# Штурман. Вторая часть. Сумасбродство.

Людвиг Павельчик

Аннотация приведена к первой части.

Часть вторая

Сумасбродство


## Глава 11


В ловушке


Полночи пролежал я с открытыми глазами, уставившись в давно не беленый потолок с угловатым, образованным неровностями покрытия, похожим на медведя пятном, знако-мым мне с самого детства. Мои попытки уснуть ни к чему не привели, и в конце концов я махнул на них рукой, полностью отдавшись захватившим меня в полон мыслям о бренно-сти существования, предрешенности жизненных поворотов и моей необычной судьбе, ко-торая могла бы показаться увлекательным приключением, не будь она моей собственной.

Было душно. Августовские комары, предчувствуя свою скорую кончину, бесновались в луче проникающего с улицы фонарного света, время от времени посылая ко мне развед-чиков, чтобы выяснить, не сплю ли я еще и не пришло ли время приняться за меня осно-вательно. Их отвратительный писк у уха действовал на нервы, и я досадовал на мать, которая наверняка намеренно не закрыла вовремя окно, чтобы доставить мне неприятно-сти. Внезапно обрывавшееся у лица жужжание свидетельствовало о том, что атака нача-лась, и тогда я вынужден был в сердцах хлестать себя по щекам и шее, тщетно стараясь уничтожить маленького противного неприятеля.

Наконец, под утро, часов около четырех, разрозненные мои думы приобрели определен-ную форму и, словно части упрямой мозаики, сложились в решение. Если до этого мною и владели еще какие-то сомнения или даже неясные страхи, то теперь вдруг улетучились, оставив мне ясную голову и спокойную внутреннюю решимость. Даже после последнего разговора с профессором Райхелем я не был уверен, готов ли пуститься в эту авантюру, попахивающую сумасбродством, и вновь переступить порог квартиры, предыдущие по-сещения которой едва не свели меня с ума. Но, к несчастью, так устроен человек - не-смотря на гордое слово "разумный", имеющееся в латинском обозначении его биологического вида, он из всех возможных вариантов поведения неизменно выбирает самый идиотский, заставляя усомниться даже в наличии у него инстинкта самосохране-ния, а самая опасная черта его натуры - любопытство, подгоняет его при этом пинками под зад и зудит в ушах хуже сварливой жены, не давая продыху. Вот и я, не став исключе-нием, убедил себя в собственной исключительности и, вместе с тем, важности намеченной миссии. Впрочем, насколько она была важна, судить вам - я лишь расскажу по порядку о том, что произошло и постараюсь сделать это спокойно.


Всю ночь я не спал, возбужденный предстоящим приключением, и в начале седьмого ча-са, дождавшись, пока мало-мальски рассветет, уже подходил к знакомому с детства дому. Уже издали я обратил внимание на полуразрушенное здание бывшего "Дворца пионеров", в чьих комнатах гнездились теперь вороны, имевшие туда свободный доступ сквозь чер-ные оконные проемы с торчащими остатками выбитых стекол, и вновь вспомнил детство. Тогда эти окна светились, из открытых форточек доносился смех и режущие ухо звуки горна, а лужайка у крыльца с колоннами пестрела от детворы в непременных красных пи-лотках. Пилотки эти, вкупе с изображающими костер эмблемами на рукавах рубашек, бы-ли символом царившей тогда эпохи и говорили о профиле разместившегося в здании учреждения. Сейчас все это в прошлом - никаких детей здесь нет, штукатурка со стен осыпалась, а надпись на криво прибитой фанере, привязанной проволокой к погнутым прутьям сломанной железной калитки сообщает несведущим, что здание принадлежит не-кому ООО "Смак" и соваться на территорию чревато дикими ужасами.

Я усмехнулся - мне не было жаль ни пионеров, ни эпохи. Лишь моего несуразного детст-ва.

Обогнув самолет "Ил-2" - гордую машину сталинских соколов, чей железный труп вот уже третий десяток лет возвышался наверху изогнутой мемориальной стелы, я, наконец, увидел дом, в котором когда-то жил мой друг со своими родителями, сестрой и стряпаю-щей такие бесподобно вкусные пироги бабушкой. Елизавета Александровна, пожалуй, давно уж сгнила, как и сам Альберт, но память о делах людских зачастую живет дольше, чем они сами, будь это даже всего лишь пироги или рассказанная на ночь сказка.

Второе от балкона окно, прямо под неказистой телевизионной антенной, сконструирован-ной еще Альбертом - это кухня. Именно там создавала когда-то добрая Елизавета Алек-сандровна свои шедевры из муки и капусты, а теперь, должно быть, хозяйничает мать Альберта. При одном воспоминании об этой женщине, вернее, о том, во что она преврати-лась, настроение мое начало портиться. Даже отсюда, со стометрового расстояния, было заметно, что окна в квартире давно не мылись и не красились, ремонт балкона не прово-дился и вообще одно из образцовых когда-то жилищ города превратилось в запущенную дыру, в которой людям и жить-то должно быть стыдно.

Однако, я довольно быстро вспомнил, зачем я здесь и успокоил себя мыслью, что, если все пойдет по плану, то ни с альбертовой матерью, ни с другими нынешними обитателями этой берлоги мне встречаться не придется, чему я был очень рад. Не мешкая и не терзая более душу воспоминаниями, я быстро пересек ничем не примечательный двор и вошел в темный подъезд, где мне сразу ударил в нос запах кислой капусты и кошек. Света, естест-венно, не было, а старые ступени были до того изношены, что я пару раз оступился и од-нажды даже чуть не упал, поднимаясь наверх.

Первый, самый маленький пролет, в шесть ступенек... Далее - гвоздь в перилах... Не за-деть... Еще четыре пролета по десять... Все как раньше, все как всегда.

На предпоследнем этаже сердце мое все же чуть екнуло. Не сильно - просто остановилось на секунду и снова застучало как ни в чем не бывало. Где-то внизу заскреблась кошка, и ей сейчас же ответила еще одна - сидящая у меня в животе и точащая там свои когти.

Я был, конечно, готов к тому, что дверь окажется призывно приоткрытой, как много раз прежде, но все же, когда я увидел черную полоску между нею и косяком (в передней не горел свет), я почти струхнул. Только сейчас я осознал, что все это время втайне надеялся на провал всего предприятия, на то, что дверь окажется запертой, а на звонок откроет страшная мать Альберта, которая пошлет меня подальше и все закончится. Тогда я смог бы вернуться домой и лечь спать с чувством исполненного долга. Мною владели поистине противоречивые чувства, я снова не знал, чего на самом деле хочу, словно и не было всех этих лет и я все тот же десятилетний мальчишка, случайно проникший в тайну прошлого.

Устыдившись своей нечаянной слабости, я вновь отмел все сомнения и, сжав зубы, толк-нул дверь и переступил порог.


Когда щелчок за моей спиной возвестил, что замок захлопнулся, я перевел дух и промок-нул рукавом рубашки выступивший на лбу пот. Что ни говори, а спокойствия в такой си-туации можно требовать лишь от мертвого или каменного. А поскольку ни тем, ни другим я не являлся, то, наверное, был героем.

Приглядываться и бояться я не собирался, а потому, нашарив справа от двери большой полукруглый выключатель со шпеньком посередине, щелкнул им и включил свет.

Коричневый, похожий на вязаный, абажур под потолком засветился желтым тусклым све-том и, порвав царивший здесь до этого плотный полумрак, озарил прихожую. Главной ее достопримечательностью оказалось висящее на стене напротив двери прямоугольное зер-кало в резной деревянной раме, такое большое, что моя отразившаяся в нем фигура каза-лась маленькой и тщедушной. На полке под зеркалом лежали гребни и расчески, а еще ниже, на табурете - пара серых перчаток. Должно быть, один из жильцов бросил их сюда, придя домой, или же, наоборот, забыл надеть при уходе. На стене висел внушительных размеров телефонный аппарат с навесной трубкой и длинным, перекрученным шнуром. Такие экземпляры я до сих пор видел лишь в старых фильмах да музеях.

Я не спеша осмотрелся. Помимо зеркала, табурета и телефона в прихожей находился еще встроенный в стену шкаф-гардероб, дверцы которого были чуть приоткрыты, и помятое ведро в углу у входной двери, предназначенное не то для мусора, не то для зонтов. Если последнее было верно, то финансовое положение проживающего здесь семейства явно ос-тавляло желать лучшего, что было весьма странно, если учитывать такую "экзотику", как телефон и перчатки. Вообще, при осмотре прихожей складывалось впечатление, что квар-тира нежилая, во всяком случае ни малейших признаков уюта, как я его себе представлял, в ней не наблюдалось.

Неожиданная мысль смутила меня: а что, если время здесь шло так же, как и в моей жиз-ни, и я попал не в тридцатые, а в конец пятидесятых годов? Что я тогда должен делать и где искать следы интересующих меня загадок? Я еще раз окинул взглядом стены, ища знакомый мне портрет усатого вождя, но не нашел его. Не нашел даже гвоздя, на котором он висел - огромное зеркало наполовину закрывало собой то место на стене.

Все ясно. Разумеется, трагедия, разыгравшаяся здесь когда-то, давно забылась, и живущие здесь люди - по всей видимости, не очень опрятные - никакого отношения к событиям тех дней не имеют. Что до портрета, то, надо полагать, Двадцатый Съезд уже давно поза-ди, культ личности Отца Народов разоблачен и авторитеты поменялись. Хрущов же, на-сколько я знаю, не преследовал граждан за отсутствие прижизненных себе памятников в их квартирах.

Мысль о том, что теперь я смогу спокойно вернуться назад, не будучи ни трусом, ни не-удачником, и жить дальше своей жизнью, согрела меня, ибо несмотря на то, что я сам, по собственному почину сунул голову в это сомнительное приключение, чувствовал я себя не совсем уверенно.

Однако же, прежде чем отодвинуть собачку замка и покинуть логово моих детских кош-маров, я решил поддаться любопытству и осмотреть всю квартиру, которая, судя по ца-рившей здесь тишине, была в этот час пуста. Конечно, кто-то мог просто спать и не храпеть при этом, но и тогда опасность попасться была минимальной.

Как можно догадаться, начал я с ванной комнаты, окрашенная в бежевый цвет дверь кото-рой притягивала меня с того самого момента, как я переступил порог квартиры. Я знаю, что это звучит несколько странно, если принять во внимание, что люди обычно стараются избегать тех мест, где им пришлось пережить столь неприятные моменты - однако я все-гда отличался перевернутым мышлением и всякая логика применительно ко мне была не-уместна.

Я зажег свет и осмотрел помещение. Ничего примечательного там на этот раз не оказа-лось: чистые ванна и раковина, свежеокрашенные стены и так же мало предметов личного пользования, как и в прихожей. Возможно, мое первоначальное мнение об аккуратности хозяев было несколько поспешным, и люди просто совсем недавно въехали. Освежив в памяти реальность, я пришел к выводу, что ничего удивительного в отсутствии автомати-ческой стиральной машинки и электрического титана тоже нет. Вместо последнего на ме-ня открытым своим зевом смотрела топка, а лежащий рядом с ней горкой уголь указывал на то, что декоративной она не была. Неожиданно мне вспомнился давнишний рассказ Альберта о том, что при переезде в эту квартиру первым делом пришлось ломать старое сооружение для нагрева воды, находившееся здесь с самой постройки дома и утратившее свою функцию при вводе в эксплуатацию парового отопления. Я не знал, что имел в виду мой друг, но, похоже, речь шла именно об этом "сооружении", представшим сейчас пере-до мной в своем первозданном виде. Ну да Бог с ней, с топкой! Интересно было другое: поменяли ли новые жильцы ванну, или это - та самая, которую я видел когда-то напол-ненной кровавой водой, с торчащими из нее ногами? Наверное, та самая, так как "рез-вость" советских сантехников помнит еще даже мое поколение.

Не обнаружив в ванной комнате ничего интересного, я переключил свое внимание на на-ходящуюся справа от входной двери маленькую комнату, которой суждено в будущем стать спальней Елизаветы Александровны - Альбертовой бабушки. Именно из этой ком-наты выбежал когда-то мне навстречу маленький мальчик - Егор, не подозревавший то-гда, что потерял мать и смотревший на меня так удивленно и растерянно. Интересно, какая судьба ему досталась? Какой рок мог в те годы постичь ребенка, чей отец был аре-стован по политическим мотивам, а мать зверски убита борцами за народное счастье? Достались ли и ему хоть крохи того самого счастья?

В комнате находились кровать, заправленная зеленым лохматым покрывалом, стол с бюро и секретером да стул перед ним, придвинутый к столешнице почему-то спинкой. Голые доски пола казались недавно уложенными, а отсутствие всяких украшений и элементарно-го уюта вновь привели меня к мысли, что квартира еще не обжита. На столе лежали какие-то бумаги, но шпионить в мои планы не входило, и я не стал к ним приближаться.

Из спальни я сразу прошел в кухню, решив оставить гостиную, в которой все же мог кто-то оказаться и поднять шум, напоследок. Обстановка кухни была мне незнакомой, но, в общем, вполне обычной. Выскобленный ножом обеденный стол в углу, ужасного вида печь, небольшая поленница у стены да кран с водой, высокий гусак которого блестел но-визной, составляли весь ее интерьер. Висящий на крючке у мойки дуршлаг да пара бро-шенных на разделочную доску ножей немного оживляли обстановку, показывая, что кухня используется-таки по своему назначению. Я не стал бы проходить дальше порога, если бы не заметил висящий над столом отрывной календарь - непременный атрибут лю-бой советской кухни. Ведомый все тем же любопытством, я заглянул в него и обомлел - на невзрачном листке серой бумаги была изображена большая цифра 26, выше ее стояло "1930, Август", а ниже - "Вторник". Шрифтом помельче тут значилось также: "Двена-дцатая годовщина национализации театров".

Что должно это означать? Я не 37-ом или 38-годах, как ожидал и планировал изначально, и даже не в пятидесятых, как уже было подумал, а в 1930-ом? Году установки первого в СССР светофора и учреждения Ордена Ленина? Но как могло это произойти? По какой логике? И кто руководит всем этим бедламом, в конце концов?

Спокойствие, на которое я себя так тщательно настраивал, смело как рукой. Такие куль-биты судьбы я просто не мог предусмотреть и посему был совершенно выбит из колеи. Тридцатый год! Что я тут, собственно, потерял? Теперь мне понятно, почему все выглядит таким необжитым и новым - дом, видимо, только что построен и жильцы, на мое счастье сейчас отсутствующие - первые здешние новоселы. А это значит, что и мальчик Егор, и гибель его матери, и мое собственное посещение этих хором в конце тридцатых - буду-щее? И этой блестящей новой ванне только предстоит наполниться кровавой водой?

Я поежился. Нейтральная обстановка чужой квартиры внезапно показалась мне враждеб-ной. Из каждого угла на меня теперь дышал рок, а тишина вдруг зловеще зазвенела. Я ин-стинктивно бросился к окну, как к единственному источнику дневного света, и выглянул на улицу. Странно, что мне не пришло это в голову раньше. Тогда бы я, несомненно, и без всякого календаря засомневался в том, что нахожусь в пятидесятых: ползущая вдалеке по непроходимой грязи странного вида автомашина с высокой, несуразной по моим пред-ставлениям кабиной, вынесенными на крылья фарами и прикрепленной к двери запаской, лошадь с телегой у соседнего дома, неестественное для моего глаза облачение снующих в спешке прохожих и, главное, огромное красное полотнище с надписью "Восемь лет пио-нерского движения!", прикрепленное к стене стоящего напротив большого деревянного здания - предшественника нашего "Дворца пионеров", в миг доказали бы мне мое заблу-ждение.

Во мне начала нарастать паника. О том, чтобы заинтересоваться увиденным и воспользо-ваться столь редкой возможностью воочию понаблюдать историю родного города, и речи быть не могло. Единственным моим желанием было как можно скорее убраться отсюда. Я не смог бы объяснить, что именно меня так испугало, но спокойствие покинуло меня то-гда окончательно. Я бросился к входной двери, стремясь покинуть зловещую квартиру, чтобы никогда больше в нее не возвращаться. Профессор, Альберт, письмо, загадка - пусть все убирается к чертям собачьим!

Но, щелкнув замком и дернув ручку, я понял, что попал в ловушку. Нет-нет, никто не за-ложил дверь снаружи на швабру и не подпер ее роялем - она открылась! Но открылась именно туда, куда и должна была открыться по единственно возможной логике - в подъ-езд дома 1930-го года. Я понял это сразу, едва только выглянул наружу: новые перила, не вышарканные ступени, а железная лестница на чердак еще даже не окрашена...


## Глава 12


Первая вылазка и ее итог


Я был заперт. Безнадежно заперт в чужом времени, чужом обществе и чужой жизни. Не просто чужой - чуждой мне! И тот, кто это сделал, поступил так со мной умышленно. Но зачем? И, главное, где выход? Сумею ли я отыскать его без знания здешних порядков? Я, разумеется, много читал о событиях этого времени и даже прослыл в определенных кру-гах знатоком истории, но пригодится ли мне все это в "боевых условиях"? Поможет ли не сгинуть в этом водовороте странностей, в который я, волею судьбы, угодил, и где, должно быть, сгинул Альберт? Потрясенный внезапным прозрением касательно судьбы моего друга, я стал медленно спускаться по лестнице.

Было, наверное, часов девять или около того, когда я, крадучись, словно вор, вышел из подъезда во двор. Часов я благоразумно не взял, отправляясь в путь сегодня утром, дабы избежать возможных недоразумений по поводу мигающих электронных значков и надпи-си "Casio" на циферблате. Можно было, конечно, порыться в материнских сусеках, в глу-бинах которых, возможно, и завалялся какой-нибудь подходящий часовой механизм довоенной эпохи, но в спешке это показалось мне несущественным, о чем я сейчас пожа-лел.

День обещал быть ясным. Солнце поднялось уже довольно высоко, и верхушки деревьев на другой стороне улицы искрились желтым цветом под его яркими, но, увы, уже не та-кими теплыми лучами. Сюда же, во двор, оно заглянет лишь к вечеру, на пути в свои за-падные покои, а сейчас тут было приятно прохладно и даже несколько темновато.

Справа от меня, возле новой бетонной скамейки с деревянной некрашеной спинкой, сиде-ли на корточках две девчонки лет шести-семи. Их короткие летние платьица чуть развева-лись от легкого, шныряющего по двору ветерка, и у одной из них из-под подола выглядывало даже что-то похожее на панталоны, как я их себе представлял. Судя по со-средоточенному перешептыванию подруг, они были заняты каким-то весьма важным де-лом. Настолько важным, что на появившуюся во дворе странную личность (в том, что мое одеяние покажется им странным, я не сомневался) они не обратили ни малейшего внима-ния, хотя отпущенная мною дверь подъезда явственно хлопнула, притянутая к косяку большой блестящей пружиной.

Чтобы хоть как-то начать интеграцию, я приблизился к сидящим ко мне спиной детям и попытался разглядеть меж их светлых головок то, что приковало их внимание. Ничего особенного там не оказалось: руки одной из них были вымазаны в земле едва ли не по локти, другая же держала обеими руками стеклянную бутылку с широким горлышком, из которой она тонкой струйкой лила воду в небольшую ямку. Видимо, я наткнулся на юных мичуринцев, пытающихся вывести какой-то чудо-плод.

Как с ними заговорить? Как обратиться? "Привет"? "Салют пионерам"? Не пойдет - ка-кие же они еще пионеры? Может быть - "Да здравствует..."? Чушь какая-то...

- Что это у вас там? - выбрал я невежливый, однако нейтральный вариант начала беседы. Девчонки одновременно повернули головы и молча воззрились на меня, словно обдумы-вая, достоин ли я быть посвященным в их девчоночий секрет. Наконец, та, что выглядела чуть постарше, ответила:

- Клен. Семечка. Мы ее сначала дома прорастили, а теперь вот в землю... Он высокий вы-растет, если никто не сломает.

Действительно, клен! Как это я сразу не догадался? Как раз на этом самом месте. Только в моей памяти он всегда был старым и корявым, а здесь - ну надо же! - еще толком и не ро-дился. А мы-то, помню, гадали, кому это пришло в голову посадить здесь клен?

- Не сломает, это я тебе обещаю. Никто никогда не сломает его и он переживет даже эту вот бетонную скамью.

Девочка с сомнением посмотрела на скамейку, словно долговечнее ее ничего и быть не могло.

- А Вы откуда знаете?

Надо же - "Вы"! Воспитанные они тут, похоже.

- Я много чего знаю, а про этот дом особенно. А вы, наверное, сестры?

Я присел на краешек скамьи, чтобы стать немного пониже ростом и расположить девиц к разговору.

Говорившее со мной создание поднялось на ноги и, стараясь не касаться платья заляпан-ными руками, отрапортовало:

- Меня звать Надя, а это вот - Ксюша. Она маленькая и просто помогает мне. Мама велела нам выйти во двор и не мешать ей двигать мебеля. Мы только вторую неделю здесь жи-вем, а раньше в бараке жили в Шахтерском поселке и...

Я понял, что настало время ее перебить, иначе я рискую быть посвященным во всю под-ноготную девчонкиной семьи, чего мне вовсе не хотелось. Болтать можно долго, но трево-га в моей душе еще отнюдь не улеглась, и я торопился выведать самое для меня важное:

- Постой, постой, Надюха... Скажи-ка мне лучше, не знаешь ли ты здесь кого-нибудь по имени Альберт?

В глазах ребенка мелькнула обида. Насупившись, Надежда все же закончила фразу:

-...и в подполе там жили крысы, и мы с Ксюшей их боялись. И... и никого такого я не знаю. И Ксюша не знает. Нам, наверно, пора домой.

Рывком поставив на ноги молчавшую все это время Ксюшу, моя недовольная собеседница деловито направилась в сторону соседнего с "моим" подъезда, в недрах которого мама, видимо, как раз закончила передвигать "мебеля". Уже у самой двери она обернулась и крикнула:

- Не трогайте семечку! Вы обещали, что клен вырастет!

Я успокаивающе помахал руками, хотя маленькая Надюха этого уже не увидела, скрыв-шись в подъезде.

Что ж, первый опыт общения с местными жителями удачным назвать было нельзя. То ли здешние нравы были столь круты, то ли моя случайная, юная знакомая обладала нетерпи-мым характером, но попытка провалилась. "И чего тебе вздумалось спросить про Альбер-та?- ругал я себя. - Откуда, в самом деле, ребенок может его знать? Или ты полагаешь, что детишкам в коротких платьицах нечем больше заняться, кроме как вызнавать у окружаю-щих их имена? К тому же, тебе человеческим языком сказали, что с момента переезда прошло лишь две недели, и даже "мебеля" не стоят еще на своих местах, а ты про какого-то Альберта!"

Получив от себя взбучку за глупость и нетерпеливость, я решил выйти-таки за пределы двора и разведать обстановку. Я был один воин в поле, и полагаться мне приходилось только на себя. Хотя где-то здесь, в городе, должны жить родители моей матери, но они, должно быть, сейчас не старше Ксюши с Надей и вряд ли обрадуются визиту внучка, если таковой последует. Тьфу, до чего все запутано!

Поворачивая за угол дома, я почти налетел на молодую женщину с крупными светлыми локонами на голове, а-ля Марлен Дитрих, одетую в какое-то цветастое летнее платье. Женщина вздрогнула и замерла на мгновение, которого оказалось достаточно, чтобы я ус-пел разглядеть ее красивые серые глаза и нитку бирюзовых бус на ее шее, которые ей очень шли. Но уже через секунду незнакомка, пробормотав незамысловатые извинения неизвестно за что, скользнула мимо меня и скрылась за углом, во дворе. Я пожал плечами и двинулся дальше.

Интересно, носит ли уже эта улица то славное коммунистическое имя, под которым я ее знаю? И отдан ли "Дворец пионеров" пионерам? Впрочем, я понятия не имею, был ли он когда-то им отдан или принадлежал сей организации изначально. Сколько же могло быть пионеров в нашем маленьком шахтерском городке в 1930 году? Вот так, неожиданно, ста-ли всплывать пробелы в моем знании истории родного города. Мне стало стыдно и я пе-рестал задумываться о всякой чуши. У меня были дела поважнее.

Внутренний голос шептал мне, что я должен проявлять максимальную осторожность и по возможности не высовываться. Я-де не могу быть уверен, что мой внешний облик и, в еще большей степени, мое поведение соответствуют принятым здесь шаблонам, а значит, воз-никновение неприятностей - и очень крупных! - лишь дело времени. И, хотя я тщательно, как мне казалось, готовился к визиту сюда, этот противный голос разума, почему-то гово-ривший с интонациями профессора Райхеля, был во многом прав. Однако я не прислу-шался к нему и не остановился, чтобы еще раз обдумать свои дальнейшие действия. Тогда голос с шепота перешел на крик, давая мне понять, что не отступит и навяжет-таки мне верное решение. Я же в ответ послал его куда подальше и скорчил ему такую гримасу, что, будь он осязаем и имей руки, то, несомненно, дал бы мне по роже от обиды.

Итак, наплевав на все предостережения, посылаемые мне неугомонным внутренним голо-сом, я смело отправился на прогулку по улицам города. Это было странное чувство - на-ходиться там, где я по всем известным мне законам физики просто не мог находиться, и видеть то, что не мечтал увидеть даже в моих детских фантастических снах. Улицы, пере-улки, здания были вроде бы знакомы мне, но в то же время казались чужими. Многие из них я не помнил, потому что они, видимо, не дожили до моего рождения, иные же, напро-тив, казались почти такими, какими я их видел вчера или даже сегодня утром, когда шел к альбертову дому и таинственной квартире. Но, несмотря на всю схожесть, было очевидно, что большинство виденных мною сейчас зданий - новостройки, и должно пройти немало лет, чтобы они приобрели привычный мне облик. Пройдя по грязному серому переулку, выглядевшему таким, должно быть, из-за нескольких тонн белесой и чавкающей под но-гами грязи, через которую мне пришлось несколько минут, ругаясь, пробираться, я вышел на смежную улицу, где мне сразу бросилось в глаза здание техникума пищевой промыш-ленности, возвышающееся своими тремя этажами над окружающими его убогими лачуга-ми. Я знал, что в 1996-ом году это убожество снесут и построят на его месте элитный жилой дом для пенсионеров государственной службы и прочих проходимцев, но сейчас, здесь, эта каменная новостройка являла собой поистине величественное зрелище, являясь, несомненно, одним из лучших строений города. Охваченный неясным мистическим тре-петом, я стоял и смотрел, как открываются и закрываются могучие деревянные двери, пропуская в обе стороны каких-то невзрачных личностей, а за стеклами больших, поде-ленных на многочисленные квадраты, окон мелькают силуэты не то работников, не то жильцов. Впрочем, вряд ли этот дом когда-то был жилым, а посему силуэты принадлежа-ли, скорее всего, каким-то казенным господам на окладе, исполняющим неясные, но, не-сомненно, важные функции.

Выведен из задумчивости я был хриплым сигналом приближающегося небольшого грузо-вика и, заметив, что стою почти посередине дороги, поспешно отскочил в сторону. Грузо-вик, переваливаясь с боку на бок, словно жирная утка, протащился мимо, попав задним правым колесом в находящуюся аккурат рядом со мной выбоину. Вырвав с корнем боль-шой пук растущей у обочины пожухлой травы, я принялся с остервенением тереть им из-мазанную липкой грязью штанину, чтобы, насколько это возможно, вернуть ей исходный внешний вид. Это мне не очень удалось (в нашем городе всегда, оказывается, была до-вольно упрямая грязь), но я не потерял самообладания и энтузиазма продолжать знако-миться со здешней жизнью. Для того, чтобы вывести меня из себя, требовалось нечто значительно большее, чем ковш пролитой на мои брюки грязи, а уж в моем положении и вовсе выбирать не приходилось. К тому же, я предвидел нечто подобное и предусмотри-тельно прихватил с собой пятновыводитель, положив его в боковой карман моей спортив-ной сумки.

Однако, стоило мне подумать об этом, как настроение мое испортилось, так как сумки у меня с собой не было. Я оставил ее в покинутой мною квартире, не то в прихожей, не то на кухне, где бесновался по поводу не понравившегося мне тридцатого года. Проклятье! Что же теперь делать? Черт с ним, с пятновыводителем, но в сумке, помимо его, было полно других вещей, без которых ни один цивилизованный современный человек не мыс-лит дальних передвижений - от зубной щетки до завернутой в носовой платок горсти зо-лота, которое я надеялся в случае нужды продать и обеспечить себе некриминальное существование на то время, пока отыщу Альберта или найду истину. Здешних денег в достаточном количестве мне, несмотря на все потуги, сыскать не удалось, а посему вари-ант с золотом показался мне там, в 2000-ых, наиболее подходящим. Лишь сейчас мне пришло в голову, что продажа здесь желтого металла уже сама по себе превращает меня в криминального элемента, причем несравненно более отпетого, чем простой уличный во-ришка. Но, как бы там ни было, золота было жаль. К тому же, в сумке еще находился цифровой фотоаппарат, который, будучи обнаружен хозяевами квартиры, кем бы они ни были, приведет их в известное замешательство и побудит обратиться за разъяснением к колдуну или, что гораздо более вероятно, в компетентные органы. Ну, а там его припишут какой-нибудь буржуйско-шпионской организации и, несомненно, свяжут с праздноша-тающимся человеком странного вида, то бишь со мной. Исход предсказуем, но крайне не-желателен...

Я с тоской посмотрел назад, в сторону отделенного от меня теперь серым переулком и не-сколькими сотнями метров грязи дома, в котором мать Ксюши-Надюши передвигала "ме-беля", а где-то на кухне дожидалась меня моя злосчастная сумка. Все во мне заныло, но я должен был вернуться и забрать ее, прежде чем двигаться дальше. Находящейся в ней еды хватит, по крайней мере, дня на два, если экономить, а там, быть может, все и закончится - я найду ответ на свои вопросы, а заодно и способ вернуться домой.

Обратно я пошел другой дорогой, отчасти ради новых впечатлений, отчасти из жалости к своим ботинкам, не рассчитанным на такие дорожные условия. Мысли мои, однако, были заняты теперь лишь предстоящим повторным проникновением в эту, мучившую меня с детских лет, квартиру, а посему никакого удовольствия от увиденных мною кусочков дей-ствительности я не получил. Ни две ругающиеся в палисаднике бабы, ни чинно продефи-лировавший по дороге комичного вида легковой автомобиль с восседающей на заднем сидении представительной фигурой в шляпе, ни даже начавший хрипло орать что-то ком-мунистическое прислонившийся к плохо отесанному столбу пьяный парнишка не при-влекли в должной мере моего внимания. Сначала - главное, потом - второстепенное. Правда, этот перефразированный девиз ленинских октябрят был в моей ситуации не очень уместен, так как я не имел ни малейшего понятия о том, что здесь главное, а что - нет. Это-то я и надеялся выяснить, а потому действовал так, как считал правильным.

Подойдя к уже знакомому двору, я сначала осторожно заглянул вовнутрь, вытянув шею и будучи готов к мгновенному бегству, если окажется, что меня там уже ждут. Начитавшись исторических откровений, я отнюдь не мог быть уверен даже в том, что, скажем, семилет-няя Надя не окажется вдруг какой-нибудь тайной злодейкой, пустившей мне пыль в глаза своим кленом. А уж если кто-то уже нашел мою сумку...

Но страхи мои были напрасны - во дворе никого не было. Я быстро пересек его и поднял-ся по лестнице. Знакомого гвоздя в перилах еще не было, поэтому моя заученная с детства глупая считалка потеряла смысл и я шел молча.

Дверь оказалась закрытой. Я опешил и остановился на середине лестничного пролета. За-бывшись, я совершенно упустил из виду, что она является теперь совершенно обычной дверью, а не порогом между слоями времени, и вполне может закрываться и открываться по желанию. Наверно, я сам захлопнул ее, уходя, и теперь пожинаю плоды собственной дурости. Хотя, с другой стороны, зачем мне было заботиться о ее замке и тому подобном, если я не собирался сюда возвращаться?

Как бы там ни было, а проблема существовала и требовала решения. Я осторожно нажал на дверь, сначала рукой, а затем и плечом. Она не поддалась, чего и следовало ожидать. Какой несчастье, что я не медвежатник! Мысли мои лихорадочно забегали в поисках вы-хода из этой глупейшей ситуации. Ломать нельзя - это безобразие, да и небезопасно. Что ж тогда?

Я вспомнил про окно, выходящее из спальни альбертовых родителей, которые еще не ро-дились, на улицу. Прямо под окном проходил широкий карниз, по сидящим на котором голубям мы с Альбертом выпустили из рогаток, наверное, тонну камней, а прямо перед ним, на расстоянии вытянутой руки, рос большой тополь. Что, если...

"Идиот! Семена, из которых вырастет тот тополь, еще нескоро упадут в землю, а ждать так долго ты не можешь!" - внутренний голос, молчавший последние полчаса, снова вы-сказался, и возразить я ему на этот раз ничего не смог.

Тут меня озарила новая идея, и дорого бы я дал в последствии, чтобы она меня не озаряла! Во время моей короткой прогулки я заметил неподалеку строящийся дом, похожий на этот, но, как мне показалось, понеказистей. Работа там, мне помнится, не очень-то кипела, то ли цемент не подвезли, то ли воду отключили, то ли еще чего. Но суть в том, что возле вросшего в землю строительного вагончика я заметил деревянную лестницу, длины кото-рой, по моей оценке, должно было с лихвой хватить до карниза, раз уж под ним еще не вырос тополь. Ну, а там... Даже если окно закрыто, то слабый шпингалет - не замок и дол-го противостоять мне не сможет.

Обрадованный, я снова выскочил из подъезда и помчался на стройплощадку за заветной лестницей. Всосавшийся в грязь стройки ломаный кирпич попробовал было затруднить мое продвижение, но меня было не остановить. Наплевав на запоздалую мысль о возмож-ном стороже, я схватил оказавшуюся тяжеленной от налипшей известки приставную лест-ницу и, раскачиваясь из стороны в сторону под ее весом, поспешил обратно. Сторожа, видимо, все же не было, так что совершенная мною кража не вызвала мгновенный обще-ственный резонанс.

С трудом дотащив свою добычу до места я, сверившись с расположением в стене нужного мне окна, приткнул лестницу к карнизу и осторожно полез вверх, поплевав предваритель-но на руки. Вообще, я боюсь высоты, и вряд ли нашлась бы сила, могущая сподобить меня на такой подвиг при других обстоятельствах. Сейчас же мне было нечего терять и я от-бросил на время все свои фобии. Даже страх перед блюстителями закона, крепко сидящий в душе каждого советского или постсоветского гражданина, отступил сейчас на второй план перед необходимостью во что бы то ни стало вернуть мою пропажу, важность кото-рой трудно переоценить. Быть может, если бы я повел себя немного спокойнее и дал себе труд подумать, то нашел бы какой-то другой, более разумный и менее рискованный спо-соб действия, но все произошедшее со мной за сегодняшний, едва начавшийся, день, не прошло бесследно для моей способности рассуждать, и в итоге я просто лез по заляпанной известкой лестнице в чужую квартиру.

Окно, как и следовало ожидать, я нашел закрытым. Хозяева, уходя, не побеспокоились о том, чтобы облегчить задачу взломщику, и я совершенно искренне досадовал на них. В конце концов, я ведь не собирался ничего у них красть!

Открытой ладонью я несколько раз без размаха ударил в верхнюю планку фрамуги, стара-ясь вкладывать в каждый толчок побольше силы и при этом производить как можно меньше шума. К тому же, следовало быть осторожным, чтобы не упасть с лестницы, иначе моя смерть победит в конкурсе на самую нелепую кончину.

После третьего или четвертого удара я почувствовал, что створка подалась и гвозди, кото-рыми был прибит шпингалет, начали медленно выходить из мягкой сосновой рейки. Это обнадежило меня, и я, несмотря на боль в ладони, удвоил свои усилия, продолжив стучать до тех пор, пока щеколда не упала со звоном на пол, а створка окна распахнулась. Чуть переведя дух, я перевалился через подоконник и рухнул внутрь комнаты.

Первое, что я увидел, поднявшись, были круглые от ужаса серые глаза той самой женщи-ны, с которой я уже имел честь сегодня столкнуться при выходе со двора после разговора с Надей. Локоны ее по-прежнему были тщательно уложены, а вот цветастое платье она сменила на домашний халат, который, видимо, только-только запахнула, так как пояс его не был завязан, а в глубокий кружевной разрез почти полностью выглядывала белая пра-вая грудь. Должно быть, мой стук застал ее врасплох, и она, парализованная страхом, по-забыла завершить туалет.

Я, признаться, перепугался не меньше ее. Мне как-то совсем не пришло в голову, что за время моего отсутствия в квартире может кто-то появиться, и уж менее всего я был скло-нен связать эту наводящую ужас берлогу с повстречавшейся мне во дворе красоткой. Ско-рее уж, я представил бы ее на сцене какого-нибудь кабаре (или что тут у них сейчас в моде?), но не толкущейся у плиты в убогой кухне с примитивными поварешками и скоб-леным столом, где я, проявив непревзойденную глупость, забыл свою сумку.

Однако мой испуг, который, несомненно, был написан у меня на лице, в расчет явно не принимался, потому что белокурый ангел вдруг молча, без единого звука, метнулся к пла-тяному шкафу и, глухо стукнув чем-то о полку, направил мне в лоб черное дуло пистоле-та. Несомненно, это был браунинг, должно быть, один из тех, что большевики приобрели в начале века в Бельгии на вырученные от ограбления банка в Гельсингфорсе деньги. Я не знаток оружия, но излюбленный пистолет коммунистических террористов мы проходили еще в школе (правда, тогда они именовались не террористами, а борцами за народное сча-стье). Глаза дамочки метали молнии, и я заметил в них отчаянную решимость, не остав-ляющую сомнений в том, что, стоит лишь мне повести себя не так, как она ожидает, и маленький кусочек свинца положит конец моим чаяниям и надеждам. Этого я хотел менее всего, а посему мне оставалось лишь взять себя в руки и сохранять необходимую долю разума и спокойствия, чтобы остаться целым.

Держа пистолет двумя руками, женщина, скосив глаза вниз, наконец заметила, что одна из наиболее нежных частей ее молодого тела все еще нескромно выглядывает наружу, слов-но не пожелав воспользоваться уютом предоставленного ей убежища. Девицу это неска-занно смутило, и она, поудобнее перехватив рукоятку оружия правой рукой, левой попыталась поплотнее запахнуть свой шикарный, по этим временам, халат. Ствол брау-нинга при этом чуть дернулся и смотрел теперь вправо вниз, что, безусловно, дало бы ге-рою какого-нибудь дешевого боевика возможность броситься вперед и отважно перехватить руку своенравной красавицы, заставив ее кусаться, а затем плакать в его объ-ятьях. Но я не был героем боевика и рисковать не стал, к тому же девицыны поцелуи от-нюдь не являлись моей целью.

Вправив свой довольно пышный, несмотря на стройность фигуры, арсенал и наглухо за-пахнув полы халата, дамочка вновь перевела все свое внимание на меня, но теперь к тор-жествующей злобе в ее взгляде примешивалась толика смущения, так как женщины вообще неохотно демонстрируют свой бюст посторонним мужчинам, а уж грабителям тем более. А в том, что она приняла меня за одного из представителей этой милой профессии, я не сомневался. И действительно, что еще мог подумать человек, видя ввалившегося в его спальню через окно неопрятного болвана с измазанной дорожной грязью штаниной и рыскающим, неспокойным взглядом? Правда, для ловкого проныры-домушника я был чрезмерно упитан, да и способ моего проникновения в квартиру был несколько экзотиче-ским, но вряд ли стоящая передо мной женщина могла взвесить все эти доводы в тот мо-мент, когда впервые увидела меня. А уж если она до этого не имела опыта общения с уголовными элементами, то и подавно.

Сейчас она, конечно, спросит "Что Вам здесь надо?", и беседа завяжется, подумалось мне.

- Что Вам здесь надо? - не оказалась оригинальной хозяйка квартиры, и ее опрятная го-ловка чуть качнулась, что, видимо, должно было означать грозное вздергивание подбо-родком. - Кто Вы такой?

- Я... Понимаете... Может быть, Вы опустите оружие, или хотя бы чуть отвернете, чтобы я мог восстановить нормальное дыхание и ответить Вам?

Нести чушь, глядя в черную пещеру револьверного дула, было и впрямь весьма неприят-но.

- Не болтайте и не заговаривайте мне зубы! Отвечайте сейчас же!

Я вздохнул. Иметь дело с женщинами всегда трудно, ну а уж при наличии у них столь ве-сомых аргументов...

- Вы знаете, я ищу моего друга, а здесь забыл сумку.

Я просто сказал ей правду, как она того желала. Ну, а верить моим словам или нет - ее де-ло. Робко и, пожалуй, чуть дурашливо я пожал плечами, затем понурил голову, как когда-то давно на школьной линейке, и стал ждать комментария, который немедленно и после-довал:

- Вы что, совсем идиот? Или действительно полагаете, что у меня здесь в каждом углу си-дит по Вашему другу? Да как Вы... Приличный вор, между прочим, хотя бы легенду ка-кую-нибудь приготовил бы!

- Ах да, легенда! - встрепенулся я, вспомнив о своих небогатых "домашних заготовках". - Легенду можно... Так вот, послушайте! Я москвич, а здесь, в этой местности, когда-то проживали предки моего друга, тоже, как понимаете, москвича. Ну, и друг этот недавно отбыл на поиски возможных родственников, да сам пропал. Вот я и подумал, поеду-ка...

- Погоди! - довольно бесцеремонно прервала красавица мою тираду. - Из Москвы, гово-ришь? Это хорошо. Мы тут, в глуши, москвичей-то почти не видим, так что ты, ежели не врешь, ценная находка!

Мне показалось, что дуло браунинга начало опускаться, а в глазах женщины заплясали искорки интереса. Фу-у, должно быть, прошла моя легенда. Я попытался приосаниться, насколько позволяла ситуация, моя же визави продолжала:

- А что, и про Москву порассказать можешь?

- А как же! Могу, конечно.

Дамочка, чей говор, по моим понятиям, сильно смахивал на деревенский, опустила, нако-нец, руку с убийственной игрушкой, и расслабленно прислонилась к дверному косяку. У меня отлегло от сердца.

- Ну, а скажи мне тогда, правду ли говорят, что на похоронах председателя ОГПУ Мен-жинского было столько народу, что несколько человек даже задавило в толпе до смерти?

Ну надо же! И молодая, и провинциалка, а туда же - "ОГПУ"!

- Эх!- махнул я рукой с видом знатока. - Да что там нескольких! С полсотни, наверное, по ящикам деревянным разложили! Что сказать, популярный человек был в народе...

Запоздало мелькнула у меня мысль о провокации. Чертова баба! Мерзкий браунинг в мгновение ока взметнулся вверх и я снова увидел знакомое черное дуло едва ли не перед самым моим носом.

- Менжинский, к твоему сведению, еще жив, а ты - просто лжец и вор! Ступай в прихо-жую, живо!

Как я мог так проколоться! И прежде-то я всегда ругал себя за излишнюю поспешность в словах и ответах, принесшую мне в моей жизни немало неприятностей, но сейчас эта по-спешность могла стоить мне жизни. И в самом деле, лишь полный невежда мог не знать, что именно со смертью Менжинского, фактически, прекратило свое существование ОГПУ СССР, войдя в состав вновь созданного НКВД! И случится это лишь в 1934-ом году, то есть, через четыре года от сегодняшнего дня. Идиот. Беспросветный идиот! Мне стало се-бя жалко.

Не смея пререкаться, я, постоянно озираясь на готовый разразиться смертью револьвер, вышел из спальни, а через несколько секунд, повинуясь дальнейшим указаниям моей тю-ремщицы, переступил и порог ванной комнаты, после чего дверь за мной закрылась. Вспомнив увесистый засов снаружи, я совсем затосковал и, присев на край ванны, надолго замолчал.

А подумать мне было о чем. Почему девица задала мне именно этот вопрос? Ведь совер-шенно не обязательно быть москвичом, чтобы знать на него ответ! Я вполне мог быть грамотным крестьянином, политически подкованным рабочим или просто слышать где-то о смерти какого-то деятеля. Хотя, стоп! Смерти-то как раз и не было! Вопрос-то и был за-дан "от обратного"! Об осведомленности провинциалов еще можно было дискутировать, но, будь я приезжим из Москвы, то просто не мог бы не знать истинного положения ве-щей, это же ясно! Или не ясно... У меня начинала кружиться голова от всех этих ребусов. Я уже не мог быть ни в чем уверен. Такая ли уж популярная фигура в сибирском захолу-стье этот Менжинский? Да и в самой Москве пошел ли бы кто-то за его гробом? Или, мо-жет быть, уже сама моя осведомленность об его личности была подозрительной?

Я решил прекратить мучить себя глупостями, ведущими меня все дальше во мрак, и со-средоточиться на сложившейся ситуации, которая представлялась мне отнюдь не радуж-ной. Что ж это за напасть такая?! Не пробыв и двух часов "за порогом" (как я стал именовать для себя пространство и время, в котором по собственной глупости очутился), как я уже попал под арест, пусть пока и частно-домашний. И если даже он в моем пред-ставлении сильно попахивал несанкционированным лишением свободы, боюсь, что про-тестовать и жаловаться я вряд ли мог. Единственно, что я сейчас мог сделать, так это поклясться себе в двух вещах: в том, что я, находясь здесь, ни разу более не заговорю ни на одну тему, о которой не осведомлен самым глубочайшим образом, дабы избежать даль-нейших курьезов, и в том, что, если Господь позволит мне выбраться отсюда живым, я на-всегда забуду, где находится этот треклятый дом!

Не зная, чего ожидать, я на всякий случай заложил дверь изнутри найденной мною под ванной шваброй, обезопасив себя тем самым от посягательства лиц, не имеющих на это санкций. Если сюда сейчас явятся правоохранительные органы, то это еще полбеды, если же, к примеру, разгневанный супруг моей белокурой дуры-тюремщицы, которому она, безусловно, наплетет Бог весть что, то положение мое станет по-настоящему угрожаю-щим. Тогда я мог быть обвинен в сексуальном домогательстве, попытке изнасилования или, что еще хуже, растления ее непристойными откровениями. Так всегда поступают гу-лящие жены, "сдавая" мужьям одного неудачника, чтобы усыпить их бдительность и обезопасить дальнейшие свои похождения от "необоснованных и ранящих нежную жен-скую душу" подозрений. Впрочем, окажись девица незамужней или сколько-нибудь поря-дочной, и у меня появлялся шанс избежать столь глупой участи, отделавшись клеймом разбойника. В любом случае, швабра не помешает.


## Глава 13


В застенцах


После моего водворения в импровизированную темницу снаружи не раздалось ни звука, из чего я заключил, что дамочка отправилась за помощью. По некоторому размышлению я так же пришел к выводу, что она не могла быть простой смертной в этом городе, посколь-ку, насколько я знал, хранение в доме огнестрельного оружия в эти годы не очень-то при-ветствовалось, если не сказать более. Да и телефон, который я заметил ранее в прихожей, являлся отличительным признаком влиятельного жильца. Револьвер, конечно, мог ока-заться муляжом, но черный, блестящий телефонный аппарат с позолоченным наборным диском и массивной навесной трубкой - вряд ли. К тому же, столь просторные квартиры в советские времена кому попало не раздавались, являясь прерогативой номенклатуры и ее выкормышей. Таким образом, постепенно картина начинала проясняться. Вместе с тем я понимал, что, чем серьезнее окажется здешний ответственный квартиросъемщик, тем внушительнее могут быть для меня последствия моего неосмотрительного сюда вторже-ния, которое вполне может классифицироваться не только как разбой, растление, насилие или террор, но и как растлевающий теракт с элементами разбойного изнасилования (ан-тисоветский, разумеется).

Минуточку! Куда же она подалась, если в доме есть телефон? Не проще было бы поднять трубку и поведать доблестным милиционерам о собственноручном захвате взломщика? Те, подтянув галифе, тотчас же явились бы сюда, или я опять чего-то недопонимаю? Ос-тавалось ждать.

Минут через десять, когда моя пятая точка начала уже затекать от сидения на твердом уз-ком краю ванны, пространство за дверью вновь наполнилось звуками. По топоту тяжелых сапог нетрудно было догадаться, что моя персона привлекла-таки чье-то внимание, и этот внимательный пришел не один, но в сопровождении своих товарищей.

Щелкнул засов, и властная рука одного из пришедших дернула дверь. Не тут-то было - швабра надежно защищала меня от ошеломляющего вторжения. Снаружи дернули по-сильнее. Безрезультатно. Еще раз. Тот же эффект. Швабра напряглась и затрещала, но вы-держала. С той стороны двери послышались невнятные голоса, обсуждающие, видимо, мою наглость и дальнейшие действия их обладателей, затем в дверь постучали.

- Гражданин, Вы понимаете, что затеяли сейчас опасную игру? Сопротивление отдельных граждан представителям власти при исполнении ими возложенных на них законом обя-занностей...

- Вы из милиции?- решил справиться я для верности, лихорадочно соображая, открыть ли сразу или потянуть время.

- ...карается лишением свободы или исправительно-трудовыми работами на срок до шес-ти месяцев или штрафом до пятисот рублей! Статья семьдесят третья Уголовного кодекса! Добровольно откроете?

То, что здешние жители отличаются стремлением закончить любую начатую фразу, я по-нял уже во время разговора во дворе с Надюхой. Ну, а о решимости сотрудников правопо-рядка в этой стране ходили легенды.

- Так Вы - милиция?

- Милиция!

- Рабоче-крестьянская?- уточнил я.

- Она самая! Открывайте!

- Уездно-городская?- попытался я еще более сузить определение, но просчитался.

"Надо ломать, Леха", - сказавший это, видимо, услышал в моей интонации нотку издева-тельства, которую я туда невольно подпустил. Моей вины в этом не было, но происходя-щее казалось мне настолько нереальным, что я просто не мог настроиться на нужный, боязливо-раболепный, тон, коим следовало говорить с советской милицией. Последняя же его фраза, обращенная, как я догадался, к коллеге, не оставляла мне пространства для дальнейшего паясничанья, и я, взвесив возможные последствия неповиновения, поспешил вытащить швабру из дверной ручки, освобождая доступ в мою темницу и убежище. Дверь тут же распахнулась, и я увидел двух лобастых, похожих друг на друга, словно близнецы, ребят в мягких форменных фуражках, серых мундирах и портупеях, сидящих на них как-то неестественно. За спинами милиционеров угадывался третий служака, пришедший, должно быть, для порядка. В руке ближайшего ко мне парня находился револьвер систе-мы "Наган", который он незамедлительно направил мне в живот. Что ж это у них здесь за привычка повальная, всех подряд огнестрельным оружием пугать? Этак к ним никто в гости ездить не станет!

- Без фокусов, гражданин, выходим и становимся к стене лицом, - приступил обладатель нагана к своим обязанностям, по извечной привычке советских казенных служащих обра-щаясь ко мне во множественном числе первого лица. - Руки поднять, ладони показать мне... Ладони... вот-вот... И без фокусов мне, без фокусов, - причитал он дружелюбным тоном рубахи-парня, в то время как его напарник быстро пробежался руками по моей одежде, похлопывая по карманам и, в итоге, велел снять ботинки. Осмотрев их и даже за-чем-то понюхав, парень великодушно разрешил мне их надеть. Однако руки мои по-прежнему были подняты и ладони упирались в стену, что мешало мне последовать его указанию, так как ботинки, как назло, были на шнуровке.

- Ладно, можете опустить руки. Оружия при Вас, вроде, не имеется, - продемонстрировал свою власть и дружелюбие первый, однако револьвер не убрал, а лишь опустил вниз, бу-дучи по-прежнему готов в любую секунду им воспользоваться.

Надев обувь и для порядка пригладив руками волосы, я вновь повернулся к поразительно терпеливым народным милиционерам и вопросительно взглянул на старшего, которым мне представлялся "оруженосец". Впрочем, как я заметил, точно такой же "Наган" вы-глядывал и из кобуры обыскивавшего меня сотрудника, третий же, худой как смерть и су-тулый, являлся, видимо, не то стажером, не то еще кем-то второстепенным и оружие было ему не положено.

- Чего смотришь, пошли!- бросил мне первый, видя, что я окончил свой незамысловатый туалет и не знаю, куда себя деть.

- Куда?- наивно спросил я, начиная двигаться в сторону входной двери.

- Куда следует. Там и расскажете, как и с какой целью Вы сюда попали, кто Ваш друг и что у него за родственники в нашем городе.

Я мысленно поблагодарил Господа, что место, куда я вломился - всего лишь квартира, а не завод или чертежная мастерская, иначе обвинения в шпионаже в пользу империалисти-ческих гидр мне было бы не миновать. Только сейчас я обратил внимание, что женщина, столь чудно приветившая меня в своем доме, все это время находилась здесь же - она стояла в дверях, ведущих в будущую спальню альбертовой бабушки, и внимательно на-блюдала за происходящим. Я, наверное, просто не ожидал от нее молчания, а потому и не заметил ее сразу. За это время она вновь успела переодеться, и предстала теперь передо мной в длинном темном платье без выреза, достаточно ладном, чтобы подчеркнуть безу-пречные линии ее стана, и вместе с тем скромном, дабы не вносить сумятицу в неверные сердца народных милиционеров.

Пропуская меня к выходу, стажер повернулся к ней:

- А Вы, гражданочка, пройдемте с нами, требуется написать заявление, чтобы, знаете ли, все по форме!

В ответ на это женщина ядовито улыбнулась, а услышавший реплику своего молодого коллеги старший милиционер поперхнулся и закашлялся.

- Ты что, мать твою, одурел?!- зашипел он на паренька, вновь обретя дар речи. - Ты пред-ставляешь, сопляк, с кем разговариваешь?

Порывистым движением приложив руку к сердцу, милиционер продолжил совсем другим тоном, елейным и виноватым, обращаясь на этот раз к хозяйке дома:

- Простите, пожалуйста, товарищ Алеянц, не сердитесь. Молодой он совсем, только-только прибыл на службу в наш город, не знает еще ничего здесь... Но мы, конечно, обу-чим...

"Товарищ Алеянц" никак не отреагировала на извинения ретивого правоохранителя, по-ставленного в неловкое положение молодым остолопом-коллегой. Она манерно разверну-лась на пятке и скрылась в спальне, явно демонстрируя недовольство. Обескураженный владелец нагана скривил страшную рожу и замахнулся на стажера, цедя сквозь зубы про-клятия. Потом, зачем-то изогнувшись в стане, срывающимся голосом прокричал вслед удалившейся женщине:

- Разумеется, товарищ Алеянц, Вам с нами идти не следует! Не извольте беспокоиться, товарищ Алеянц, заявление тут совсем и не нужно! Мы...это... без заявления разберемся, случай-то вопиющий!

Ткнув меня кулаком в спину, служака напомнил, что надо отправляться. Я же, заворожен-ный негаданным величием "товарища Алеянц" и, прежде всего, ее грациозным кульбитом на пятке, совсем забыл о том, что арестован, как забыл и о своей сумке фирмы "Рибок", которая так и осталась лежать в кухне воинственной белокурой фурии, наводящей ужас даже на храбрейших советских милиционеров. Вздрогнув, я подчинился приказу и вышел в подъезд.

Третий правозащитник, все это время молчавший, уже находился снаружи и поджидал остальную процессию. Увидев, что я выхожу, он подкурил самокрутку и неспешно напра-вился вниз по лестнице. Вонючий дым заставил меня закашляться, и я вынужден был ос-тановиться и подождать, пока восстановится дыхание, а вместе с ним и память.

- Подождите! Моя сумка! Я забыл в квартире сумку!- спохватился я и попытался было по-вернуть назад, чтобы хоть как-то исправить ситуацию. Но железная рука и без того обоз-ленного произошедшим конфузом старшего группы перехватила мое запястье, вынудив, во избежание перелома, придерживаться прежнего направления. Впрочем, так даже луч-ше. Что станет делать с моими вещами таинственная Алеянц, неизвестно, зато действия рабочее-крестьянской милиции вполне предсказуемы. Не хочется даже думать об этом.

Наручники, вопреки моим ожиданиям, на меня не надели, проигнорировав мои театрально заложенные для этой цели за спину руки. То ли это было здесь не принято - кто его знает! - то ли внешность моя была настолько невзрачной, что никакого опасения я у моих кон-воиров не вызывал. Мне стало обидно. А что, если побежать и доказать этим придуркам, что я не столь безобиден, как кажусь? Вот будет потеха! Однако, вспомнив про наган и про то, с какой легкостью его применяли защитники новой власти, я изменил свои наме-рения, решив не дергаться. И в самом деле - моей задачей было выбраться живым и, по возможности, невредимым из этой передряги, а не демонстрировать свою дурость и не-дальновидность. Стоит мне ошибиться, и не Альбертова, а моя могилка появится в мисти-ческой части городского кладбища, где мне пришлось недавно побывать. Недаром твердил мне профессор Райхель об осторожности и осмотрительности: в чужой бордель, как известно, со своими бабами не ходят...

Оказавшись на улице, милиционеры взяли меня в треугольник и повели таким образом к единственному на данный момент выходу со двора. Это позже проломят дыру в полу-сгнившем заборе, сократив таким образом путь в восточную часть города, а сейчас забор этот, совсем недавно поставленный, сиял желтизной плохо отесанных сучковатых досок и казался мощной защитой от враждебных поползновений. Непонятно лишь, от чьих.

Я снова увидел знакомую уж теперь улицу. На протянутом от столба к столбу транспаран-те, украшавшем противоположную сторону дороги, красовалась надпись красной краской по матерчатой основе: "Товарищ! Будь бдителен! Враг не дремлет!"

Конвоиры завертели головами, словно и впрямь выискивая неведомых врагов. Народу на улице прибавилось, но на нас, казалось, никто внимания не обращал. Да и что ж тут при-мечательного? Ни тебе наручников, ни кандалов, ни даже захудалого револьвера в спину! Совсем не по детективному. Признаюсь, я все еще не мог воспринимать происходящее серьезно и был склонен шутить и паясничать, словно это не меня вели конвоиры неведомо куда в далеком тридцатом году, а некоего киногероя, наподобие Гавроша или Павки Кор-чагина. Сейчас кино закончится, и мы все пойдем домой, весело обсуждая приключения хитрого оборванца. В кронах деревьев поют какие-то птицы, вдалеке, осерчав на что-то, лает собака, и все так, как и должно быть, если, конечно, не смотреть по сторонам.

Никакого милицейского транспорта поблизости не обнаружилось, и я, сделав вывод, что относительно молодая советская республика еще не изготовила достаточного количества воронков, чтобы снабдить ими такое захолустье, как наш город, настроился на долгий путь в участок. Однако моя догадка относительно недоукомплектованности народной ми-лиции транспортными средствами оказалась в корне своей ошибочной и, когда мы через две минуты пути свернули во двор находящегося в непосредственной близости деревян-ного неказистого строения, я смог воочию в этом убедиться. К длинному крыльцу с широ-кими потрескавшимися ступенями были аккуратно прислонены штук шесть-восемь велосипедов, рядом с которыми стояли и сидели несколько человек в милицейской форме, точно такой, какая была и на моих конвоирах. Люди эти курили и смеялись, время от вре-мени сплевывая на землю, на которой тут и там виднелись комья подсыхающей грязи. Должно быть, особой занятостью уездно-городская милиция здесь не отличается. Оно и понятно, это ж не Госбезопасность какая-нибудь, а служба по поимке всяких там бездель-ников и воришек, вроде меня. Хотя, надо сказать, я не очень-то сведущ в структуре сило-вых служб тех, вернее, этих, дней и запросто могу ошибиться при оценке принадлежности или значимости того или иного подразделения. Ну да ладно, чего уж там...

Неподалеку от крыльца я увидел также довольно помятый, неопределенного цвета не-большой грузовик с криво начертанным словом "Милиция" на борту, из чего сделал вы-вод, что механизированными средствами передвижения эта организация все же обладала, пусть и не в самом широком смысле слова. Время ГАЗов-полуторок еще не наступило, так что автомобиль был, похоже, детищем Ярославского завода. Ну, а факт, что мои поимщи-ки явились по вызову пешком, объяснялся, видимо, незначительным расстоянием до места или же незначительностью самих сотрудников. Тут мне пришло в голову, что ни один из них даже не представился мне, хотя, впрочем, и моими персоналиями они до сих пор не поинтересовались. Весьма странно для социалистической законности.

Стоящие у крыльца сотрудники, увидев нас, замолчали, но лишь ненадолго, потому что, как я уже с огорчением понял, моя скромная персона здесь интереса не вызывала. Скольз-нув по мне безразличным взглядом, здоровенный усач, стоящий ближе всех к дверям, бросил владельцу нагана: "Еще одного сцапал, Гаврила? Ну-ну...", после чего отвернулся к остальным и продолжил внимать сидящему на корточках растрепанному парнишке-милиционеру, рассказывающему какую-то увлекательную, с точки зрения собравшихся, байку. Внешне парнишка этот походил на того курсанта, что опростоволосился перед то-варищем Алеянц, но был, видимо, чином повыше, так как позволял себе сидеть в присут-ствии коллег, да и наплевано возле него было гуще. Проходя мимо, я уловил короткий обрывок разговора:

"Ну, а ты?"

"А что - я? Я, как водится, и вторую руку туда, да шарить - чуть плечо не вывихнул! А глаза-то у нее одуревшие, хлопает ими только да молчит. Расслабляется, наверно..."

Дружный хохот собравшихся был наградой довольному рассказчику; впрочем, чем закон-чилась эта история, и вывихнул ли он все же себе руку, я так и не узнал - дверь захлопну-лась, и голоса стихли.

В душном, плохо освещенном помещении было так сильно накурено, что сидящие на ска-мейках вдоль стен фигуры я смог различить лишь спустя некоторое время, попривыкнув к сизому туману. Сами же стены были густо заклеены объявлениями, воззваниями и обор-ванными клочками старых прокламаций. Я успел прочесть лишь самое крупное из них, которое, видимо, нельзя было сдирать - "Работник милиции! Решительно пресекай всякое нарушение общественного порядка! Помни, что безнаказанность поощряет хулиганов и других нарушителей". Зачем они это себе здесь написали, интересно? Чтобы не забыть? Почему бы тогда, скажем, малярам не написать себе где-нибудь перед носом - "Работник кисти! Крась смело стену краской, ибо окрашенная стена выглядит иначе, нежели неок-рашенная!" Тоже было бы хорошо, по-моему.

Насладиться глубоким смыслом и пролетарской открытостью остальных надписей мне не дали, приказав проследовать в один из находящихся дальше по коридору кабинетов, внут-ри которого было не менее дымно и удушливо, чем снаружи.

Переступая порог, я приготовился к побоям, которые, по моему опыту общения с милици-ей, непременно должны были последовать. А то что ж это за милиция, если она не спо-собна нагнать страху на всяких там праздношатающихся, к числу которых, безусловно, принадлежал теперь и я? Не знаю как сейчас, в тридцатом, но позже, во времена моей юности, девизом этой братии в нашем городе станет "Один одного не бьет!", намекая на преимущество в силе шести окованных железом сапог над двумя твоими, резиновыми. Что поделать - революционная законность!

К моему удивлению, ни конвоиры, ни находящиеся в кабинете сотрудники не накинулись на меня тот час же с побоями, а, напротив, очень мило указали мне на стоящий в углу, об-разованном стеной и огромным лакированным шкафом, стул. Расслабляться я, впрочем, не собирался, мало доверяя наигранной миролюбивости хозяев кабинета, и оставался на-стороже.

Из конвоиров в кабинет по настоящему вошел один лишь Гаврила, который и впрямь ока-зался главным среди захвативших меня милиционеров. Оконфузившийся курсант даже не заглянул в помещение, а тот малый, что так ловко обыскивал меня в прихожей роковой квартиры, помялся пару секунд в пороге, словно ожидая дальнейших приказаний, и тоже исчез. Видимо, особа моя была столь ничтожна, что не имело смысла маяться в духоте, надеясь получить похвалу за доблесть, проявленную при моей поимке, а на улице все же можно было глотнуть чистого воздуха. Впрочем, возможно, все дело было в субордина-ции, я не берусь судить.

За большим столом, из тех, что я до этого видел лишь в военных музеях, сидел крепко сложенный, с красным, блестящим от пота лицом правоохранитель, и что-то писал. Кон-чик его багрового языка выглядывал из угла рта, подчеркивая усердие своего обладателя и важность его работы. Пару раз хозяин кабинета даже обмакнул перо в стоящую на столе чернильницу, установленную, по недоумию, довольно далеко от пишущего, и я видел, как с кончика несомого через весь стол пера сорвалась жирная чернильная капля и упала на лежащий перед красномордым документ, который он так скрупулезно заполнял, а теперь испортил. Это его, как видно, не расстроило, он лишь промокнул кляксу куском лиловой бумаги и, полюбовавшись на творение своих рук, отложил бумагу в сторону, после чего переключил, наконец, свое внимание на меня. Барабаня толстыми пальцами по поверхно-сти стола, который Советская Власть, должно быть, украла у царской, он измерил меня тяжелым взглядом маленьких свиных глазок, в которых, кроме снисходительного презре-ния, отчетливо читалась скука.

- Ну что, дурень, добегался? Много ли украл?

Я не понял, кому был адресован его последний вопрос, а потому из вежливости решил промолчать, опустив, как в далеком проказливом детстве, глаза долу.

- Молчишь, значит... Ну, молчи, молчи. Бить начнем, разговоришься. Один воровал-то, или с подельниками?

Похоже, он был не в курсе происшедшего, и угрозы свои выдавал скорее по привычке, чем целенаправленно. Злобы в его тоне не было, а скука, уже замеченная мною в его взгляде, зазвучала и в голосе. Он посмотрел на стоящего слева у стола сотрудника, испол-няющего при нем, должно быть, обязанности денщика и повелел:

- Принеси-ка, Корнеев, чаю! Пить охота. Ну что за жизнь! Весь день пью да...

Корнеев бесшумно скрылся в смежной комнате, где сразу чем-то загремел. Оборвав себя на полуслове, сидящий за столом обратился к Гавриле:

- На рынке, что ли, словил? Не из тех ли, что третьего дня..

- Нет-нет, не из тех, товарищ начальник участка! - не посчитал невежливым перебить ше-фа торопливый служака. - Это особый случай, пренеприятный даже очень...

Толстяк нахмурился - должно быть, пренеприятные случае в своей работе он не очень-то жаловал, и, уставив зачем-то на меня указательный палец, замер в ожидании объяснений. Обращение "товарищ начальник" показалось мне поначалу несколько странным, однако вспомнив, что свои специальные звания эти люди получат лишь через несколько лет, в 1936-ом, я успокоился. Гаврила же поведал:

- Да он, знаете ли, забрался в дом самого товарища Алеянца, причем прямо через окно, по приставной лестнице... Ну, по счастью, супруга товарища Алеянца оказалась дома и су-мела задержать его с помощью пистолета, который предусмотрительно хранился в шкафу. Пистолет был заряжен, но стрелять не пришлось - грабитель сдался. Супруга тов... ну, в общем, она заперла его в уборной да послала девчушку соседскую за нами - телефоны-то в доме еще не подключили, сами знаете! Девчушка эта, по случаю, во дворе обреталась. Ну, мы его и выкурили из уборной-то - вздумал, представляете, запереться!

На самом дне тусклых глаз начальника конторы, которые он во время всего объяснения переводил с Гаврилы на меня и обратно, заплясал азартный огонек, с каждой секундой становящийся все ярче и грозящий, подобно искре Ильича, разгореться в пламя. Могу се-бе представить, что за мысли, радостные да удалые, закрутились в небольшом мозгу на-родного милиционера! Впрочем, для меня лично они вряд ли могли означать что-то хорошее.

- Ну-ну! Так... Молодец, Дергачев! Пресек, что называется, на корню! Не пойму только, что же здесь для нас с тобой неприятного? По-моему, все идет как нельзя лучше!

Гаврила Дергачев помялся некоторое время и извиняющимся тоном пояснил:

- Все бы хорошо, товарищ Пузанов, да вот только новенького я нашего по недомыслию с собой взял. Этого... Колтыша. Пускай, думаю, молодой посмотрит да поучится малость...

- Ну, не тяни, скотина! Что еще?! - толстяк запыхтел и заерзал на стуле от нетерпения. Черт бы побрал этих нерадивых подчиненных! Мало того, что напортачил там чего-то, так еще и двух слов связать не может!

- Ну, а он возьми да и скажи супруге-то товарища Алеянца, пройдемте, дескать, с нами, гражданочка, заявление писать станете...

- А та?

- А что - та? И без того какая-то странная, а тут уж как осклабилась, так я и сам чуть в штаны не наделал. Беда теперь, однако, будет...

Дергачев, и без того чувствовавший себя не очень уверенно, теперь и вовсе сник, ссуту-лился и покрутил головой в поисках стула.

- Да нет уж, любезный, придется тебе теперь постоять! - зашипел на коллегу Пузанов, чуть оторвав свой зад от кресла и нависнув над столом. - Теперь долго навытяжку стоять будешь, падаль, а слово "сидеть" приобретет для тебя скоро совсем другой смысл!

- Да позвольте, товарищ Пузанов! Я-то тут причем?! Я ведь все по правилам, по инструк-циям... Новеньких обучать надобно, вот я и... Да может, обойдется еще?

Голос еще совсем недавно такого бравого обладателя нагана звучал теперь жалобно и почти умоляюще. У меня складывалось впечатление, что набранная из местных бездель-ников захолустная милиция к тридцатому году совсем не набралась еще того опыта в ин-тригах и закулисных играх, который я за ней знал. Где ж это было видано, чтобы правоохранители моей юности робели перед чьей-то там женой или, тем более, вели по-добные разговоры в присутствии задержанного? Просто дикость какая-то!

Хозяин кабинета набрал полную грудь спертого сизого воздуха и с шипением выпустил его снова, а вместе с ним, казалось, и весь свой начальственный педагогический гнев. За-тем он вновь опустился в свое потертое кресло и, скрутив толстыми, но ловкими пальцами себе папиросу, закурил. Плотная струя крепкого дыма влилась в насыщенную табачными смолами атмосферу кабинета и рассосалась в ней. Весь вид начальника участка выражал теперь готовность к обсуждению дальнейших действий и поиску разумного выхода из си-туации. Дергачев, несомненно, знал своего шефа и эту его склонность к быстрой смене настроения, потому что, отыскав-таки где-то некое подобие табурета, чинно на него усел-ся и даже несколько приосанился. Тем временем вернулся из соседней комнаты Корнеев и поставил перед Пузановым стакан горячего чаю в вычурном подстаканнике, должно быть, также выменянном пролетариатом у поработителей на "свои цепи". Видимо, глава участ-ка рабоче-крестьянской милиции не употреблял сегодня спиртного.

- Вот мы и увидим, обойдется или нет. Точно, Корнеев?

- Что, простите?- переспросил вновь занявший свое место слева от стола "денщик", делая вид, что не имеет ни малейшего понятия о содержании произошедшего в его отсутствие разговора.

- А то ты не слышал! Тоже мне, дипломат... Да, кстати, Дергачев, знаешь ли ты, почему Николаша сегодня все время стоит? Не знаешь? Все просто - у него геморрой и он сесть не может! Ха-ха!

Кабинет заполнил булькающий смех Пузанова, которому осторожно вторил подхалим-ский смешок почувствовавшего облегчение Гаврилы. Николаша же Корнеев покраснел так, что даже в густом табачном дыму лицо его светилось краской.

- Вот я и спрашиваю его, - продолжал издеваться толстяк, - где это ты себе болезнь такую заработал? Может, развлекался где очень своеобразно? Ты знаешь, Дергачев, кое-кто тут у нас поговаривает, что водится такой грешок за нашим Николашей!

Его жирные щеки вновь затряслись от смеха, после чего начальник участка громко испор-тил воздух и заржал еще громче.

Мне стало жаль несуразного глупого Николашу, который даже теперь боялся что-либо сказать и тем самым накликать на себя гнев свиньи-шефа. Однако, представив картину, как Корнеев зарабатывает себе геморрой, я сам едва сумел удержаться от смеха. Мне ста-ло стыдно, а потом все равно.

В дверь сунулась было какая-то девица казенного вида, наверно, секретарша. Пузанов, пе-рестав смеяться, цыкнул на нее, после чего та исчезла, а обстановка серьезности в кабине-те восстановилась. Откашлявшись и утерев пот со лба широким носовым платком, Пузанов обратился к Гавриле Дергачеву:

- Так что ж все таки хотел украсть этот хмырь у товарища Алеянца? Дом-то еще не обжит даже как следует!

- В том-то и штука, товарищ начальник, что неясно совсем, домушник ли он простой или что-то другое искал в квартире... Странный он какой-то, одна одежа чего стоит! У нас так не ходят. Как бы он засланным не оказался, за документами товарища Алеянца охотник или еще чего похуже. Убивец, например...

Оп-па! Ай да Дергачев! Уж чего-чего, а проницательности и способности к анализу я от этого верзилы с дебильным выражением лица не ожидал! Это ж надо было так влипнуть! Почему, ну почему я не побеспокоился по-настоящему о соответствии моего облика реа-лиям этого времени? Что это, в самом деле, за наряд двадцать первого века? Думал, спорю фирменные метки, и дело в шляпе? Не тут-то было!

Я вспомнил о своей, оставшейся в квартире, спортивной сумке "Рибок", и меня затошни-ло. Ну, что мне стоило украсть холщовый мешок времен гражданской войны или что-то в этом духе в каком-нибудь музее? Что стоило мне одеться и постричься, как подобает? По-чему не догадался я, в конце концов, что ни с того ни с сего никто не станет держать в своем шкафу заряженный и готовый к бою пистолет? С горечью убедился я еще раз в пра-воте профессора Райхеля, предостерегавшего меня от необдуманных действий и глупо-стей. Первый тест на зрелость я не прошел, это было ясно. Одно хорошо, что во враги Революции меня пока не зачислили...

- Так чего ж мы на него смотрим? - встрепенулся Пузанов. - Сидит тут, понимаешь ли, слушает, не связанный! Ну-ка, Корнеев, позови!

Тощий Корнеев услужливо метнулся в коридор, откуда уже через несколько секунд по-слышался топот сапог, а еще через мгновение дверь кабинета вновь распахнулась, и на пороге появилось несколько рослых лбов, среди которых я узнал усача, совсем недавно внимавшего россказням местного ловеласа на крыльце учреждения.

- Кого? Его?!- взревел усач, указывая на меня толстым, как сарделька, пальцем, и собрался уже было заключить меня в свои медвежьи объятия, но голос начальника заставил его ос-тановиться на полпути.

- Но-но! Потише, Паша, летишь как оголтелый! Стань спокойно у двери и жди команды. Главное, чтобы все выходы были надежно перекрыты, а то кто их знает, этих засланных!

Так... Похоже, это клеймо стало ко мне прирастать. Следующим этапом станет, безуслов-но, занесение меня в регистр шпионов, а с тем и врагов пролетариата. Ну, а как доблест-ные бойцы мировой революции поступают с персонами, в этот регистр занесенными, мне было очень хорошо известно из истории. Не из тех историй, что нам кропотливо вдалбли-вали в школе, а из той, настоящей, что смотрит на нас со страниц томов расстрельных дел и явствует из повествований редких правдивых летописцев.

Пузанов смотрел на меня задумчиво и, как мне показалось, несколько растерянно, словно не знал, что со мной делать. Вероятно, так оно и было, и городской милиционер, пусть даже начальник отделения, вряд ли мог точно представлять себе, как следует поступать с лицами, подозреваемыми в - кто бы мог подумать! - шпионской или сходной с ней дея-тельности. Поразмыслив и решив, видимо, схитрить, Пузанов изрек:

- Не-е, Дергачев, че-то не шибко он смахивает на шпиона... У тех личность совсем другая, да и работают они чище. Ну что это, в самом деле - средь бела дня приставить лестницу, карабкаться по ней, ломать оконную задвижку, да, к тому же, и сдаться бабе, не будучи вооруженным! Не клеится что-то тут со шпионскими штучками. Сказки бы тебе писать, Дергачев! Придумал тоже - засланный... Скорее уж, дурак, коли такую тактику избрал.

Слово "тактика" Пузанов выговорил настолько тщательно и аппетитно, что сразу стало ясно, что оно для него новое. Довольный тем, что удалось ввернуть в разговор этот солид-ный термин, он продолжал:

- Кстати, Дергачев, как тебе такая мысль? Может, он действительно... "того"? А? Тогда все сходится: приехавший издалека умалишенный... Ведь он издалека, или кто-нибудь знает его?

Все присутствующие энергично замотали головами, подтверждая догадку шефа.

- Так вот, приехавший или пришедший издалека умалишенный сдуру лезет в первое по-павшееся окно, не ведая, что это - окно квартиры нашего уважаемого первого секретаря горкома товарища Алеянца, в надежде чем-нибудь поразжиться, да и попадает впросак. Ну, а мы, проявив при его захвате ловкость и профессионализм, изолируем его от общест-ва. По-моему, достаточно правдоподобно, не так ли, Дергачев?

"Проявивший ловкость и профессионализм" владелец нагана откашлялся и, скосив глаза на толпящихся у дверей молодчиков, ответил:

- Да на умалишенного он тоже вроде не тянет, товарищ Пузанов. Не рычит, не бросается на Вас, не плюется в стены. Да и разговаривал правильно, без особой дурости...

Диагностические критерии Дергачева не показались, видимо, его начальнику убедитель-ными. Он нетерпеливо взмахнул рукой, призывая психиатра-любителя к молчанию, и со-брался уже что-то веско возразить, но вдруг заметил, что для столь щекотливой ситуации в кабинете собралось слишком много слушателей, которым вовсе не обязательно знать подробности дела, тем более, что он еще не принял окончательного решения в оценке мо-тивов моего преступления.

- А ну, хорош толпиться в дверях!- зарычал он, обращаясь прежде всего к похожему на медведя усатому Паше. - Пошли вон отсюда все! Стоять с той стороны двери, бдеть и не бздеть! Но не подслушивать! Ясно? Ты, Корнеев, кстати, тоже пошел вон отсюда! Стоишь тут, мнешься со своим геморроем...

Заметно расстроенный Паша собрал своих орлов в охапку и, покрикивая на них в свою очередь, покинул начальственный кабинет. Корнеев, привыкший, видимо, к подковыркам и грубости своего босса, подался следом за ними, комично подергивая коротко острижен-ной головой, сидящей на тонкой, как у ощипанного куренка, шее. Форменные штаны бы-ли ему велики и провисали на заднице, наводя на мысль о возможном неприглядном содержимом, а воротник рубашки, напротив, был чересчур узок и, застегнутый на верх-нюю пуговицу, давил юному служаке в самый кадык, создавая трудности при каждом глотке. В общем, нормальный рабоче-крестьянский милиционер.

Дверь, выпустив Корнеева со товарищи, обиженно хлопнула, и Пузанов, поудобнее раз-местив в кресле свою тушу, вновь обратил свое внимание на меня. Странно, но до сих пор никто здесь не разговаривал со мной, если не считать первой "приветственной" фразы хо-зяина кабинета, и все дебаты по поводу моей дальнейшей судьбы велись без моего уча-стия. Впрочем, на территории совдепов так было всегда, и ничего удивительного в этом не было.

- Задержанный! Берите свой стул и подходите ближе! Ну-ну, не так близко, просто по-ставьте его там, где сейчас стоите и садитесь. Ага. Сразу предупреждаю, мы все здесь лю-ди подкованные и таких, как ты, целую кучу обезвредили, потому советую не юлить и на все вопросы отвечать прямо и искренне, как на исповеди. Тогда и нам проблем будет меньше, да и ты быстрее уйдешь отсюда. В камеру, - добавил он быстро, перехватив встревоженный взгляд заерзавшего при слове "уйдешь" Дергачева. Так будешь говорить честно?

Начав было разговаривать "по форме", Пузанов сразу же съехал на "ты", которое было более в ходу в среде его общения. Я не хотел портить кровь ни себе, ни этим милым лю-дям и пообещал всячески сотрудничать со следствием, ежели таковое начнется. Началь-ник был доволен и начал с персоналий.

Мое имя не вызвало у него усмешки, из чего я заключил, что среди массы идиотских ре-волюционных имен, вроде "Баррикады" и "Вилена", мое не казалось столь уж вычурным. Затем настала очередь даты рождения. Понимая, что усложнить свое положение уже ни-чем не могу, я сдержал данное мною минуту назад обещание и сказал правду.

Народные милиционеры переглянулись и, после секундного замешательства, одновремен-но заулыбались. Похоже, наобум высказанная шефом версия начала находить свое под-тверждение.

- А как же, простите, Вы оказались у нас, товарищ? Не заколдовал ли Вас кто-нибудь? - продолжил Пузанов елейным голосом, каким, по его мнению, было принято говорить со спятившими. - Или Вы, как часто бывает, просто проснулись однажды и... о чудо?

- Наверно, так, - понурив голову, подтвердил я. - Я не собирался никого грабить или кале-чить, мне просто нужно позарез найти здесь одного человека, после чего я уберусь во-свояси.

В последнем своем утверждении я слукавил. В тот момент я и понятия не имел, каким об-разом мне удастся попасть домой, ведь ворота закрыты, и тот, кто это сделал, не поставил меня в известность касательно своих планов. Может статься, что мне придется остаток жизни провести здесь, в этом диком обществе борцов за народное счастье, и остаток этот, судя по всему, не будет слишком большим. Я почувствовал, как во мне поднимается кло-кочущее отчаяние, подобное тому, которое испытываешь в детстве, узнав, что по причине плохой успеваемости ты все же не получишь ко дню рождения обещанный злобными вра-гами-родителями велосипед.

- И что же это за человек, позвольте спросить? - издевался Пузанов, подмигивая мне и по-тирая руки в предвкушении дальнейшего удовольствия.

- Да это мой друг, Альберт Калинский. Он пропал, и следы его ведут к вам сюда. В моей жизни происходит черт знает что, и он, пожалуй, единственный, кто мог бы пролить свет на это. Вы его, случаем, не встречали?

- Конечно-конечно, мы его встречали, он тут совсем неподалеку. Вас к нему отвезут!

Молчаливо сидящий и слушающий этот клоунский диалог Дергачев не выдержал и бро-сил зло:

- Да врет он Вам все, товарищ Пузанов! Врет. Хочет за дурака себя выдать и наказания избежать. Пытать его надо, тогда расскажет, зачем пришел и что искал. А Вы тут с ним разговоры завели...

- Цыц, идиот! - внезапно рассвирепевший Пузанов сорвался со своего места и, подскочив к распоясавшемуся подчиненному, навис над ним и зашипел прямо ему в ухо:

- А что ты прикажешь с ним делать? Какого хрена ты умничаешь, если ни черта не смыс-лишь? Тут тактику нужно применить! Тактику!- не упустил он случая посмаковать лю-бимое слово. - Куда мы его сейчас денем? У нас даже камеры подходящей нет, подвал лишь для бродяг да пьяниц! Он у тебя вмиг оттуда сбежит, и ищи-свищи! А вдруг он и впрямь шпион?

- Ну, вот я и говорю, надо передать его ОГПУ, и дело с концом! Звоните, да умоем руки! Нам своих проблем хватает.

- Ты еще больший придурок, чем я думал, Дергачев! Разве так задерживают шпионов?! Ты посчитай, сколько промахов ты сегодня допустил, сколько дров наломал, начиная с твоего безмозглого стажера Колтыша! Это ж надо, жене товарища Алеянца такое... А по-том, сколько он тут у нас сидел? Чего говорили при нем? Чуть ли не всю милицейскую работу обсудили! Так вот и подумай, кем в первую очередь заинтересуется ОГПУ, если он там пасть откроет! Впрочем...

Толстяк повернулся и наотмашь ударил меня по лицу. Рука у него была тяжелая, под стать комплекции, так что мне, не ожидавшему такого выпада, не удалось сохранить равновесие и усидеть на стуле. Я грохнулся на пол и, проскользив до стены, в придачу ударился лок-тем о грубый деревянный плинтус.

- Я тебе, гад, покажу друга! - из слащавого безобидного "хрюши" с деревенскими замаш-ками Пузанов вдруг превратился в зверя - истинного сына породившего его режима. - Сейчас ты у меня узнаешь - "восвояси"!

Он неуклюже отвел в сторону левую ногу, что должно было означать размах, и пнул меня в грудь. Удар я получил в очень неудачный момент, дыхание перехватило, и резкая боль за грудиной яснее ясного сказала мне о том, что радостным мое пребывание здесь не бу-дет. Снова взмах сапога, и нестерпимое жжение в ухе... Взмах...

Сквозь красноватую пелену я еще слышал голос Гаврилы Дергачева, пытающегося вразу-мить разъяренного буйвола. Дескать, идиотов не бьют, и лучше будет, если они отправят меня в лечебницу в "товарном виде". Жена товарища Алеянца все равно, мол, не увидит и не оценит его стараний, да и он, Дергачев, сам еще раз ей все объяснит и постарается за-мять случившееся. В крайнем случае они отдадут ОГПУ Колтыша, а этого гада - то бишь меня - и в самом деле лучше всего сплавить в уездный город, в психиатрическую лечеб-ницу. И какой, все же, молодец начальник участка Пузанов, что так ловко все придумал! Ему, Гавриле Дергачеву, учиться и учиться у него...

Наконец, удары прекратились. Не считая распухшего уха, голова была цела, да и почки, вроде, не отбиты, а это уже повод для радости. Какое странное все же существо человек! Мы перестаем злиться на обидчика за побои и начинаем благодарить его за их прекраще-ние, нас предают, а мы радуемся мнимому раскаянию предателя, в нас плюют, а мы счаст-ливы, что слюна не раскаленная! Какие вы молодцы, ребята, что закопаете меня, пристрелив, а не бросите на съедение пожирателям падали! Вот это по-нашему, это по-христиански! Лида, Люда, Лиза! Я буду и дальше дарить вам цветы, я даже начну пре-смыкаться перед вами, только не позволяйте, Христа ради, топчущим вас петухам клевать меня в затылок. Ай, спасибо вам!

Господи, куда я залез?! Какого рожна я сюда приперся, чего мне не хватало? Глупые ре-шения рождаются в мозгу, а расплачивается за них всегда рожа! Что мешало мне прожить свою жизнь по-человечески, не встревая в сомнительные приключения, грозящие потерей рассудка или просто глупой смертью? Поистине, сколько будет существовать человечест-во в мире, вертящемся вокруг желтой звезды, столько будет процветать, колоситься и раз-брасывать свои пахучие плоды глупость. Если мы и учимся на своих ошибках, то это мало дает нам, ибо мы неустанно изобретаем новые и новые способы доказать создателю свою несостоятельность. Словно ребенок, наступивший на улице в собачье дерьмо и так про-следовавший затем до середины ковра в гостиной, стоим мы перед лицом вечности, бес-помощно озираясь и ожидая побоев. Мы знаем, что напакостили, но будем это делать и дальше.


Исчерпав запасы злости, Пузанов велел мнущемуся за дверью усатому Паше швырнуть меня в клетку, где я должен был дожидаться транспорта. Приказ Паша исполнил как нель-зя более точно, и к моим уже имеющимся телесным повреждениям добавилось еще не-сколько ссадин и ушибов.

"Клеткой" оказалась маленькая темная каморка в цокольном этаже, с бетонным, в пупы-рышках, полом и длинным узким окошком под потолком, служащим, скорее, вентиляци-онным отверстием, чем источником света. Было совершенно ясно, что изначально сие помещение вовсе не было задумано как тюремная камера, и лишь революционная необхо-димость да фантазия новых властей превратили его в нее.

Ни шконок, ни нар здесь не было, и пристанищем должна была служить, очевидно, бес-форменная куча не то войлока, не то стекловаты в углу каморки. Я не стал рисковать и сел прямо на холодный пол. Простатит, безусловно, штука весьма неприятная, но мысль о возлежании на вонючей куче была еще противней. Хотя, надо сказать, выглядел я сейчас так, что полностью соответствовал предоставленному мне ложу: грязный, избитый, с со-дранными о пол ладонями и засохшей на физиономии кровью я являл собою жалкое зре-лище. О тряпье на моих ногах, бывшем когда-то брюками, я и говорить не хочу. Теперь они были не только измазаны грязью, но и разорваны во время скольжения по полу, а единственные сменные портки остались в моей фирменной сумке, которой теперь владела "обезвредившая" меня белобрысая стерва (от слов "белокурая красавица" я решил теперь отказаться). Интересно, что полезного для себя почерпнула она, осмотрев ее содержимое? При мысли об этом я злорадно усмехнулся. Представляю, в какое недоумение пришла эта злобная безмозглая девка, разглядывая мой новенький цифровой "Nikon"! Должно быть, она украдкой крестилась или молилась каким-то своим пролетарским богам, моля отвести от нее беду и изничтожить "адскую штуковину". Ну и пусть, поделом ей! Тем не менее, казалось странным, что она все еще не появилась здесь и не доложила о находке. По всей логике дамочка должна была это сделать сразу же, как только обнаружила сумку. Может ли быть такое, что она до сих пор не удосужилась зайти в кухню? Вряд ли. Тогда что же? Неужто она позарилась на горсть золотого лома и решила смолчать? Принимая во внима-ние известное мне теперь социальное положение сей барыни, это казалось мне маловеро-ятным, хотя всякое случается... А может быть, она еще появится, и тогда уж мне не отделаться психбольницей! Как бы там ни было, мотивы поведения этой женщины оста-вались для меня загадкой.


## Глава 14


Уринотерапия


Дороги наши жизненные длинны и запутаны. Они, словно извилистые лесные тропки, кружат нас по джунглям окружающего мира, то заводя в тупик, то обрываясь у края про-пасти, а то и даря нам грибные места и сладкую пестроту ягодных полян. Поколения про-видцев и предсказателей пытаются распутать клубок их замысловатого серпантина, но ниточка обрывается, и приходится все начинать с начала. Пустое это дело - выть на луну да лаять на тени, не принесет это пользы ни всему человечеству, ни отдельно взятому страдальцу. И лучше, пожалуй, не совать нос в чужие дела, а уж тем более - в божествен-ные планы.

К сожалению, слишком поздно дошел я до этой простой истины. Дошел тогда, когда уж вряд ли мог что-то изменить и вынужден был, как выпущенная из лука стрела, продол-жать бездумный полет в заданном направлении, пока не уткнусь своим излишне острым носом в пористую, кишащую насекомыми кору какого-нибудь дерева или вовсе в землю, и не замру там навеки. Я и дома-то, в двадцать первом веке, не отличался особенной удач-ливостью и способностью изворачиваться, а уж тут, где все мне было чуждым и незнако-мым, мои шансы на успех и вовсе стремились к нулю.

Трясущийся и вздрагивающий всем своим деревянно-металлическим телом "Я-3", в гряз-ном кузове которого меня транспортировали, утробно рыча пробирался по жирной пыш-ной грязи проселочной дороги в направлении областного центра, где находилась единственная на всю округу психиатрическая лечебница. Над передней половиной кузова был натянут брезент, под которым укрылись сопровождающие меня сотрудники милиции, я же, связанный по рукам и ногам ремнями, словно буйный помешанный, был пристегнут к дребезжащему борту в самом заднике, у кормы транспортного средства. Брезентовый полог так далеко не распространялся, а посему внезапно налетевший ливень в мгновение ока промочил меня с головы до ног, принеся, впрочем, скорее пользу, чем неудобства, по-скольку так я смог хоть немного освежиться и, подставив лицо потоку, избавиться от за-сохшей, тянущей кожу крови.

Ночь, проведенная в грязном подвале, не принесла мне отдохновения, и даже короткий сон, сморивший меня под утро на твердом бетонном полу, не позволил мне восстановить силы. Вечером мне дали, правда, горбушку липкого непропеченного хлеба (такой в нашем городе будут печь до самой середины девяностых) и теплой, пахнущей тиной воды вволю, так что особого голода я почувствовать не успел. Усмехнувшись по поводу своих недав-них мыслей о куче разнообразной пищи и уютном ночлеге, которые я намеревался полу-чить за часть своего сгинувшего теперь золота, я съел горбушку и стал дожидаться утра. Помыться мне не дали, а подбитый верхний левый мой клык шатался и ныл, что сделало сколько-нибудь продуктивный сон невозможным. Но, хвала Создателю, уже в начале восьмого утра (так мне сказал охранник) дверь подвальной камеры открылась и мне было приказано выходить. Руки и ноги мне теперь связали, так что передвигаться я мог только мелкими шажками, подобно стреноженному коню. Но я особенно не кручинился, надеясь, что врачи окажутся более или менее толковыми ребятами и не станут меня мучить. Ну, а там посмотрим.

Места, по которым мы ехали, я знал с детства, однако полвека, которые должны еще пройти до моего рождения, внесут, безусловно, огромные изменения в ландшафт и инфра-структуру этой местности. Там, где сейчас поля, вырастут городские кварталы, вместо верхушек сосен за холмом появятся цеха и трубы камвольно-суконного комбината, и даже эта разбитая дорога превратится в узкую, испещренную рытвинами и колдобинами, но все же относительно прямую автомобильную магистраль. Время меняет и мир, и живущих в нем людей. Каким станет этот смеющийся молодой охранник через пятьдесят лет? Будет ли он все так же смеяться, или станет угрюмым и мрачным, а то и вовсе не будет сущест-вовать, став жертвой власти, за которую так самозабвенно боролся? А второй, с красным носом, крутящий сейчас себе папиросу и боящийся просыпать хоть крупицу драгоценного табаку из кисета? Он постарше первого, лет сорока и вряд ли доживет до моего рождения, но, быть может, с его правнуками я буду ходить в одну школу, воровать ранетки в плодо-во-ягодном питомнике имени Мичурина или драться на перемене из-за какой-то мальчи-шеской глупости...

Шумный летний дождь кончился так же внезапно, как и начался, принесшая его туча по-плыла дальше, искрясь электричеством и урча, а мы въехали во двор старого двухэтажно-го здания - цели нашего путешествия.

Двор этот был довольно большим, от внешнего мира его отгораживала внушительная из-городь из набитых крест-накрест и сикось-накось разнокалиберных досок, а по всей его территории были безо всякого порядка разбросаны сараи, стайки и прочие небольшие по-стройки, составляющие, видимо, хозяйственную часть учреждения. Там и сям, между лу-жами и кучками мусора, лежали растрепанные, все больше серые, собаки, разленившиеся от сытной прикухонной жизни, а какой-то дед в калошах и длинных трусах колол у по-ленницы дрова, долго устанавливая на колоду каждую чурку и взвизгивая "Э-эх!" при ка-ждом взмахе огромного топора. Наверно, он тоже был частью учреждения.

"Приехали! Отстегивай этого!"- распорядился выскочивший из кабины усатый Паша, бу-дучи, по всей видимости, главным в группе моего сопровождения. Его приказ поступил с некоторым запозданием, потому что один из сотрудников уже возился с ремнем у борта, и через минуту, поднятый на ноги Пашиным рывком, я смог выпрямить затекшую спину и похрустеть суставами, упиваясь разлившимся по телу блаженством.

Откуда-то вынырнула невысокая плотная женщина в грязном фартуке - видимо, работни-ца кухни или свинарника, с большим достоинством поправила косо сидевшую на ее голо-ве косынку и молча указала на крыльцо, как будто без этой ее любезности Паша не догадался бы, куда меня вести.

Одного взгляда на стены мрачного, напитанного запахом запревшего белья и блевотины вестибюля было достаточно, чтобы определить, что к задачам лечебницы относится не только забота о психически больных строителях коммунизма, но и о той их фракции, что не брезгует градусосодержащими напитками. "Невинно вино, а виновато пьянство"- гла-сила первая надпись. "Много вина пить - беде быть", "Кто начинает пить в молодости - не доживет до старости"... В глазах зарябило и я отвернулся. Довольно примитивная структура воззваний: утверждение - следствие. Очень даже знакомо, но, как всегда, на-сквозь лживо, ибо основная причина "недожития до старости" в стране Советов 30-ых го-дов всем хорошо известна.

А потом случилось самое интересное - я был введен в кабинет и представлен его хозяйке - докторше Полине Владимировне. Эта женщина сразу и на всю жизнь произвела на меня неизгладимое впечатление. Я видел мало людей, с первых секунд знакомства вызываю-щих такую антипатию, отвращение и чувство гадливости, как эта высокая, неопрятная да-ма, восседающая, сняв туфли и положив ногу на ногу, в большом кресле, так что ее желтая, покрытая толстой заскорузлой коркой левая пятка и огромный, красный, пора-женный подагрой сустав большого пальца смотрели, казалось, прямо мне в лицо. Руки женщина завела за голову, и пучки длинных, склеенных потом волос в ее глубоких, со-превших и натертых до красна подмышечных впадинах удачно дополняли картину.

Завидев нас, врачица и не подумала изменить позу, она лишь сощурила глаза и заскреже-тала носом, как будто собирая слизь для полноценного харчка. При этом она смешно за-дергала головой, и я заметил, что из ушей ее торчат массивные ватные тампоны, родные братья тех, что я разглядел также и в ноздрях монстра.

Стоящего рядом со мной усача-Пашу вид этого существа, судя по всему, также не оставил равнодушным. Представляясь, он смотрел в пол, а докладывая мои персоналии насколько раз сбился. Ему было явно не по себе, и он стремился завершить формальности как можно быстрее, что вело только к лишним заминкам. Кульминация последовала через минуту, когда женщина впервые со времени нашего прибытия открыла рот и, демонстрируя чер-ные редкие зубы, громоподобным голосом поведала:

- Ни слова не разобрала из того, что Вы мне сказали. Вы не пробовали говорить внятно, а не мямлить?

Ха! Ты бы еще скафандр надела, а потом требовала разборчивости! С этакими тампонами в ушах ты не то что слышать - равновесие держать не сможешь!

Усатый, видимо, подумал то же, что и я, но ничего такого не сказал, а, повысив голос и старательно выговаривая каждое слово, повторил весь свой монолог еще раз. Я, дескать, такой-то, привез такого-то и так далее...

- Вы невозможны, товарищ! Я, кажется, просила Вас говорить громче и не мямлить, а Вы что?

- Что - я? - не понял Паша.

- Теперь наберите воздуху в легкие и скажите все это мне еще раз!

Разозлившийся сотрудник народной милиции послушался и, став пунцовым от натуги, бу-квально проорал свою информацию в заткнутые тампонами уши этой престранной особи, после чего внимательно посмотрел на нее, словно вопрошая "Поняла ли?".

- Чего вы так кричите? Я не глухая, - последовал ответ. - Ну, теперь, по крайней мере, все ясно, товарищ... Ну, да ладно. А я - Полина Владимировна, врач и буду заниматься этим случаем. Вы привезли какие-нибудь бумаги? Ну, там, протоколы допросов или еще чего?

Хлопнув себя по лбу, конвоир засуетился и, достав из внутреннего кармана кителя свер-нутые в рулончик записки товарища Пузанова, протянул их чудищу.

Та взяла бумаги двумя пальцами, развернула и минуты три внимательно изучала, остав-шись в итоге явно недовольной.

- Что это? - произнесла она капризным голосом, перегнувшись через полкабинета и швы-ряя бумаги на стоявший чуть поодаль рабочий стол. При этом воздух в помещении при-шел в движение, и моего обоняния достиг отвратительный кислый запах пота. - Кто это писал?

- Н-начальник участка, товарищ Пузанов,- профыркал Паша, едва сдерживая досаду. - Он тоже милиционер,- добавил он вдруг, словно это обстоятельство объясняло все мыслимые проколы в ведении записей.

- Что с Вами опять? Громче говорите, наконец!

- Да выньте же тампоны из ушей! Разговаривать ведь невозможно! - сорвался-таки на крик проклявший все усач, и даже замахал руками, подчеркивая свое негодование. Эту реплику Полина Владимировна услышала.

- Не могу,- сказала она с грустью в голосе. - Не могу, иначе все лечение пойдет насмарку. Время замены тампонов, к сожалению, еще не наступило.

Она посмотрела на часы и пожала плечами, давая понять, что это не обсуждается.

- У Вас там что, лекарство?- поинтересовался милиционер с ноткой участия и некоторого благоговения в голосе, которая появляется у всякого далекого от медицины человека при обсуждении терапевтических методов.

- И да и нет. Моча!- выстрелила Полина Владимировна этим словом, подняв вверх указа-тельный палец, словно на митинге.

- Что, простите?- опешил сотрудник.

- Моча! Новейшее и вернейшее средство! Все прогрессивное человечество использует те-перь мочу для лечения большинства заболеваний! Панацея!

- Да какое же у Вас заболевание?- вконец растерялся ничего не смыслящий в современных методах лечения милиционер. Он покраснел от смущения и губы его тряслись.

- Что? А, да! Пока никакого, но ведь может возникнуть. Профилактика, знаете ли, еще ни-кому не вредила!

Я почувствовал, как внутри меня назревает паника. Ведь если любое заболевание эта спя-тившая медведица лечит мочой, то для меня это не означает ничего хорошего... О, Госпо-ди, пусть я окажусь преступником, но здоровым!

Полине Владимировне, видимо, понравилась живая заинтересованность собеседника в предмете разговора, поэтому она соизволила вынуть из кресла свою тушу и проследовала к шкафу с матовыми стеклянными дверцами, стоящему возле самого письменного стола. Походка ее была переваливающейся и неровной, а сама она дышала сипло и натужно, хо-тя и не была откровенно тучной.

Еще через минуту я убедился, что моя догадка насчет мучившей ее подагры была верной. Открыв шкаф, женщина вынула из него банку с мутной желтой жидкостью и поднесла ее поближе к нам, чтобы сморщившийся вдруг Паша мог ее получше рассмотреть. Когда же она сняла с горловины банки резинку и приподняла закрывающий ее кусок целлофана, в нос мне ударил такой острый запах аммиака, равный которому по тошнотворности не сы-щешь даже в советских общественных туалетах. Огромных усилий стоило нам с конвои-ром, волею судьбы ставшим моим коллегой по испытываемым сейчас мучениям, сдержать подступившую к горлу рвоту. Паша пробубнил что-то нечленораздельное и, не выдержав испытания, отвернулся. Полина же Владимировна, не заметив этого, величаво прошество-вала назад к своему креслу и, развалившись в нем, достала из кармана замызганного хала-та марлевый тампон. Окунув его в банку со зловонным содержимым, она приложила тампон к багровому суставу большого пальца ноги, где закрепила бинтом. Эту же мани-пуляцию она проделала и с другой ногой, после чего гордо взглянула на моего конвоира.

- Ну как? Видели? Теперь нужно лишь время и подагры как не бывало! Это Вам не много-летнее отравление организма таблетками! Человеческое тело само продуцирует средство от всех болезней.

О, Бог мой! Я-то полагал, что фанатизм и бредовая, граничащая с психозом зацикленность интеллектуально слабых людей на уринотерапии, гомеопатии, астрологии и всяком там фэн-шуе - отличительный признак конца двадцатого - начала двадцать первого века, но, оказывается, психопаты рождались во все времена и всегда изводили окружающих своими бреднями! Жаль, что это заболевание ни мочой, ни экскрементами, ни даже банальными, "отравляющими организм" таблетками не лечится.

Фанатку же мочи Полину Владимировну было уже не остановить.

- Ежели у Вас, скажем, лихорадка или тиф, то все просто - принимаешь на ночь стакан подогретой мочи...

Это было выше моих сил. Усач, похоже, тоже был уже на грани, поэтому замахал при этих словах руками и попятился к двери. И действительно, демонстрации приема внутрь тух-лых отбросов ее бренного тела ни он, ни я не вынесли бы.

Сочтя, что все формальности улажены, конвоир поспешил распрощаться с радушной хо-зяйкой кабинета и, хлопнув дверью, подло оставил меня с нею один на один. Ремень с мо-их рук он, правда, снять не забыл, и я мог теперь размять затекшие кисти.

Что интересно, оригинальная докторша не уделила мне еще ни секунды внимания, ни о чем меня не спросила и не попыталась выяснить, на самом ли деле я болен. Она была на-столько поглощена собой и своей чудодейственной мочой, что, по-моему, просто забыла обо мне. Так оно было или нет, но я понял, что лелеемым мною надеждам на разумное здесь обращение с моей персоной не суждено стать реальностью. Благоухая аммиаком, Полина Владимировна проковыляла мимо меня и, выглянув в коридор, кликнула санита-ров, которым велела препроводить меня в палату и "устроить". Хорошо, вздохнул я про себя, устроимся. Но то представление, что нам с усатым Пашей сейчас устроила эта эску-лапша, я никогда не забуду.


## Глава 15


Утро в лечебнице


Прутья решетки, которой было забрано окно палаты, проецировались на крашеную жел-тую стену, отчего вся комната походила на большую клетку. Лучи утреннего августовско-го солнца заглянули даже под кровать, высветив, словно театральная рампа, беспорядочный танец беззаботных пылинок. Было, похоже, довольно поздно, и солнце уже поднялось высоко, даря сибирской земле последнее тепло уходящего лета. Лета 1930-го года.

Что ж заставило меня так долго проспать? Неужели сказалась усталость последних дней, усиленная непрекращающейся нервотрепкой и мучительными переживаниями за свою судьбу, которые хоть и несколько притупились, но все же продолжали исподволь терзать меня? Пожалуй, нет. Скорее, тот проклятый болючий укол, которым им все-таки удалось "поощрить" меня за обеспокоенность и тягу к дискуссиям, сыграл свою роль, отключив мое сознание и позволив мне выспаться. Тот самый укол, что вогнала мне в "верхний пра-вый квадрант ягодичной мышцы" - так они сказали - сестричка-практикантка, действую-щая под зорким приглядом умудренной опытом сестры постарше. Как угораздило это розовощекое создание с трясущимися от страха руками попасть на работу в эту мрачную, наполненную скорбью и нелепостями, клоаку? Неужто же это - ее призвание и будущее?

Впрочем, чего это я распричитался над мнимыми страданиями чужого мне человека? Что мне до нее и ее будущего, когда мое собственное сейчас так же мутно, как лужа с голова-стиками? Похоже на то, что влип я по полной программе, а эта девчонка, может статься, доживет до самого 21-го века, подъедаясь на ворованных у больных харчах третьесортной больницы. Вон какие справные ляжки проглядывали меж полей ее халата, загляденье! Представляю, во что они превратятся через семьдесят лет...

Дольше лежать я не мог. Во-первых, потому что не привык проводить утро в постели, по-зевывая и кончиком мизинца выковыривая засохший гной из уголков глаз, а во-вторых, положение мое требовало немедленных действий, и тянуть со своим освобождением я во-все не собирался. Памятуя о вчерашнем инциденте с огромным стеклянным шприцем (почти как в сказке про Айболита), я все же заставил себя умерить пыл, дабы не наделать дополнительных глупостей и не ужесточить тем самым условия своего содержания. Я во-время осознал, что любые разговоры здесь о правах человека или свободе принятия реше-ний будут трактоваться как составляющие части моей бредовой системы, и ко мне применят, чего доброго, уринотерапию.

Грубое полотно постели, на которой я проснулся, пахло, как ни странно, чистым, отчего у меня возникло ощущение уюта, бывшее, пожалуй, было не совсем уместным. Какая нега может быть в стане врага?

Осторожно потрогав свое лицо, я не обнаружил на нем ни следов запекшейся крови, ни слоя грязи, еще вчера такой явной. Многострадальная моя одежда также не могла испач-кать казенное белье, потому что ее у меня отняли, а взамен я получил тонкие застиранные кальсоны, больше похожие на шаровары, потрепанные, но - ура! - чистые. Я быстренько припомнил содержимое карманов моих штанов, за два дня скитаний превратившихся в тряпку, и, убедившись, что ничего сколько-нибудь важного там не было, успокоился. На-личие кальсон, правда, могло осложнить мне борьбу за свободу, но это было все же луч-ше, чем ничего, а от роскоши цивилизованного общества я начал уже отвыкать.

Но для начала неплохо бы осмотреться. Может быть, это - камера смертников или еще чего похуже, а я тут о свободе рассуждаю!

Комната была небольшой, метра два на три. Вместо двери я также увидел решетку, через прутья которой персонал из коридора мог наблюдать происходящее в палате. Сейчас у решетки никого не было, и обратиться было, соответственно, не к кому. А нужно. Дело в том, что, оглядевшись, я не обнаружил в комнате ни отхожего места, ни чего-нибудь, что могло бы сойти за него, а природа давала знать о себе с каждой минутой все нестерпимее. Мелькнула даже мысль влезть на подоконник и оросить оттуда двор, но ее пришлось от-ринуть за несостоятельностью, ибо неизвестно, не выйдет ли так кому незапланированной уринотерапии, за которую мне вряд ли дадут лицензию народного целителя.

За своими животными заботами я чуть было не пропустил самого интересного. В палате, кроме моей, находилась еще одна койка, которая, к слову сказать, не пустовала. На ней кто-то бесшабашно дрых, укрытый простыней. Храпа я, правда, не слышал, но то, что че-ловек этот даже при ярком дневном свете и не очень-то удобном ложе мог безмятежно спать, выдавало в нем отпетого засоню. Проказливые солнечные лучи щекотали его тор-чащие из-под одеяла голые, желтые пятки, но он, казалось, не чувствовал их тепла. Надо же! Я тут крякаю с досады и раздраженно топаю по доскам пола, а ему хоть бы хны! Так и лежит, укрывшись с головой.

Ну, и хрен с ним, мне бы свои проблемы решить. Не зная, что предпринять, я решился по-трясти арматуру дверной решетки, давая знать, что проснулся. Не звери же здесь работа-ют, в самом деле! Решетка прилегала к косяку очень неплотно, и при моей, довольно осторожной, тряске ужасно загромыхала. Огромный навесной замок по ту сторону двери заколотился о железо, и шуму это произвело, по-моему, не меньше, чем товарный поезд. В полумраке коридора я смог рассмотреть и другие двери, самые обыкновенные, деревян-ные. Должно быть, я попал в какую-то особую наблюдательную палату, где за пациентами глаз да глаз...

- Э-эй!

Вдалеке послышались шаркающие шаги. Наконец-то! Я стиснул вместе колени и в нетер-пении завозил пятками по полу. Что б им всем здесь!

К двери приблизилась сумрачная женская фигура в грязном, почему-то синем, халате и несуразном чепчике на голове. Остановившись чуть поодаль, женщина дребезжащим ста-рушечьим голосом недружелюбно осведомилась:

- Чего тебе?

- Мне бы, понимаете, в туалет,- объяснил я свое поведение, ломаясь и приседая, как Пье-ро.

- Какой еще туалет? Жди, пока вызовут тебя, там и туалет будет.

- Куда вызовут?

Больница начинала мне напоминать мое недавнее пребывание в отделении милиции род-ного города - те же замки и те же расплывчатые, неясные ответы.

Посчитав разговор оконченным, бабка повернулась и пошла прочь, играя в кармане дре-безжащей связкой ключей, чей звон подействовал на меня, как красная тряпка на быка.

- Эй, стойте!- заорал я ей вслед. - Откройте дверь, мне нужно пописать!

Я намеренно сменил язык обращения на детско-крестьянский, полагая, что так она лучше поймет меня. Фигура чуть замедлила движение.

- Под кроватью горшок. А будешь еще стучать, так я тебя живо угомоню! Понял меня?

- Понял, мать, понял!- вскричал я обрадовано, чувствуя, как сердце мое наполняется теп-лым чувством к пожилой коридорной. Как это я не догадался обследовать клетку более внимательно?

Выдвинув из-под своей койки низкую ржавую посудину, я уже через минуту был почти счастлив. Затем я сел на кровать, набросил на плечи тонкое колючее одеяло и стал строить планы освобождения. Однако, за неимением точной информации касательно моего поло-жения, мне это скоро наскучило. А может, я уже в тюрьме? Раз уж я, сваленный вчераш-ним уколом, не почувствовал, как меня переодевали и укладывали, то вполне мог не заметить и транспортировки в какие-нибудь застенки! Черт побери, как же узнать-то?

Мой сосед по несчастью по-прежнему спал, да так крепко, что даже не сменил позы за все это время. Вымотался, поди, человек совсем. Приблизившись, я осторожно коснулся его плеча, в надежде, что он проснется и даст мне необходимую информацию. Этого не про-изошло, а трясти его я не решился. Ну, да Бог с ним, пусть выспится, успеем еще нагово-риться. Если так дальше пойдет, то времени у нас будет уйма.

Я по натуре оптимист, но серия черных неудач, подобных тем, что преследовали меня, способна в корне изменить даже самое радужное мировоззрение. Как это отвратительно - быть запертым!

Разглядеть что-либо из окна мне не удалось. Пара пролетевших мимо голубей да качаю-щаяся поодаль ветка тополя разожгли, скорее, тоску в моей душе, лишний раз напомнив, как близка воля и горька участь узника. Что за страна! За три дня, что нахожусь здесь, я лишь два часа был на свободе, остальное же время мыкал горе. Не жилось мне спокойно, не жилось! Приключений захотелось, тайны разгадывать возжелал!!! Ну не идиот? Ведь заранее известно было, что я - лишь игрушка в чужих руках, лишь орудие для достижения чье-то цели. Но чьей? И что это за цель? Как могу я, в конце концов, исполнить чью-то волю безо всяких инструкций, без малейшего знания вопроса? Нет ничего удивительного в том, что профессор поддержал эту сумасбродную идею и даже явился, по сути, моим вдохновителем, - он лишь проявил профессиональный интерес и только, о чем, кстати, че-стно заявил. Так какие тут могут быть претензии? Единственная надежда теперь на то, что Райхель и впрямь обладает теми знаниями, которые ему приписывают и, быть может, в состоянии как-то повлиять на ход событий. Но даже если и так, станет ли он помогать своему нерадивому "ученику", который даже элементарных мер безопасности предпри-нять не удосужился, несмотря на все предостережения и просьбы? Эх, как все глупо!

Какой-то звук отвлек меня от тяжких мыслей. Секундой позже я понял, что слышу стук каблуков по деревянному полу коридора. Каблучное цоканье сопровождалось уже знако-мым мне шуршанием, из чего я сделал вывод, что визитеров будет как минимум двое. Ес-ли, конечно, речь шла о моих визитерах, на что я страстно надеялся.

Напротив двери остановилась Полина Владимировна, высокая, плотная, с торчащими из ушей и носа тампонами со свежей мочой. Свои похожие на подборные лопаты ступни она каким-то чудом умудрилась втиснуть в грубые тупоносые босоножки, да так, что сдав-ленная до бела кожа обнимала борта туфлей, а выше по ноге переходила в сизо-пунцовую варикозную икру. Ремешки босоножек въелись в эту пунцовость, и, чтобы избежать избы-точного трения, Полина Владимировна подложила под них ватные прокладки. О том, чем эти прокладки были пропитаны, гадать не приходилось.

На нос Полина Владимировна нацепила роговые очки, через которые она рассматривала меня, стоящего по другую сторону решетки в одних кальсонах, пристально и очень не-одобрительно.

- Ну, как чувствуете себя сегодня? Есть ли жалобы?- бросила она отрывисто, и заметно было, что мое самочувствие ее вовсе не интересует.

- Да что Вы, Полина Владимировна, какие жалобы?- ответил я, с великим трудом сдержи-вая язвительные нотки. - Я прекрасно выспался, ничего у меня не болит, а солнце душу согревает...

- Это хорошо,- врачица не заметила сарказма, однако скорее из отсутствия всякого инте-реса, чем по недоумию. - Как мочитеся?

О, Бог мой! Да есть ли в мозгах этой образины хоть что-то кроме этого! По употреблен-ному ею окончанию "ся" я заподозрил в ней малограмотность, что давало мне шанс. К тому же, у меня зародилась кой-какая идея.

- Ой, Вы знаете, Полина Владимировна, очень хорошо, но...

- Что - но?- она сверлила меня глазами и уже начинала злиться за то, что я задерживаю ее всякими глупостями.

- Да вот, после услышанного вчера - я о Ваших методиках самолечения - я понял, что всю жизнь необдуманно разбрасывался столь ценным продуктом, как моча, вместо того, чтобы применять его для оздоровления и, как Вы вчера сказали, профилактики. Ведь профилак-тика не менее важна, чем лечение, не так ли? Но ведь, позвольте, как можно достичь хо-роших результатов, не имея никакого понятия о технике лечения? Вот вы... Неужели вы сами придумали все это?

Все! Сейчас мне крышка. Не разгадать столь открытого издевательства мог только умст-венно отсталый человек. Сейчас она, конечно, разорется и прикажет выпороть меня роз-гами и сослать на каторгу, или что тут у них принято... Ну, почему я не могу держать язык за зубами?

Однако Полина Владимировна не разоралась и даже не плюнула в меня сквозь решетку. Видимо, она и в самом деле была умственно отсталой и врачебный диплом получила в по-дарок от рабоче-крестьянской власти, потому что глаза ее вдруг потеплели, на дне их за-горелся огонек и даже как будто легкая улыбка тронула ее омытые мочой уста.

- Вот! Вот, я говорила!- взглядом триумфатора посмотрела она на замершую чуть в сторо-не бабку-коридорную. - Я говорила, что человек мыслящий рано или поздно приходит к тому, чтобы помириться с природой и жить с ней в согласии! Говорила, а, Герасимовна?

Бабка, названная Герасимовной, поспешно закивала, но в испуганном взгляде ее явствен-но читалось желание видеть докторшу по другую сторону отделяющей их от меня решет-ки. Приободренный начальным успехом, я бросился в атаку:

- Полина Владимировна, голубушка, не расскажете ли мне поподробнее про это, не про-светите ли? Глядишь, и я сумею жить в согласии с природой!

Я был сам себе противен. Безобразное слово "голубушка", почему-то всплывшее в памя-ти, жгло язык, а уж при мысли о том, как могут выглядеть семинары по уринотерапии у Полины Владимировны, мне и вовсе стало плохо. Надо держаться в рамках!

- Подумать только, Герасимовна! Они доставили его сюда как психбольного! Безобразие! Ни разобраться не могут, ни цветок от дерьма отличить!

Видимо, о последней упомянутой ею субстанции докторша была не столь высокого мне-ния, как о моче, что уже хорошо.

- Вас как звать?- начала она заново наше знакомство. - Кажется, Галактионом?

- Угу.

- А знаете что, Галактион? Давайте сделаем так: я закончу обход пациентов там, внизу, а после Вас приведут ко мне, и мы поговорим. Сдается мне, что нет у вас никакого душев-ного заболевания.

Понятно. Все не так просто, как я себе вообразил. Выпускать меня сию же секунду на все четыре стороны никто, похоже, не собирается. Ну, да ладно. Главное сейчас, втереться в доверие к чокнутой мегере. А там посмотрим. Вслух же я сказал:

- Очень хорошо, Полина Владимировна, спасибо Вам большое! Ну, а я пока с соседом по-общаюсь, чтобы время быстрее шло. Надеюсь, что он скоро проснется,- я обернулся и по-смотрел на все так же лежащего в своей постели "коллегу".

- Что?- нахмурила брови женщина. -Ах, это... Да нет, он не проснется. Он вчера умер по-сле обеда, а отвезти в морг было не на чем, вот и оставили здесь лежать до оказии. Да Вы не переживайте, он не от чахотки. Так что-то... Ну, не скучайте, я Вас приглашу.

Этими словами Полина Владимировна закончила нашу беседу и отошла от решетки. Оша-рашенный, я еще секунд двадцать слышал цокот ее каблуков, сопровождаемый все тем же шорканьем тапочек старой Герасимовны.


## Глава 16


Побег


Когда-то, в начале девяностых, в руки мне попала заметка, или, точнее сказать, послание некоего сеньора Аннучи, путешественника и естествоиспытателя, большую часть своей жизни проведшего на западных островах Океании, где он изучал взаимодействие культур аборигенов. Мне неизвестно, какие открытия он сделал в этой области и сделал ли вооб-ще, так же как не знаю я, сумел ли он вернуться оттуда живым, но дневниковые записки отважного итальянца имеют, бесспорно, огромную если не научную, то историческую ценность.

Так вот, в той части дневника, которую мне посчастливилось прочесть (разумеется, в ко-пии, ибо персона моя не столь значима среди естествоиспытателей, чтобы доверить мне оригинал), сеньор Аннучи описывает четверо незабываемых суток, что ему пришлось провести в обществе мертвеца. Дело в том, что пещера, в которую он спустился в сопро-вождении одного из своих компаньонов, оказалась весьма недружелюбной и, заманив пу-тешественников в свою сырую, холодную утробу, отказалась выпустить их обратно, устроив каким-то образом обвал и завалив единственный известный выход. Аннучи был уверен, что пещера - живое существо, ибо слишком уж коварной была ее выходка. Более того, события, произошедшие в последующие четыре дня, заставили его в этом убедиться и наполнили душу его страхом.

Компаньон синьора, что сопровождал его, был в тот день менее удачлив, и один из кам-ней, посыпавшихся со стен и потолка тесного прохода, угодил ему прямо в голову, лишив сознания. Аннучи, надо отдать ему должное, не бросил приятеля и, приложив немысли-мые усилия, дотянул-таки его до ближайшей, более просторной, пещерной залы, где обвал уж не достал их. Старания героя, к сожалению, оказались напрасными, потому что парень пару часов спустя умер, не приходя в сознание. Аннучи ужаснулся гибели товарища, но еще более - перспективе дожидаться здесь смерти от жажды и истощения, так как иного выхода из пещеры не было. После того, как он при свете шахтерского фонаря обследовал помещение и убедился, что Тома Сойера из него не выйдет, незадачливый естествоиспы-татель совсем загрустил. Одно радовало его - в пещере было достаточно холодно, и раз-ложения тела компаньона в ближайшие дни опасаться не приходилось. А там уж он и сам преставится.

В двух рюкзаках нашлось литра полтора воды и немного снеди. Аннучи же скорее рас-строился, чем обрадовался находке - она продлевала его мучения. Ну, о том, как ему было голодно и страшно, вы можете сами прочесть в его заметках, меня же в них наиболее за-интересовали описания его контакта с умершим. Нет-нет, никакой некрофилии! Просто уже в самую первую ночь (имевший часы путешественник уверен, что это была именно ночь), лежащий неподвижно компаньон вдруг заговорил с ним. Монотонным голосом он стал упрекать синьора Аннучи в недобросовестности и безоглядном использовании чело-веческого труда себе во благо. Он сам-де нанялся к нему лишь от безысходности, и вот к чему это привело! Почему он, сорока лет от роду, обречен медленно гнить в какой-то пе-щере, не будучи даже похороненным по-людски? Что может синьор ответить на это и, са-мое главное, чем заплатить за такую несправедливость?

Перепуганный до смерти Аннучи прижался к ледяной стене пещеры и протрясся несколь-ко часов, не рискнув даже зажечь фонарь, опасаясь разрыва сердца. Он не помнит, когда сон все-таки сморил его, но, проснувшись, он стал посмелее и обследовал тело. Никаких изменений в позе или выражении лица покойного он при этом не обнаружил.

Все попытки растащить завал оказались напрасными. Он не знал, какая часть потолка осыпалась, но пришел к неутешительному выводу, что в одиночку и без специальных приспособлений с задачей ему не справиться. Вымотанный и голодный, он приготовился отдохнуть немного, а после попробовать найти хотя бы воду, капли которой, падая отку-да-то, время от времени звонко разбивались о его лысую голову. Может статься, что ему удастся обнаружить хотя бы лужицу...

Однако заснуть сеньору не удалось, ибо покойный компаньон вновь заговорил с ним. Мертвый голос продолжил перечислять подлости, которые, по мнению его владельца, со-вершил за свою жизнь нерадивый Аннучи. Он забирался в такие дебри и упоминал собы-тия столь давние, о которых при жизни никакого понятия не имел. И, хотя ученый был ни в малой степени не согласен с обвинениями, он вынужден был признать, что сами по себе события описаны верно.

В третью ночь он услышал вещи, о которых не имел понятия и сам, но имена, фигуриро-вавшие в повествовании мертвеца, были ему хорошо известны. О Господи, если бы у него был шанс выбраться отсюда, он бы уж разобрался со всеми этими проходимцами! Он бы навел порядок! Сам того не замечая, Аннучи начал воспринимать ночные монологи по-койного как нечто само собой разумеющееся.

Затем начался кошмар. В четвертую ночь ему привиделось, что компаньон встал, бродил по пещере, ворочал камни и тихо бормотал что-то, а потом даже коснулся щеки ученого своими заледеневшими пальцами и зычно захохотал. Аннучи дико закричал и ничего уж больше не помнил.

Через несколько часов он был найден группой спасателей, которые четыре дня не покла-дая рук разбирали завал и, что самое интересное, собирались уже отказаться от поисков, потеряв надежду, когда услышали нечеловеческий крик Аннучи и перекрывающий его чей-то хохот. Оказалось, что они находились уже всего-то в паре метров от пещерной за-лы. Так казалось бы злой мертвец спас своего бывшего работодателя.

Думаю, вы догадались, почему мне вдруг вспомнилась эта история. Информации, что ле-жащий в моей - запертой! - палате холодный незнакомец умер не от чахотки, было поче-му-то недостаточно для моего успокоения. Вообще, надо постараться, чтобы заразиться чахоткой от усопшего! Ясно одно - какова бы ни была причина его смерти, уринотерапия оказалась бессильной. Или он умер как раз от переизбытка таковой? В таком случае мое положение еще более усложнялось.

Как бы там ни было, а такое соседство нельзя было назвать приятным. Не скажу, что от-ношусь к покойникам предвзято или излишне эмоционально, но само осознание того, что он лежит здесь, а пути отхода перекрыты, распаляло воображение. Подумать только! От свободы меня отделяет лишь забранное решеткой окно да пара метров расстояния до зем-ли, а я вынужден сидеть здесь голодным - кстати, почему до сих пор не принесли ничего поесть? - и надеяться, что труп не начнет читать мне нотаций, как в случае со злосчаст-ным Аннучи! И что это, вообще, за практика, живых с мертвыми селить? Мало мне того, что я застрял черт знает где? Там, дома, меня уж скоро хватятся, но ничего не смогут сде-лать. Короче, как и вначале, вся надежда на профессора Райхеля.

И где же, в самом деле, завтрак? Ведь какой-то же паек мне причитается?! Или они там хотят, чтобы я присоединился к своему соседу?

Тут вновь раздались шаркающие неторопливые шаги в коридоре и вскоре показалась Ге-расимовна, выполнявшая здесь, видимо, всю ту работу, которой не обучают в училищах, попросту - черную. В руках ее была оловянная чашка с кашей, а вернее сказать - запарен-ным дробленым зерном, и стакан остывшего слабокоричневого напитка, должно быть - местного чаю. Расстояние между прутьями решетки было достаточно большим, и старухе не пришлось отмыкать тяжелый замок, чтобы передать мне съестное. На мой вопрос, как долго мне еще ждать вызова, Герасимовна, получившая, видимо, инструкции на мой счет, ничего не ответила. Моя неуклюжая попытка пошутить по поводу ее тяжелой доли также не вызвала никакой реакции, и я, убедившись, что разговорить Герасимовну мне не удаст-ся, отступился.

Каша была пригоревшей и горькой на вкус, но я, испытывая волчий голод, не отступив-ший даже перед лицом моего отчаянного положения, проглотил все до крошки, запив бурду теплой жидкостью из стакана. Насытить меня это не могло, но было все же лучше, чем ничего. Через пару лет продовольственное положение в этой местности станет еще хуже, и тогда уж заточенным здесь несчастным сумасшедшим не придется рассчитывать даже на это. Плохо, что для мертвого моего соседа ничего не принесли - вторая пайка пришлась бы мне кстати.

Постепенно я стал привыкать к наличию мертвеца на соседней койке, и пару раз даже об-ратился к нему, жалуясь на свою судьбу, проклятую истеричную девку-Алеянц и воню-чую Полину Владимировну. Опасаться, что остывший человек предаст меня и тем самым усугубит мои муки, не приходилось. Потом я усовестился своего поведения (в конце кон-цов, ему повезло еще меньше, чем мне) и оставил его в покое.

Жизнь выкидывает порой удивительные штуки, и в совпадения, время от времени слу-чающиеся в ней, никто никогда не смог бы поверить. Ну, как велики, скажем, ваши шансы столкнуться с бывшим одноклассником на улице мексиканской столицы или узнать в уличном попрошайке своего внебрачного сына? Вот и мне пришлось подивиться парочке таких совпадений, но об этом дальше.

От нечего делать я приподнял укрывающее покойника покрывало и посмотрел на его то-щее, неестественно скрюченное тело. Человеку могло быть лет пятьдесят или около того, во всяком случае, он так выглядел. Жизнь, похоже, изрядно помотала его по своим буре-ломам, о чем ясно свидетельствовали многочисленные рваные шрамы на его конечностях, спине и даже лбу, и кахектичное телосложение. Выражение лица у покойника было на-стороженным, словно и после смерти он боялся чего-то и был начеку. Быть может, ему пришлось побывать и под пытками, иначе откуда у него это бурое, словно выжженное тавро на внутренней поверхности плеча? Неизвестный мне символ в виде соединенных линиями двух ромбов, могущий означать, например, принадлежность к какой-то, быто-вавшей в это время, касте заключенных или же просто быть плодом издевательств. Сим-вол был выжжен в скрытом от любопытных глаз месте, и лишь неестественная поза усопшего, о которой я уже упоминал, дала мне возможность рассмотреть его. У меня воз-никло смутное ощущение, что где-то я уже мог видеть этот знак, но, как ни копался я в кладовых памяти, так и не смог вспомнить, когда и где именно. Тем не менее, два связан-ных линиями ромба были мне странным образом знакомы.

Умерший был в одних трусах, одежду же его, убогую и изрядно поношенную, я нашел в полотняном мешке в ногах трупа, куда без зазрения совести заглянул, рассудив, что лю-бопытство мое покойному не повредит, а обирать его я не собираюсь. Помимо штанов, тужурки и стоптанных ботинок, я обнаружил в мешке коробку спичек, кисет с самосадом и обрывок газеты, используемой, по всей видимости, для сооружения папирос, именуемых в народе "козьей ножкой". Судя по всему, финансовое и социальное положение умершего оставляло желать лучшего. Я положил все обратно в мешок и снова закрыл тело покрыва-лом. Ничего примечательного, кроме, пожалуй, странного клейма, в мертвеце не было.

Часов в палате, само собой, не обнаружилось, так что о времени я мог догадываться лишь приблизительно. Во второй половине дня старая Герасимовна вновь навестила меня, при-неся какой-то серый несвежий суп в глубокой, заполненной лишь на треть, миске, кусок такого же серого липкого хлеба, какой мне уже приходилось едать в милиции, и стакан чуть теплого чаю, идентичного тому, что я получил на завтрак. Я попытался было доз-наться, не забыла ли про меня Полина Владимировна (слишком уж долго длился ее об-ход!), однако на вопросы мои старуха вновь отвечать не пожелала, демонстративно их игнорируя. Я до конца уверился, что нахожусь под арестом и шансов на спасение не имею. Меня просто лишили всякого человеческого общества, и даже вчерашние изверги-медсестры вполне подошли бы мне сейчас в качестве собеседниц и, возможно, исповед-ников. Было тем тяжелее, что ни правил, ни нравов этой страны я не знал, а потому поня-тия не имел о том, как должен себя вести. Хотя, какие тут могут быть нравы?

День клонился к вечеру. Видимость в палате с каждой минутой становилась все хуже, а свет, как ни нажимал и ни дергал я выключатель на стене, не зажегся. Окно, как я опреде-лил еще утром, выходило на восток, а посему солнце, находящееся сейчас по другую сто-рону этого мрачного старого здания, посылало свои теплые вечерние лучи в чью-то чужую палату, не мою. Тени под кроватями сгустились, и тело на соседней койке выгля-дело все более зловеще. Почему они не забрали его отсюда? Неужели им не хватило цело-го дня, чтобы организовать транспорт? Еще немного, и труп начнет разлагаться, и тогда уж мне точно придется несладко. Я забрался с ногами на кровать и, словно гоголевский Хома Брут, стал ждать чего-то ужасного. К ночи, как известно, страхи обостряются, и бес-чувственность с невосприимчивостью, отличающие нас при дневном свете, с наступлени-ем темного времени суток уступают место тетушке-жути.

Когда я уже прошептал все известные мне молитвы и заклинания, уберегающие от мерт-вых и нечистой силы, и мне стало уже казаться, что покрывало на мертвеце зашевелилось, предвещая мистическую вакханалию, перед решеткой двери возникли два мужских силу-эта. Еще через минуту зажегся электрический свет, включатель которого находился, как видно, снаружи, и в палату вошли двое санитаров с полотняными носилками, которые они развернули радом с койкой, где лежал покойник. На меня они никакого внимания не об-ращали и даже решетку оставили открытой. То ли их не предупредили, то ли им, занятым своей работой, было все равно, но небрежность их была налицо, хотя и неудивительна для общества без правил.

Сбросив покойного на носилки, санитары подняли их и, матерясь и пререкаясь друг с дру-гом, понесли по коридору. Покрывало и полотняный мешок с вещами усопшего остались лежать на кровати.

Когда голоса их стихли, я осторожно выглянул из палаты, не сомневаясь, что увижу вез-десущую старуху Герасимовну, которая, несомненно, обретается где-то поблизости. Ха-латность работников просто поражала: что могло быть сейчас проще, чем нейтрализовать старую, не ожидавшую нападения женщину и покинуть лечебницу?

Но старухи в коридоре не было. Не оказалось ее и в примыкающем к коридору переходе, куда я, дрожа от волнения, заглянул. Тогда я понял, что все будет зависеть только от моей ловкости и решительности.

Я действовал так, словно побег был заранее и в деталях продуман и даже отрепетирован. Быстро, насколько это было возможно, я натянул на себя штаны и тужурку покойного, ко-торому они наверняка уж больше не понадобятся, и несколькими резкими движениями размял затекшие от долгого неподвижного сидения суставы. Найденные мною в мешке ботинки были слишком маленького размера, так что мне пришлось довольствоваться без-образными растоптанными тапками, оставленными кем-то для меня у кровати. По сча-стью, тапки были снабжены задниками, что значительно облегчало мне их носку. Согласитесь, что передвигаться по улице в шлепанцах было бы весьма проблематично.

Два коридора и лестничный пролет я преодолел быстро и без затруднений. Оказавшись в узком полутемном фойе, я остановился, чтобы обдумать свои дальнейшие шаги и не со-вершить непростительной ошибки. Стоило мне сейчас выбрать неверную дверь и на-ткнуться на кого-нибудь, как все мои старания пойдут насмарку - поднимется тревога и меня, несомненно, вернут в мою клетку. Я прислушался.

Из-за ближайшей ко мне двери раздавались голоса. В одном из них я, как мне показалось, узнал вызывающую содрогание фанатичную Полину Владимировну, дающую кому-то ин-струкции, которые я не смог разобрать. Итак, сюда соваться не следует.

Входная же дверь представляла, с моей точки зрения, еще большую опасность, ибо за ней, несомненно, размахивает топором утрешний дровосек и толпится всякий иной люд, боль-шей частью недоброжелательный. Неужели ж у них нет черного хода?! Действовать надо было быстро, промедления я не мог себе позволить.

Совсем уж было собравшись принять независимый вид и выйти, как ни в чем не бывало, через главный вход, я вдруг услышал истошные вопли Герасимовны, исключительно рез-во для своего возраста поднимавшейся вслед за мной снизу. Смысл слов старой дамы я не смог разобрать, но этого и не требовалось, чтобы понять, что мое исчезновение обнаруже-но. Герасимовна топала и орала так, словно за ней гнались убийцы, и о том, чтобы неза-метно покинуть лечебницу, не могло быть теперь и речи. Еще мгновение, и она будет здесь!

Беглым затравленным взглядом я обвел фойе и увидел незамеченную мною раньше нишу в самом дальнем и темном его конце, из которой, выбиваясь из-под неплотной занавески, торчало какое-то тряпье. Ее, должно быть, использовали как склад или хранилище. Ниша казалась забитой под завязку, и было совершенно неясно, найдется ли там достаточно свободного места для меня. Однако выхода не было - я метнулся в конец фойе и, с трудом протиснувшись-таки внутрь ниши, затаился в белье.

Я слышал, как поднятые по тревоге люди бегали по лестницам и кричали. Суматоха под-нялась страшная, в больнице развилась столь активная деятельность по моей поимке, что я, съежившись, каждую секунду ожидал, что меня обнаружат. Случись это, меня, несо-мненно, подвергли бы экзекуции и, возможно, отправили на принудительные работы, но - о чудо! - никому не пришло в голову искать меня в куче слежалого затхлого белья, кото-рое и в самом деле так воняло плесенью, что дух захватывало.

Постепенно суета сошла на нет и вокруг все стихло. Наверное, ответственные лица нашли другое решение вопроса, и от этого решения зависела, по сути, моя судьба. Они могли, разумеется, сообщить о моем бегстве в милицию, рискуя навлечь на себя гнев вышестоя-щих и обвинение в разгильдяйстве, но нельзя было исключать и той возможности, что они просто вычеркнули меня из списков пациентов и уничтожили документы, дабы не остав-лять следов своей нерадивости. Я не знал, насколько важна была для них моя персона, как серьезно контролировалась здешняя документация и, что важнее, требовала ли спесивая Алеянц расправы надо мной. Почему Полина Владимировна не велела привести меня к себе, как обещала, и с какой стати дотошная и обязательная Герасимовна отлучилась при выносе трупа, дав мне тем самым возможность бежать? Вопросов было много, и ответы на них я вряд ли мог найти, сидя в набитой грязным бельем душной нише. Надо было выби-раться.

Отодвинув полог, я еще некоторое время стоял, прислушиваясь, внутри своего убежища, при малейшем стороннем шорохе готовый юркнуть обратно. Однако тишина была такой, что у меня мелькнула мысль, не засада ли это? Но к чему им устраивать на меня засаду, если можно просто перерыть всю больницу и поставить все с ног на голову? Нет, скорее уж, мои преследователи поверили, что мне удалось покинуть лечебницу и скрыться. А это значит, что, если погоня и имеет место, то не внутри здания.

Приободрившись, я выбрался из ниши, пересек холл и уже через несколько секунд был на крыльце. Опасаясь выходить на середину двора, я прошел по бровке под самыми окнами, затем вдоль покосившегося забора и, прячась за сложенной прилежным дедом высокой поленницей, достиг ворот. Не потревожив завязанных веревкой жердевых створок, я скользнул в калитку и, обогнув угол больничной ограды, оказался на городской улице. Непосредственной за собой погони я не заметил, что, впрочем, было и не удивительно - стоял поздний вечер и вряд ли кто-то из работников лечебницы наблюдал из окна мои ма-невры.

Чем дальше я удалялся от отвратительного учреждения, тем увереннее себя чувствовал и тем спокойнее становилось у меня на душе. Несколько раз свернув, я шел теперь по обо-чине размытой дождем грунтовой дороги, проваливаясь время от времени в мягкую гус-тую грязь, которой не замечал в сгустившейся темноте, и был почти счастлив. Задники моей обуви сослужили мне большую службу, и лишь один раз я чуть было не лишился одной из тапок, наступив в особенно глубокую рытвину, оставленную, должно быть, ко-лесом телеги и засосавшую мою ногу едва ли не по колено. Выбравшись, я весело ругнул-ся и пошел дальше. Ни ночь, ни грязь, ни крепнущая прохлада не могли принести такого урона моему физическому и ментальному состоянию, как унылая больничная клетка, служащая одновременно покойницкой, и свирепые рожи товарища Пузанова и его сослу-живцев, выместивших на мне свою "здоровую пролетарскую злость". Даже та мысль, что мне негде ночевать и нечем поддерживать силы, показалась мне не стоящей огорчения - ведь я на свободе и, несомненно, что-нибудь придумаю.

Окружающий меня город, который ко времени моего рождения станет довольно большим областным центром, насчитывал сейчас, должно быть, не более двух-трех десятков тысяч жителей, что объясняло наличие на всю округу лишь одной психиатрической лечебницы, да и то небольшой. Сейчас им здесь не до того - расширение будущего ГУЛага требует куда большего внимания властей и общественности!

Я совершенно не представлял себе, куда иду и что собираюсь делать, дорога просто вела меня меж засыпающих домов, а тонущие во мраке улицы никаких ассоциаций у меня не вызывали. Да и с чего бы? Бывать в этом городе мне случится лишь через пятьдесят с лишним лет, когда ни камня, ни доски от стоящих здесь сегодня ветхих лачуг не останет-ся. Можно было, конечно, постучать в двери какого-нибудь дома и, словно в детской сказке про солдата, попросить каши из топора, но я воздержался от этого порыва, вспом-нив также сказку про пряничную избушку и обитающую в ней злую колдунью. Случись в этом доме кто-то непредвиденный, и страх вновь оказаться в проклятой клетке станет ре-альностью.

Но что же тогда делать? Есть ли разумное решение? По мере того, как эйфория от удавше-гося побега ослабевала, этот вопрос звучал в моей голове все отчетливей. Я, конечно, ге-рой, потому что так удачно и смело обманул охрану в виде престарелой зазевавшейся Герасимовны и смог избежать очередной лекции по уринотерапии (вполне возможно, что и с курсом практического применения), но многого ли я достиг? Что даст мне эта свобода - от клетки, но не от коварства чужой реальности?

Между тем, становилось все прохладнее. Короткое сибирское лето явно сдавало свои по-зиции, и в воздухе, все еще теплом, уже чувствовалось холодное дыхание стучащейся в двери осени. Деревья уже покрыли землю отжившими свое листьями, слипшимися и скользкими после дождя, и зябли, оголенные. Налетевший вдруг порыв стонущего осен-него ветра напал на их оголенные верхушки, потрепал их, как уличную девку, и бросил внезапно. Я поежился. В моем старом, одолженном у покойника наряде я был безоружен перед стихией. Дождь, ветер, цунами или что угодно прочее могло беспрепятственно ра-зорвать на мне единственное "наследство" умершего вчера человека - я был не в состоя-нии сопротивляться. Быть может, именно поэтому непогода не особо-то и усердствовала. Дождь не пошел, а ветер, пошалив в верхушках деревьев, куда-то умчался.

В кармане тужурки я нащупал кисет с махоркой, который сам переложил туда еще в пала-те вместе со спичками и обрывком газеты, прежде чем отбросить в сторону бесполезный, как мне показалось, грязный полотняный мешок. Не знаю, зачем я это сделал, наверное, машинально, так как я не курю и тяги ко всякому старью не испытываю. Но сейчас, не на шутку разнервничавшись, я решил-таки присесть где-нибудь и свернуть себе самокрутку, просто для того, чтобы занять чем-то руки и отвлечься от тяжелых мыслей.

Примостившись на краешек лежащего чуть в стороне от дороги пропитанного водой бревна и почувствовав, как влага в ту же секунда намочила мне причинное место, я пожа-лел о той поспешности, с которой избавился от того мешка, - сейчас он бы мне пригодил-ся. Тишина стояла такая, что в пору было вообще усомниться в том, что вокруг живут люди. Однако люди эти, в отличие от меня, сидят дома, в тепле и относительной сытости, а не рыскают в украденных в психбольнице тапках по ночному городу, а уж тем более - чужой эпохе.

Неумелыми пальцами я начал скручивать себе папиросу. Первый оторванный мною кусок газеты оказался слишком мал, второй - чересчур неровен, а третий я и вовсе отшвырнул в сердцах после того, как упавшая откуда-то капля влаги промочила его и сделала непри-годным. С четвертой попытки мне удалось-таки соорудить некое подобии "козьей нож-ки", просыпав немало табаку на землю и припомнив множество непечатных слов. Затем я наглотался табачных крупинок, пробуя залихватски закусить хлипкий мундштук, и достал из коробка толстую спичку, которая зажглась раза с четырнадцатого. Прикуривая от сине-го дрожащего пламени, я при его свете заметил какую-то надпись не то карандашом, не то чернилами на оборотной стороне спичечной коробки, но прочесть ее не успел и вынужден был зажечь вторую спичку, чтобы сделать это. Почерк был трудночитаемым, и мне при-шлось пожертвовать еще одной палочкой из коробка, чтобы разобрать написанное до кон-ца. Никакой полезной для меня информации два слова и цифра, стоящие на коробке, на первый взгляд не несли, да и вообще смысла не имели.

"Красных партизан 6"

Почему их шесть и чем они так заинтересовали бывшего владельца спичек? Может, он был противником Советской Власти и эти шестеро являлись его заданием по уничтоже-нию? Бред. Мог бы и так запомнить...

Впрочем, через секунду мои спутанные за последние дни мысли потекли в верное русло, и сразу стало понятно, что "Красных Партизан 6" - это адрес. Да-да, прекрасное улицево имя, характерное для этого времени, и номер дома. Видимо, именно туда шел мертвый ныне страдалец, когда был схвачен и помещен в лечебницу. Или, напротив, должен был опасаться кого-то или чего-то, находящегося по этому адресу. Например, стукача, или со-трудника "органов", или еще кого, не менее мерзкого. Мне почему-то не верилось, что этот человек, заточенный, как и я, властями в сумасшедший дом, был отрицательным пер-сонажем истории. Наверняка он был жертвой. Или же, в виде исключения, и вправду больным...

Как бы там ни было, мне это ничего не давало.

При всей моей осторожности табаку у меня набилось полный рот, а вонючий крепкий дым самосада вызвал тошноту. С отвращением я втоптал тапкой в грязь обмусоленную "козью ногу", не скуренную и наполовину, и поднялся с бревна, чуть чавкнувшего при этом. Со звуком смачного поцелуя отлепив мокрые штаны от ягодиц, я побрел дальше. Свет, лью-щийся из редких горевших еще окон, был таким тусклым, что приходилось сомневаться в том, что лампочка Ильича имеется здесь в каждом доме. Скорее уж, большинство хо-зяйств все еще пользовались старыми проверенными керосинками, если не вовсе свечами. А что, разве и керосину достать можно? Ну, процветание, да и только!

В этот момент у меня, как в детективном романе, возникло стойкое ощущение, что за мной кто-то наблюдает. Этот кто-то, как лиса, крался следом и был достаточно ловок, чтобы оставаться незамеченным. Он шел за мной от самой лечебницы, видел мою радость по поводу удавшегося побега и терпеливо ждал неподалеку, пока я курил и рассматривал спичечный коробок. Он не отставал, не забегал вперед и не атаковал, он просто следил за мной и моими действиями.

Я внезапно остановился. То, что шло за мною, чавкнуло грязью и тоже замерло. Я затаил дыхание и прислушался. Оно тоже не дышало. Я снова двинулся, сделав вид, что останав-ливался просто так, перевести дух да осмотреться. Важно было не дать понять моему пре-следователю, что я его обнаружил, иначе он может предпринять что-нибудь совсем уж непредсказуемое, например - наброситься на меня или просто выстрелить. Эх, иметь бы мне сейчас какой-нибудь автомат, пусть и плохонький, я уж попробовал бы вывести это существо из равновесия! А так мне оставалось только молча идти вперед да мучиться до-гадками касательно идущего за мной человека или зверя.

"Хорошо, если всего лишь человека или зверя, а то ведь это может оказаться и кто поху-же..." - противно мелькнуло в мозгу.

Бежать смысла не имело - у моего преследователя - кем бы он ни был - экипировка навер-няка посолиднее моей и он не отстанет. Нужно было как-то изворачиваться. Плохо было то, что я не имел абсолютно никакого представления о его природе, а соответственно не мог и знать, что было бы наиболее действенно - скорость, сила или хитрость. По здравому размышлению, я избрал третий вариант, ибо должную скорость мне было не развить в расползающихся по швам больничных тапках, а сила, как правило, всегда на стороне пре-следователя, а иначе какой смысл преследовать кого-то, если рискуешь просто-напросто получить по башке?

К особо хитрым я себя, правда, также не относил, но можно было попробовать, по край-ней мере, спрятаться или затаиться. Тот, кто идет следом, думает, что я не догадываюсь о его присутствии, и вряд ли захочет обнаружить себя, зажигая огонь. Да и к моему воз-можному кульбиту он, по той же причине, наверняка не подготовлен.

Пройдя еще несколько шагов я, сгруппировавшись и чувствуя ногу, прыгнул с дороги на-право, аккурат за одно из растущих на обочине развесистых деревьев, и скатился на не-сколько метров вниз по склону обнаружившегося здесь весьма кстати небольшого оврага. Замерев под каким-то кустом, невидимым, как я надеялся, с дороги, я уткнулся в ворох мокрых листьев, пряча участившееся дыхание, и напряг слух.

Прошла минута, две... Ничего. Ни шороха, ни чавканья грязи, ни звука шагов. Одно из двух: или мой преследователь так же замер и ждет моих действий, или же я и впрямь пе-ревозбудился от всех моих злоключений и он мне пригрезился. Последнее было бы мне, признаюсь, милее, так как даже галлюцинацию я предпочел бы противному сосущему страху - страху жертвы перед охотником. Как будто мало мне было того обстоятельства, что я здесь один-одинешенек, без крыши над головой, без легального источника питания и каких-либо шансов вернуться домой! Я влез в эту авантюру в надежде победить, но теперь не мог даже утереться и, признав поражение, убраться восвояси, так как ловушка захлоп-нулась. Пружина примитивной мышеловки уже пришла в движение, и осталось не так уж долго ждать, когда железная скоба перешибет мне хребет. Шансов на то, что все мои го-рести окажутся сметаной, из которой я при должном усердии смогу сбить масло и вы-браться наружу, не было.

Время шло, но ничего не менялось, никаких признаков преследования я обнаружить не мог. К тому же, с неба упали первые капли дождя и, если я буду продолжать лежать здесь, то рискую попасть в страшную непогоду. Гром, зарокотавший сначала где-то вдалеке, по-вторил свой рык значительно ближе, и я понял, что гроза не пройдет стороной. Несмотря на то, что одежда моя и без того была мокрой от листьев, перспектива угодить под хлест-кие плети холодного ливня меня не восторгала.

Я решил-таки подняться и, забыв про явно почудившуюся мне слежку, поискать на время грозы более подходящее мне убежище. Но тут провидение пришло мне на помощь и убе-регло от этого шага: купол ночного неба прорезал зигзаг молнии, и на склон оврага легла на долю секунды огромная тень человеческой фигуры, замершей на дороге.

Оп-па! Благодаря молнии я воочию убедился, что мой преследователь не только реально существовал, но и не отступился от своей цели. Потеряв меня из виду, он просто терпели-во ждал, пока я выдам себя, чтобы продолжить слежку или даже напасть. Но кто это, черт возьми, такой и что ему надо? Вряд ли милиционер - тот арестовал бы меня, как только увидел, и все дела. Работник клиники? Но почему бы им просто не сообщить куда следует о моем побеге, вместо того, чтобы играть в прятки? Нет, пожалуй, к покинутой мною психбольнице это тоже не имеет отношения. К тому же, вопрос этот был сейчас второсте-пенным. Гораздо важнее для меня было определиться с моими дальнейшими действиями. Как обмануть затаившуюся под деревом фигуру и избавиться от преследования? Куда по-даться? А может, попробовать взять этого следопыта в плен и допросить?

Тоже не выход.

Небо вновь разорвали гром и молния, и сразу хлынул ливень. Я моментально промок на-сквозь. Тяжелые капли бомбардировали землю и все, что на ней находится, то есть и меня тоже. Свирепый ветер, вернувшийся из кратковременной отлучки, с новой силой напал на деревья, словно на личного врага. Стало еще холоднее, однако сейчас я смотрел на непо-году иначе. Если еще несколько минут назад гроза ассоциировалась у меня с неприятно-стью, то теперь я видел в ней возможное спасение. В такой неразберихе невозможно было уследить за кем-либо, а потому у меня появлялся шанс.

Я начал медленно отползать назад, в реве и грохоте бушевавшей стихии не заботясь о том, чтобы делать это тихо. Встать на ноги я, однако, не решился, потому что тогда он мог бы заметить меня в свете очередной вспышки молнии. Оглянувшись, я увидел несколько стоящих в ряд бараков, притулившихся между большими кучами не то мусора, не то строительных материалов. Когда-то их снесут и построят на этом месте комплекс не-взрачных хрущовок, в одной из которых будет проживать моя тетка. Путем сопоставлений я узнал-таки эту местность и смог примерно представить себе возможные пути отхода: на запад идти бесполезно - там я упрусь в реку, из которой лет через тридцать отведут и пус-тят через город дренажную канаву; на восток - также мало смысла, там пустырь и негде укрыться... На дороге же меня ждал неизвестный. Оставалось одно - обогнуть бараки и держать влево, где, по моим представлениям, должны находиться основные городские кварталы, в которых я рассчитывал затеряться.

Я отползал все дальше, немало не заботясь о состоянии моей, вернее, покойницкой, одеж-ды, которую я нещадно разрывал о невидимые сучья и камни. Ливень, хвала Создателю, утихать и не думал, и у меня еще было время.

Достигнув покореженного заплота, сооруженного из чего попало, начиная с жердей и за-канчивая винными ящиками, я пополз вдоль него, пока не добрался до угла. Повернув, я смог наконец-то сесть и отдышаться. Недостаток тренировки сказывался, и такое доволь-но пустячное задание, как преодоление ползком нескольких десятков метров, потребовало от меня огромных физических усилий.

Оглядевшись, я понял, что нахожусь непосредственно во дворе одного из бараков, отде-ленном от другого такого же лишь узким проходом, весьма мало напоминающим пере-улок. Неподалеку от меня я заметил здоровенную бочку, должно быть, с водой для поливки маленького огорода, который угадывался справа от нее по все еще торчащим из земли стержням от помидорных кустов. Собачьей будки я не заметил, и это обстоятельст-во очень меня порадовало, ибо лающий, рычащий и беснующийся чей-то проклятый пи-томец привлек бы, несомненно, внимание не только своего хозяина, но и моего ненавистного преследователя.

Не собираясь долго здесь задерживаться я, полагаясь на довольно приличное сейчас рас-стояние до дороги и защиту заплота, поднялся на ноги и быстрым шагом устремился в проход между бараками. Чем быстрей я достигну основных кварталов города, тем надеж-ней оторвусь от "хвоста".

В одном из окон, мимо которых я проходил, все еще горел свет. Я не знал точного време-ни, но, по моим расчетам, было уже довольно поздно и те незамысловато скроенные лю-ди, что должны были населять эти бараки, давно уже спали. Но этот человек - не спал. Через мутное закопченное стекло я мог видеть его силуэт, неторопливо движущийся туда-сюда, словно при зубрежке лекции, и слышать слабый звон не то посуды, не то железа. А поскольку вероятность того, что это - фитнесс-клуб, была крайне небольшой, я заинтере-совался происходящим в бараке и на секунду остановился. Тогда и произошло первое не-вероятное совпадение, о череде которых я говорил выше. Вновь сверкнувшая молния выхватила из темноты кусок висящей над окном фанеры с надписью краской и привлекла к ней мое внимание. Несмотря на небольшую высоту барака, прочесть написанное в нена-стной темноте было невозможно, и мне пришлось терпеливо ждать следующей вспышки. Зато тогда я смог без труда различить поразившее меня сочетание букв, которое мне сего-дня уже приходилось видеть: "ул. Красных Партизан, 6".


## Глава 17


Дед Архип


Я с трудом разлепил глаза и посмотрел на согнувшегося над небольшой поленницей у печки деда Архипа. Дед кряхтел и одной рукой держался за спину, словно от боли. Но я-то знал, что никакой боли у него нет, да и кажущаяся его дряхлость - обманчива. Архип был здоров, как буйвол, а в смекалке и рассудительности мог дать сто очков вперед лю-бому молодцу. Сейчас он подбросит дров в почти потухший огонь, и новое тепло разоль-ется дурманящими волнами по горнице.

Вот уже четвертый день я нахожусь на попечении деда Архипа и полном его иждивении, с того самого момента, как, побуждаемый каким-то внутренним чувством, постучал в его слабо светящееся окно под фанерной табличкой со странным адресом. Впрочем, в самом адресе ничего странного не было, города этой страны полны улицами имени Диктатуры пролетариата, Семьдесят восьмой добровольческой бригады, Двадцати шести бакинских комиссаров да всяких там зой, олегов и павликов. Так что улица Красных партизан была еще очень даже ничего, но то, что адрес деда Архипа был нацарапан карандашом на ко-робке спичек моего покойного соседа по палате, придавало загадочности и соседу, и ули-це, и самому деду, суетящемуся сейчас у печки.

Я постучал тогда просто так, поддавшись секундному порыву и ни на что не рассчитывая, но Архип словно ждал меня. Первые секунды он, правда, смотрел на меня с удивлением и настороженностью, но затем, едва взглянув на протянутую ему мною спичечную коробку, молча кивнул и жестом пригласил войти внутрь барака. Мне почему-то показалось, что он узнал почерк - густые брови его удивленно изогнулись, а в усталых глазах мелькнуло что-то похожее на радость.

Последующий разговор я помню очень смутно, так как, попав в тепло после холодного, уже осеннего, ливня размяк и разомлел, да так, что, не проводи меня дед живо до лавки, наверняка упал бы. Голова кружилась, а зубы принялись неистово стучать, едва не отби-вая друг с дружки эмаль.

"Откуда у тебя этот адрес? Как ты нашел меня?- спросил тогда Архип, заглядывая мне в глаза и словно все еще чего-то опасаясь. - Где Кирилл?"

"Н-не знаю я никакого Кирилла. Наверно, это тот человек, который умер в больнице?- от-ветил я через силу и то только потому, что опасался быть вышвырнутым за дверь. - А дом... Я случайно наткнулся. Можете не верить..."

"Ну-ну"

И на этом странном "ну-ну" наш разговор в тот день прекратился. Дед велел мне стянуть мокрую одежду и отдать ему для просушки, подбросил в печку дров и выдал мне сукон-ные штаны и широкую деревенскую рубаху. Пока я, с трудом попадая в рукава и все еще дрожа всем телом, одевался, по комнате распространился дурманящий запах топленого молока, которого и дал мне выпить из железной мятой кружки хозяин. Голодный, я почти залпом проглотил обжигающее молоко и расхрустел большой черный сухарь, так что, ко-гда чуть позже Архип предложил мне отведать свежесваренной картошки в мундире, я уже не был таким обессиленным. Одолев пару картошин, я завалился на лавку, которую хозяин барака предварительно покрыл каким-то тряпьем и даже большим, замысловато простроченным вдоль и поперек одеялом, и, внезапно почувствовав резь в глазах и легкую тошноту, попробовал уснуть. Наступившее состояние полусна-полубодрствования не бы-ло здоровым, и я помню, как дед несколько раз подходил ко мне, протирал мои лоб, губы и шею влажной тканью и поправлял сваливающееся на пол одеяло.

Так я пролежал три дня. Как оказалось, ни тепло барака, ни горячее молоко с сухарем, ни ароматная картошка не смогли защитить меня от злейшей простуды, схваченной мною под дождем и в итоге свалившей меня с ног. Промозглый ливень, дав мне возможность уйти от слежки, предъявил счет за свою помощь, и я, желая того или нет, этот счет опла-тил. Лихорадка бушевала во мне, как никогда раньше, и лишь общее помрачение сознания с бредовыми кошмарами и лишенными смысла выкриками позволили мне не испугаться всерьез смерти, которая все это время стояла, словно почетный караул, в изголовье моего неказистого ложа.

В конце третьих суток лихорадка, вдоволь накуражившись, отпустила. Мое стеганое одея-ло в одночасье пропиталось потом, температура спала, и я смог, наконец, взглянуть на ок-ружающее осмысленно. Едва заметная улыбка пробежала через заросшее густой бородой лицо деда, и было видно, что он доволен результатом своего лекарства. Кстати сказать, мое собственное лицо мало чем отличалось от его, так как я ни разу не брился с того мо-мента, когда переступил порог квартиры супругов Алеянц пять дней назад. Мало того, я не представлял себе, как буду обходиться дальше, потому что мои бритвенные принад-лежности остались в спортивной сумке, владелицей которой теперь стала незабвенная ма-дам, вернее, товарищ Алеянц. Чертова бестия! Кабы не она, так и не было бы всего этого! Вечно страдать приходится из-за бабьей дурости.

Посмотрев на себя в осколок зеркала, прикрепленный над рукомойником, я ужаснулся. Щеки впали, глаза провалились, и в них застыли какое-то дикое отчаяние и бессильная решимость. Куда девалась моя румяная холеная рожа, какой она была еще несколько дней назад? Где те азарт и довольство жизнью, что были на ней выбиты, словно письмена на пилонах древнеегипетских храмов? Где сытость, граничащая с пресыщенностью? Все уш-ло. Все исчезло перед лицом отчаяния и постигших меня передряг, и вряд ли когда-нибудь появится снова.

Все это время дед наблюдал за мной и, должно быть, от него не укрылась вся гамма эмо-ций и переживаний, испытанных мною за эти несколько мгновений. Он смотрел на меня понимающе и серьезно, без тени иронии или издевки на лице, да и с чего бы вдруг? Он помог мне, быть может, спас меня от смерти, и, вероятно, не для того, чтобы потом всласть поиздеваться.

Тогда и произошел наш с ним первый настоящий разговор, знакомство, если хотите. Он вскипятил чайник, насыпал в две железные кружки пыльной мелкой заварки и, залив ее кипятком, жестом предложил мне сесть. Я послушался и примостился на краешке скамьи, служившей мне кроватью. Человеком он был гостеприимным, и уважение - самое малое, а сейчас еще и единственное, чем я мог отплатить ему за его доброту. Говорил дед медлен-но, с расстановкой, словно обдумывая каждое слово, хотя безупречной речь его назвать было нельзя. Он словно бы смаковал свои короткие, незамысловатые фразы, однако за всей этой его неторопливостью от меня не укрылось и нетерпение.

- Я - Архип, если помнишь. Да нет, впрочем, откуда там... Ты ведь так метался в горячке, что наверняка и свое-то имя забыл. Меня величал профессором и все просил, чтобы я тебя домой забрал. Ты что, у профессора жил?

Такая постановка вопроса заставила меня натужно улыбнуться, хотя одновременно с уми-лением кажущейся конкретностью старческого мышления во мне колыхнулась и насто-роженность: не наболтал ли чего лишнего в бреду? Если уж Райхеля упоминал, то мог и остальное озвучить. Нехорошо.

- Да нет, дед Архип, не живу я ни у профессора, ни у доцента, просто имел недавно случай пообщаться с одним... Вот, наверно, под впечатлением и разговорился.

Голос мой звучал после болезни хрипло и неузнаваемо. Я поперхнулся словами и закаш-лялся. Дед закивал большой, облаченной в седую лохматую бороду, головой.

- А, ну-ну... Как тебя называть-то, скажешь?

- А разве я не сказал?

- Да нет пока, как видишь. Иначе я бы, пожалуй, не спросил.

В глазах деда мелькнул лукавый огонек, но голос и выражение лица сохранили серьез-ность.

- Да Галактионом звать меня, дед Архип. Имя-то, как видишь, не ахти, так что и в бреду представляться не захочешь.

- Чего так? Имя как имя, по-моему. Не хуже других. Правда, и не лучше. Ты это, как его... Не закашляешься, ежели закурю? В тепле охота, промозгло на улице,- испросил дед изви-няющимся тоном разрешения, словно это не я, а он находился у меня в гостях и был обя-зан мне исцелением.

Я машинально повернулся и посмотрел в окно за моей спиной, но вышло так, будто я и в самом деле оцениваю, достаточно ли на улице холодно, чтобы позволить деду закурить в его собственной горнице. Дед заметил это, и мне стало так неловко, что я поторопился от-ветить:

- Да чего ты спрашиваешь, в самом деле? Ты ведь у себя дома!

Архип, видимо, другого ответа и не ожидал, потому что уже набивал кривую коричневую трубку, старательно прижимая пальцем каждую вложенную в нее щепотку табаку.

- Ты-то не это...не дымишь?

- Не... не дымлю.

- То-то я смотрю, ты оборванный какой-то. Ну да ладно, время сейчас такое, чтоб его...

Я, признаться, на понял связи между пристрастием к табаку и презентабельностью внеш-него вида, но переспрашивать и уточнять не стал. Старики, они по своему рассуждают.

Архип приоткрыл дверцу печи, впустив в комнату порцию свежего жара, вынул оттуда гнутыми длинными щипцами уголек и, раскурив с его помощью свою трубку, выпустил в потолок целое облако дыма.

- А ты это, малец, как его... Почему сказал, что Кирилл умер?

Опять он с этим Кириллом!

- Понимаешь, дед Архип, я ведь и в самом деле понятия не имею, кто такой Кирилл и по-чему он тебя интересует. Поверь уж - если бы я знал, сказал бы тебе.

- Но он дал тебе эту спичечную коробку, на которой сам написал мой адрес! Или это не он дал тебе ее?

Я вздохнул. Как мне хотелось сейчас быть знакомым с этим таинственным Кириллом и иметь возможность поведать о нем деду! Судя по всему, эта личность представляла для обогревшего меня человека какую-то особенную ценность, и мне было жаль его разочаро-вывать.

- Коробка со спичками, также как кисет с махоркой и лохмотья, что были на мне, принад-лежат неизвестному мне человеку, с которым я не имел счастья даже поговорить, потому что он был уже мертв, когда меня запихнули в его палату. Был ли это твой знакомый, я не знаю, но сбежать из этой берлоги, где лечат мочой и держат в клетке, мне удалось именно в тот момент, когда его понесли в труповозку. Про холщовый мешок, принадлежащий трупу, они забыли и оставили его в палате. Спросить разрешения мне было не у кого, и я воспользовался имуществом мертвеца без спроса. Быть может, это и воровство, но...

Тут я заметил, что Архип больше не слушает меня, а смотрит невидящим взглядом в одну какую-то точку на полу, бормоча:

- Кирилл... Ну надо же, не дошел... Совсем немного не дошел, всего-то пары верст не хватило. Как это его угораздило подставиться им?..

Дед принялся раскачиваться из стороны в сторону, словно маятник, и видно было, как по посеревшему его лицу пробегали волны невеселых мыслей. Я не знал, как отвлечь его от них и что мне сейчас следует думать. Не считает ли дед, чего доброго, меня виновным в том, что так и не довелось встретиться с приятелем?

- Дед Архип, ты это, послушай... Может, еще и не Кирилл твой это был, может, другой кто? Мало ли, когда и зачем он подписал эти спички!

Хозяин лачуги поднял голову и взглянул на меня сквозь прищуренные веки, на секунду поверив в мой вариант событий.

- Опиши мне его. Подробно!

- Да я, дед Архип, и видел-то всего, что худое, скрюченное на кровати мертвое тело. Ног-ти длинные, желтые, да трусы... Не знаю даже, что и сказать-то тебе. Ах, да, совсем за-был! Знак был у него на руке, вот здесь,- я встал и, подняв левую руку, обвел пальцем кружок на том месте, на котором покойник носил свое клеймо. - Два ромба с линиями, не то выжженные, не то вырезанные. Может, секта какая или...

Услышав про знак, дед Архип с отчаянием махнул рукой и не стал слушать дальше, от-вернулся со словами "Это Кирилл. Угодил-таки к ним в лапы!"

В чьи именно лапы угодил неудачливый Кирилл, старик мне не поведал. Расстройство и подавленность его, казалось, не знали границ, и мне было пронзительно жаль этого чело-века.

В тот день мы с ним больше не разговаривали, а если и перебросились парой слов, то лишь касательно нашего простецкого быта. Дед снова сварил картошки, не позволив мне почистить ее, как я было порывался, и, уйдя куда-то ненадолго, принес крынку еще тепло-го коровьего молока, которое пришлось очень кстати. Жил он небогато, но не голодал, а две полки с книгами на свежевыбеленной стене намекали на то, что Архип, возможно, знавал и другие времена, добарачные. Взгляд его из-под сросшихся густых бровей был неизменно проницательным, а движения точны и выверены, словно всю жизнь он только тем и занимался, что поддерживал чистоту в своем отсеке барака да выхаживал заблуд-ших болезных.

Мне было неловко оттого, что деду приходится хлопотать и суетиться вокруг меня, и я пытался даже протестовать, но это ничего не дало, так как сил у меня почти не было, и я снова и снова проваливался в зыбкую тревожную полудрему, вызванную отступившей, но не ушедшей совсем болезнью. В ответ на мои протесты Архип лишь улыбался себе в бо-роду и ничего не говорил. Восторга по поводу моего здесь пребывания он не выражал, но и брюзжать, по видимому, не собирался, относясь ко мне с философским спокойствием. Уйти я пока не мог, и был ему за эту философию благодарен.

В окно я видел, как он колол дрова, захватывая при этом из лежащей у забора кучи чурок такие экземпляры, что не под силу были бы и молодому удальцу, а топором махал час на-пролет, словно это был не тяжелый громоздкий колун, а детская картонная сабля. Порой казалось, что сама колода не выдержит этих ударов и развалится. Затем, широко разметав руки, он захватил огромную охапку дров и, с трудом протиснувшись в двери, внес ее в комнату и бросил у печки, не проявляя и признаков одышки. Чего-чего, а здоровья Архи-пу было не занимать.

Итак, шел четвертый день моего злоупотребления его гостеприимством. Я чувствовал се-бя почти здоровым, во всяком случае, настолько, чтобы подняться и предложить деду свою помощь. Суставы мои еще немного ныли, но боль ушла и голова не кружилась, а сознание было ясным и готовым встретить новые передряги, которые непременно после-дуют, в чем я не сомневался.

Окончательно продрав глаза, я встал и пошел к умывальнику, где с наслаждением "об-жег" руки и лицо холодной, недавно принесенной Архипом из колодца, водой. Дед по-прежнему возился у печки, словно не замечая меня, но я-то знал, что хитрый старик фик-сирует каждое мое движение, все еще сомневаясь в моем полном выздоровлении. Он мур-лыкал что-то себе под нос, и лишь минуты через две, водрузив на плиту тяжелый, начищенный до блеска, чайник, повернулся.

- Ну вот, ну вот... Славно,- дед словно сошел со страниц лесковских рассказов. - Не такой теперь уж бледный, как давеча. Кости-то не ломит?

- Нет, дед Архип, не ломит,- улыбнулся я его отеческой заботе. - Все прошло, кажись, можно и в путь.

- Прямо уж и в путь?! Ты бы это, парнишка, поосторожничал бы пока, всяко бывает - вро-де и ушла хворь, да вернуться может. А куда пойдешь-то? К профессору своему, али еще кто ждет тебя с надеждой?

- Не издевайся, дед. Никто меня не ждет, сам знаешь, а уж профессор тем более. Он-то меня и втянул во все это, будь он неладен!

Так уж устроен человек, что любую свою глупую выходку, любую неудачу и наказание за собственную дурость готов поставить в вину кому-то другому. Именно он, этот другой, является причиной наших неудачных браков, нашего проигрыша в лотерею и увольнения с работы. Именно на нем неизменно лежит вина за потерянные ключи, осенний насморк и неурожай помидоров в нашем огороде. За смерть нашего приятеля-наркомана, за бес-стыдное поведение нашей гулящей жены и за двойки наших бестолковых отпрысков от-ветственен тоже он, этот отвратительный, склочный, завистливый и порочный другой! Такие уж мы, люди, и я не исключение. Разумеется, мне нужен был крайний, повинный во всех моих злоключениях козел отпущения, и лучшей кандидатуры, чем профессор Рай-хель - человек, согласившийся мне помочь и поддержать меня советом, мне в голову не пришло. Конечно, и чванливая невротичка Алеянц, и тупой мужлан Пузанов, и фанатка уринотерапии Полина Владимировна - свиньи и виноваты, но больше всех виновен все же профессор оккультизма, решивший сделать из меня подопытного кролика и убедивший меня в необходимости этой дикой авантюры.

То ли все сказанное отразилось на моем лице, то ли дед Архип и сам был хорошо знаком с этим человеческим качеством и знал все наперед, но мое нападение на неизвестного ему профессора он не поддержал и не стал побуждать меня махать кулаками. Напротив, лицо его приняло осуждающее выражение и он, не дав мне развить мысль, одернул:

- Погодь-ка малость! Не спеши. Начнем с того, что я ни сном ни духом не ведаю всей этой истории, да и, честно тебе сказать, не особо-то желаю ведать. В лохмотья-то Кирилловы тебя, поди, не профессор нарядил, и не он погнал тебя в грозу по чужому городу. Чего ты слонялся-то без цели?

Прежде чем ответить ставшему вдруг суровым Архипу, я сел на край лавки и собрался с мыслями.

- То есть как это - "без цели"? Я, дед, от преследования уходил, от погони. Тут уж, сам понимаешь, не до мелочей было.

- От преследования?- старик прищурился и посмотрел на меня, как мне показалось, с не-которой настороженностью. - Кто ж тебя преследовал? Не работники ли больницы, из ко-торой ты сбежал?

- Может, и они. Не знаю я. Слышал лишь спиной, что идет за мной кто-то, а потом и уви-дел... Силуэт на дороге. Тень человеческую. Думал, конец мне, да тут дом твой, адрес...

Налив в кружки кипятку, Архип, как уже бывало раньше, протянул одну из них мне.

- Слушай, парнишка, а ты, случаем, не... Ты как попал в ту лечебницу?

Ну вот, дождался. А на что я, собственно, рассчитывал? Приперся ночью, оборванный, грязный, из психбольницы, да теперь еще и про преследование какое-то рассказываю. Тьфу ты, черт!

- Да нет, дед Архип, ты не подумай. Не больной я, просто обстоятельства так сложились. Неудачно. Плохо знаком я со здешней жизнью, вот и наломал дров. Знал бы, чем все это обернется, ни за что не поехал бы к профессору за советом! Это надо же - триста километ-ров промчался, больше двух часов пути!

Переполненный огорчением, я махнул рукой и посмотрел в оконце. По двору, греясь в по-следних теплых солнечных лучах этого года, торжественно вышагивали туда-сюда две курицы, выискивая что-то клювом в лежащих тут и там клочках навоза. Скоро и им в суп...

Дед вскинул брови:

- Как так, триста верст за два часа? О чем это ты, малец?

Я понял, что попался. Надо было выкручиваться.

- Да нет, дед Архип, это я так, утрирую. Да дело-то, собственно, не в верстах, а в самом этом профессоре. Слишком уж большой авторитет у него, колдуна проклятого! Вот и я клюнул на байки про измерения да ашрамы всякие. А, дурь это все!

Едва сказав это, я увидел, что не только не успокоил хозяина барака, но, напротив, привел его своим коротким рассказом в чрезвычайное возбуждение. Он вскочил и уставился на меня так, словно я был только что выскочившим из бутылки джинном.

- Что ты сказал про измерения? Повтори!

Я растерялся.

- Д-да... Как это... Профессор этот, Райхель... в общем, состоял когда-то не то учеником, не то послушником в каком-то индийском ашраме - это что-то типа секты у индусов...

- Я знаю, типа чего это! Быстрее!- старик проявлял все большее нетерпение.

- Ну, и напрактиковался там, вроде, штуки разные вытворять, сквозь время ходить и вся-кое такое. Книгу написал про это...

- Какую книгу? Где? Когда вышла?

Я вконец смутился и ляпнул совсем уж необдуманно:

- Да в конце девяностых где-то, почем мне знать! Лет двадцать мне было, наверно, когда я об этом услышал.

Архип быстро сделал шаг и, нависнув надо мной, прошипел:

- Теперь, малец, скажи мне медленно и подумав - в конце девяностых какого века?

Я немного пришел в себя и мое терпение тут же лопнуло:

- А какого хрена тебе от меня надо?- процедил я с тем же ударением, что и он. - Чего ты взбеленился?

Мой тон произвел, казалось, отрезвляющее действие на настырного старца. Он отступил и, как-то обмякнув, тяжело опустился на скамейку. Посмотрев оттуда на меня исподлобья, Архип проговорил уже вполне миролюбиво и даже несколько виновато:

- Ты это, Галактион... сердца не держи на меня - один живу, одичал совсем. С людьми отвык разговаривать. Жду все, жду...

- Чего ждешь-то?- согласился я на примирение.

- Да жду, пока все соберутся... Домой хочу я, Галактион!

Глаза старика подернулись пленкой мечтательной тоски, что так схожа с ностальгией. Все его тело, казалось, подалось вперед, словно так он мог на миг очутиться там, куда так жа-ждал отправиться.

- А разве ты не дома, дед Архип?

- Дома? Не-ет, я не дома. Я, как и ты, на чужбине, парнишка. Не думаешь же ты, что я жи-ву тут затворником, потому что мне это нравится?- он обвел комнату презрительным взглядом.

- Как и я? Ты хочешь сказать, что и ты угодил в чужое время?

- Я угодил в дерьмо, Галактион! Я не просто в чужом времени, но вообще черт знает где! Мне все это надоело и я хочу домой! Сколько дней ты здесь?

- У тебя? Четвертый...

- Не у меня. Здесь! Ты только что сказал, что находишься не в своем времени.

Как ни странно, факт моего перемещения во времени Архипа совсем не удивил. Его инте-ресовали какие-то второстепенные вещи и это было удивительно. Он, определенно, зна-ком с этим феноменом или же помутился рассудком, как его умерший в психиатрической лечебнице приятель. В любом случае, мне больше незачем было скрывать правду.

- Всего, пожалуй, седьмой...

- Ну вот, видишь! Седьмой день, а уже с ума сходишь. А я - тридцать пятую осень встре-чаю в этом чертовом закоулке! Тридцать пятую, Га... Галактион!! Ты прав, у тебя отврати-тельное имя...

Он вцепился себе в волосы скрюченными пальцами и заходил туда-сюда по маленькой барачной комнате, напоминая льва в клетке зоопарка. Вот так совпадение, вот так встреча! Выходит, не я один оказался в такой ситуации. Вот и Архип... А может, я просто раньше не задумывался об этом? Может, нас тут битком, глупых страдальцев, занесенных невесть куда невесть откуда? Мы живем, общаемся друг с другом, но каждый боится открыть свою тайну? И каждый хочет домой?

Старик прекратил свое бессмысленное хождение и сел.

- Так, парень, давай теперь успокоимся. Расскажи мне все по порядку. Если я правильно понял, ты не можешь вернуться к себе?

Я кивнул, чувствуя, как комок подкатил к горлу, а Архип продолжил:

- Кто такой этот профессор из ашрама и что ему надо?

- А что, ты сможешь мне помочь?

- Может быть. Помимо того, этот человек может оказаться и мне крайне интересным. Может статься, что это...

Я вкратце рассказал взволнованному деду о моих передрягах и о профессоре Райхеле. В подробности я не вдавался, равно как оставил в стороне свои личные переживания, сосре-доточившись лишь на самой необходимой, с моей точки зрения, информации. Так, я пове-дал ему о своих детских приключениях в квартире Альберта, но умолчал о судьбе моего друга, сказав, что обратиться за советом к знатному оккультисту меня сподвигло простое любопытство. Не стал я рассказывать и о постыдном эпизоде с женой номенклатурщика Алеянц, когда я чуть в штаны не наложил под дулом ее браунинга, зато уделил много внимания терапевтическим предпочтениям произведшей на меня неизгладимое впечатле-ние Полины Владимировны. Мерзкое чувство, возникшее у меня во время преследования неизвестным я описал, быть может, даже излишне красочно, так как живы еще были во мне испытанные тогда эмоции.

Архип слушал меня, не перебивая, а когда я закончил, сказал лишь:

- Несомненно, это они. Не мытьем, так катаньем...,- и задумался.

Не дождавшись продолжения, я первым возобновил беседу:

- Слушай, дед Архип, а чего ж ты не отправишься на твою родину, если так хочешь?

Дед вздрогнул, выдернутый из раздумий, и, горько усмехнувшись, ответил просто:

- Дороги не знаю я, парнишка. Дороги...

- Как так?

- А вот так. Так же, как и ты. Тебе профессор твой открыл двери, мне - другой. И без него мне назад не попасть, ибо только он знает дорогу.

- Кто же он?

- Он-то? Штурман.

- Что за штурман?

- Странный ты, парнишка, ей Богу! Штурман - тот, кто знает дорогу. Все очень просто. Как в море: в бурю, шторм, ночью кто-то должен вести корабль. Штурман нужен. Навига-тор. Без него - пустое, пропадешь лишь.

- И где этот твой штурман?

- А кто его знает, Штурмана-то. Где-то есть...

Тут глаза деда Архипа неприятно забегали, словно он сболтнул лишнего. Видимо, велико было его почтение перед этим неведомым Штурманом-навигатором, так велико, что он - суровый аскет, смешался и недостойно заюлил. Что ж, у каждого - свое божество.

- Ну, а чего ж он не ведет тебя домой?- продолжал я допытываться, невзирая на явную не-охоту собеседника продолжать разговор.

Дед встряхнулся и, грозно взглянув на меня, отрезал:

- Потому что не все еще в сборе. Как соберемся, так и отправимся. И все, парень, кончай расспросы!

После чего встал и, накинув дерюгу, вышел из барака.


Прошло еще несколько дней. Погода стояла осенняя, переменчивая, то потчуя землю про-ливным дождем, то одаривая улыбкой все более холодеющего солнца. В окрестных ого-родах закончили сбор урожая: выбрали остатки картошки, выкопали лук, и даже единичные засохшие стручки гороха подобрали с междугрядий - не пропадать же добру! Прилежные хозяева еще раз собрали повылезшие из земли булыжники и аккуратно ссы-пали их у заплота, нерадивые оставили в земле даже деревянные колья, к которым привя-зывали помидорные растения: к чему лишний труд, когда сезон окончен? К весне колья сгниют и придется искать новые, но кого это сейчас волнует? Уверены ли вы, что вообще доживете до весны в нынешнее время? Для работы на земле крестьянские руки нынче без надобности, они нужнее в лагерях да на рудниках. Молибден стране нужен, молибден! А вы тут про помидоры да картошку с хлебом...

Дед не велел мне покидать его владений, дабы по незнанию и злому року не влипнуть еще куда-нибудь, а потому единственное, чем мне приходилось довольствоваться, были не-сколько метров двора да обшарпанное крыльцо барака, на котором я в хорошую погоду просиживал теперь часами, жуя сухие травинки да лениво бросая щепки в двух чудом выживших кур, составлявших мне компанию. Их жалкие хвосты с редкими перьями наво-дили грусть, заставляя проводить параллели с нашей, человеческой, жизнью. Вот так и мы, когда-то гордые и разноцветно-распушенные, блекнем, не выдерживая схватки с не-умолимым временем, и, растеряв большую часть перьев, а с ними и всю свою удаль, обре-ченно повисаем, готовые быть выщипанными до конца. Куда деется наш лоск, наши цветастые мысли и далеко идущие планы, как сужается круг наших потребностей и жела-ний! Приходит время и мы, когда-то стремившиеся осчастливить человечество, мечтаем лишь о том, чтобы просто еще немножко пожить, не так быстро сгинуть в пучине чужих страстей и блажи. Дырка в собственных портках интересует нас теперь куда больше, не-жели брешь в броне мирового империализма, и нам, по сути, совершенно все равно, побе-дит ли в мире доброта. Вот так-то.

Дед Архип, чтобы не сдохнуть, подрабатывал где-то не то сторожем, не то истопником, и порой не ночевал дома. Уходя, он сообщал мне об этом, и тогда я управлялся один. Пони-мая, что попросту паразитирую на хозяйской доброте и харчах, я старался хоть как-то компенсировать возникающие от меня убытки, поддерживая в чистоте нашу халупу и го-товя незамысловатую еду. Впрочем, очень быстро я понял бессмысленность этих дейст-вий, поскольку дед, хоть ничего и не говорил мне, явно оставался недоволен результатами моих усилий и, по приходу, принимался за уборку самостоятельно. Не думаю, что качест-во моей работы было столь уж плохим, просто люди, особенно пожилые и одинокие, имеют собственные привычки и представления, настолько укоренившиеся, что любое вмешательство в дела своей маленькой империи рассматривают как чужеземное вторже-ние, в сути своей враждебное.

Разумеется, такое положение дел меня не устраивало, я вовсе не собирался трутнем сидеть на старческой Архиповой шее, пусть и столь крепкой, да и роль домохозяйки мне претила. У меня было чувство, что я живу в анабиозе, когда обмен веществ замедлен и подвиж-ность равна нулю. Время протекало бесполезно, и мое растительное существование с каж-дым часом все более раздражало меня.

Разумеется, я мог просто уйти - никто меня не держал,- и, наверное, так бы и сделал, не-взирая на опасности и неясность будущего, если бы не увещевания деда Архипа. Он рас-толковал мне, словно первокласснику, значимость терпения, а насчет угнетающей меня бездеятельности заметил, что "посидеть в засаде и присмотреться порой много полезней, чем махать шашкой, не зная ни красных, ни белых". Он, Архип, понял-де мою проблему и думает над тем, как ее разрешить, а без него шансы мои не стоят и хвоста той курицы со двора, которая все же вдруг исчезла, порадовав хозяев наваристым бульоном. Я вынужден был признать его правоту, но попросил лишь думать чуточку быстрее, так как положение мое, и в самом деле, было незавидным. Дед посмотрел на меня с укоризной и ничего не ответил, а мне вновь стало стыдно.

Иной раз мы беседовали с ним, сидя у пузатой печки и прихлебывая обжигающий чай из металлических кружек. Архип рассуждал большей частью пространно и философски, чем, наверное, старался избежать моих любопытных расспросов. Думаю, что он считал меня недостаточно образованным и зрелым для того, чтобы говорить со мною откровенно, хо-тя, быть может, он просто не имел права посвящать меня в детали своей странной жизни. Я сумел лишь понять, что он, молодым тогда еще человеком, с группой подельников при-был из глубин непостижимого (которое он именовал Большой Спиралью) с какой-то ис-следовательской миссией, суть которой осталась мне неясна. По прибытии группа рассея-лась, условившись держать контакт и, собравшись затем снова, отправиться восвояси. Их привел сюда некий штурман, фигура весьма загадочная даже для участников экспедиции, который должен был ждать, пока все вновь соберутся, и провести их известными лишь ему одному лабиринтами назад, на родину. Но что-то пошло не так: Архип и его товарищи столкнулись с чем-то или кем-то, представляющим не только помеху для выполнения за-дачи, но и откровенную опасность. Противостояние с этой силой затянулось, контакт с подельниками оборвался, и вместо запланированных двух лет Архип отсутствует дома уже тридцать пятую осень.

"Мы не можем уйти, пока вся группа не соберется или мы не будем уверены, что отсутст-вующие мертвы, таков закон. Нарушить его невозможно, и говорить на эту тему смысла не имеет"- говорил стареющий Архип, удрученно качая головой и глядя, по своему обык-новению, в одну точку. На мой вопрос, о каком количестве людей идет речь, он бросил горько: "Нас было восемь. Всего восемь, не гвардия! Но мы ведь не крошки на столе, ла-дошкой в кучку не соберешь. Один погиб еще в самый первый год. Они его спутали с... неважно, и убили. Про Кирилла - мы его так здесь прозвали - ты вот принес печальную весть. С другой стороны, его теперь тоже искать не надо. Ну, пятеро уже в сборе, живут рассеянно по округе, боятся и ждут. Остается еще одна заблудшая овца, о которой вообще ничего неизвестно. Может статься, что он давно уж сгнил в безвестной могиле, и тогда плохи наши дела, ибо без него мы вернуться не можем".

Вот и вся информация, похожая на сказку, которую мне удалось выудить у Архипа. Поло-вину его рассказа я не понял, другой - не поверил. Не сбрендил ли старик от одиночества и не пустился ли по тропе бредовой фантазии? С другой стороны, кто поверил бы мне, вздумай я рассказать свою историю? Тогда уж мне точно не избежать бы долгих лет пси-хиатрической больницы! Как бы там ни было, а самым правильным решением в моей си-туации было все же довериться деду Архипу и его знаниям, тем более что иного выхода у меня все равно не было.

Я так долго и тщательно пережевывал этот рассказ, что мне стала сниться эта восьмерка отважных людей, пустившихся в путь сквозь бури и "враждебные вихри" ради достиже-ния какой-то неведомой, но, несомненно, высокой цели. В моих снах я видел их почему-то на парусном корабле, скорее всего бриге, исчезавшем и вновь появлявшемся в высоких черных волнах страшного моря, с суровыми мужественными лицами и несгибаемой во-лей, в просоленных моряцких куртках и высоких, до колен, сапогах. И во главе их, словно дядька Черномор, неизменно стоял таинственный Штурман, лица которого я не видел, ибо оно было скрыто от меня в глубинах капюшона огромного плаща и представляло собой черное пятно. Держащая штурвал рука Штурмана была худой и белой, словно у Смерти, и ею он уверенно вел свой бриг в неведомые дали.

Вероятно, дело тут было не в моей излишней впечатлительности, которой, надо сказать, я никогда не скрывал, но в однообразии моей жизни последних дней и ее бедности на собы-тия. Неудивительно, что я занимал себя по мере сил и что сны мои соответствовали моим мыслям, разносторонне их приукрашая. Так или нет, но одно цеплялось за другое и фигу-ра загадочного Штурмана, о котором дед Архип распространялся столь неохотно, не шла у меня из головы.

Между тем, в моей жизни намечались изменения. Как-то утром, придя с очередной ноч-ной смены, хозяин барака с порога поведал мне, что имеет кое-какие идеи относительно моих дальнейших действий.

- Послушай-ка, парень, я не могу сейчас придумать, как тебе по-настоящему помочь, и не хочу подавать ничем не подкрепленных надежд. Ясно одно - от такого безвылазного си-дения взаперти ты скоро совсем зачахнешь и превратишься в мумию, бледную и непод-вижную. Ты молодой, и дух твой, как и тело, требует простора и возможности если не действовать, то, по крайней мере, шевелиться. Вместе с тем, на улице тебе показываться нельзя, слишком много у тебя здесь появилось "знакомых", от милиции и работников психбольницы до твоего ночного преследователя. Все они, думаю, не забыли о тебе - по-следний уж во всяком случае - и не упустят возможности взять тебя "в оборот", едва за-видев. В общем, отправишься ты к одному моему знакомому, в деревню, где и пересидишь то время, пока я что-нибудь не придумаю. Это километрах в ста с небольшим отсюда, в тайге, где тебя, полагаю, искать никто не будет. Ну, о преимуществах свежего таежного воздуха и простора, где ты ничем не связан, я уж и не говорю. Так как, Галакти-он?

Что я мог сказать? С одной стороны, уезжать из города, где, как мне казалось, у меня было больше шансов найти дорожку к вожделенной двери домой, мне не хотелось, с другой же я понимал, что Архип абсолютно прав в своих рассуждениях, и здесь мне ничего не выси-деть. Сам я тоже жаждал сменить обстановку - слишком душно и тесно было мне в бараке доброго старика, да и злоупотреблять его гостеприимностью я не желал.

- Спасибо тебе, дед Архип, за заботу. Я верну тебе долг, как только смогу, можешь не со-мневаться. Когда ехать?

Дед, похоже, был рад моей покладистости.

- Да сегодня с вечера и поедем. Довезу тебя до соседнего городка - подальше от глаз,- а там с рассветом к почтовику подсядешь, что до села Стоянова отправляется. В Стоянове спросишь да пересядешь на следующего, который до самой Николопетровки довезет. В общем, найдешься как-то. Извини, ничего более приемлемого не могу тебе предложить. Я человек маленький, незаметный, ни к автомобилям, ни еще к чему мудреному доступа не имею. Водки вот дам тебе для шоферов да поесть чего в дорогу, а больше, пожалуй, ниче-го и не могу.

- Ничего и не требуется, дед Архип! Хороший ты человек, пропал бы я без тебя!

- Это так, парнишка,- пропал бы. Сгинул. Хотя, может, еще и сгинешь, кто знает. Места здесь суровые, жизнь несносная, да и сам ты как телок новорожденный, носом тычешься в зад корове, вымя ищешь. Ну, да ладно, чего там, и так все ясно. Давай-ка вот лучше кар-тошечки сварим да с огурцами-то и посидим малосольными. Неизвестно, удастся ли сви-деться когда...

Архип отвернулся и стал набирать в горшок картошку из куля у лавки.

- Послушай-ка, дед, а как этот твой знакомый узнает, что я от тебя?- задал я внезапно пришедший в голову вопрос, намеренно, однако же, не интересуясь личностью и проис-хождением этого дедова приятеля. Скорее всего, речь шла об одном из ожидающих от-правления на родину странников, и я не хотел вновь поднимать неприятную Архипу тему.

- Да я тебе записку дам. Передашь ему, он все и поймет, приютит. Не боись, парень.

- Понятно.

В сентябре темнеет уже довольно рано. Солнце, словно большой раскаленный мяч, зримо закатилось за деревья на западе, живописно выделив красным их облетевшие, раскряжи-стые скелеты. Я в последний раз окинул взглядом двор барака, останавливаясь на каждой, даже самой несущественной детали, чтобы навсегда его запомнить. Память - самое цен-ное из того, что у нас есть, и относиться к ней надо бережно. Легкая грусть коснулась моего сердца: я понял, как сильно успел привязаться за эти несколько дней и к лачуге в барачном ряду, и к виду на холмы вдалеке, и к старому Архипу, стоящему сейчас спиной ко мне и поправляющему сбрую на одолженной им у кого-то лошади. Признаться, когда он сказал "довезу", я представил себе что-то вроде мотоцикла с коляской, и, конечно, ошибся. Как он сам сказал, дед был далек от всяких там "автомобилей и прочего", и един-ственное средство передвижения, которым он располагал, отдувалось и фыркало сейчас перед крыльцом, собираясь транспортировать нас в соседний город, откуда отходили поч-товики в район моего назначения. Да и какие еще, действительно, мотоциклы в это время?

Дед выдал мне и кое-какую одежду поприличней, так как путешествовать в принадлежа-щей покойному Кириллу тесной робе и разваливающихся больничных тапках было не с руки, и снабдил меня добротными, хотя и изрядно поношенными, юфтевыми сапогами, которые неизвестно где отыскал. В холщовый мешок размером побольше я сложил неза-тейливую снедь на дорогу да несколько бутылок разбавленного спирта, вонявшего так, что голова кружилась от одного лишь запаха. Архип сказал, что это - самое ходовое здесь платежное средство, и лучшего для покупки дороги у таежных водителей и желать нельзя. Мне он, однако, не рекомендовал оттуда ни капли, "ибо яд".

В дороге большей частью молчали, лишь изредка перекидываясь парой слов по существу. Телега была узкой и неудобной, так что мне пришлось притулиться в задней ее части, что делало любое общение с возницей, то есть дедом Архипом, крайне затруднительным. Да и говорить-то нам было не о чем, все нужное уже было сказано, а пустой болтовней дед не марался. Старая лошадь быстро устала и шла медленно, постоянно испуская зловонные газы, а уснуть из-за дикой тряски и возбуждения не удавалось. Мне даже показалось, что я быстрее добрался бы до места пешком, но Архип, которому я это сказал, велел мне беречь силы, "бо неизвестно еще, что тебе предстоит". Впрочем, какими-то урывками мне все же удалось наглотаться сна, и, когда мы наконец приехали на городской почтамт, я чувство-вал себя относительно бодрым.

Солнце еще не взошло, и я не сразу рассмотрел, что низкое деревянное здание, стоящее чуть в стороне от тракта, и есть районное почтовое отделение. Я услышал оттуда чей-то хриплый кашель, а прохладный ветерок со стороны леса принес запах хвойной свежести. Старик, велев мне не отходить далеко от телеги, куда-то пропал. Однако, не успел я раз-мять затекшие конечности, как он появился снова и доложил, что дело улажено и, по-жертвовав одной бутылкой вонючей жидкости, я могу забираться в будку. Будкой именовалась большая крытая повозка, запряженная парой. Натянутый на жесткий прово-лочный каркас брезент образовывал некое подобие фургона, подняв полог которого, мож-но было проникнуть вовнутрь. Несмотря на романтический вид этого сооружения, подобного чувства у меня не возникло. Напротив, острая, режущая тоска поднялась на мгновения из самых глубин моей души, заклокотав в горле и вызвав тошноту, но, впро-чем, быстро улеглась, оставив лишь необъяснимое чувство утраты чего-то важного.

Дед Архип вытащил из кармана свернутый вчетверо листок грубой желтой бумаги, кото-рый протянул мне.

- Возьми, как договаривались. Спросишь в деревне дом Якова Угрюмова, отдашь ему письмо. В нем я прошу его, чтобы принял тебя и обогрел пока. Сможешь чем помочь ему в хозяйстве - помоги. Люди они верующие, старой закалки и лодырей не любят. Ну, да я за тебя не беспокоюсь, ты не станешь злоупотреблять...

- Не буду ли я в тягость твоему другу, дед Архип?- забеспокоился я.

- Другу?- произнес старик, нажав на первом слоге, и хмыкнул. - В тягость, парень, прихо-дится гость праздный или девица беременная, а нуждающийся в помощи и поддержке единомышленник в тягость быть не может. Да, кстати, это письмо адресовано ему, не те-бе, это ясно?

- Да куда уж яснее, дед, не беспокойся, заглядывать не буду и тайн твоих не узнаю. Ну, бывай?

- Бывай.

Возница уже завершал последние приготовления, когда я сунул ему нагревшуюся за пазу-хой бутылку со спиртным и, прежде чем поднять полог будки, в последний раз оглянулся на деда Архипа. Таким я его и запомнил: бородатым, взлохмаченным и чуть сутулым, стоящим поодаль и смотрящим мне вслед. Не думаю, чтобы в нем взыграла сентимен-тальность - не тот это был человек, - скорее всего, он просто тоже хотел запомнить меня, ведь память - самое ценное, чем мы обладаем, помните?