руководителя флорестийского филиала корпорации "Sforza С.В."
       21 декабря 1886 года, Флореста, Терранова
      
       - Я неправильно устроен, - говорит Максим зеркалу. - Моей любимой женщине нужна Королева Фей, куча неудобств и букет непойманных маньяков. Без этого она вспоминает, что у нее есть жизнь, пугается - и ей становится плохо. У нее совершенно расстроены нервы, она плюется ядом на сто шагов - и считает, что совместно проведенные ночи и бытовая телепатия - это не повод для знакомства. Да, и еще они с Паулой выпили у меня всю аптечку.
       Помимо этого, дорогой дневник, у меня никаких новостей, за исключением того, что я выяснил, что начальник отдела из меня - как из амфибрахия амфибия.
       Ах, да. У любимой женщины еще пара сотен научных работ и она соображает заметно быстрее меня. Что прекрасно - с моей точки зрения. С ее - едва ли.
       Впрочем, сейчас она спит, каким-то чудом ухитрившись занять всю кровать, что, учитывая ее категорическую неприязнь к спанью с краю, передвижениям сонного тела и необоснованным побудкам... Можно назначить это главной проблемой на ближайшие пять минут. Сесть на край, очень плавно вытеснить ближе к середине, медленно, постепенно. Не свалиться в процессе. Стянуть с тумбы книгу, настоящую, живую, бумажную книгу, с ума бы не сойти, причем - кромешную беллетристику. И очень медленно читать, вспоминая и осваивая заново навык чтения. Чтения, а не поглощения информации с параллельной сортировкой. Слова, аллитерационные ряды, образы, композиция... нет, не надо расчленять текст. Пусть просто будет, просто льется, как вода.
       "Это было самое прекрасное время, это было самое злосчастное время, - век мудрости, век безумия, дни веры, дни безверия, пора света, пора тьмы, весна надежд, стужа отчаяния, у нас было все впереди, у нас впереди ничего не было, мы то витали в небесах, то вдруг обрушивались в преисподнюю, - словом, время это было очень похоже на нынешнее, и самые горластые его представители уже и тогда требовали, чтобы о нем - будь то в хорошем или в дурном смысле - говорили не иначе, как в превосходной степени..."
       Он нырнул в историю, в слова, в музыку, не как в здешнее - как дома, где холоднее, где можно плыть в полную силу, долго - не перегреваться, не уставать. Он снова мог это делать - впервые за полтора года. Дорогой дневник, я в полном прогаре. И почему-то меня это не огорчает.
       Спасибо Карлу и всему, что было - я могу посмотреть на себя под новым углом, и совершенно безболезненно. Заодно и многие вещи делаются понятными. То самое, университетское - "прежде чем стремиться к власти, определи, на что ты ее употребишь, и подумай - нельзя ли добиться желаемого более простым путем". Кто-то курсом старше бросил походя, на каком-то семинаре. Тогда показалось очередной глупостью, очередной игрой в штурм моральных высот, парадоксом и вообще кривым внутри себя утверждением. Как это - более простым. Всегда лучше сидеть на трубе, чем у крана.
       Как забавно, что недостаточно услышать умную мысль - нужно, чтобы она упала во вспаханную почву. Иначе что в лоб, что по лбу - никакого толка. Я организовал отдел внешней безопасности. Я хорошо организовал отдел внешней безопасности и избавил Анольери от слишком обременительных для него задач. Я сделал это за месяц. И еще восемь месяцев - с перерывом на войну - я старательно мешал отделу расти и развиваться. Потому что доверял им всем только крайнюю рутину, оставляя себе все самое вкусное. Удивительно даже, что эти люди - и старые опытные специалисты, и молодые перспективные кадры, - не свергли меня к такой-то матери. Я бы на их месте устроил переворот даже не от отсутствия горизонтов, а от банальной скуки.
       Я не руководитель. Я настолько не люблю руководить, что даже не умею. Я могу сделать так, чтобы люди устроились, как им удобно - и решали из этого положения все положенные задачи, быстро и качественно, но мне скучно регулировать этот процесс. Тут нужен другой человек. Может быть, и я подойду... лет через пять-десять. Может быть, мне к тому времени станут достаточно интересны процессы не только внутри систем, но и внутри людей. Но не сейчас.
       Мне не нужна власть внутри корпорации. Мне нужна власть вне корпорации. Много власти. Чтобы привести в порядок полицейское управление. Это уже задача не на месяц. Аболс - хороший специалист. Если у него так трамвай везти не хочет, значит, проблема - системная. И ее еще нужно найти. И, вероятно, не одну.
       В каком-то смысле мне повезло. Объектов наладки в этой стране достаточно. И континент на ней не кончается.
       За это открытие в области себя нужно поблагодарить Кейс, за случайную реплику - "я не начальник, я рейнджер, а нянчить два десятка человек, чтобы всем было хорошо - увольте, они у меня дойдут до такой шизы, что твой Карл еще будет эталоном нормальности. Опять же, если работаешь сам, ни с кем не делишься лаврушкой...". Высказывание неприятно резануло - как это, оказаться в вакууме, вне структуры, вне опоры, не иметь гарантий, защиты, места... ничего не иметь в промежутках между проектами? От контракта до контракта кондотьеры пропивают жалованье? Бр-р... это как?
       Мысль, тем не менее, завелась, поселилась в извилинах и не хотела уходить. Неплохо бы заняться полицией. Неплохо бы заняться вопросами контрабанды. Неплохо бы довести до ума городскую систему оповещений. Неплохо бы наконец устроить местным властям сеанс профилактики. Куча дел, куча проектов, которыми надо заниматься не так уж долго, но плотно, по уши. Как недавняя ловля Моро.
       За трое суток мысль развилась в полноценное, доношенное, орущее во всю глотку "хочу!".
       Теперь осталось познакомить с этим хотением руководство... и посмотреть, что будет. В диапазоне от "пока не подготовишь нормального преемника, с палубы ни ногой", до "ну наконец-то до тебя дошло" - или все, взятое вместе.
       Руководство, оно доброе. И второй раз тыкать носом в уже признанную ошибку не станет. Смешно. Две недели назад эта мысль вызвала бы острую тоску и чувство собственной бесполезности. Год назад... не будем о страшном. Если так пойдет дальше, годам к восьмидесяти меня будет не отличить от человека
       И даже если я ошибаюсь в очередной раз, если это "хочу!" - столь же осмысленное и обоснованное желание, как предыдущее "хочу отдел!", если специалиста по решению проблем из меня не выйдет, то это тоже не страшно. На худой конец, место спасателя на пляже корпорации мне всегда выделят. Море, чайки, песок, книги... это тоже образ жизни. Но с ним лучше подождать до пенсии.
       Любимая женщина во сне вцепляется в руку, словно кошка в слишком тонкую ветку дерева, всей собой. Проснется, осознает и первым делом отползет подальше к стенке: заберите, нам ваших конечностей не надо.
       Нам вообще ничего не надо, мы самодостаточны, мы ни в ком не нуждаемся, и до сих пор застряли в здании корпорации, потому что тут Моро... а когда Моро перевели в городскую тюрьму - потому что тут материалы дела и материалы эти тянут на книгу. А еще мы консультируем специалистов. А на работу к подлецам и эксплуататорам мы не пойдем ни за что. Никогда. Ни при каких обстоятельствах.
       Что ж, если все-таки не пойдет - чем черт ни шутит, - я начну реформы с Управления полиции Флориды. Это будут очень серьезные реформы. Докторо-камински-центрические.
       Подлец и эксплуататор только посмеивается и советует вырабатывать привычку к комфорту. Медленно, неспешно, методично. Фурии и гарпии вообще тяжело приручаются, это видовая особенность.
       Франческо должен знать, в конце концов, он на такой женат. Хотя это большой вопрос, кто у них там кого приручил - и чем и как прикармливал. А тут - с первого часа все так и пошло: шаг вперед, шаг назад, во сне - за руку, наяву в дальний угол, "ничего себе не выдумывай, я просто не могу спать одна в незнакомом месте", и, конечно же, логово за рабочей комнатой - тоже незнакомое место, и еще четыре сотни объяснений и оправданий в духе "я тебя знать не знаю, уйди, и руку на плечо положи, а то опять эта крыса со шприцом...". Заведующий отделением ничего против не имеет - уловил пациентку на амбулаторное лечение, а в обмен делает вид, что не замечает ее присутствия все остальное время.
       Почти все, с перерывами на походы за новостями и работу по делу - с первого утра: проснуться много раньше положенного больничного времени, судя по тишине, отсутствию суеты и беготни снаружи - с невесть откуда взявшимся ощущением, что все очень хорошо и правильно, мозаика сложилась, детали головоломки пригнаны друг к другу, доски корабля без единого гвоздя соединены так, что не расцепишь. Удивиться, озадачиться, потом открыть глаза и обнаружить, в чью макушку ты уткнулся носом, и больше не удивляться...
       Чудо дремлет, сидя в кресле у кровати, положив голову на матрас, скрестив запястья под подбородком. Поза "смерть позвоночнику". На правой руке, на запястье - пластиковый щиток над повязкой. Под взглядом немедленно открывает сонные глаза.
       - Что это? - и чем же таким интересным накачали-то? Узнать бы. Голова свежая, легкая и пустая, тугой воздушный шарик между крышкой черепа и мозгом сдули и аккуратно вытащили...
       - Капибара оказалась тяжеловата... растянула.
       - Ты его...
       - Я его об стенку.
       - Ох, черт, его же нельзя... извини, что не предупредил, это я виноват.
       Упирается в ладонь подбородком. Смотрит мрачнее вчерашнего - или еще сегодняшнего? - врача, который на вопрос "Как Антонио?", самый первый вопрос, раскрыл пасть и рявкнул "Много лучше вас!". Наверное, напугать хотел.
       - Мне уже все объяснили. Не волнуйся, обошлось. Скажи мне, твоя настоящая фамилия - Сатана?
       - Гхм... вроде нет, а что? - И не фамилия, а профессия, если на то пошло. Или призвание. Или отношение к жизни.
       - Ну если тебе верить, то в каждом дерьме, которое случается, виноват именно ты. Ты лучше скажи мне, как довести всю эту компанию до отношения "чем бы ни тешился, лишь бы не вешался"? А то даже завидно как-то.
       - Лучше не надо. - Угораздило же свалиться раньше, чем можно, всего-то полчаса не дотянул, а теперь же начнется... а судя по обмолвкам, уже началось. - Зачем ты тут так спала?
       - Я вообще не собиралась сюда приходить! - выпрямляется, осторожно поводит затекшими плечами, вздыхает. - Меня просто наперебой убеждали, что ты будешь рад меня видеть, когда проснешься. С этими дамами спорить...
       Ну вот, заклевали. Из лучших побуждений.
       - Кейс... - говорит он.
       - В тебе около центнера, - отвечает она, - по прикидкам. А я руку растянула. Если ты сейчас что-нибудь скажешь, я и вторую растяну. Спи...
       Кто будет спорить с такими аргументами?
       Осторожный стук в дверь. Это не персонал - персонал слышно шагов за десять. И ведь не скажешь, что в палате никого нет дома. Значит, потом будет скандал. А может быть и сразу. Зато зрелище...
       - Войдите.
       Женщина на постели распахивает глаза - как пушечные порты.
       Человек в дверях - невысокий, темноволосый, невыразительное, незапоминающееся лицо, точные сухие движения - чуть наклоняет голову к плечу.
       - Добрый день, Максим. Приятно познакомиться, доктор Камински, меня зовут...
       - Редко и как правило матерно.
       - Так оно и есть.
       Укреплять людей в их заблуждениях - непедагогично. Часто зовут, часто... и много чаще зовут, чем дозываются, а что касается "матерно" - ну, в некотором роде. "У нас тут!.." - далее подставить нужное слово на распространенных внутри корпорации наречиях и жаргонах, а обсценная лексика имеет свойство взаимопроникновения и нивелирования: ты приходишь на рабочее место, зная десяток грубых слов на трех неродных языках, и через год заворачиваешь такой интернационал, что по метисам не угадать ни расы, ни принадлежности.
       На этот раз "у нас тут!" получилось слишком большим, чтобы разбирать по дальней связи. Хоть, право, раз в квартал по ЧП имитируй, потому что иначе не дозовешься.
       - Я вам за всем этим спасибо забыл сказать, - говорит Максим, вставая. - За совет. Если бы не он, я бы еще наверное до середины следующего дня пилил версию "похищение" - это в лучшем случае.
       Затаившаяся на кровати сердитая кошка переводит взгляд с одного на другого. Переваривает информацию. Да, я же так и не рассказал ей, как именно дошел до своей версии.
       - Не за что. Мне очень жаль, что я не смог предложить ничего более существенного. Но я пришел не просто так, - улыбается скорпион. - Мне нужна ваша помощь. Вы - героически пострадавший спасатель, вам сейчас трудно возражать. Нужно, чтобы кто-то уговорил госпожу Сфорца отказаться от очень дорогой ее сердцу идеи.
       - Какой?
       - Повесить над камином голову компаньеро Амаргона, в обрамлении из местной растительности.
       - Боюсь, что я еще не выплатил прошлый кредит... - Учитывая обстоятельства получения кредита, учитывая, как именно и обо что пострадал героический спасатель, и почему, второй раз брать деньги за ту же рыбу - это уже перебор. - Но госпоже Сфорца можно еще раз и внятно объяснить, какую пользу уже принес этот компаньеро - и какую еще принесет.
       - Польза ее в настоящий момент не интересует. - Вежливый человек скорпион рушится в кресло, позволяя временному хозяину палаты опуститься на кровать. - Ее интересует голова. Желательно - хорошо выделанная. В натуральную величину.
       Отчасти это понятно. У Одуванчика зуб на Мировой Совет... а у представителя Совета во Флоресте - зуб на Одуванчика, потому что крови он у нее попил больше, чем все остальные, вместе взятые.
       - Попросите Паулу, она все-таки помнит, что Амаргон нашел Антонио первым. У нее приоритет на эту голову, особенно в плане права убежища.
       - Королевство Неаполитанское какое-то, - доносится мрачное ворчание из-за спины Максима. Судьба его и жизнь перебралась туда, прячется. Приятно. То есть, никуда не годится, но все-таки... - Головы! Вы еще скальпы начните собирать.
       - Скальп не производит нужного впечатления, - задумчиво отвечает из кресла председатель антикризисного комитета. - Тем более, что его можно снять, не нанося особого ущерба.
       Его самого, в свое время господин Сфорца затребовал целиком. С головой на плечах. В зверинец.
       Через пару недель господин Сфорца едва ли не переселился в этот зверинец сам, а комната, она же камера, с надписью "Здесь водятся скорпионы" начала обретать статус центра и оси вращения главного здания корпорации. С головами и скальпами как-то надежнее. Стоят себе на полке или висят над камином, молчат, ничего не хотят, знай себе - стирай пыль метелочкой. Или лед меняй в холодильнике...
       Кейс пытается провести ревизию себя - и не привлечь при этом внимания. Получается, конечно, хаос движений от волос к воротнику и обратно - и никакой официальной ноты в полудомашний костюм все равно внести нельзя. Быть мне убиенным во цвете лет... но зато офисным пингвином дальше дразнить не будут.
       - А что он такого натворил, этот ваш Амаргон?
       - У него, - жизнерадостно объясняет Эулалио, - идея фикс. Что Терранова уже лет двести как разобралась бы со своими внутренними проблемами, если бы каждый раз в критический момент сюда не влезали доброхоты из Старого Света, одержимые желанием сделать как лучше. Причем, как правило, весьма разнообразные доброхоты, с взаимоисключающими "как лучше". Дальше следовала катастрофа. Главная сложность с этой идеей фикс заключается в том, что в описательном смысле она совершенно корректна. Последние два обвала были порождены именно вмешательством извне. Ну а теперь представьте себе, какие выводы сделает из такой посылки... если не ошибаюсь, тогда еще семнадцатилетний молодой человек из Сан-Хуана. Не знаю, доктор Камински, насколько вы в курсе того, что у нас творилось на юге, но Сан-Хуану особенно не повезло - город промышленный и его утюжили трижды. Сначала господа генералы, потом войска МС.
       - А! - говорит Кейс. Выпрямляется, подбирает ноги. Только что лежала, вжимаясь в кровать, теперь сидит - и дела ей нет до внешности. А было бы о чем беспокоиться; ладно, 130-й сонет Шекспира я ей напомню, когда меня будут убивать за неожиданный визит и полную к нему неготовность. И, вероятно, меня убьют второй раз. - Тот мальчик с дурацкими советами... какие семнадцать, что вы? Да я представляю, что тут творилось, разузнала перед тем, как переезжать. Ваш Одуванчик просто не может посмотреть на происходящее снаружи. Да, наверное, влезая, когда у больного начинается кризис, со стороны кажешься злым отравителем...
       - И примерно в трети случаев им являешься... - кивает Эулалио. - Винландская рулетка с двумя револьверами. Вмешательство - невмешательство. Как при нейрохирургии. Пациент может умереть от опухоли, а может от операции или от последствий операции. На это очень трудно смотреть снаружи, если лежишь на столе - и если тебя не спрашивают, оперировать или нет. А ему сейчас... двадцать три, если не ошибаюсь. Начал в четырнадцать.
       И почему-то кажется, что половина слов не о том и что говорящий где-то внутри себя давится хохотом. Ну да, да, такая у меня вышла личная жизнь, чего уж там. И степень, до которой я горжусь и радуюсь, что она такая - да, зашкаливает, да, до неприличия. Да, меня попросту раздувает от зависти самому себе, как рыбу-пугало. Еще бы господину скорпиону не смеяться, он в курсе того, что я думал обо всем этом раньше.
       Весь рестийский филиал в курсе, в общем-то. И теперь этот филиал в меру тактичности и бестактности выражает свои впечатления. Кто про себя, а кто вслух.
       Чем бы ни тешились, лишь бы любимая женщина не переживала.
       А она переживает уже потому, что ее вообще упоминают в разговорах. Вдвойне - потому что за спиной. Втройне - потому что в связке со мной. В каком контексте - уже не так важно, хотя некоторые контексты сами по себе достойны помещения в музей, под стекло.
       Нужно будет найти того, кто выдумал, будто я наконец откопал себе в личное пользование Франческо Сфорца нужного пола, и вежливо предупредить. Потому что когда его найдет Кейс, она его убьет.
       Пожалуй, переплюнуть эту версию может только теория, по которой я откопал себе в пользование мистера Грина-и-так-далее нужного пола и статуса. Кто-нибудь несомненно додумается. Но вот его вряд ли убьют. Наш домашний скорпион нашей домашней черношеей кобре, кажется, нравится. И не в виде блюда, что удивительно.
       - Вы знаете, что тут, во Флориде, было? Как местная полиция, которая в бедных кварталах уже откровенно работала на местный криминалитет, вплоть до того, что начальник участка - правая рука босса, и вот эта полиция держала кварталы против всех. Против этого, как его, Пелаэса - или другого такого же урода... и против Совета, который их отсюда выбивал. Половина тех полицейских до сих пор служит в Управлении - и это, пожалуй, лучшие из всех. Только при виде взяток теряют волю, - усмехается Кейс.
       Очередное напоминание, что управлением нужно заняться - и поскорее. И очень здорово наблюдать, как эти двое ходят вокруг друг друга, шевелят вибриссами - или что там у кого, выясняют, что перед ними: добыча, враг, партнер - все вместе?
       - Да, вполне конструктивная реакция, - соглашается Эулалио. - Не очень приятная, но нормальная, жизнеспособная. А по меркам Старого Света, по официальным меркам, конечно, коррупционер - это вещь куда более страшная, нежели политик противных тебе убеждений, не так ли?
       За плечом фыркают.
       - Они лет триста не видели политиков противных убеждений через прицел, со стороны дула. Так что страшнее взяточника зверя в нашем лесу нет. А если еще точнее, - женщина придвигается поближе к собеседнику. Сантиметров на десять. - Нет ничего страшнее коррупционера на уровне рядового полиции и члена вспомогательного отряда радикальной группировки умеренного крыла оппозиции. Потому что на высших уровнях можно лоббировать, взрывать и расстреливать.
       - Привилегия высших классов - рисковать жизнью за интересы и убеждения. Res publica альбийского или литвинского образца, не так ли, доктор Камински? Неофициальная, необъявленная, но тем не менее. Воюющие, молящиеся и работающие. Только место Церкви в социальной системе заняла та часть науки, что двигает промышленные революции. И сфера поддержки, конечно. Мы как-то говорили об этом с господином Сфорца.
       Говорили. Было дело. И один из собеседников, тот, что устроился в кресле, считал, что стоит у стенки. Впрочем, большая часть аудитории разделяла это мнение.
       Сейчас он, кажется, более чем доволен своей работой, своей жизнью. То, что раньше торчало осколками стекла, давно сгладилось, и все же не ушло до конца. Вслушиваешься, вглядываешься - тогда чувствуешь застарелое, почти привычное, нытье на стыке затылочной кости и атланта, словно песка в шарнир бросили. Но не то, что год назад, не сравнить просто. Это живой человек с осколками старой войны, засевшими в нем, а не вежливый ходячий покойник.
       - От наступления подобной республики на здешние реалии местные пытаются свернуться в бронированный шар и отстреливаться на 360 градусов. Знаете, почему? Наше сословие воюющих ни черта не знает о том, чего хочет. Все это вмешательство начинается как "жалко котеночка" и заканчивается "ничего себе выросла скотина, а ну пошла вон!" - или "давайте ее срочно кастрируем, вдруг поможет". Мы, из своего благополучного Старого Света, хотим, чтобы люди не убивали друг друга и не ели, буквально, как здесь было в осаду. И ни черта не представляем о том, почему они убивают и едят. Совет видит "горячую точку" на глобусе - и давай ее тушить.
       - И чрезвычайно обижается... вернее, точней будет сказать, обижался, когда его мероприятия - все, включая вещи полезные, встречают тем самым огнем на 360 под лозунгом "дайте нам уже как-нибудь самим разобраться". Вот, возвращаясь к моей просьбе, компаньеро Амаргон и решил, что главное - выжить отсюда доброхотов. Корпорации его беспокоили куда меньше. С теми, кто ищет конкретной выгоды, в его представлении, легче договориться.
       - Вы можете повлиять на позицию Джастины как официальное лицо, - напоминает Максим. - Это будет проще и надежнее. Она, в конце концов, чрезвычайный посол доброхотов. И сейчас все-таки не время вспоминать прошлые претензии.
       Любимая женщина уже переползла на внешний край кровати и даже свесила вниз босые ноги. Разглядывает гостя, обнюхивает, ощупывает взглядом. Почти не пытается поддеть.
       - А вы из Винланда, - говорит. - И долго преподавали. Где-нибудь в Онтарио или Манитобе, так?
       - Где-нибудь, - кивает Эулалио. Слегка разводит руками, извиняясь: мол, сами понимаете, мое прошлое принадлежит не мне. - Мое официальное лицо - это стратегический резерв командования. Потому что если все пойдет так, как мы хотим, именно госпоже Сфорца и придется с ним работать.
       - Пусть обмениваются любезностями через решетку, пока фонтаны не иссякнут, - советует Кейс. - Это иногда помогает. Хотя это все, конечно, совершенно не мое дело.
       - "Господин Лим, проблема в том, что моя жена хочет оторвать вам голову - не позволите ли вы ей попробовать..." Кстати, с вероятностью помогло бы.
       - Кстати, где сейчас этот герой экстремальной журналистики? - спрашивает Максим.
       - Неизвестно. Он, представьте, позвонил Васкесу с городской АТС, непосредственно с АТС, я имею в виду, с девятки - и сказал, что у "Сфорца С.В." есть неделя, пока он решает, какую именно пластическую операцию делать.
       - Не надо операцию... такой коллекционный нос нельзя трогать. А реакция, пожалуй, неадекватная до истерической. Ему сейчас надо стричь купоны и приходить торговаться в ореоле славы героя-спасителя. Да и без ореола он может откусить больше, чем прожует. У нас же новая блажь - семимильными шагами к признанию за Флорестой права на самоопределение.
       - Вы забыли про его коллег по Бригадам. И про людей под ним. Далеко не все там будут в восторге от происшедшего. Не меньше половины. А во второй половине не меньше трети придет в восторг по неправильным причинам. Так что рисковать имеет смысл только за что-то очень весомое. Наш Одуванчик хочет быть невестой, а не женихом.
       - Мусульманской невестой он хочет быть. Так пусть уже заявит, какой свадебный подарок хочет. Вряд ли ему откажут. - Очень сильно вряд ли. Разве что запрос будет уж запредельно фееричен.
       - Пусть попросит голову господина Сфорца - и я на нем женюсь, - говорит Кейс.
       - Я против, - говорит Эулалио.
       Максим думает и кивает:
       - Я тоже. Даже дважды.
       - Кстати, о господине Сфорца, пока он еще жив. Он в весьма резких выражениях посоветовал мне заняться вашим учебным заведением и порядками в нем, - председатель антикризисного комитета закладывает руки за голову. - Я намереваюсь с удовольствием последовать этому совету. И хотел бы использовать ваш случай как казус белли.
       Это когда-нибудь кончится? Кончится ли это когда-нибудь, или мне уже застрелиться все-таки? Кто-нибудь способен услышать мое мнение и обратить внимание на мое отношение к учебному заведению - или они никого не волнуют?..
       - Ну и с каких пор от казуса белли требуется разрешение?
       Кейс поджимает ноги, берет себя за пятку и так замирает, прислонившись к спинке кровати. Пытается видеть сразу двоих. И еще удивлена. Кажется, прозвучало слишком резко.
       - Видите ли, я знаю, что у вас лично к университету претензий нет. Наоборот, когда мы разговаривали с вами в последний раз, вы были им вполне признательны за то, что они вас всего лишь выпустили с волчьим билетом, а не убили, как должны были. Но я понадеялся на то, что последний инцидент все-таки заставил вас задуматься.
       Несомненно, заставил. И был один интересный разговор, после которого чертовски хочется запустить руки в базы данных университета, посмотреть, что там за чудеса в личном деле. Защищены они, наверное, так себе, а у нас есть Королева - так что можно заняться. И раньше можно было, что мешало-то? Наверное, полное отсутствие любопытства по этому поводу. Все казалось совершенно ясным. Теперь, конечно, у меня есть вопросы. За что они меня перевели - по-прежнему понятно, структурам Совета деятели вроде меня не нужны, но почему не выгнали, как положено?
       - Я думаю, что у Карла, в отличие от меня, есть претензии - и вполне обоснованные. Я их поддержу.- Еще как поддержу. Это просто свинство, то как с ним обошлись. И опасное свинство. Я, конечно, тоже дурак...
       - Я думаю, увы, - разводит руками Эулалио, - что претензии Карла причиной реструктуризации не сделаешь... да, прозевали человека с неподходящим психологическим профилем. Серьезная ошибка. Но именно этот профиль, сами знаете, чрезвычайно адаптивен. Собственно, и мы могли еще долго не узнать о том, что Векшё сначала неправильно распределили, а потом покалечили, если бы его так качественно не заклинило на вас лично. Им будет чем оправдываться.
       - А в моем случае? - Эулалио знает, готов спорить на что угодно. Знает, в чем дело, но скажет же только в обмен на согласие. С другой стороны, все тайное становится явным. Если он узнал, то и я могу узнать.
       - А в вашем случае к небесам и инспекторам вопиет все. Сначала вам поставили неправильный диагноз - нет, вовсе не тот, вас занесли в шизоиды, в степени, не допускающей работы в сфере безопасности. Потом вас с этим диагнозом не отчислили... по протекции. Человеку, оказавшему вам такую своеобразную протекцию, вы недавно сломали челюсть. Потом вам в воспитательных целях поставили уже известный вам диагноз. Причем, позаботились его разгласить на весь филиал. Продолжать?
       Что? Кто? Зачем? Допустим, для меня теперь не секрет, насколько внимательно корпорации мониторят все четыре филиала. Выпускников мало, тех, кого стоит переманивать из-под носа у Совета - еще меньше, и подходящих стоит отлеживать где-то со второго курса. Деятельностью университета так или иначе интересуются два десятка комиссий и комитетов, и синьор да Монтефельтро числится в половине из них, и, конечно, имеет возможность влиять на кадровую политику. Как и многие другие.
       Далее, на собеседование сюда меня приглашал Анольери, а на тесной дружбе с да Монтефельтро я его поймал еще после войны... поймал и тут же получил по рукам от Франческо; конечно, все это технически возможно. Но зачем?.. Ах да, синьор наш айсберг когда-то говорил, что ему нужны были люди определенного склада для той многоходовки с революцией. Хотя вряд ли даже он ожидал, что я сделаю карьеру так быстро.
       - Да, будьте любезны.
       - Хочу заметить, что за второй диагноз и его использование синьор да Монтефельтро ответственности не несет. Это развитие событий повергло его в слегка нецензурное недоумение. Если совсем кратко, следующие полтора года у вас уже сознательно формировали представление о вашей человеческой непригодности - поскольку это был единственный доступный им способ контролировать ваше поведение и добиться от вас хотя бы частичного добровольного подчинения авторитетам.
       А что им, спрашивается, оставалось делать? Только объяснить мне, что себе я верить не могу - и ведь правильно - и что я должен найти себе компас. Да я и с этим знанием черт его сколько дров наломал...
       - И не ошибались касательно непригодности. Вы меня видели уже здесь, после трех лет работы. Если бы не Франческо... - А если бы не господин да Монтефельтро, я бы и вообще не смог сюда попасть. Потому что много званых, да мало призванных.
       Место было на несколько ступеней выше, чем я мог бы ожидать, будь у меня даже идеальные рекомендации и характеристики. Черт, я дважды ему обязан - так, что не расплатиться, и я же его... из-за полной ерунды...
       - Я вас видел. Вы все эти три года лезли из кожи вон, осваивая те стороны профессии, которым не учили в университете. Вы нашли себе внешнюю совесть. И в первый месяц нашего знакомства вы не "забыли" свой пистолет в моем кабинете - из сострадания - только из уважения уже к моим профессиональным качествам. Я вас видел. И уже тогда считал ваших кураторов бездарями. У меня еще не было оснований считать их негодяями.
       Стены палаты дернулись, как поезд на перроне, и куда-то поехали под ритмичный стук невидимых колес.
       - Мистер Грин, я вас разочарую - и, видимо, отдавлю ваше мнение о своих качествах... но тогда, в первые недели, я не сделал этого сам и своими руками только потому, что это огорчило бы Франческо. Его желания я на тот момент ценил выше. И в моем сострадании девяносто девять процентов эгоизма. Вы знаете, почему.
       Кейс от изумления молчит - это зрелище, само по себе достойное внимания. Меня несет. Несет меня лиса за темные леса, за высокие горы в глубокие норы. Я что-то не то хотел сказать, наверное? Что-нибудь простое - вежливое - "вы ошибаетесь", например. Но очень трудно сразу и держать себя на месте, и держать язык за зубами.
       Человек в кресле рассмеялся.
       - Вы меня не разочаруете. Я знаю, что вы думаете о себе. Я знаю, почему. Но не пора ли вам проснуться? Вы видели то, чем вас назвали.
       - Мистер Грин, - говорит Кейс, из мраморной статуи превращаясь в живое, сердитое и энергичное существо. - Поздравляю вас, вы дурак. Положите самоидентификацию этого чучела, где лежит, и не выбивайте у него почву из-под ног. Чем больше вы будете усердствовать, тем сильнее он будет за нее цепляться.
       - Ее все равно уже там нет, не менее года... но считайте, что положил.
       - Сама отсохнет, когда время настанет. Инженеры душ человеческих... - ворчит любимая женщина. - А тебе, чудовище среди чучел, я все объясню на пальцах. Твой университет - тупая мясорубка. Там калечат людей. Ты помнишь, что говорил твой Карл? Про себя свернул и все прочее? Тебе его не жалко? Тебе других таких же не жалко? Воспитуемых в таком же идиотском духе? Если у тебя есть совесть, хоть внешняя, хоть наружная, то сделай уже то, о чем тебя просят.
       - Но почему я? Меня-то никто не покалечил. Наоборот. - Ну как она, как они все не могут понять? Я им обязан. Я, в отличие от остальных, не имею никакого права...
       - Потому что по ним не видно, пока они не срываются с нарезки. А срыв можно - каждый раз - объяснить сотней тысяч иных причин. А твой случай, он в бумагах отражен. И там злоупотребление на злоупотреблении. Ты хоть понимаешь, что нельзя ни фальшивые диагнозы вешать, ни разглашать их? Ни по протекции, ни без протекции! Тебе нравится история Голдинга? А в вашей шарашке делают то же самое! То же самое, дятел!
       - Но... - Она, черт возьми, права. Если перестать клиниться на себе и мерить все по себе - она права. Сам воспитательный принцип ни к черту не годится. Если бы так поступили с кем-то еще - да я бы их с лица земли снес, хуже чем Личфилда, и считал бы, что все в порядке. Личфилд, в конце концов, был всего лишь вредным хамом и самодуром, а не вивисектором...
       - Не хочешь навести порядок в хлеву просто так? Сделай подарок. Мне. Лично мне. Сфорца у тебя, говорят, чью-то голову потребовал? Вот я хочу твой университет.
       - Как благочестивая мусульманская невеста?
       - Вроде того...
       - Мистер Грин! Будьте, пожалуйста, свидетелем. Она согласилась и потребовала подарок.
       На лице любимой женщины - смесь раздражения, смертного ужаса... и еще чего-то.
       - Зафиксировано по просьбе сторон, - говорит мистер Грин. - Большое спасибо, доктор.
      
       Деметрио Лим, Бригадир-3
       22 декабря 1886 года, Флореста, Терранова
      
       Встречу, конечно, снимают, и не с одного ракурса, но хорошо, что ее снимают не для прессы. Внутренние архивы переживут, а вот газеты и телевидение долго обсасывали бы вопрос, отчего лицо одной из сторон украшено таким ярким фонарем и немножко поцарапано. Отчего, отчего - да просто так. Небольшое осложнение в ходе урегулирования разногласий и взаимных противоречий с представительницей Мирового Совета. Правда, небольшое. Всего-то на четверть лица. Зато даме полегчало, можно сказать, ее попустило. Деметрио тоже понравилось. Не то чтобы все претензии к Совету и его вездесущим, везде сующим свои лапы представителям пропали, но нарыв прорвался. По крайней мере с бывшей госпожой Фиц-Джеральд стало можно разговаривать без желания прокусить горло. До нее даже, кажется, что-то дошло. Особенно то, почему Деметрио "методично пакостил все эти годы". И что в сущности - не ей, но структуре, к которой она сама относится без энтузиазма, особенно, в последнее время. На ублюдочности, несвоевременности и неактуальности программы планирования семьи они даже сошлись. Практически спелись.
       - Я им... я им пишу, что в стране просто вымерла система родовспоможения, кроме пары крупных городов - ее просто нет, а они мне шлют контейнеры красивеньких плакатов по планированию и не дают денег на открытие акушерских курсов! Да чтоб этими плакатами они себе обклеили спальни вместо обоев!... - бурлила рыжая бестия. Деметрио помнил эти плакаты, разработанные, наверное, для Индии или Юго-Восточной Азии. Слова "демографический провал" ничего не говорили Мировому Совету.
       Но фонарь под глазом все-таки поставила. Ладно, это - очень дешевая цена за примирение. Тем более, что за 75% провалившихся акций Совета во Флоресте отвечал все-таки лично Бригадир-3, а проваливалась каждая четвертая, не меньше. Хотя насчет прививок полиомиелита она неправа. Ну да, вытряхнули врачей из вертолета, напугали до желания убраться подальше, но так ведь облетели весь маршрут - и вакцину эту хранили по правилам, и врача настоящего нашли. Местного...
       Потом она почувствует неловкость - и это тоже полезно. Будет полезно, некоторое время.
       Господин Сфорца - это другое дело. И любимый рычаг на него не подействует. Значит, будем словами. Слова он должен понимать. Тем более, что тут есть кому перевести.
       Кое-кого из коллег и, будем честны, подчиненных Деметрио Лима нельзя было бы пускать на эту встречу вовсе не из-за сеньора Сфорца. А из-за сеньора переводчика, бывшего провинциала Флоресты, а ныне - председателя антикризисного комитета. Сам Деметрио, ни как Амаргон, ни как Лим претензий не имел. Иезуит решал свою задачу, вполне достойную задачу, имевшимися у него средствами. Вольно было дураку Эскалере становиться дровами в чужой жаровне.
       И нельзя сказать, что его не предупреждали.
       Господин Сфорца прибыл почти что без свиты. Если вычесть переводчика и представительницу, останется вездесущий Кузнечик. Интересно, куда они дели господина удава? Впрямь, что ли, болеть изволит? Или лишился милости за промах с камерой? Надо было уточнить, а сейчас поздно. Что удивительно, у Васкеса такой вид, будто его ведут за ухо, связанным, как раба в подарок. Хотя шествует он своим ходом и на шаг позади Сфорца.
       Сфорца среди своих с подачи бывшего провинциала называют феодалом. Неплохая замена официальному "господин руководитель флорестийского филиала, наследственный председатель совета директоров корпорации и глава оккупационного режима". Смотрит на нейтральную территорию, на один из ангаров на окраине, так, словно каждая пылинка тут принадлежит ему и находится на бетоне с его благословения.
       - Я сразу же должен перед вами извиниться, - говорит Сфорца. - Причем дважды. Понимаете, мы вас не вычислили. Мы вообще о вас неприлично мало знали. Вас вычислил этот... водяной свин. И сначала ляпнул в телефон, который прослушивает наша служба безопасности, а потом для верности позвонил ее начальнику. Кстати, Максим передает вам привет.
       Дайте мне госпожу Сфорца, представительницу, и разозлите ее заново - не самому же себя стучать по чему попало, и собой - обо что попало? А повод есть. Меня нужно выкинуть на свалку, Дарио - тоже, но это я его увлек в сторону версии "знают уже год" и моими трудами мы все расчеты построили на том, что если даже Кузнечик осведомлен - то и вся корпорация, может, за вычетом уборщиц, осведомлена. Свин трогательно стесняется. Сложил ручки на коленях, смотрит в пол - просто прелесть, что за мальчик, как будто один из да Монтефельтро. Костюм, стрижка, галстук. Как будто не он три года назад на базе вместе с остальными в пруду полоскался после стрельб и наворачивал из общего котла батат.
       - Скажите мне, - спрашивает Сфорца, - а это у нынешних молодых людей тенденция или традиция: пытаться застрелиться из чего попало при первой ошибке в расчете?
       - Это нечестный прием на переговорах, - говорит Эулалио. - С вашей, между прочим, стороны. - Говорит он совсем негромко, но слышно его лучше, чем Сфорца. Голос взлетает к ребристому сборному потолку, скользит по металлическим стенам. Совершенно не изменился за последний год. Тот же неприметный вид и умение заставить себя слушать.
       - Я могу в качестве компенсации задать вопрос? - Прием, конечно, нечестный и обидный - не знаю, кто там у него стреляется и создает традицию... но из всего нужно извлекать пользу.
       - Конечно, - благосклонно кивает Сфорца, рядом с секретарем выглядящий как турист из Европы при гиде: легкая водолазка цвета электрик, кремовые брюки, растрепанные волосы, темные очки вместо обруча. Воплощение неофициоза.
       - Как это вышло?
       - Как он вас вычислил? Это вопрос под дых. Васкес, рассказывайте.
       Пластиковые стулья кружком, стол для пикника посередине, бумажные стаканчики. Все остальное - всерьез. От снайперов прикрытия до предмета разговора.
       У Кузнечика вокруг губ даже кожа слегка посинела. Хотел бы я знать, чего он боится? Идти к Сфорца он не боялся - не боялся, а то бы его засекли как миленького, в государственном перевороте он участвовать не боялся, мне он, получается, отмашку на свой страх и риск дал - и тоже не боялся. А сейчас перепуган как перепелка.
       - Господин Сфорца, - говорит Васкес, косясь во все стороны сразу, - еще до моего появления имел виды на Бригады. И после - тоже имел. Кое-что при мне обсуждалось, я даже не вспомню все конкретно, но я запомнил... характеристики... ваши, - теперь смотрит на Деметрио. - К тому же я и раньше многое слышал. На базе, в городе, даже от брата. И у меня сошлось, когда я испугался, что вы полезете к Антонио, мне надо было как-то подтвердить, заставить вас слушать - а то пока я бы координировался со всеми, вы бы уже полезли. Я, наверное, еще в первый раз все свел, еще с полицией. Потому что решил, что все правильно сделал. Господин Сфорца же планировал наладить контакт с вами, ну а тут такой повод прекрасный, любая пресса слопает... только я спать очень хотел и ни о чем не думал. А может, вообще голос узнал.
       - Что у тебя сложилось? - Значит не такая уж и большая была ошибка. Намерения Сфорца я оценил правильно. Кузнечик может говорить правду, а может врать. Если он не врет, то Эулалио меня, в свое время, не сдал. Или сдал, но не полностью. Если он врет, то зачем им это?
       - Что... мой брат и его друзья говорили, что вы - трус и тряпка. Что вы всегда прятались, еще в войну. Мой брат был... но он не придумывал. Я все время пытался сообразить - зачем. Когда оккупация началась, понятно, а тогда? Родные, которых можно в заложники взять? Так вывозили люди, прятали. И вообще. И вот когда вы позвонили, я вспомнил, как вы картинку собирали. Как Рикша это делал. И подумал - что нужно было прятать не от Пелаэса, не от Роско или Грюнвальда, а от своих? Вот от этих, которые на базе вокруг.
       - Ты не Кузнечик, - говорит Деметрио, - ты...
       - Не ищите слова, его уже идентифицировали, - улыбается Сфорца. - Это капибара.
       - Я, конечно, знал, - говорит господин посредник, - но не сообщал эту информацию.
       - Это наше единственное доказательство, - показывает Сфорца на капибару. - И я, и Максим, и кто угодно, мы бы распорядились этой информацией более разумно. Кстати, вы обратили внимание, что он ненароком поведал пару-тройку тайн из корпоративных недр? Такое вот "как"...
       - Я обратил. Но эти тайны, в общем и целом, не тайны. В сотрудничестве заинтересована любая оккупационная власть, кроме уж самой бестолковой. Вопрос - стоит ли с ней сотрудничать и в чем. Проблема с вами, господин Сфорца, в том, что вы хотите невозможного. Вы хотите выбить тех, кто разучился мыслить любыми категориями, кроме военных - и присвоить остальных. Но пока в правительстве страны сидят те, кто там сидит - а посадили их туда вы, оружия не сложит никто. И в первую очередь я. Потому что иметь с этими людьми дело без бойцов за спиной - это смертный грех. Ваш специалист по местной культуре объяснит вам, какой.
       Правительство они сдадут. Должны. Не полностью, не насмерть. Но сдадут. Если хотят разговаривать. Если откажутся - значит, не хотят.
       - Это не правительство, - говорит рыжая бестия, сидящая справа, напротив иезуита. - Это та его имитация, которая не слишком мешала оккупационной власти, распоряжающейся данной территорией.
       - У этого как бы правительства, - продолжает верховный оккупант, - на данный момент есть только одна полезная функция: оно будет смещено, но не по праву оккупационной власти, а на положенной основе. Так что можете про него забыть, в сущности, а точнее - думать, как провести через нормальные выборные процедуры тех, при ком не надо иметь бойцов за спиной. Ни вам, ни мне.
       - Таких нет, - говорит Деметрио. - Практически нет. Кстати, если у вас есть какие-нибудь иллюзии на мой счет, похороните их здесь и сейчас. Да, я стал командиром бригады в пятнадцать. Мне тут не дадут соврать - я был очень плохим командиром бригады. Просто все остальное было еще хуже. Я знал, что делать - иногда. И иногда правильно.
       - Нет, - напоказ вздыхает Сфорца, - считайте это каким угодно приемом... но они же одинаковые!.. Господин Лим, если бы мне нужны были ангелы - я бы пошел в церковь. Мне не нужны лучшие из лучших, мне даже не нужны лучшие из худших, мне нужны люди, которые хотят - только хотят!.. - подается вперед, словно надеется быть более убедительным. - что-то менять к лучшему. Как - научимся, разберемся, придумаем.
       - Придумаем... ну что ж, посмотрим, как вы будете пробовать. Легализация профсоюза сезонных рабочих. В течение недели. Легализация МПФ. Полная. С правом занимать все должности... или продолжать их занимать, если вашим недосмотром это уже произошло.
       МПФ во Флоресте под запретом дольше, чем Деметрио живет на свете. Господа генералы постарались. С МПФ некогда начались "Черные Бригады". Тогда флаг еще был красно-черным.
       - Нет, не только. Полная амнистия и прекращение преследования за любую противозаконную политическую деятельность, осуществленную до 1 января наступающего года. Легализация любых объединений, движений и союзов, которые соблаговолят пройти стандартную процедуру регистрации. Отсюда, естественно, отсутствие запретов на должности для членов этих самых легальных организаций. Уточнение: признанное Мировым Советом террористическим народно-освободительное движение "Черные Бригады" не будет считаться легальной организацией и не подлежит регистрации.
       - Это был следующий пункт, - улыбается Деметрио. - Просто о нем не было бы смысла заговаривать, если бы вы не согласились на первый. Ну и тогда уж на закуску третье - отмена предвыборного "люфта" в шесть месяцев для вновь образованных партий и движений. Временная отмена. На эти выборы.
       Сфорца пожимает плечами.
       - Господин Лим, вы сговорились с госпожой Бати. Когда свежеизбранные парламентарии и члены правительства начнут улаживать противоречия привычным образом, она за год накопит капитал для создания местной корпорации масс-медиа. А бюджет Флоресты оскудеет от постоянных повторных выборов и похорон. Дайте своим неразумным коллегам время переучиться и найти новые способы коммуникации.
       - Повторяю. На эти выборы. Те, что начнут, покинут поле новой деятельности... естественным путем. - Из троих, пришедших с Деметрио, только один человек - его собственный. Двое - наблюдатели от "соседей". Сфорца об этом знать не обязательно. Впрочем, Эулалио может и догадаться.
       Сейчас решается, сколько Деметрио проживет, заключив сделку - меньше месяца или что-то порядка двух лет. Не то, чтобы он заказывал сроки, но на большее рассчитывать бессмысленно. Хотя стало все труднее давить, отбрасывать неизвестно откуда заведшуюся уверенность, что его удача - на треть расчет, на треть паранойя, на треть неизвестно что - не оставит его, пока не станет можно.
       - За нашей политической жизнью вся планета будет следить как за сериалом. Боевик с элементами комедии и гротеска. Впрочем, воля ваша. Если дело дойдет до крупного калибра, я... - многообещающая пауза, - построю новое здание парламента и правительства где-нибудь в глуши. Чтобы по горожанам осколки не попадали.
       - Отчего же нет? Строительство с использованием местной рабочей силы... - цитирует очередной эмэсовский буклет Деметрио.
       Сфорца прав. Поначалу будет... как назывался этот жанр в Аурелии? Гиньоль. И не поначалу - тоже. Но отмена промежутка между регистрацией и получением права участвовать в выборах - единственный способ обойти тех, кто сейчас окопался у власти... у подобия власти, у картонной коробки с надписью "власть" - обойти их прежде чем пробьет полночь и содержимое картонной коробки станет настоящим.
       - Если дело дойдет до крупного калибра, - говорит госпожа наблюдатель, - у нас будут неприятности с двух сторон. Да, молодые люди, все четверо, я вам выдаю большой секрет: прежний Совет боялся нас в прежнем виде, новый Совет испугается нас в новом виде, и если вы приметесь играть в крысиного короля в банке с наклейкой "правительство", каждый второй в Лионе решит, что это мы откармливаем крысу по их душу. Угадайте, что может быть дальше?
       - Это ваша сторона задачи, - кивает Деметрио. - Обеспечение законности хотя бы постфактум. Я этого хотя бы поначалу делать не смогу, потому что не смогу себе позволить бить на опережение. Учтите, что в ближайшие несколько месяцев вам еще предстоит узнать много нового о силах правопорядка.
       - Как по-вашему, господин Лим, чего я хочу? - Сфорца стряхивает волосы с лица, почти кладет ухо на плечо, разглядывает собеседников. Наверное, с интересом. Может быть, с аппетитом. По змее проще догадаться, что она имеет в виду.
       - Не знаю. И не стану гадать. Но я думаю, что здесь вы хотите получить надежную и процветающую базу.
       - У ваших товарищей есть другие варианты? - Все-таки как-то вычислил, что двое мне не подчиняются?..
       - Это их дело. Вы разговариваете со мной.
       - Хорошо, ограничимся именно этим. Но в этой концепции новости о силах правопорядка, кстати, вы имеете в виду части ССО или местные силы? должны быть не столько моей заботой, сколько вашей. И в ваших интересах предупреждать нас обо всех сюрпризах. Впрочем, обоюдно.
       - Безусловно. Если успею, - улыбается Деметрио. - Для меня эти сюрпризы скорее всего будут еще менее приятными.
       - Поколение стоиков и самоубийц, - вздыхает феодал. Непонятно, к чему. - Мистер Грин, вы в состоянии сделать что-нибудь с этой... концепцией?
       - Это их сторона задачи. И их дело. Наше, как только что было сказано - обеспечение законности. Хотя бы постфактум. В данном случае, если я правильно понимаю сеньора Лима - даже без всяких "хотя бы".
       Понял. Уже хорошо.
       - И я воздам, - кивает Сфорца. - Это в некотором роде наш любимый стиль действия - воздавать. Правда, многие уверены, что я как сержант ССО - разберусь, кто виноват и накажу кого попало, а потому можно провоцировать. Господин Лим, хотите еще одну тайну капибары?
       - С удовольствием, - кажется, сейчас мы узнаем, почему убили милого человека Эскалеру. Вернее, за что.
       - Васкес, - говорит Сфорца. - Поведайте господину Лиму истинные обстоятельства своего трудоустройства, пожалуйста.
       Сейчас парень говорит охотно, даже с удовольствием.
       - Я довольно долго готовился. Подал на секретаря, прошел тесты, явился на собеседование. Речь сочинил. Про подлых оккупантов. Спокойно дошел до кабинета и в кабинет. Вынул бритву из-за щеки, - вздыхает Васкес, - но Франческо был занят работой и не обратил на меня никакого внимания. И на крик не обратил. И на бритву. Тогда я поймал секретаршу - и приставил лезвие к ее горлу. Тут вломилась охрана и у нас получился пат. Франческо работал. Я его до того три раза мог убить, но мне нужно было сказать, за что, а он не хотел слушать. Потом он всплыл и спросил, почему мы так орем. Я от неожиданности бритву уронил.
       - Это уже слишком, - качает головой Деметрио. Нет, ну зачем же вешать на уши такую непроваренную лапшу? Что-то хотят проверить? ...и как смешно будет, если все это правда, если у них есть записи, и они мне их дадут.
       - Далее этого орателя препроводили в подвал, чтобы остыл, - продолжает Сфорца. - Он намеревался стоически молчать, как его научили на известной базе - и почти выполнил свое намерение. Почти - потому что проговорился, что был отличником, а мне мстит за своего брата.
       - Про отличника я не проговаривался, - буркнул Васкес. - Это у вас в документах уже было. И вы мне, между прочим, зуб тогда проспорили и так и не отдали.
       - Сеньор провинциал, - вздыхает Деметрио... - Ну неужели вы думаете, что меня посетил внезапный склероз?
       - Нет, ну что вы, - иезуит как-то очень сухо улыбается. - Амаргон, посмотрите на этого юношу так, как смотрели на базе Эскалеры. Горожанин, тряпка, гимназист, приятелей нет, очень симпатичный гимназист...
       Нареченный капибарой старается сохранить безупречное равнодушие. С характеристикой он вполне согласен, но совершенно не готов слушать ее при посторонних. Забавно. Да нет, все это если не заранее отрепетировано, то успешная импровизация с расчетом на возраст и характер Васкеса. Сеньор Эулалио хорошо знает своего воспитанника.
       - Я смотрел. Первые сутки, даже меньше. Пожалел его даже. Потом послушал, как вы поете дуэтом. Как планируете операции. Посмотрел, как он двигается, как стреляет. С какой скоростью учится - это уже за несколько визитов. Начал жалеть того, на кого вы его натравите.
       - Он меня натравил на школу, - очень обиженно говорит Васкес. - Сказал, чтобы я заканчивал, сдавал экзамены в какой-нибудь европейский институт и чтоб меня здесь не видали.
       Точно цирк. Для тех двоих за спинами. А Сфорца вертит в пальцах не дурацкий пластиковый кулон, а, кажется, миниатюрный накопитель данных.
       - И для этого учил тебя обходить системы наблюдения, снимать слежку, обманывать детектор. Быстро убивать...
       - Вот я и воспользовался. Не пропадать же добру. Меня больше всего возмутило, что они про Эскалеру давно знали.
       - Спутниковая разведка - это просто величайшая тайна века. Опознание по спутниковым данным - черная магия высшего разряда, - усмехается Сфорца. - Знал, и давно хотел прекратить, а тут такой повод подвернулся.
       Правильно. А то некоторые все интересуются, почему базироваться лучше в городах и пригородах, а точки дислокации в дельте или на плоскогорье - тщательно маскировать и часто менять. Где-то раз в месяц. Если они там очень нужны. Эскалера, конечно, маскировкой не брезговал, но когда лагерь три месяца на одном месте сидит, тут уже никакой камуфляж не поможет.
       - Ну а я, как вы понимаете, не мог не воспользоваться, - улыбается провинциал. - Раз уж все равно так вышло. Очень стройно получалось - покушение, похищение, еще одно покушение... тут святой не схватится за кувалду.
       - Вы меня за дурака принимаете? - тоскливо спрашивает Деметрио. - Кто же вам поверит?
       - Вот именно, - радостно кивает Сфорца. - Это наш фирменный стиль. Мы делаем что-нибудь как получится, а чтобы оно стало достоверным, приходится очень сильно все переврать, украсить и усложнить. В правду никто не верит.
       А. Это уже понятнее. И понятно, зачем они Васкеса приволокли.
       - Я думаю, что с перевиранием, украшением и усложнением у нас проблем не возникнет. О том, что вся эта история - очередной дьявольский план, начали говорить еще вчера. Но я сам простой человек. И если я обещаю сменить вид оружия - на мое слово более или менее можно положиться. Так что если у вас возникнет новый повод снести что-то с лица земли, лучше ему быть настоящим. Полностью настоящим - не как тот звонок от имени "Черных бригад" неделю назад. И пожалуйста, не нужно объяснять, что звонил наш дурак. Я знаю. Я его уже нашел. И того, кто ему посоветовал - тоже. Он жив. Считайте это жестом вежливости.
       - Спасибо. Не могу сказать того же про Юсефа, но это внутренняя недоработка. Его убийцу я вам не отдам, это мой бывший сотрудник, хотя и тоже дурак... но наш дурак. Да, конечно же - дьявольский план в довершение остальных дьявольских планов. Ни один член моей семьи или команды не гуляет по улицам, кабакам и борделям просто так, без надежного прикрытия и мощной гадости за спиной. Он не гуляет, не заблудился, не считает ворон и не потерялся. Он провоцирует. Пусть страна это запомнит, как уже запомнила, что мне наплевать на смерть близких. - Если догадался насчет спутников, то зачем это сейчас говорит? Очередная проверка?
       - Осталось только на Пауле жениться... - ядовитым громким шепотом подсказывает Васкес. Хм?..
       - Не пойдет. Сестра должна быть родной. И до женитьбы там сплетни все-таки не дошли. Все-таки какая-то совесть у людей была. Или страх. Да и потом, Паула будет против, - говорит Сфорца. - Как добрая католичка хотя бы.
       Выпендриваются. Оба. Историю Старого Света в Терранове знают плохо. Но уж не настолько плохо, чтобы не помнить, у кого из их романских великих бандитских деятелей был роман с собственной сестрой.
       - Это, кстати, объяснит, почему средний сын господина да Монтефельтро так похож на его шурина.
       Васкес задумчиво приподнимается. После того, как его учил иезуит, его еще учили, не меньше года, и очень хорошо. А господина Сфорца тоже, наверное, чему-то учили, и в первую очередь - видеть уголками глаз. Протягивает руку, не глядя, машет ей перед Кузнечиком.
       - Алваро, если тебе не нравятся оскорбительные вульгарные шутки, так и не начинай, да? Извините за провокацию, господин Лим, я понимаю, что вы не могли удержаться.
       - Это я прошу прощения, господин Сфорца. Я хотел посмотреть, как далеко зайдет... защита вашей чести.
       - По-моему, - совершенно серьезно говорит Сфорца, - Васкес более чем убедительно доказал, на что он готов в защиту моей сестры, и это не требует повторных проверок, в том числе в виде насмешек. А ссора между двумя людьми, сделавшими поровну много для нашей семьи, поставит меня в дурацкое положение. Знаете, вся эта история началась с того, что мой шурин решил достать моего друга, и у него получилось. Не нервируйте меня, сделайте одолжение. - И кидает свою побрякушку.
       - Хорошо. - А вот и объяснение тому, почему отец мальчика отсутствовал в кадре. Хотелось бы знать, кого именно и до какой степени он умудрился допечь. - Но господин Сфорца - я ничего не сделал для вашей семьи. Не ставьте меня в дурацкое положение.
       Это-то он должен понимать. Если бы не облава. Если бы не новости. Если бы не угроза всему. Я не стал бы высовываться под прожектора и тем более не стал бы рисковать своими людьми. Хоть Бати и сваяла из меня романтического защитника детей за тот разговор в фургоне. Но это на ее совести. Нет, я бы не стал рисковать только ради мальчика.
       - Будете со мной связываться - представляйтесь Мефистофелем, я сразу пойму, кто мне звонит.
       - Зачем представителю двух совершенно легальных объединений - клички? Я буду представляться фамилией. Благо, я с ней родился.
       - Это он умничает, - говорит Васкес. - Классику цитирует. Мефистофель Фаусту: "Часть вечной силы я, всегда желавшей зла, творившей лишь благое". Фауст Мефистофелю: "Кудряво сказано; а проще - что такое?" Мефистофель Фаусту "Я отрицаю всё - и в этом суть моя.".
       - Мефистофель - Фаусту: как слышите? Прием! - складывается пополам от смеха рыжая бестия. - Алваро... ты ужасен!
       - Вам придется его терпеть до пасхального поста, сеньора Сфорца. Раньше капибар солить не положено. А я - как и вся моя организация, заметьте, желаю только и исключительно блага. Прием?
       Эпилог
      
       Храм стоял на дальнем краю площади и был совершенно ни на что не похож. Ни на романские церкви, с их характерной кладкой и башенками, ни на рвущиеся в небо, щетинящиеся лесами контрфорсов храмы франконского стиля... Если не знать, решишь, что строили в наше время. Камень недавно чистили пескоструйкой - и теперь он сиял как новенький, звонким бело-желтым цветом. И отзывалась небу ярко-синяя плоская черепица купола. Вернее, не черепица, потому что квадратики уложены встык, как и камни внизу. Наверное, тоже без раствора...
       Крест в основании, а из него растет между четырех башенок бело-синий купол-слеза.
       Или колокол. Или перевернутая чаша. Или венчик ландыша... сколько присматриваешься, столько вариантов и будет.
       Антонио перелез через цепь между столбиками ограждения, прошел по плитам между парой древних колонн, попутно коснулся рукой теплого бархатистого мрамора. Теплого, нагретого солнцем, как песок океанского побережья в другом полушарии. Странно, еще даже весна не началась, в городе прохладно, с моря то и дело приносит совершенно неласковый ветер - приходится застегивать ветровку и поднимать воротник, а тут - тепло. Камень теплый; воздух теплый, неподвижный и дрожащий, как в августовский полдень, прозрачный, стоящий столбом плотный воздух. Радужно отливающий вдоль невидимых граней, нитей натяжения. Пробующий гостя на вкус, слепо, как лижется океанская волна.
       Просто воздух - и ничего больше.
       Ворота открыты - как всегда по будним дням, с двух до четырех. Службы в это время нет, а вход все равно бесплатный. Внутри светло - окна на куполе, большое, почти прозрачное полукруглое окно на площадь, подсветка по карнизу. Никаких украшений - только мраморный узор на стенах, косые кресты на витражах, прямой крест над алтарем. Чтобы и вильгельмиане, и католики могли молиться по-своему.
       Внутри - никого. Совсем никого, ни случайного туриста, ни служителя, ни смотрителя. Пусто, прохладно - не по-зимнему, а как летом, долгожданной свежей прохладой, островком тени среди палящего лета. Уже второй раз кажется, что в этом храме, что снаружи, что внутри, задержалось лето, самый разгар лета. Навсегда. Как навсегда и проникающее внутрь ощущение тишины, не пугающей, а свежей, нужной, редкой, как студеная ручейная вода посреди шумного города.
       Антонио вспомнил видение, с его кривой ухмылкой, быстрой речью и модными штанами мотогонщика, сначала прикусил улыбку, а потом отпустил. Почему бы и нет?
       - Привет! - сказал он.
       Не отозвались. Даже ощущения, что на тебя смотрят, не появилось. Светло, просторно, тихо. Хорошо. Может быть, это и есть ответ. Во всяком случае, наедаться "кислоты", чтобы проверить, я не буду. Если вообще буду. А буду, может быть, но не для этого. Неважно.
       - Я вообще-то поблагодарить пришел. Спасибо. - сказал он окну, алтарю, камню. - И заходи еще. Если хочешь.
       И тишина, и ничего, ни дуновения ветра, ни движения света. Может быть, бывший арелатский военный крайне недоволен подобной фамильярностью, хотя сам-то в прошлый раз вошел вообще без стука... а может быть, ему какой-нибудь особый небесный устав запрещает отвечать. Антонио опять прикусил губу, представив себе этот устав, и вообще армию, составленную исключительно из святых и прочих праведников и мучеников. Под предводительством архангела Михаила - а тот гоняет все это разнопестрое воинство, с первого века до девятнадцатого формирующееся, по полосе препятствий. И женщины-святые в качестве сестер милосердия... и у каждой второй характер как у доктора Камински. А у каждой третьей - хуже.
       Зрелище получилось захватывающее. На зависть любому Гойе. Или даже Босху. Архангелу оставалось только посочувствовать. Лучше Сатана на завтрак, на обед и ужин, чем такие подчиненные. Весь ихор выпьют и не заметят. А вот интересно, кстати, что будет потом с отцом... душа-то там одна, а личностей он сам не знает сколько.
       - Меня здесь долго не будет, - говорит Антонио. - Я теперь малолетний правонарушитель.
       Стены молчаливо соглашаются. Нет, думает подросток, поправляя лямку рюкзака - это мне хочется, чтобы они соглашались. Чтобы все было так, как я сейчас придумал - и воинство, и архангелы, и Габриэль со шпагой, и всякие древние ромеи с копьями, и вообще... Может быть, я даже все правильно придумал, на этот раз, для разнообразия. Почему бы и нет?.. Но между "почему бы и нет?" и "так и есть!" - огромная разница, так просто не перепрыгнешь. Если очень хочется перепрыгнуть, можно потянуть себя за ухо, где на мочке остался плотный рубец шрама, и сразу ощутить размеры пропасти.
       И это еще все цветочки, потому что ягодки отзовутся у Максима лет через тридцать, если он, конечно, столько проживет при его-то... и у дяди Франческо. И у мамы. Очень неприятно об этом думать, но нужно. Чтобы не забыть в следующий раз.
       Но пока что - хорошо, что есть кому не забывать.
       - И еще раз - спасибо.
       Двери смыкаются за ним без всякого волшебства - электроника.
       Сидеть в храме католикам дозволяется, впрочем, и вильгельмианам тоже. Сидеть на подоконнике под витражным окном в трех метрах от земли - пожалуй что хулиганство. Сидеть на подоконнике, которого, в сущности, нет и никогда не было - особо злостное хулиганство, нарушение не только обычаев и архитектурной гармонии, но и законов природы. Тем не менее, на нем сидят - и не абы как, а с удовольствием, небрежно развалясь и растекшись, словно по скамейке в полуденную жару, два... невоспитанных туриста? привидения? видения, навеянных марсельским августовским солнцем. Погодите-ка, да снаружи вовсе не август, а начало февраля, вон, малолетний правонарушитель идет себе по площади, натягивая на голову капюшон, а его теплолюбивым неженкой никак не назовешь.
       - Не кажется ли вам, коллега... - насмешливо тянет один, и пародийный тон выдает в нем любителя изредка подглядывать за людьми, смотрящими телевизор, а особенно - телесериалы. - Так вот, не кажется ли вам, коллега, что этот молодой человек сделал надлежащие выводы?
       - Хлипкая нынче пошла молодежь, - соглашается второй тоном пенсионера на скамеечке в парке. - Чуть-чуть стукнули, и уже надлежащие выводы. Никакого удовольствия.
       - Да, чтобы его отец вообще соизволил заинтересоваться ситуацией, пришлось приложить на порядок больше усилий.
       - Очень шумный человек, - морщится первый.
       - Ну, знаете ли, друг мой, я тоже никогда не был тихим, да и у вас, извините, в глазу бревно, простите, что указываю на этот досадный факт, - разводит руками второй.
       - Мое бревно снаружи, - поправляет его обитатель здания. - И шумел я снаружи. А у него неприличный совершенно гвалт внутри.
       - Зато этот его королевский совет быстро согласился, что действительно надо что-то делать, - напоминает гость храма.
       - Нужно. И сейчас. Потому что идею мальчик не бросит, - говорит черноволосый, и нет у него никакой шпаги, давно уже нет.
       - Хороший, упорный мальчик, - щурится блондин, у которого, напротив, оружие при себе, как всегда. - А что, собственно, об этой его идее думают наверху?
       - Как обычно, - пожимает плечами хозяин города. - Если своими силами и без людоедства, то попутного ветра.
       - Быть посему, - кивает хранитель части света. - Люди есть люди...
       Мальчик, ставший причиной и свидетелем чуда, еще не знает, что он не бросит идею. Пока что его мысли заняты куда более простыми, насущными вещами. Ему очень хочется улететь за океан, в далекую теплую страну. Ему очень не хочется надолго расставаться с родителями и братьями. Ему хочется быть поближе к дяде и новым знакомым. Ему жаль бросать родной город и приятелей. Он не представляет, что из своих сокровищ - книг и картинок, камешков и календариков, - взять, а что оставить, и на что ему хватит полок и ящиков в новом месте, а что лучше оставить до своего возвращения.
       Но когда-нибудь он все вспомнит. Потому что люди есть люди, и стремиться вверх для них так же естественно, как для солнца - светить, а для двух хулиганов в храме - сидеть прямо на выдуманном подоконнике.
       Ибо что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем. Но очень много интересного.
      

  • Комментарии: 50, последний от 23/01/2013.
  • © Copyright Апраксина Татьяна, Оуэн А.Н. (blackfighter@gmail.com)
  • Обновлено: 14/02/2011. 555k. Статистика.
  • Повесть: Фэнтези, Альт.история
  • Оценка: 8.12*11  Ваша оценка:

    Связаться с программистом сайта.