# Четвертая аналитика

Сергей Владимирович Соловьев

Подобно рассказу "Репетиция", в этой поэме исследуются границы фантастики и реальности, хотя, по большому счету ее нельзя назвать фантастической. В строго отмеренных дозах и, на взгляд автора, вполне оправданно, используется "ненормативная лексика".

С. Соловьев


КРЫМ УТРАЧЕННЫЙ И ПОЧТИ ОБРЕТЕННЫЙ

Или четвертая аналитика.


1


Запах роз из Никитского сада,

И сладковатый - дерьма

Из оврага, идущего рядом,

Набегают вдруг, как волна,

На меня, постаревшего, злого,

Где-то в Дании, у стола

Присобачивающего слово

К слову, - куда завела

Жизнь меня, как работа - осла

(Апулея тут вспомнить надо)...

Смешение рая и ада,

Компот из добра и зла.


Далекое крымское лето

Со мной.

Два родительских силуэта

Над грязноватой волной...

Очень загадочно это.

Банально - но как посмотреть.

Тут и прошлое с будущим где-то,

И успешно прячется смерть.


Крым - подобие блядской любови.

Я по горло насытился ей.

Глазки ясные, нежные брови -

Нет прекраснее розы моей!

В Афродитином розовом храме,

Где я нагулялся сполна,

В этой нежной глубокой ванне

Иная плещет волна.


Что осталось? Предательства опыт,

И в ушах - оглушительный топот

Убегающих лет.

Словно стадо диких бизонов -

Так сказал бы во время оно

Мой отец, которого нет.


Моя цель - изученье подобий,

Повторений судьбы.

Что такое наша свобода,

Если мы, как ни хмурим лбы,

Повторяем до слова, до жеста -

То, что в прошлом имело место

Не с нами? Мы, значит, рабы...

Только это не интересно.

Интереснее, чьи рабы.


Два родительских силуэта...

Не очень часто вдвоем.

Перепето столько про это,

Точнее - сказать о другом.

Пара-тройка побочных историй,

Без прикрас,

Больше расскажет о нас,

Чем смешенье любви и крови.


2


Звук во тьме разрываемой ткани.

Полузадушенный крик.

"В чем тут, собственно, дело, старик?

Как-то неуважительно к даме."

"Даму лучше оставить в покое,

Пушку лучше забросить в кусты."

Кипарисы, розы, кресты.

"Ты один, нас все-таки двое."


"Говоришь, ты при исполненье?"

Милицейские звезды горят...

"Он вот тоже, ты знаешь, солдат,

На невидимом... ясно значенье?

Его козыри старше. А даму

Мы заберем. Как вещдок.

Ты вряд ли схлопочешь срок.

Перевод - пожалуй. На Каму.

Или на Дальний Восток..."


(Одна из баек, охотно рассказывавшихся отцом. По его словам, его случайный крымский приятель оказался гебистом. Фотографию спасенной дамы, на гостиничном диване, в измазанной глиной юбке, я видел.)


Билл бил, бил Билл.

Tell please that Bill

Был.

Этот Билл действительно был

Инженером на фирме "Белл".

С делегацией посетил

Ленинград, и женитьбы ради

На русской ласковой бляди

Лишился работы. Уплыл

В Калифорнию вместе с женою,

Немалой добытой ценою.

Там снова найти сумел

Работу. Нам шли порою

Открытки. С Вьетнамской войною

Они прекратились...


(Билл познакомился со своей будущей женой во время одного из отцовских застолий. Отец мой был физиком, имел хороший "допуск", что позволяло ему в то время принимать американцев. Однако на "западе" он был только раз - в Финляндии. Ради свободы жениться на русской, Билл лишился "clearance" - американского допуска.)


Шумные наши застолья -

Замена земли и воли.

Нева за окном,

Горячая печка-голландка,

Интеллигентская пьянка,

Гостеприимный дом.


Забавы взрослого люда...

Шутки, шашни... Груды посуды

Моют бабушки (целых две).

Я приглашаем к салату,

Но скоро под теплым, ватным,

Укладываем. Мне вполне

Все нравится. Так и надо.

На двух концах Ленинграда

Есть два дома, где рады мне.


Моя мама - под крышей у деда.

Она принимает легко

Жизнь - на два... Мне резон - неведом.

А спросить - далеко...

Хотя ныне почти буквально

Я весь повторяю расклад,

Но с иным настроеньем (печальным)

И в затылок мне дышит ад...


(Впрочем, одна из моих профессий - математическая логика - позволяет относиться к этому спокойно.)


Одно необычное, впрочем,

Объясненье мне кажется тут

Подходящим - райские сочно

В горшках растенья цветут.

Тысячелетнего царства

Семена роняя везде,

Строилось государство,

Хотя кончило в полной пизде.


Эти солнечные комочки

Залетали в иные сердца,

А в иных надолго и прочно

Прорастали. Вот от отца

Моей мамы отличие... Ладно,

Хватит быта. Бранью площадной

Вдохновенье свое

Оживляя, вернусь к анекдоту.

В нем есть сверхреальное что-то.

Из-начальное бытие.


Однажды меня позвали

На потеху гостям.

Мы с отцом вдвоем заряжали,

Но наводил я сам

На дам потешную пушку

И фитиль зажигал.

Сам- довольно метко попал

Витамином в одну толстушку.

Было много смеха и визга.

Угодило мое ядро

Точно между верхом и низом -

Не в колено и не в ребро.

После, помню, мне говорили,

Что в результате она

Забеременела. Но забыли

Известить, как должно, меня,

Что сталось с ребенком. Поныне

Я задумываюсь порой

Где гомункулюс. Но богиня

Любви охраняет свой

Секрет. Он растет в значенье

С годами. Значенье слов

Уменьшается. А для чтенья,

Пожалуй, вывод таков:

Больше вниманья пространству

Между строк

И вокруг. Пустота - итог

И начало. Писать - графоманство,

Разве в шутку, однако срок

И шутке выходит. Уж скоро

Должна умереть и она...

Прост гомункулуса норов,

Велика ошибок цена...


3


Крым для нас - подобие Кипра,

Где из пены, пахнущей "шипром",

Рождалась богиня. Она

Из волн выходила, нагая,

И неслись дельфины, играя,

Боками сверкая на

Средиземном солнце, подобно

Черноморским, нашим, родным,

За каким-нибудь белым, большим,

О чем пресса писала подробно.

(Не о богине, конечно,-

О дельфинах. "Правда" и "Труд"

Со своим атеизмом вечным...)

Народ из своих кают

Высыпал на палубу. Горы

Крыма синели вдали.

Увлажнялись лона и взоры,

Розы любви цвели...


Эпоха постхристианства

Вернула права гражданства

Всем:

Великим богам и божочкам,

Духам, демонам, всяким прочим,

Порой - позабытым совсем...

Но, как правило,в новом месте,

На чужой стороне. Тут хоть тресни -

А вернуться назад

Богу-беженцу очень трудно.

Даже статуи грустно стоят

Где-нибудь в проходном, простудном,

Чужеземном музее, не храме,

Алтарей огни не горят,

И вообще тяжело с алтарями.

Очень, кстати, расширился ад,

Но стал мельче, растекся, как лужа.

Он не страшен почти и не нужен -

Пустота ужасней стократ.


Поблядушка моя, Афродита,

Вместо Кипра обретшая Крым!

Не дуйся, не хмурься сердито -

Мы с тобой хорошо сидим!


А моя фамильярность всего лишь

Признак эпохи: она

Все смешала, спутала роли,

Нет ни тверди небесной, ни дна.


... Среди прочих есть демон свободы.

Когда хаос царит на водах

И с цепей срывает народы,

Он воцаряется - взмах

Крыла - и цветут пустыни

Миражами; еще - и вот

Над морской смертельной пучиной

Буревестники манят в полет.


Но полета - нет. Есть пространство,

Есть атомы, пустота.

Есть эпоха постхристианства,

Загадочна и проста.


Словно голые люди в парке -

Адамиты новейшей марки:

Низ раскрыт, но молчат уста.


4


Городя свои огороды,

Я в рабстве был у свободы,

Не у любви. Меня

Преспектива любовного рабства

Сильнее любого блядства

Пугала. Свободу ценя,

Как евреи - тельца златого,

Я уходил, и снова

Возвращался. Но как огня

Я любви боялся - не слова,

Но смысла, свободе храня

Верность - в этом подобный

Отцу своему. Так подробно

Я поэтому говорю

Обо всяких дорогах Крыма,

И о прошлом невозвратимом,

Жизнь перебирая свою...


Благодаря богине,

Все переменилось ныне.

Она умыкнула меня,

Со двора увела задами,

Не зажигая огня,

И в своем пристроила храме.

(Я сравнил его, помнится, с ванной -

Но чего не скажешь, кляня!)


Это было, пожалуй, удачей.

Я не думаю, что иначе

Удалось бы надуть тебя,

Свобода, мой демон главный,

Чем такою ночною, плавной,

Тихой сапой. Богиню ебя


О свободе, о рабстве забыл я.

Поначалу мало любя,

Очень ее полюбил я,

Ее прелести теребя.


Что потом? Догадаться нетрудно.

Как известно, терпенье богов

Истощается быстро: чудо

Сделал, и был таков.


Не помогут тут стоны и вопли!

Семь надежд и одна любовь

Отгорели, а может, утопли,

Кто их знает, но, видимо, вновь

Не вернутся при этой жизни.

Так надо ли плакать о них?

И к чему теперь укоризны?

Вот подсчет итогов моих:


Из под власти свободы без смысла

Я вышел; играю в числа,

Как ни странно, за деньги; могу

Побаловаться бутербродом:

Для проверки закона свободы

Подкинуть его к потолку

И смотреть, упадет ли маслом

Вниз, но испортить каслом

Машу, на кратком веку

Денег уже не хватит...

Порой о больничной палате

Задумываюсь, но бегу

По возможности, от леченья...

В общем, люблю приключенья...

Могу хуй показать врагу.

Но достоинство берегу

Для последней встречи с Единым.


Поблядушка моя, богиня!

Не о тебе разговор.

Жизнь несется во весь опор,

Что мне в том, с кем ты, милая, ныне.


Дело даже, пожалуй, не в сыне

Моем, хотя длится спор

С его матерью, старый раздор,

Чьи не очень ясны причины.


Гомункулюс, старая шутка,

За окном то нахально, то жутко

Ухмыляется, но его

Прогоняю знамением крестным.

Он лишь выдумка, если честно,

И не может он ничего.


Жалко, конечно, Крыма,

Но прошлое невозвратимо...


Мой родитель: надеюсь с ним

Увидеться на том свете.

Он мне снится часто живым

В каком-то янтарном лете.

Не нужны нам ни те, ни эти:

Мы с ним просто поговорим.


Я знаю: он ведал о Тайне,

И в сутолоке случайных

Встреч, связей, чужих тревог,

В переплетенье дорог,

Докричаться пытался отчаянно

До нее, но, пожалуй, не смог...


Фреди, мой чау черный,

Спокойный, но непокорный,

Где ты теперь?

От кого отводишь напасти?

В твоей это было власти

Тайну чуявший зверь.


Мой бывший хозяин, демон

Свободы, бери пример

С благородной собаки: тема

Начинается - в сумерках вер


Веди по слабому следу.

Время дорого, не отдохнуть!

Дышит холодом небо,

Но не обрывается путь

К Единому...


(Конец 1993)