# Сердце Аримана

Михаил Ахманов

Михаил Ахманов (Майкл Мэнсон)


СЕРДЦЕ АРИМАНА


Вот краткая история деяний и подвигов Конана

Киммерийца, короля великой Аквилонии.

В сорок лет он захватил тарантийский престол,

свергнув власть Немедидеса, племянника и наследника

покойного аквилонского владыки Вилера, а затем

укрепился на троне, подавив мятежи тауранских и

гандерландских баронов, осмелившихся восстать

против него.

В год Дракона, когда Конану исполнилось

сорок пять, грянула Немедийская война. Повелитель

Немедии Тараск со своими сообщниками, при поддержке

древнего мага Ксальтотуна, вторгся в Аквилонию;

войско Конана было разбито, столица захвачена, а

сам киммериец попал в плен к колдуну. Ему удалось

бежать; и, собрав силы, он нанес врагам сокрушительное

поражение. После тех славных битв он обрел три

сокровища: мир и покой в своей стране, могучий

талисман, называвшийся Сердцем Аримана, и королеву,

прекрасную Зенобию, подарившую ему вскоре сына,

принца Конна.

Через восемь лет аквилонские армии под

предводительством короля сокрушили мощь южных

хайборийских держав, Офира и Кофа, Аргоса и Зингары;

Аквилония получила выход к морю, и ее гарнизоны

встали на границе Стигии. Спустя три-четыре года

Конан предпринял поход в Гиперборею, уничтожив

колдовской орден магов Белой Руки. Еще через

пять-шесть лет, когда ему было уже за шестьдесят,

он обрушился на Стигию, разбил ее войска, рассеял

и перебил жрецов Сета, чародеев Черного Круга, а

главу их Тот-Амона долго преследовал, пока не настиг

в дебрях Черных Королевств и не убил.

Совершив сие, Великий Киммериец счел, что

долг его перед богами и людьми исполнен. Оставив

аквилонский престол своему сыну, он, в возрасте

шестидесяти пяти лет, отправился в Западный Океан

на поиски новых земель и приключений.

И более о нем не слышали ничего.


Из Аквилонских Летописей, хранящихся в

Королевском Архиве в Тарантии.


## Глава 1. Талисман


Кровавый шар тлел затаенным блеском в полумраке сокровищницы.

Огонь его был сейчас незаметен, скрытый пологом заклинаний, хранивших

сокровище от чужой и жадной руки, и камень казался обычным рубином

- багровым, темного оттенка и изрядной величины, без малого с кулак.

Но в сундуках Конана, аквилонского владыки, нашлись бы рубины и

побольше и поярче цветом, не говоря уж о редкостных алых алмазах,

подобных сгусткам застывшего пламени. Были у него и другие красные

камни, радующие глаз переливами утренней зари или тихим вечерним

сиянием заката; были огненные опалы из Черных Королевств, были

розовые жемчужины с островов Вендийского моря, был полупрозрачный

багряный нефрит из далекого Кхитая. И другие камни хранились в

сокровищнице, золотистые и белые, цвета солнца, луны и северных

снегов, синие и голубые, оттенков моря и неба, темно-фиолетовые

и прозрачные, цвета ночи и дня, серые с игристыми блестками и

мрачно-черные, цвета драгоценной парчи и бархата, желто-коричневые

и зеленые, напоминавшие тигриные и кошачьи глаза. Но красных

самоцветов скопилось тут особенно много, ибо были они к лицу

Зенобии, прекрасной королеве Конана.

Но все эти груды драгоценностей, включая и золото в

слитках и монетах, лежали в ларчиках, ларцах и сундуках, в мешках

и мешочках, в шкатулках и кошелях, тогда как багровому шару было

отведено особое место - в дальнем конце помещения, в алькове под

стрельчатыми сводами, на невысоком постаменте из черного мрамора.

И всякий гость, коего Конан приводил сюда - дабы наградить или

внушить уважение и страх своим несметным богатством - мог любоваться

багровым рубином беспрепятственно и думать о том, что камень сей

стоит дороже всех сокровищ земных. Не только лежавших здесь, в

продолговатом длинном зале под тарантийским дворцом *) владык Аквилонии,

но и тех, что принадлежали прочим императорам и королям, князьям

и нобилям, купцам и торговцам, сколько бы не насчитывалось их на

Туранском материке **) от западных до восточных морей.

Ибо этот тлеющий рубиновый шар был Сердцем Бога. Сердцем

Аримана, источником космической силы, кровавым сердцем тьмы,

пришедшим из самых глубин времени! Могучим и таинственным амулетом,

хранителем Аквилонского королевства.

Двое стояли перед ним: огромный мускулистый мужчина в

богатых одеждах, синеглазый, с темной гривой волос, и мальчик, гибкий

и стройный, высокий не по возрасту, с такими же синими глазами и

черными локонами, падавшими на плечи. Конан, король Аквилонии,

величайший из хайборийских владык, и принц Конн, его единственный

сын и наследник.

Конан был не молод, но годы не согнули его могучего стана,

и лишь редкая седина в волосах да морщинки у глаз намекали, что

повелителю Аквилонии уже за пятьдесят. Конну было семь, но выглядел

он на все десять, ибо отцовская кровь в юном принце превозмогала

материнскую: он обещал вырасти таким же гигантом с крепкими мышцами,

и от хрупкой тоненькой Зенобии унаследовал лишь изящную форму

пальцев, высокий лоб и длинные шелковые ресницы. Все остальное

было отцовским - упрямый подбородок, широковатые скулы, смуглая

кожа, глаза, гордый разворот плеч, рост и стать. Уже год, как

юный принц покинул женские покои и, отданный в неласковые руки

наставников-мужчин, обучался воинскому делу и прочим искусствам,

необходимым будущему правителю могучей и славной державы.

В благородных аквилонских семействах мальчик считался

юношей с двенадцати лет, но обычаи Киммерии были не такими мягкими;

там уже на десятую весну мальчишкам вручалось копье, и каждый из

них мог в одиночку справиться с волком. Для Конна и этот срок был

сокращен - ведь он являлся принцем, а значит, ему полагалось раньше

взрослеть и раньше взять в руки оружие. И не только оружие.

Задумчиво глядя на темный рубиновый шар, Конан, король

Аквилонии, произнес:

- Вот сердце нашей страны, сын мой. И ты должен держать его

так же крепко, как меч, корону и щит. Корона - знак твоей власти

и силы; меч сразит твоих врагов, щит прикроет в бою. Но если нет

сердца, то нет ни власти, ни силы, чтоб удержать оружие. Вырви

сердце у человека, и он погибнет. Так погибнет и страна, лишенная

своего талисмана и покровительства богов. Земли ее придут в

запустение, рухнут замки и башни, песок засыплет каналы, поля

станут лесом или степью, женщины перестанут рождать детей, храбрость

покинет мужчин... И тогда придет враг! Придет и завладеет всем,

что еще осталось!

- Это правда, отец? Правда? - Синие глаза сына тревожно

смотрели на короля. Пожав плечами, он с неохотой признался:

- Правда, пока люди верят в эту правду и считают, что

колдовские чары и сила талисмана на их стороне. Такая вера поддерживает

их и ведет победам... Может, не камень, а вера в него и в богов

- истинная сила! Но я... - он остановился, будто признание давалось

ему с трудом, - я, сынок, не слишком рассчитывал на амулеты, волшбу

и божественную милость. Я все взял сам: и власть, и богатство, и этот

камень.

Взгляд юного Конна обратился к самоцвету, казавшемуся

почти таким же темным, как постамент из черного мрамора. Он долго

рассматривал его, и король не мешал сыну, не нарушая ни словом,

ни жестом глубокую тишину подземного зала. На гладких каменных

стенах хранилища мерцали светильники, по сводчатому потолку скользили

тени, а пол было трудно разглядеть, так как скрывался он под грудами

и горами всякого добра. В самом низу стояли тут огромные сундуки из

кедровых досок, обтянутые кожей; в них, в строгом порядке, хранились

драгоценное оружие, сосуды из золота и серебра, хрустальные и

металлические кубки и чаши, изукрашенные самоцветами, кувшины и

подносы, разнообразная дорогая утварь и рулоны тканей - бархата,

парчи и кхитайского шелка, что привозили с восточной оконечности

земли. На сундуках громоздились сундучки и ларцы поменьше, с

наголовными обручами и диадемами, браслетами, золотыми цепями и

ожерельями, заколками для плащей, поясами и всем прочим, что

украшает одежду знатных. Еще выше стояли шкатулки, деревянные и

серебряные, инкрустированные перламутром, с тонкой чеканкой либо

резьбой, набитые серьгами, кольцами и перстнями, а также иными

редкостными изделиями небольшого размера. Противоположный алькову

конец сокровищница был до самого потолка завален прочными кожаными

мешками, в коих хранились монеты пятидесяти стран, от Кхитая и

Вендии до Стигии и Зингары. За мешками, в самом углу, высился штабель

золотых брусков, каждый размером в ладонь и толщиной в два пальца.

Наконец юный принц оторвался от созерцания граненого багрового

шара и поднял глаза на Конана.

- Тусклый... - прошептал он. - Тусклый камень... В чем его

магия, отец?

- Тусклый, - подтвердил король. - Защитные заклятья скрывают

истинный его блеск. Их наложил Хадрат, жрец Асуры... но о том ты не

должен говорить никому, сынок.

- Я не скажу. Но магия... в чем его магия? - повторил Конн,

подняв к отцу серьезное личико с огромными синими глазами.

- Сначало не о магии камня, а о чарах Хадрата, - произнес

король. - Он сделал так, что лишь три человека в Аквилонии и во

всем мире могут, прикоснувшись к камню, явить людям истинную его

сущность. Первый - я, Конан, владыка Гандерланда и Пуантена, Боссона

и Таурана, повелитель аквилонских земель. Вторая - наша госпожа,

твоя мать и моя супруга. А третий... - Он сделал паузу и значительно

посмотрел на сына.

- Третий - я? - спросил мальчик, вздрагивая. - Я, отец?

- Ты, - усмехнулся король. - Ты, Конн, мой сын и наследник.

И сегодня камень впервые почувствует твою руку и признает тебя...

тебя, будущего властителя Аквилонии... Возьми его! Не бойся!

- Я не боюсь, отец, - пробормотал Конн, однако пальцы юного

принца, протянутые к камню, дрожали. Наконец он положил на талисман

обе ладони, ибо в одной огромный камень не умещался, и поднес его к

груди. В течение двух или трех вздохов самоцвет был темен, с едва

заметной тлеющей в сердцевине искрой; но вот она начала разгораться,

покраснела, налилась багровым, словно уголь, раздуваемый незримыми

мехами, и вдруг вспыхнула павшей с неба звездой. Конн вскрикнул,

но пальцы его не разжались. Теперь меж его маленьких ладоней

пульсировал ослепительный свет, билось живое пламя, мерцало и

трепетало подобно крохотному алому солнцу. Огонь этот, однако,

не обжигал рук принца, и он, успокоившись, погрузил взгляд в

в бездонные сияющие глубины кристалла.

- Сердце Аримана... - услышал Конан его шепот.

- Сердце Аримана, - ясно и звучно повторил он. - Талисман,

пришедший из глубины веков! Держи его крепче и помни: ты видишь

камень таким, каким он становится в наших руках - моих, твоих или

королевы, аквилонской владычицы, твоей матери.

- Это - первое чудо? - спросил Конн.

- Да, сынок. Но чудо Хадрата, жреца Асуры... Сам же камень

обладает многими свойствами: может исцелять и убивать, может

возвратить мертвых из царства Нергала, может обратиться несокрушимым

щитом и разящим мечом, может предсказать грядущее... В нем равно

заключены спасение и проклятие, и лишь повелителю его решать, на

горе или радость людям обратит он силу камня... - Конан помолчал и

добавил: - Но главное его свойство еще удивительней, чем власть над

жизнью и смертью, сынок. Талисман вселяет в людские сердца отвагу

и веру, а войско отважных и уверенных в себе бойцов непобедимо!

Некоторое время принц, нахмурив чистый лоб, размышлял над

этой мыслью, потом в глазах его мелькнуло понимание. Черноволосая

головка Конна склонилась, и он бережно положил камень на мраморную

подставку. Самоцвет погас.

- Скажи, отец, а может ли чужой прикоснуться к нему?

- Может! Может, ибо чары Хадрата лишь скрывают его суть, но

не охраняют от вора и грабителя. Для того есть у нас замки, дверь

с наложенным на нее заклятьем, и надежная стража! - Сделав паузу,

Конан положил широку ладонь на плечо мальчика и прибавил: - Ты знаешь,

сынок, что дважды в год, в дни весеннего и осеннего солнцестояния,

мы выносим талисман к народу - я или твоя мать; выносим, чтобы люди

видели его сияние и знали, что Сердца Аквилонии нетленно. В следуший

раз, не этой осенью, а будущей весной, ты покажешь его тарантийцам...

ты, мой сын...

- Весной? А почему не в день осеннего солнцестояния?

- Потому что скоро мы поедем на юг, к войску. На южные рубежи,

где нас ждут Просперо и граф Пуантенский.

Глаза Конна радостно вспыхнули.

- И ты возьмешь меня с собой?

- Да. Клянусь Кромом, ты уже мужчина! Пора тебе привыкать

к грохоту битв и виду крови! А солдаты пусть знают, кто поведет их

в бой в грядущие года. На Стигию и Туран, если я не успею завоевать

их для тебя...

- А остальные страны? Их так много, отец! Но я уже запомнил:

те, что на юге, зовутся Зингарой, Аргосом, Офиром и... и...

- Их время сочтено! - Конан опустил руку на тонкие плечи

сына. - Сочтено, мой юный воин! Ты будешь не завоевывать их, а

держать в покорности и страхе! И Зингару с Аргосом, и Офир с Кофом,

и Коринфию, и Шем. Быть может, и пиктов... Посмотрим!

Они медленно шли по узкому проходу к дверям, окованным

железом, и сундуки с сокровищами нависали над ними подобно стенам,

сложенным из золота и драгоценных камней. Перед дверью Конн

остановился и посмотрел в дальний конец зала, на черный постамент

с багровым магическим шаром.

- Ты сказал, отец, что чужие руки не могут обнаружить его

сущности... Выходит, не надо его стеречь? Никто не сумеет его

похитить?

Густые брови Конана сошлись в линию, лоб прорезали морщины.

- Нет, сынок, ты неверно меня понял. Сказано было, что

магия не охраняет камень от вора и грабителя, а потому нужно стеречь

и беречь его. К тому же, осторожность никогда не помешает.

- Но чары Хадрата?..

- Да, чары... - кивнув, король медленно повторил: - Чары...

Магия Хадрата, жреца Асуры, сильна, однако он - человек... всего

лишь человек... А то, что сотворено одним человеком, может быть

разрушено другим... И потому, сын мой, помни об осторожности!

Дверь отворилась, и они вышли в обширный покой, где застыли

четыре рослых воина из Черных Драконов, отряда гвардейцев Паллантида,

охранявших дворец. В шлемах с высокими гребнями, в стальных панцирях

и поножах, они казались металлическими статуями, исполненными мощи

и бдительного внимания; отблески факелов играли на их нагрудниках

и щитах с бронзовым чеканным аквилонским львом. Но Конан знал, что

они - всего лишь люди, верные и храбрые, но подверженные всему,

что угрожает смертной плоти и крови. Их нельзя было подкупить,

но можно было убить - отравой, сталью, злым колдовством и сотней

иных способов. А потому дверь, ведущую в сокровищницу, тоже

охраняли заклятья и крепкий запор впридачу. Правда, и то, и

другое сотворили человеческий разум и руки, а значит, другому

разуму и другим рукам под силу справиться с защитой... Конан

искренне надеялся, что таких рук и разума в Аквилонии не сыщется,

но за Стигию, страну колдунов, и воровскую Замору ручаться бы

не рискнул.

По-прежнему обнимая сына за плечи, он направился мимо

строя воинов к широкой гранитной лестнице, что вела наверх, к

залам и коридорам огромного королевского дворца.


------------------------------------------------------------------

*) Тарантия - столица Аквилонии, расположенная на реке

Хорот ( примечание автора ).

**) Гирканский материк - главный материк хайборийской эпохи,

представлявший собой слитые воедино Европу, Азию и Африку ( примечание

автора ).


## Глава 2. Власть


Конан, повелитель могущественнейшей из хайборийских держав,

в зрелых годах выглядел мужем высокого роста, широкоплечим, с крепкими

мышцами и грудью, на которой могла бы улечься пантера. Он одевался в

шелк и бархат; золотые львы Аквилонии украшали его тунику, и золотая

цепь, словно пленявшая их, свисала с мощной шеи. Поверх гривы черных,

с едва заметной проседью волос сиял и переливался драгоценный венец,

но длинный прямой меч у пояса подходил ему больше короны и всех

остальных королевских регалий. Одежды и дорогое убранство не могли

скрыть его телесной мощи; его смуглое лицо, отмеченное шрамами,

было лицом воителя и полководца, коему подчиняются с первого слова,

с единого взгляда и жеста.

Таким он был, когда, восседая на троне в парадном зале

королевского дворца в Тарантии, своей столице, встречался с посланцами

иных земель и стран, приносивших слова дружбы или ненависти, дары

или вызов, свидетельства мира или угрозу войны. Правда, после

разгрома Немедии, случившегося восемь лет назад, в год Дракона,

ненависть была опасливой и скрытой, вызов - неявным, а угроз не

раздавалось вовсе. Кто мог соперничать с Аквилонией, с ее закованными

в сталь рыцарями, с ее непревзойденной пехотой и лучниками, способными

обрушить на врага железный град стрел? Разве что Туран или Стигия...

Но с Тураном Конан пока воевать не собирался, а чтобы подобраться

к Стигии, требовалось время.

Кроме тронного зала, были и другие места, где всякий мог

лицезреть королевскую силу и власть. Например, на площади перед

дворцом, когда король выходил к народу с сияющим талисманом в руках,

со своей королевой и наследным принцем, со своими вельможами и

соратниками, с гвардейцами в высоких гребнистых шлемах. Другим

таким местом являлся эшафот перед Железной Башней, где казнили

преступивших закон - воров, насильников и убийц, предателей и

святотатцев, колдунов-чернокнижников и прочих злодеев, уличенных

в мерзких деяниях. Король был справедлив, но суров; и такими же

справедливыми, простыми и суровыми были законы, которые он дал

Аквилонии. Убивший в умыслом расставался с головой, убивший в гневе

платил выкуп, убивший в честном поединке наказанию не подлежал; ворам

усекали уши, носы и руки, насильников кастрировали, святотатцев

лишали языка, предателей ослепляли, а творивших злые чары колдунов,

живучих, как кошки, приходилось сжигать. Королю, однако, претило

мучить казнимых, и потому колдунов закалывали перед сожжением.

Власть Конана была зрима и в государственном совете, где он

сидел в окружении баронов, графов и князей, первых рыцарей своей

державы; и в походах, когда его бархатную тунику сменяли стальные

доспехи, корону - шлем с высоким султаном, а окружающих вельмож -

конные и пешие воины; и на охоте, когда он мчался в лесах и полях

на быстром скакуне, с копьем у седла и луком за плечами; и в

путешествиях, кои совершались им для развлечения или по делам

королевства - на кораблях по быстрому и широкому Хороту, струившему

воды от северных до южных аквилонских рубежей, либо конным порядком,

а случалось, и пешком, если лошади вязли в боссонских трясинах или

не могли взобраться на горы Гандерланда. Все эти места и занятия,

где власть Конана была явной, грозной и неоспоримой, давно сделались

ему привычными, ибо за дюжину лет правления он неплохо овладел своим

королевским ремеслом; знал, где надо явить милость, где - твердость,

а где - жестокость.

Но истинное место власти, самое главное и тайное, принадлежало

только ему. Быть может еще трем-четырем людям, самым близким, таким,

как Зенобия, его королева, как Паллантид, начальник стражи, как

Троцеро и Просперо, его полководцы. Только им, да еще доверенным

служителям, разрешалось входить в обширный зал с высоким потолком

и стенами из потемневших дубовых панелей, примыкавший к опочивальне

Конана. Тут был огромный камин и огромный круглый стол, который,

если поставить его на бок, как раз прикрыл бы зияющую пасть камина;

тут лежал на полу туранский ковер песочного цвета, напоминавший Конану

о восточных пустынях; тут стояли массивные дубовые кресла с сиденьями,

обитыми кордавской кожей; тут находились шкафы с прочными дверцами,

хранившие то, что король желал иметь под рукой; и тут, над камином

и на остальных стенах, было развешано оружие. Вероятно, потому Конан

называл эту комнату своей оружейной.

Некогда эти покои принадлежали Хагену, аквилонскому владыке,

отцу Вилера и деду Немедидеса, свергнутого Конаном. Апартаменты

Вилера и Немедидеса оставались до сих пор не занятыми, ибо напоминали

о событиях кровавых и неприятных; что касается давно пустовавшего

чертога Хагена, то новый король велел отделать его для себя. В

огромном королевском дворце, воздвигавшемся веками, хватало места

и его семье, и сановникам и стражам, и многочисленным слугам, и

чужеземном послам. Да, места хватало, и ни к чему было тревожить

тени Вилера и Немедидеса.

Временами, когда король бывал разгневан или огорчен, он

приходил сюда, в оружейную, и подолгу рассматривал свои сокровища.

Вид смертоносной стали успокаивал его; он любовался аквилонскими

и немедийскими мечами, прямыми и длинными, с двуручными рукоятями,

гибкими клинками из Зингары, чьи эфесы походили на металлическое

кружево, кривыми туранскими ятаганами и булатными саблями из Иранистана,

по лезвиям коих струились прихотливые узоры. Были здесь и асгардские

секиры, и боевые молоты, и цепы; были кинжалы - длинные и узкие

афгульские, короткие - стигийские, а также изогнутые, с серебряной

насечкой - вендийские и камбуйские; были метательные ножи, звездочки и

диски, коими пользовались в далеком Кхитае и на островах Лемурийского

моря. Отдельно стояли и висели копья и пики, рогатины и трезубцы,

луки и арбалеты, и множество дротиков, с наконечниками в треть

пальца, в палец или с огромными и широкими остриями; последнее

оружие принадлежало чернокожим из Кешана, Пунта и Зембабве,

которые ходили с ним на львов. Стену, противоположную камину,

Конан отвел для всевозможных щитов, доспехов и шлемов, увенчанных

шпилями, перьями, султанами и рогами, либо гладких и напоминавших

видом половинку огромного яйца. На нижней полке, под рядом щитов,

были разложены боевые перстни, пояса и шипастые браслеты.

Созерцание этой огромной коллекции не только успокаивало

Конана, но и будило воспоминания. Он покинул родные очаги в

пятнадцать лет бездомным нищим мальчишкой, а в сорок, достигнув

зрелости и многое испытав, очутился на аквилонском престоле;

четверть века - большой срок! - он странствовал по материку, по

хайборийским землям и простиравшимся на востоке гирканским степям,

по ледяным пустыням Асгарда и Ванахейма, по джунглям Черных

Королевств и дебрям Пиктской Пустоши, по горам и долинам Вендии

и Кхитая, Стигии и Гипербореи, Офира и Уттары, по морям, океанам

и рекам, то широким, то узким, то обращавшимся в болотистые низины.

За это время в руках его перебывало всякое оружие; сотни клинков,

секир и копий, которые он находил, отнимал, крал или покупал,

коими он сражался и которые, в конце концов, терял. Теперь все это

возвратилось к нему; пусть не то же самое оружие, помнившее тепло

его ладоней, но подобное ему. В сем чудилась Конану некая справедливось

судьбы, предначертание рока; перешагнув за половину жизни, он обрел

все, о чем мечтал в юности.

И даже больше! Кроме богатств, земель, замков, власти и этого

оружия, у него была королева, кладезь ума и красоты, у него был сын,

у него был волшебный амулет, Сердце бога, хранившее его державу.

Можно ли желать большего?

Но он желал, ибо желанья человеческие воистину необъятны.

Временами мысли о будущем заслонялись картинами прошлого.

Чаще всего они наплывали в сновидениях, по вечерам, когда он,

утомленный дневными заботами, садился в большое кресло в своей

оружейной и разглядывал сверкавшие на стенах клинки, вспоминая и

погружаясь иногда в краткую дремоту. Сон всегда был один и тот же,

и впервые Конан увидел его в долине Валькии, восемь лет назад, перед

несчастливой битвой с немедийцами, когда его армия попала в ловушку,

устроенную магом Ксальтотуном. День был плохим, а сон - хорошим,

и король ожидал его возвращения с радостью и тихой грустью, ибо

в том сне он снова был молодым.

Он вновь видел поле битвы, на котором был рожден -

киммерийкой, женой воина и кузнеца, облаченной в домотканные одежды

из козьей шерсти. Он видел себя нагим мальчишкой, в одной набедренной

повязке из шкуры пантеры; видел, как мечет он копье в волка, крадущегося

к овечьему стаду. Он снова был шадизарским грабителем и вором, вилайетским

контрабандистом, наемным солдатом в Туране, Офире, Немедии, Зингаре,

атаманом разбойничьей мунганской шайки, корсаром - Амрой-Львом, грозой

западного побережья, пиратом с Барахских островов, слугой Митры,

нашедшим и потерявшим божественный дар, разведчиком на пиктских

рубежах, в дебрях Конаджохары, вождем афгулов, горцев Химелии. Он

видел, как юным шестинадцатилетним воином взбирается на стены Венариума,

как поднимает парус на мачте "Тигрицы", как стоит у ее руля вместе

с подругой своей, прекрасной Белит, как бьется с каменными воинами

Калениуса, древнего зингарского владыки... Он был каждым из этих

людей, воинов, странников и моряков, и каждый из них был им; все

они проходили в его снах бесконечной чередой, безмолвно приветствуя

своего короля подъятьем рук и клинков.

Но сейчас, в тихий летний вечер, спускавшийся над Тарантией,

аквилонской столицей, Конан не спал, не разглядывал свое оружие и

не предавался воспоминаниям. Сегодня рука его сына впервые легла

на багровый камень; талисман признал его, и это значило, что Конн

сделался взрослым. Настолько взрослым, насколько доступно для

семилетнего мальчугана; но отныне его игрушками будут не деревянные

мечи и копья, а стальные, не куклы-солдатики, а живые воины,

всадники, пехотинцы и стрелки. Мысли эти направили Конана к думам

о грядущем, и он, достав из шкафа большую карту на пергаменте,

расстелил ее поверх стола и погрузился в размышления.


* * *


Дверь в оружейную приоткрылась. Конан, не поворачивая

головы, знал, что вошла Зенобия. Из всех, кто мог потревожить его

в этот час, она, да еще Дамиун, старый слуга, обладали привилегией

не стучать и не объявлять о своем появлении через стражников, что

застыли в коридоре, охраняя покой короля. Мог прийти Паллантид,

но даже он, доверенный из доверенных, спросил бы разрешения; что

касается Просперо, полководца, и Троцеро, графа Пуантенского, то

они были сейчас далеко от Тарантии, на южных аквилонских границах,

с войсками.

Конан шагнул навстречу своей королеве. Она была прекрасна:

точеные алебастровые руки и плечи, волна темных волос, сияющие

черные глаза, алые губы и алое длинное платье, украшенное меж

маленьких грудей розеткой из искристых рубинов. Его супруга, его

женщина, его драгоценный приз, увенчавший победу над Немедией...

Ради нее он пощадил Тараска; она стала тем выкупом, которым

Бельверус *) расплатился с Тарантией за поражение в войне.

Обняв королеву, Конан приник к ее губам. Она тихонько

вскрикнула, расставив руки - в левой был кувшин с охлажденным вином,

в правой - поднос с двумя серебряными кубками. Кувшин ей удалось

удержать, но поднос полетел на пол, и, спустя некоторое время, Конан,

усмехаясь, поднял его. Случалось, манеры короля оставляли желать

лучшего, особенно в вечерние часы, когда варвар-киммериец просыпался

в нем, вспоминая, что заветная дверь опочивальни вскоре приоткроется

перед ним.

Зенобия налила ему вина, потом уселась, оправляя волосы и

поглядывая на короля тоже с затаенной усмешкой. На щеках ее выступил

слабый румянец.

- Ты показал ему, мой владыка? - негромко произнесла она.

- Да.

Багряное аргосское струей хлынуло в глотку Конана.

- И?..

- Все в порядке, милая. Камень признал его. Моя кровь,

мой сын, клянусь Кромом!

- А ты в этом сомневался?

- Нет. Никогда!

В чем он действительно не сомневался, так это в верности

Зенобии. Она не одарила его богатством, землями или честью взять

супругу из знатного рода, ибо восемь лет назад была всего лишь

одной из многих девушек, полурабынь, полуналожниц, принадлежавших

немедийскому владыке. К счастью, король Нимед, как и Тараск, сменивший

Нимеда на троне в Бельверусе, ее не касались, и Зенобия взошла на

ложе Конана непорочной. И хоть не было у бывшей невольницы ни

богатства, ни знатности, всем прочим светлый Митра наделил ее с

великой щедростью - и красотой, и умом, и отвагой. А кроме этих

сокровищ, подарила она Конану свою любовь и верность. И он, знавший

сотни женщин, позабыл о них. Так было, во всяком случае, последние

восемь лет, когда знатные дамы лишь склонялись перед ним в поклонах,

но юбок не задирали, а хорошенькие служанки тарантийского дворца

стелили постель, но не прыгали в нее.

Зенобия вздохнула.

- Как летит время, мой повелитель! Наш сын становится

взрослым! Иногда я жалею, что луноликая Иштар не даровала нам еще

одно дитя...

- Не жалей, - сказал Конан. - Меньше будет споров из-за

наследства. Хаген, отец Вилера, некогда разделил Аквилонию между

своими потомками и едва не сгубил ее. **)

- Это могла быть девочка, - Зенобия подняла взгляд кверху,

задумчиво изучая темные дубовые балки потолка.

- Ха, девочка! Опасное дело! Добро бы, она уродилась в тебя,

а если б в меня, как Конн? Взгляни сюда, моя красавица, - Конан,

улыбнувшись, коснулся своих скул и щек, покрытых давними шрамами.

- Ты бы хотела, чтоб у нашей дочери было такое лицо?

- Ты очень красив, муж мой, - произнесла королева с глубоким

убеждением в голосе. - Ты подобен льву среди мужчин!

- Но аквилонской принцессе подобает быть газелью, а не

львицей. Мы - не звери, милая, и мужчина-лев предпочитает, чтоб

его ласкала нежная рука, а не когтистая лапа.

Он окинул Зенобию откровенным взглятом, и та покраснела.

А потом решила сменить тему.

- Ты возьмешь нас с собой, меня и Конна?

- Да. Все мы слишком засиделись тут, во дворце... Конну

пора услышать звуки боевых труб, а тебе - взглянуть на земли юга.

Среди моих солдат вы оба будете в безопасности.

- И камень? Наш талисман?

- Разумеется. Моя палатка в лагере столь же надежна, как

тарантийская сокровищница. Солдаты же, зная, что Сердце Аримана с

ними, будут сражаться вдвое яростней.

- Ты прав, - Зенобия кивнула. - Но об этом знают и аргосцы,

и офирцы, и шемиты, и жители Кофа... Знают, боятся и попробуют

тебе помешать.

- У Просперо тридцать тысяч воинов, у графа Пуантенского -

тридцать две, и еще шестнадцать стоят у слияния Тайбора с Хоротом.

Армия наша огромна, сокровищница полна золота, и талисман в наших

руках... Кто сможет нам помешать?

- Армия - это люди, а люди смертны и склонны к измене; золото

- вода, утекающая меж пальцев, а волшебные талисманы сегодня служат

одному хозяину, а завтра - другому. Ты замыслил великое, муж мой,

так будь же осторожен! И знай, что враги наши многочисленны и коварны,

и они не дремлют! Им не сломить нас силой; значит, жди какой-то

хитрости. Любой! Чародейства, измены, кражи!

Конан, вспомнив, что сам толковал сыну от осторожности,

согласно кивнул.

- Это так. Но солдаты мне не изменят, а украсть мешки с монетой

из сокровищницы нелегко - тут понадобится целый верблюжий караван!

- Они не станут похищать золото, - сказала Зенобия. - Есть

вещи и подороже.

- А! - Конан с удивлением уставился на нее. - Так ты полагаешь...

- Он нахмурил брови, потом задумчиво покачал головой. - Это невозможно,

милая! Сердце Аримана под надежной защитой. Запоры, мечи моих гвардейцев

и заклятья Хадрата - сделано все, что в человеческих силах! Хотя..

Ему опять припомнилось сказанное сыну - то, что сотворено

людьми, ими же может быть и разрушено. Разумеется, так! И слова

королевы мудры; к ним стоит прислушаться и позаботиться о том, чтобы

ни чародейство, ни измена, ни кража не помешали осуществлению его

планов.

Зенобия поднялась, широкий подол ее платья всколыхнулся.

- Завтра я хочу спуститься в сокровищницу, - сказала она.

- Выберу красные камни для доспехов Конна. Они уже готовы - меч, щит,

кинжал, панцирь и шлем. Оружейники закончили работу, и теперь мастера

чеканки должны украсить доспехи золотыми львами Аквилонии. У львов

будут рубиновые глаза и рубиновые когти... Мальчику понравится!

Король усмехнулся, отгоняя тревожные мысли. Еще бы не

понравилось! Первый настоящий доспех и настоящее оружие... Они с

Зенобией готовили этот подарок для сына в глубокой тайне, и посвящены

в нее были лишь несколько дворцовых кузнецов да Эвкад, воспитатель

Конна и его наставник в боевых искусствах. Вскоре мальчик появится

перед солдатами и будет выглядеть как воин - в броне и шлеме, с

мечом в руках! Пусть аквилонцы видят, кто поведет их в бой через

десять лет!

- Ты придешь? - спросила Зенобия, плеснула вина - не в свой

кубок, а в чашу Конана - и отпила глоток. Щеки ее порозовели.

- Приду, моя красавица. Когда сядет солнце... - Король,

по-прежнему улыбаясь, глядел на нее. - Выбери самые лучшие камни

для Конна. Пусть в навершии эфеса будет большой рубин, и я хочу,

чтоб еще одним таким же украсили шлем. Цвет крови... аквилонский

принц не должен его бояться!

- Будет так, как ты сказал, мой повелитель. Я прослежу.

Королева направилась к дверям.

Конан смотрел ей вслед и, хотя он не часто обращался к богам,

сейчас губы его шептали благодарственную молитву Митре. Несомненно,

сам светозарный Податель Жизни послал ему эту женщину! Провел через

многие испытания, а потом одарил наградой!

Испытания же были нелегкими.

Восемь лет назад четверо заговорщиков - Ораст, бывший жрец

Митры, барон Амальрик, Тараск, брат немедийского короля Нимеда,

и Валерий, опальный принц Аквилонский, кузен свергнутого Конаном

Немедидеса - вернули к жизни древнего мага Ксальтотуна, чья мумия

три тысячи лет пылилась в стигийских подземельях. Мумию эту привезли

в Бельверус, немедийскую столицу, по приказу Ораста; он же нанял

заморанцев, опытных грабителей древних усыпальниц, поручив им украсть

Сердце Аримана, скрытое в то время от людских глаз, затерянное и

позабытое. Но Ораст выведал, что могущественный талисман, некогда

похищенный у Ксальтотуна, хранится в Аквилонии, в подземелье под

тарантийским храмом Митры. Заморанцы сумели раздобыть камень, хотя

отряд их, кроме одного человека, уничтожил демон, охранявший Сердце.

Последний оставшийся в живых доставил камень Орасту, и чудодейственная

сила талисмана вызвала древнего колдуна с Серых Равнин царства

мертвых. Ксальтотун, владыка канувшего в вечность Ахерона, обладал

великой силой - такой, что ни один из чародеев стигийского Черного

Круга не мог сравниться с ним мощью. И страшная эта мощь обрушилась

на Аквилонию в грозный Год Дракона.

Но перед тем случились иные дела.

Нимед, царствовавший в Бельверусе, внезапно скончался вместе

с тремя своими сыновьями во время морового поветрия, и Тараск, его

брат, воссел на немедийский трон. Затем новый король двинулся на запад

во главе пятидесятитысячного войска - тяжеловооруженных рыцарей,

пехотинцев в стальных касках и чешуйчатых кольчугах, арбалетчиков в

кожаных куртках, копьеносцев и щитоносцев. Они с боем взяли приграничные

аквилонские замки, спалили несколько деревень и встали в долине реки

Валькии против армии Конана, сорока тысяч бойцов, цвета королевства.

Вероятно, Конану удалось бы разбить захватчиков, но магия Ксальтотуна

была сильней оружия его солдат; и в тот несчастный день алый дракон

немедийцев торжествовал победу над золотым львом Аквилонии.

Итак, Конан потерпел поражение и попался в руки колдуну.

Его отвезли во дворец Тараска в Бельверусе, где Ксальтотун заточил

опасного пленника в темницу; не уничтожил сразу, не убил, ибо надеялся,

что киммериец будет служить ему - так, как уже служили Ораст, Амальрик,

Валерий и сам Тараск. Древний маг являлся уже не слугой ожививших его,

но их тайным владыкой и повелителем, и мечтал возродить Ахерон,

простиравшийся некогда на землях Немедии, Аквилонии, Коринфии и Офира.

Пленник мог пригодиться Ксальтотуну; великий воин стал бы его карающей

десницей, более крепкой, чем слабые длани Тараска и Валерия.

Но Конан бежал; Зенобия, юная девушка из числа королевских

наложниц, спасла его, отворила двери темницы, рискуя жизнью. Киммериец

ушел, едва не прикончив по пути Тараска; а затем разыскал и вернул

талисман, снова украденный у Ксальтотуна. Без этого сияющего огненного

шара, тысячелетиями хранившего аквилонские земли, он не мог победить.

Таковы были пророчества, два предсказания, сделанных Хадратом, жрецом

Асуры, и древней колдуньей, повстречавшейся Конану во время бегства.

Чтобы возвратить Сердце своей державы, ему пришлось отправиться в

долгое странствие, ибо камень переходил из рук в руки, возбуждая

алчность все новых и новых похитителей, и Конан гнался за ними по

землям Пуантена, Зингары и Аргоса до самого океанского побережья.

Наконец, захватив пиратскую галеру, он добрался до устья Стикса, до

Кеми, величайшего из стигийских городов - и там нашел свое сокровище.

Не просто нашел - отбил в бою, вырвал Сердце Аримана из когтей ожившей

мумии стигийского жреца!

Дальнейшее было предопределено. Десять тысяч рыцарей Пуантена,

знаменитая тяжелая пехота Гандерланда и непревзойденные боссонские

лучники составили новое войско Конана. Он разбил немедийцев, а Хадрат,

жрец Асуры Всевидящего, поразил Ксальтотуна, сжег лучом, испущенным из

глубин огненного шара. Валерий и Амальрик погибли, но Тараска Конан

пощадил - оставил в живых, ибо выкупом за него была Зенобия.

Сейчас, вспоминая минувшее, король думал о том, что в Год

Дракона, за немногие месяцы войны с Немедией, огненный шар похищали

десяток раз - сначала заморанцы выкрали его из пещеры под храмом

Митры, затем Тараск, напуганный могуществом Ксальтотуна, украл у

колдуна волшебный амулет, после чего к нему прикасались многие

жадные руки - случайных людей, разбойников, купцов и жрецов. Это

должно было послужить предостережением! Особенно более теперь,

когда во всем обитаемом мире знали, какая драгоценность хранится

в сокровищнице тарантийского дворца.

Призвать Хадрата, чтоб он наложил чары покрепче? Усилить

пост у дверей хранилища? Предупредить Паллантида, чтоб держал ухо

востро? Навесить новые замки?

Конан дал себе слово, что займется всем этим. Завтра! Или

послезавтра, в самое ближайшее время!

Но в нынешний вечер карта, расстеленная на столе, неудержимо

влекла его. Он опять склонился над чертежом хайборийских земель,

посмотрев перед тем в широкие окна, выходившие к городу. Солнце

двигалось на закат, но висело еще локтем выше тарантийских стен, башен

и крыш; значит, у него оставалось время, чтобы поразмышлять над планами

южной кампании. Потом... Потом он отправится в опочивальню... Не в

собственную, что находилась рядом с оружейной, а в покои королевы...

В своей опочивальне он спал редко, в те ночи, когда, перебрав с вином,

не хотел приходить к Зенобии пьяным. Но кувшин, принесенный ею сегодня,

лишь разожжет аппетит...

Король глотнул аргосского, усмехнулся и снова обратил взгляд

к карте.


* * *


В центре ее лежала Аквилония - обширная земля, пересеченая

реками, устланная равнинами, украшенная городами. Три из них -

Тарантия, Шамар и Танасул - находились в главном домене, чьи земли

омывали широкий полноводный Хорот, Тайбор и Ширка. На севере

лежал Гандерланд, а за ним Киммерия, и там все было спокойно - после

гандерландского мятежа, случившегося лет десять назад, когда Конан

только начинал свое правление. Спокойно было и на востоке, где за

горами лежала Немедия, разгромленная восемь лет назад, покоренная

и связанная вассальным договором. На западе, за Ширкой, находился

Тауран, а дальше, по берегам Громовой реки, простирались Боссонские

топи, граничившие с Пустошью Пиктов. И Тауран, и Боссон играли роль

аквилонского форпоста, защищавшего страну от набегов пиктов, и

вполне справлялись с этой задачей. И даже более того! Боссонские

поселенцы, люди инициативные, трудолюбивые и суровые, год за годом

теснили пиктские племена, и сейчас рубеж проходил уже по реке

Черной, самому западному из континентальных потоков.

Итак, север, запад и восток были прикрыты и защищены - до

того времени, пока он, Конан, не решит, сокрушить ли пиктов либо

ударить по Коринфии и Заморе, лежавшим восточнее Немедии.

Юг! Юг был клубком проблем, змеиным логовом, где давно

требовалось навести порядок, и восемь лет он готовился к этому.

Южная граница Аквилонии была пестрой, как колпак шута; начиналась

она за Тайбором, в двух днях пути от коего находился Офир со своей

прекрасной столицей Иантой и золотоносными копями, а затем шла вдоль

реки Красной, левый берег которой принадлежал Кофу. За Кофом лежал

Шем, а за ним - огромный поток Стикса и загадочная Стигия, страна

черных магов и древних пирамид.

Но этим дело не кончалось. В юго-западном углу аквилонских

земель, меж реками Хоротом и Алиманой, боги воздвигли гористое

плоскогорье - Пуантен, вотчину графа Троцеро, граничившую с Аргосом

и Зингарой. Эти страны отрезали Аквилонию от моря и морской торговли,

а Рабирийский хребет, примыкавших к берегам Алиманы, являлся

рассадником грабителей, торговцев людьми и прочих злодеев, место

коим Конан определил давно - на плахе у Железной Башни.

Коф, Офир, Зингара и Аргос были странами гордыми и хищными,

воинственными и непокорными; население их являло собой помесь

хайборийцев-завоевателей, некогда пришедших с севера, и местных

племен, остатков древних народов, уцелевших во время Великой

Катастрофы. У каждой державы имелись свои особенности, свои

обычаи и свои боги - кроме светозарного Митры, коему поклонялись

все хайборийцы; объединяло же их одно - ненависть к Аквилонии.

Ненависть и страх, ибо уже тринадцать лет на аквилонском престоле

сидел не кролик, не шакал, не волк, а лев, и рано или поздно его

когтистая лапа должна была ударить с сокрушительной силой.

Аргос был невелик и небогат плодородными землями, зато

владел отличным флотом; он не пытался противостоять Аквилонии

и даже мог считаться союзником, как в прошлые времена, однако

король-варвар на аквилонском престоле не вызывал доверия у аргосской

знати. Позиция Зингары была более определенной: зингарские нобили,

тщеславные и высокомерные, звенели клинками у южных аквилонских

границ и, чтоб сокрушить северного соседа, не отказались бы даже

от союза с Аргосом, давним своим соперником на море. Офир был

богат своими золотоносными рудниками и, как все богатые державы,

предпочитал подкупать, а не сражаться; впрочем, армия у него,

как и у Кофа, была многочисленной и хорошо обученной. Коф представлял

не меньшую опасность, чем чванливая Зингара; там правил Страбонус,

тиран и деспот, и через его страну проходили важные торговые пути,

которые Конан предпочитал держать под своим контролем.

Что касается Шема, то он отличался от южных хайборийских

королевств, причем в лучшую сторону - он был раздроблен на отдельные

города-государства и в военном отношении опасности не представлял.

Западная его часть, выходившая к океану, называлась Пелиштией, и

ее владыка, сидевший в столице Асгалуне, считался правителем Шема,

но лишь номинально; у каждого шемитского города было собственное

войско, свои законы и свои боги. Разумеется, у этого лоскутного

королевства имелись свои амбиции, но его населяли купцы да искусные

ремесленники, и жили они торговлей. Им нужен был мир и защита от

посягательств сопредельных Стигии и Кофа, а мир могло обеспечить лишь

покровительство Аквилонии и надежный союз с ней. Как гласили древние

легенды, народ шемитов в незапамятные времена пришел с востока и

кровной связи с хайборийцами не имел. Некогда были они степными

кочевниками, но та эпоха давно миновала, оставив на память песни

да сказки, предприимчивость и несомненную храбрость, отличавшую

и шемитских купцов, и шемитских солдат. Как водится, шемиты не

упускали случая ограбить слабейшего, но с равным или более сильным

противником предпочитали не ссориться, а дружить. Но даже им,

хитроумным, изворотливым, готовым заплатить и отступить, не

обнажая оружия, не удавалось договориться со стигийцами.

Стигия!

Стигия являлась истинной целью Конана. Не Офир и Аргос, даже

не Коф и Зингара, и уж тем более не Шем... Стигия, страна колдунов,

земля Сета, Змея Вечной Ночи!

И у нее были свои особенности, куда посерьезней, чем у

южных хайборийских соседей или торговцев-шемитов. Взять хотя бы

войска, морские и сухопутные... Кораблей в стигийских портах

насчитывалось немного, куда меньше, чем в Кордаве, столице Зингары,

в Мессантии, столице Аргоса, или в шемитском Асгалуне. Хоть у

стигийцев и имелись боевые галеры и торговые суда, силу их составлял

не флот, а сухопутная армия, многочисленная, прекрасно обученная

и хорошо вооруженная. Эти войска стояли в лагерях близ стигийских

городов и в крепостях, охранявших границы державы Сета. Что же

касается кораблей, то они редко выходили в море, совершая, в основном,

плавания по великой реке Стикс, тянувшейся от западного побережья на

восток, а потом резко поворачивавшей к югу, к Кешану, Пунту, Зембабве

и Черным Королевствам.

Сами же стигийцы являлись древним и загадочным народом, коего

отличали мрачный нрав, жестокость и таинственное могущество. В

минувшие времена рубежи их владений простирались к северу от Стикса,

охватывая шемитские степи и благодатное аргосское побережье, нагорья

Кофа и Офира, а также пустыни близ Замбулы, одного из великих

туранских городов. В ту эпоху Стигия граничила со Ахероном - с

Ахероном, где властвовал Ксальтотун, с Ахероном, который пал под

натиском варварских племен хайборийцев, захвативших с течением лет,

вместе с пришедшими с востока кочевниками, и Аргос, и Шем, и Коф

с Офиром, и все земли между излучиной Стикса и морем Вилайет,

принадлежавшие ныне Турану. И стигийцы никогда не забывали о том,

по чьей милости их держава уменьшилась втрое.

Но к самим горбоносым и смуглым стигийцам Конан не питал

ни отвращения, ни ненависти. Держава их лежала слишком далеко от

Аквилонии, и он не собирался присоединять Стигию к своим землям,

не хотел уничтожить ее народ и сравнять с песками пустыни ее города,

не жаждал навязывать мрачным обитателям долины Стикса иную веру; он

даже не желал возвеличивать светозарного хайборийского Митру над

стигийским Сетом. В конце концов, каждый народ верит в своих богов;

его дело, его право! Сам Конан отдавал предпочтение Крому, божеству

своей родины, Владыке Могильных Курганов; стоило ли требовать, чтоб

стигийцы перестали поклонять Сету?

Нет, этого он не желал, а хотел лишь сокрушить власть Черного

Круга и главы его Тот-Амона, истинного владыки Стигии.

Большинство людей в Туране, Шеме и в хайборийских королевствах

о Черном Круге не ведали ничего либо считали этот зловещий союз

темных магов и жрецов Сета досужей выдумкой и страшной сказкой. Но

Конан знал правду! Знал, сколь могущественны стигийские колдуны,

сколь они злобны и властолюбивы; знал, что тайная их власть

простирается ко всем престолам и странам обитаемого мира - и в

хайборийские земли, и на далекий север, в Ванахейм, Асгард и

Гиперборею, и на восток, в Туран, Иранистан, Вендию, вплоть до

самого Кхитая. В самых далеких краях были у них союзники - колдуны

и ведьмы снежной Гипербореи, называвшие свой орден Белой Рукой, и

маги Алого Кольца, державшие в страхе Кхитай, Кусан, Камбую и Уттару.

Временами Конан задумывался над тем, почему светлые чародеи не

объединились в подобный же союз, чтобы дать отпор силам зла; быть

может, причина заключалась в том, что светлых чародеев не существовало

вовсе? Возможно, те, кого он привык считать светлыми магами, были

таковыми лишь не темном стигийском фоне, и среди адептов магии и

колдовства имелись только два оттенка - совсем черный и серый?

Если так, то он, Конан, послан в мир с такой же целью,

как и тайные слуги-воители Митры: восстанавливать справедливость!

Хранить Великое Равновесие между силами добра и зла, уничтожать

демонов и колдунов с их темной мощью, разгромить Черный Круг, и

Алое Кольцо, и Белую Руку! Затем боги и провели его через многие

испытания, даровав в конце концов королевскую мощь, непобедимую

армию и огненный амулет, сердце самого Аримана!

Долгое время готовился он к южному походу и, наконец,

решил, что осуществит его в две стадии. Вначале следовало разобраться

с Аргосом и Зингарой, Кофом и Офиром; привести их к покорности,

посадить на их престолы надежных людей, связать договорами, занять

крепости, поставив там аквилонские гарнизоны. Тогда его войско

беспрепятственно пройдет через южные земли, а затем, имея надежный

тыл, пополнения людьми, хлеб, вино и фураж, форсирует Стикс и обрушится

на Стигию. План был хорош и проблема заключалась лишь в том, откуда

нанести первый удар: с востока, от берегов Тайбора на офирскую Ианту

и дальше, на Хоршемиш, столицу Кофа, и шемитский Эрук, или с запада,

на Зингару и Аргос. В каждом случае были свои преимущества: восточная

дорога позволяла прервать связи Стигии с Тураном, где обычно

вербовались наемники, а, следуя западным путем, армии Конана выходили

к морскому побережью, что открывало простор для флота. Не аквилонского,

разумеется, а кораблей Зингары, Аргоса и Шема, которые будут у него

в руках!

По зрелом размышлении Конан счел, что надо нанести два удара,

ибо сил у него имелось предостаточно. Он разделил их на три части:

две армии и вспомогательный корпус, стоявший у слияния Тайбора и

Хорота. Под командой графа Пуантенского, занявшего позицию на берегу

Алиманы, там, где смыкались рубежи Аквилонии, Аргоса и Зингары, было

восемнадцать тысяч конных рыцарей, его собственных и пришедших из

Таурана, а также десять тысяч пехотинцев и четыре тысячи боссонских

лучников. Примерно такими же силами располагал и Просперо; его

рыцари были набраны в королевском домене, в землях Шамара, Тарантии

и Танасула, и пехотинцы были оттуда же. Ему были приданы две тысячи

боссонцев и две тысячи арбалетчиков, составлявших ранее часть

столичного гарнизона. Эта западная армия была сосредоточена на

границе с Офиром и за пару дней могла добраться до стен Ианты.

Итак, одно войско нацелилось на Аргос и Зингару, а другое -

на Офир и Коф; но властителям сих стран было ясно, что главный удар

последует там, куда прибудет аквилонский король со своим огненным

талисманом, дарующим победу. И не только с ним, но и с шестнадцатью

тысячами гандерландских пехотинцев, поджидавших его у слияния

Хорота с Тайбором.

Конан еще не решил, куда отправится, и время для раздумий

у него пока имелось; он предполагал выехать из Тарантии не раньше,

чем через двадцать дней. Лето истекало, и срок этот был подсказан

самой природой и долгим опытом; оставалось выбрать лишь направление.

Сейчас, разглядывая карту, он вновь и вновь прикидывал все

преимущества и недостатки каждой из дорог; левая рука его попирала

океанский берег с богатыми портовыми городами Аргоса и Зингары,

правая левая скользила по офирским равнинам и горам Кофа.

Да, оставалось выбрать лишь направление! Ну, а время...

Время было самым подходящим, ибо большую войну всегда начинают в

конце лета.

А еще лучше - осенью, подумал Конан. Осенью, когда нивы

убраны, зерно лежит в амбарах, плодовые деревья ломятся от фруктов,

стада тучны, а в бочках играет молодое вино.


----------------------------------------------------------------

*) Бельверус - столица Немедии ( примечание автора ).

**) Хаген - король Аквилонии, поделивший страну между

тремя наследниками - сыновьями Вилером и Серьеном и дочерью Мелани

( в супружестве - Фредегондой ). У Фредегонды и Серьена, маркграфа

Гандерландского, родились сыновья, принцы Валерий и Немедидес; сам

Вилер потомства не имел и был убит в результате заговора Немедидеса.

Немедидес взошел на аквилонский трон, а затем был свергнут Конаном

и погиб. Валерий, через пять лет после воцарения Конана, вторгся в

Аквилонию с войсками немедийского короля Тараска, на время захватил

престол, но был разбит и тоже погиб. Эти события описаны в романах

Кристофера Гранта и Натали О'Найт "Зеркало грядущего", "Время жалящих

стрел" и в романе Роберта Говарда "Час дракона" ( примечание автора ).


## Глава 3. Послы


Конан, в полном королевском облачении, в мантии с золотыми

аквилонскими львами, в короне, с мечом у пояса, стоял на широкой

дворцовой лестнице, спускавшейся в сад. Кустарник, цветы и фруктовые

деревья, уже отягощенные обильным урожаем, находились в сотне шагов

от него, а между их зеленой стеной и гранитными ступенями простирался

луг, где по праздникам ставили помосты и скамьи, дабы попировать на

воздухе без помех и без риска, что пьяные гости ненароком подожгут

дворцовые постройки, изрубят мебель или испортят дорогие ковры и

мозаики; на сей счет Зенобия отличалась редкостной осторожностью

и бережливостью. Но так бывало по праздникам; а в обычные дни луг

этот принадлежал юному принцу Конну и его наставнику, благородному

рыцарю Эвкаду из рода Тересиев, потомственных тарантийских нобилей.

Был Эвкад ровестником короля, умелым и доблестным воителем, знавшим

толк и в грамоте, и в законах, и в обхождении с людьми любого звания;

сражался он рядом с Конаном не в одной битве и преданность его не

вызывала сомнений. Достойный воспитатель для наследника!

Юный принц важно прохаживался по траве в новых своих доспехах,

приседал, подпрыгивал, стараясь не показать, что латы с непривычки

тяжелы, а подшлемный ремень жестоко натирает челюсть. Конан и

доблестный рыцарь Эвкад следили за ним, стараясь сдержать горделивые

улыбки: уж больно напоминал парнишка молодого орла, что разминает

крылья да чистит перышки перед первым полетом. Неподалеку конюх

держал под уздцы небольшую саврасую кобылку, любимицу принца,

снаряженную по всем воинским правилам: высокое рыцарское седло,

широкие стремена, прочные поводья с бляхами, нагрудник со стальными

шипами и кольчужная попона.

Мальчик медленно повернулся, позволяя осмотреть себя со всех

сторон; синие его глаза сверкали счастьем в узкой прорези шлема.

Шлем, как и весь доспех, вместе с наплечниками, налокотниками и

набедренниками, был выкован и набран превосходно - из синеватой

аквилонской стали, сверкавшей в лучах утреннего солнца. На груди

грозили друг другу рубиновыми когтями два золотых льва; еще один

лев, тоже отлитый из золота, распластался в прыжке над шлемом,

сжимая в зубах рубиновый шар. Такие же шары, только побольше,

украшали рукояти кинжала и меча. Кинжал, узкий, длиной в ладонь,

показался Конану игрушкой, а вот меч был сделан как положено -

три пальца в ширину, полтора локтя в длину, прямой и обоюдоострый.

Настоящее оружие, хоть рыцарю всего семь лет!

Щитом король остался недоволен. У пехотинцев были в ходу

прямоугольные щиты из дубовых досок, обтянутых кожей и обитых бронзой

или стальными полосами; копейщики и меченосцы центральных провинций

предпочитали щит, прикрывавший от горла до середины бедра, тогда как

у северян-гандеров, людей рослых и могучих, край щита спускался ниже

колена. Всадники, разумеется, обходились небольшими щитами, круглыми

или овальными, дабы не поранить коня острым углом, но и эти малые щиты

были размером с тележное колесо, сплошь окованы металлом и весьма

тяжелы. Такой кавалерийский щит и сделали Конну, опять-таки украсив

его двумя чеканными золотыми львами и выпуклым заостренным рогом в

центре. Красивая вещь, но слишком тяжелая для детской руки, решил

король; а лишняя тяжесть не позволит мальчугану овладеть приемами

защиты.

Он кивнул Эвкаду Тересию.

- Щит тяжеловат, наставник. Как ты проглядел?

Старый вояка поморщился и поджал губы.

- Твоя королева велела сделать такой! И шип привернуть в

середине величиной в два кулака! Женщина, одно слово!

Конан сдвинул на лоб свой королевский венец и почесал в

затылке.

- Может, она думает, чем больше и тяжелей, тем надежней?

Однако панцирь и шлем собрали точно по размеру...

- Ну, если б не по размеру, так парнишка болтался бы в

доспехе как усохшее ореховое ядрышко в скорлупе, - заметил рыцарь.

- А так в самый раз. На полгода хватит! Сын твой, владыка, растет

быстро.

Конан кивнул, свистнул конюху, приказывая подвести лошадь

ближе, и повернулся к сыну.

- Брось щит, парень, и покажи мне, сумеешь ли ты вскочить

в доспехах на коня. Да так, чтоб ноги сразу были в стременах!

Мальчик щит не бросил, а бережно положил в траву и выпрямился

с улыбкой.

- Я смогу, отец! Смогу!

Однако задача эта казалась королю непосильной. Конн был

рослым пареньком, лошадка, наоборот, не отличалась могучей статью,

но все же юный принц с трудом мог дотянуться до седла. А уж вскочить

в доспехах - тем более! Все-таки шлем, панцирь, меч и кинжал весили

не меньше, чем треть самого Конна, а может, и поболее того.

Но принц выглядел уверенно, а на губах его играла лукавая

усмешка.

Он разбежался, топча траву крепкими подошвами сапог. Конюх,

не выпуская узды, внезапно пал на одно колено, выставив другое

вперед; мальчик уперся в него носком, прыгнул, взвился в воздух

и, лязгнув сочленениями доспеха, опустился в седло, Ноги его

упирались в стремена, руки сжимали поводья, а саврасая лошадка

даже не дрогнула. Эвкад и конюх расплылись в ухмылках от уха до

уха; видно, фокус сей готовился заранее и был проверен не раз.

- Кром, - пробормотал Конан. - А что ты будешь делать, если

не найдется ни конюха, ни оруженосца с коленом вместо скамьи?

Принц, молодецки гикнув, вырвал из ножен свой новый меч и

взмахнул им, будто рассекая кого-то от плеча до пояса.

- Но враг-то найдется всегда, отец! Встану на его труп!

Конан с Эвкадом переглянулись, потом доблестный рыцарь

развел руками и произнес:

- Твой сын, государь!

- Мой, - согласился Конан, раздумывая над тем, когда же его

потомок в первый раз обагрит свой меч кровью. И чья будет та кровь?

Сам он взял волка в девять лет, пробив ему шею дротиком, а в шестнадцать

отнял жизнь у человека. Словно в насмешку, то был аквилонец, солдат,

защитник Венариума - крепости, построенной Хагеном на киммерийском

рубеже. Тридцать семь лет прошло с тех пор, как орды киммерийцев

сожгли ее, перебили гарнизон, сравняли стены с землей, а башни

превратили в погребальные холмы над грудами трупов. В той войне

получил боевое крещение будущий аквилонский король, коему трон

достался от Хагена, через сына его Вилера и внука Немедидеса.

Конну надоело красоваться в седле, и он, вырвав у конюха

повод, принялся гарцевать перед лестницей. Лошадка слушалась его

беспрекословно, и король с довольным видом похлопал Эвкада Тересия

по литому плечу.

- Останешься с нами, государь? - спросил достойный рыцарь.

- Нет. Государственные дела, чтоб их нергаловы копыта

растоптали!

Он сплюнул, повернулся к саду спиной и зашагал по переходам

и залам дворца, раздраженно хмурясь и злобно бормоча что-то сквозь

зубы. Утро началось хорошо, с Конна и его новых доспехов, но дальше

ничего приятного он не предвидел. Какое удовольствие взирать на хитрые

рожи послов, слушать их речи и вопросы да увиливать от прямых ответов?

Посланники южных королевств давно настаивали на встрече; сперва

требовали ее, потом просили и, наконец, принялись умолять. Переход

от требований к просьбам и мольбам совершался по мере того, как

росла численность войск, сосредотачиваемых на границах Офира и

Аргоса с Зингарой. Гадючник всполошился; властители всех сопредельных

стран желали проведать о намерениях грозного северного соседа и

слали в Тарантию письма и гонцов. Конан, сколько мог, уворачивался

от встречи, но сейчас армии его были готовы к вторжению, и он

соизволил назначить аудиенцию послам. Не всем, разумеется; вельможи

из Бритунии, Коринфии, Заморы и Турана приглашены не были, так как

их южные дела не касались. Правда, Минь Сао, кхитайский посланец,

испросил разрешения присутствовать, и Конан согласился; эта держава

была так далека, что ни помощь ее, ни противодействие аквилонского

короля не волновали. Однако кхитаец был человеком непростым;

поговаривали, что он, невзирая на преклонный возраст и щуплое

сложение, владеет приемами кхиу-та и отличатся редкостной

скрытностью и познаниями в тайных искусствах. Само по себе это не

являлось преступлением, но если Минь Сао связан с Алым Кольцом...

Тогда он отправится к Нергалу, и кхиу-та не поможет, думал Конан,

размашисто шагая по изразцовым и паркетным полам, попирая драгоценные

мозаики и ковры, пинком распахивая двери.

Как обычно, он шел один, без телохранителей, так как никто

из них, ни вдвоем, ни вчетвером, не сумел бы лучше защитить его,

чем висевший у пояса тяжелый меч. Королевское одеяние Конана, шелка

и бархат, драгоценная корона, золотая цепь и вытканные золотой нитью

львы являлись знаками его сана, дорогими игрушками, что тешат самолюбие

владык, но клинок в окованных серебром ножнах был боевым. И весил он

куда больше, чем корона, королевская мантия и трон.

Так, в одиночестве, Конан и появился в приемном зале, в

десять гигантских шагов пересек его и опустился в огромное кресло на

резных львиных лапах, утвердив меч меж колен. Послы уже ждали; прием

был деловым, без особой пышности, и потому, кроме посланников,

находились здесь несколько стражей со своим десятником Альбаном,

Паллантид, доверенный советник и командир Черных Драконов, а также

Хрис, рослый мужчина в темном плаще с надвинутым на лицо капюшоном.

Хрис был палачом, мастером пыточных дел, и присутствовал здесь на

всякий случай.

Стиснув могучими пальцами подлокотники, Конан огляделся.

Все было в порядке; Альбан и его Черные Драконы стояли навытяжку

с каменными лицами, Паллантид застыл слева от трона, Хрис жался в

дальнем углу, а послы, все шестеро, трепетали посреди зала. Каждый

трепетал на свой манер, в соответствии со своим характером, расчетами,

страхами или надеждами, которые мнились их государям; скажем, трепет

Минь Сао, хрупкого сухощавого кхитайца, был исполнен почтительности,

а трепет Хашами Хата, дородного шемитского посла - восторга. Видать,

он представлял уже, как стальные аквилонские легионы катятся через

Шем к стигийской границе, дабы истребить в державе Сета все живое,

не исключая крокодилов в водах Стикса, слонов в джунглях и страусов

в песках.

Сир Лайональ, койфитский посланник, походивший на тощую крысу,

трепетал вроде бы от ужаса, но его маленькие водянистые глазки хитро

поблескивали. Был он, по мнению Конана, глуп, и притащил с собой такую

же глупую супругу, набожную до судорог, но жадную ко всякому добру;

оставалось лишь удивляться, что в Хоршемише не нашлось людей поумнее.

Возможно, коварный Страбонус, деспот Кофа, послал сира Лайоналя для

отвода глаз или выбрал его за умение одеваться с великой пышностью,

совать нос в любую щелку и болтать от восхода до заката, не сказав

при том ничего дельного.

Остальные трое, сир Алонзель из Аргоса, сир Винчет Каборра

из Зингары и офирец сир Мантий Кроат трепетали разом от гнева,

возмущения, гордости и страха. Алонзель был щеголеватым, невысоким

и изнеженным; Каборра был довольно высок для зингарца, поджар, со

смуглым хищным лицом и черными прямыми волосами. Алонзель имел черты

тонкие и благородные, Каборра выглядел попроще, не таким красавцем;

щеки у него слегка отвисали, а нос лиловел, что намекало на давнюю

страсть к аргосскому вину и знойным южным красоткам. Но было известно,

что зингарец - опытный воин, никому не спускающий обид; он считал

себя рыцарем и настоящим мужчиной и хватался за меч по десять раз

на дню. Что касается офирца Мантия Кроата, то этот посланец был

невысок ростом, изысканно бледен и носил черные локоны до плеч,

шитый золотом хитон, короткую шелковую накидку и пояс с драгоценным

кинжалом; в движениях его, как и у зингарца, ощущалась, однако,

военная выправка, которую не могли скрыть ни кудри, ни пышная одежда.

Все эти четыре мерзавца, включая в список и койфитскую крысу

Лайоналя, не вызывали у Конана ни малейшей симпатии, не говоря уж о

доверии. Он считал их лазутчиками, шпионами и соглядатаями, по которым

стосковались темницы в Железной Башне; и лишь хрупкий мир на границе

да верительные грамоты южных владык спасали этих нобилей от строгого

дознания у мастера Хриса. Что касается шемита, то он, как возможный

союзник, не вызывал у Конана особой неприязни, но и восторга тоже.

Конечно, и он являлся шпионом, ловкачом и продувной бестией, но

стигийские жрецы были для него страшней аквилонских всадников и

пехотинцев. О кхитайце, человеке скрытном, Конан пока не составил

определенного мнения; тот в основном кланялся да шипел, шипел да

кланялся. Шипел почтительно, кланялся ниже всех, но в раскосые его

глаза оставались ледяными, как заснеженные пики киммерийских гор.

Вот и сейчас пять посланцев поклонились, встав на одно

колено, а Минь Сао опустился на оба, переломился в пояснице и трижды

ударил лбом об пол. Впрочем, эту небывалую в западных странах вежливость

Конан всерьез не принимал, памятуя, что у всякого жителя востока по

три лица - для общения с высшими, равными и низшими. У хитроумного же

кхитайского посла могло оказаться не три физиономии, а много больше.

Послы замерли в почтительных позах; у каждого с шеи свисал

медальон на оранжево-красной ленте с изображением аквилонского льва

- знак их неприкосновенности и королевского покровительства. Король

осмотрел согнутые спины и кивнул.

- Дозволяю встать! - произнес он, пристукнув ножнами меча.

Послы поднялись, и Конан, не спуская с них грозного ока, добавил:

- Вы просили о встрече, почтенные. Ну, вот вы здесь, передо мной!

Говорите!

Каборра, зингарец, высокомерно приосанился.

- Долго же нам пришлось просить тебя, король! Державы наши

столь же древние и могущественные, как Аквилония, и ты мог бы

уважать нас больше и принять побыстрее, как сделал бы владыка

любого из хайборийских королевств. Или при аквилонском дворе уже

забыли о вежливости и приняли обычаи диких киммерийцев?

- Что ж, - сказал Конан, - раз ты помянул диких киммерийцев,

я и поступлю с тобой, как киммериец. Выбирай: либо будешь молчать

до конца нашей встречи, либо побеседуешь с моим палачом, мастером

Хрисом. А до того я сорву с твоей шеи этот знак!

Он показал на посольский медальон и мрачно шевельнул бровями.

Несколько мгновений Каборра, побелев от ярости, переводил

взгляд с лица короля на фигуру мастера Хриса, небрежно игравшего

плетью, затем поклонился и отступил за спины остальных послов. Те

вытолкнули вперед офирца. Язык у него был подвешен лучше, чем у

остальных, и отличался он большим самообладанием - еще один признак,

говоривший о том, что Мантий Кроат побывал не в одной битве.

- Великий государь! - начал он. - Тринадцать лет прошло, как

ты отнял власть у недостойного и воцарился на престоле в Тарантии,

славной и прекрасной столице могучей державы. Ты, подобно солнцу,

взошел над аквилонскими нивами и городами; ты освещаешь и согреваешь

их своими милостями, ты хранишь мир, закон и справедливость, и всякий

в этой стране и за ее пределами знает, сколь тяжела твоя карающая рука

и стремителен меч. И потому аквилонцы и соседи их наслаждаются

благословенным покоем, ибо ты прекратил войны, искоренил разбой

и дозволил людям благородного звания править своими уделами, купцам

- торговать, крестьянам - трудиться на земле, и всем прочим добывать

хлеб свой мирным ремеслом, в соответствии с их умением и прилежанием.

И все сопредельные державы, на севере и на юге, на западе и востоке,

благословляют тебя, ибо на границах великой твоей страны тоже

наступили мир и покой. Ты - светоч, вспыхнувший во мраке, ты -

факел справедливости, рассеявший тьму беззакония, ты...

Конан прервал велеречивого офирца, вновь стукнув ножнами

о пол. Затем он взглянул на стоявшего слева капитана гвардейцев.

- Пышные слова, клянусь Кромом! Что скажешь, Паллантид?

- Есть три вида лжи, господин мой: простая ложь, гнусная ложь

и хитроумные речи послов. Они - самые лживые, ибо в них ложь искусно

смешана с истиной.

Мантий раскрыл было рот, намереваясь возразить, но король

с грозным видом глянул на него и поманил к себе Альбана, десятника

Черных Драконов.

- А ты что скажешь, Альбан?

Десятник выкатил глаза. Мнение Альбана спрашивали редко,

так как отличался он больше силой, чем разумом, и потому пребывал

в невысоких чинах. Однако на сей раз Паллантид, командир Черных

Драконов, уже дал совет королю, что облегчало дело.

- Согласен с доблестным Паллантидом! - рявкнул Альбан. -

Самая гнусная ложь - хитроумные речи послов!

- Вот видишь, - произнес Конан, поворачиваясь к опешившему

Мантию Кроату, - даже Альбан, простой воин, усмотрел лживость твоих

речей. Может, теперь спросим у палача? - Он оглянулся на мастера

Хриса, затаившегося в углу.

Посланцы содрогнулись, а офирец, вскинув вверх руки, в

панике возопил:

- О Митра! Что же я сказал лживого, государь?

- Сейчас объясню. - Конан, скрывая усмешку, поправил свой

королевский венец. Он был доволен, ибо маленькое представление с

Паллантидом и Альбаном лишило Кроата остатков спокойствия. - Долгое

время не было мира в моей державе, офирец, и о том тебе известно.

Были мятежи и битвы, были бунты в Тауране и Гандерланде и война

с немедийцами, когда мне пришлось отдать Тарантию и бежать из

аквилонских пределов... Не было мира, и нет его сейчас! Ибо на

южных границах наших неспокойно, и шайки мерзавцев из Кофа и Офира,

Аргоса и Зингары грабят моих подданых, жгут их дома и уводят людей

в неволю. Такова твоя ложь, посол. Но еще совершил ты святотатство,

сравнив меня с солнцем, оком пресветлого Митры. Я не буду тебя

наказывать железом и огнем, но больше ты, как и зингарец, не

скажешь ни слова. Стой и слушай! Пусть говорит он! - Рука Конана

протянулась к аргосскому послу. - Речь твоя, сир Алонзель, должна

быть краткой. Скажи, что вам нужно, и не больтай лишнего!

Алонзель слегка побледнел и сглотнул слюну.

- Наши государи обеспокоены, - пробормотал он. - Войска

твои, повелитель, стоят у наших границ, и нет им числа!

- Всех ли государей ваших терзает беспокойство? - спросил

Конан, прищурившись.

- Всех, - после мгновенного колебания ответил Алонзель.

- Прости, владыка гнева, это не так! - Хашами, шемит, надув

толстые щеки, демонстративно отодвинулся от аргосца. - Мой господин,

восседающий на серебряном троне в Эруке и золотом - в Асгалуне,

совсем не обеспокоен! Нет, не обеспокоен!

- И правильно, Пусть он сидит на своих тронах, а я подарю

ему еще один, украшенный слоновой костью из Стигии - в знак дружбы

моей и нашего будущего союза. Теперь о войсках, что стоят на

границе... - Король помедлил, оглаживая рукоять меча. - Там - всадники

в броне, с длинными копьями и клинками из доброй аквилонской стали,

на сильных скакунах, что мчатся быстрее ветра; там - щитоносцы и

мечники из Гандерланда, из-под Тарантии и Шамара; там - стрелки

из Боссона, не знающие промаха... Их много, но сила войска не

в одном лишь числе, но и в умении. А умение, коль нет войны,

обретается в боевых играх. Так почему бы рыцарям и солдатам моим

не поиграть, а?

- Только не у наших рубежей, - угрюмо буркнул сир Алонзель.

- Страна твоя велика, повелитель, пусть играют в другом месте. Скажем,

на севере.

- На юге теплей, - с усмешкой возразил Конан.

В приемном покое повисла мрачная тишина. Каборра и Мантий Кроат,

коим было запрещено говорить, помрачнели; офирец нервно теребил свои

длинные локоны, зингарец переглядывался с аргосцем, а придурковатый

сир Лайональ вцепился в пышные кружева на груди да посматривал на

аквилонского короля с опасливым любопытством. Наконец он поклонился

и, не спуская с Конана водянистых зрачков, высоким писклявым голосом

произнес:

- Говорят, что ты, великий и доблестный, собираешься сам

отправиться к войску. Так ли это?

- Конечно. Клянусь Кромом! Должен я увидеть, чему за лето

научились мои солдаты, или не должен?

Взгляд Конана обратился к Паллантиду, и тот сказал:

- Должен!

Сир Лайональ задал новый вопрос:

- Говорят, что ты, отважный и могучий, берешь с собой

прекрасную королеву и наследника престола?

- Королева желает совершить путешествие и развлечься. А

наследник мой уже не дитя, и пора ему поглядеть на военный лагерь

и боевые игрища. Так или не так?

Конан подмигнул Альбану, десятник напыжился и рявкнул:

- Так, государь!

- Куда же ты поедешь, славный и мудрый - на запад, в Пуантен,

или на восток, к Тайбору? - пропищал сир Лайональ, да так и замер

с раскрытым ртом. Остальные послы застыли тоже; этот вопрос являлся

для каждого из них первоочередным.

- Сперва, - неторопливо начал Конан, с любопытством наблюдая,

как заостряются носы и отвисают губы - даже у Хашами Хата, шемитского

посланника, - сперва я отправлюсь в одно место, а потом - в другое.

Куда пожелает королева! Мне все равно.

Послы разом издали глухой стон. Затем койфит, у коего, видно,

имелось бесконечное количество вопросов, поинтересовался:

- Говорят, что ты, сильный и твердый, возьмешь с собой не

только благословенную свою семью, но и некий камень, знак могущества,

наделенный волшебной силой. И еще говорят, что сей талисман извлекается

из твоей сокровищницы в дни войны, а не мира.

Вот мы и добрались до истины, подумал Конан. Вот что они хотят

знать! Камень!

Он уставился на трепещущего сира Лайоналя и рыкнул:

- Говорят! Кто говорит, койфит? Базарные нищие и досужие

пьянчуги в кабаках? Но ты год просидел в Тарантии, под моим кровом,

и знаешь, что в дни солнцестояния, когда народ наш славит Митру,

камень выносят из подземелья и показывают людям! Не для убийств

и войны, а ради творимых им чудес. Ты видел сам, как талисман

врачует больных и увечных, и как с его божественной помощью я могу

отличить правого от виноватого - среди тех, кто ищет моего суда.

- Но сей рубиновый шар обладает многими таинственными

свойствами, - прошептал Лайональ, опуская глаза. - Он может не

только исцелять...

Это было верно. Об истинной природе Сердца Аримана никто

из людей не мог вынести справедливого суждения, даже такие великие

чародеи, как стигиец Тот-Амон, Дивиатрикс, верховный друид пиктов,

Хадрат или Пелиас, белый маг, давний знакомец Конана. Одни мудрецы

утверждали, что это подлинное сердце бога, каменно-твердое и

несокрушимое, вечное, как мир; другие считали его звездой, павшей

с неба много тысячелетий назад; третьи не сомневались, что сей

кристалл изготовлен руками древних колдунов, живших еще до Великой

Катастрофы, *) и наполнен ими магической силой. Вероятней всего,

Сердце Аримана попало в земные пределы из какой-то иной вселенной,

полной огненного света и силы. Талисман мог служить добру или злу;

в руках посвященного он обретал способность исцелять и защищать,

даровать процветание и победы в боях, карать силы тьмы и даже

предсказывать грядущее. Но он являлся обоюдоострым мечом, коим можно

было поразить и доброго, и злого; он мог вернуть жизнь, но мог и

отнять ее. Конан всегда помнил о том, что в руках Хадрата, жреца

Асуры, камень обратился огненным клинком, поразившим Ксальтотуна,

владыку древнего Ахерона.

Он ничего не ответил Лайоналю, а только глядел на него,

насупив брови, и всякому было ясно, что аквилонский король не

желает распространяться о свойствах своего загадочного талисмана.

Койфит, вконец устрашенный мрачным ликом повелителя, пробормотал:

- Прости, могучий и грозный, еще один вопрос... Все мы, как

и посланцы иных далеких земель, обитаем сейчас в твоем прекрасном

дворце, под твоим покровительством и защитой... - он коснулся

своего посольского медальона. - Но что будет с нами, если случится

война? Моя благочестивая супруга Джеммальдина... она так напугана...

- Обещаю, что твою благочестивую супругу проводят до

Хоршемиша под конвоем всей моей армии, - сказал Конан. - Ну, а вам,

почтенные, придется сменить мой прекрасный дворец на Железную Башню...

- Он покосился на мастера Хриса, затаившегося в уголке и добавил:

- Но тем, кто решится покинуть сейчас Тарантию, вреда чинить не

будут. Уезжайте! Легкой вам дороги!

Слова его означали, фактически, объявление войны, что было

ясно всем, даже глуповатому Лайоналю. Послы побледнели, Паллантид

насмешливо усмехнулся, Альбан брякнул рукоятью меча о панцирь, а

каменные лица Черных Драконов, подпиравших стены приемной, внезапно

сделались хищными, как у волков, завидевших добычу. Добрая половина

из них была пуантенцами и шамарцами, не питавшими симпатий к Офиру,

Кофу и Зингаре.

- Наши владыки не давали дозволения отбыть в родные пределы,

- пробормотал сир Алонзель, аргосец.

Конан пожал плечами.

- Дело ваше! Сегодня вы посланцы, коих я защищаю ради священных

законов гостеприимства, установленных Митрой; но, случись война, и вы

станете лазутчиками - как и мои люди в ваших державах.

- Ты повелел им вернуться, господин? - спросил Алонзель после

недолгой паузы.

- Я повелел им беречь свои шкуры! - рявкнул Конан, утомленный

затянувшейся аудиенцией. Потом он до половины вытащил меч, с лязгом

загнал его обратно в ножны и уставился на послов. - Ну, что еще?

И тут раздался тихий щелестящий голос Минь Сао. Щуплый

кхитаец стоял в почтительной позе, опустив взгляд и соединив руки

перед грудью, но темные его зрачки поблескивали словно шарики,

выточенные из агата. Конан не мог разобрать, что таилось в них:

ненависть или насмешка, страх или любопытство. Морщинистая

физиономия Минь Сао тоже была непроницаемой, но голос звучал

уверенно и твердо.

- Многие люди, о Сын Северных Небес, говорили мне про

великое твое сокровище, про сердце мрака, в коем заключены спасение и

проклятие, жизнь и смерть, свет и тьма, начала доброго и начала злого.

Ведомо мне, что пришел сей могущественный амулет из самых глубин

тысячелетий, и владел им некогда великий маг Ксальтотун, царствовавший

в Пифоне, столице Ахерона... И было все это в незапамятные времена,

когда земли востока принадлежали не моим предкам, а лемурийцам,

приплывшим с материка Му. Еще ведомо мне, что талисман был похищен

у Ксальтотуна колдуном северных варваров по имени Эпимитриус, коему

и была дарована победа над Ахероном. Когда же Ахерон пал, камень

скрылся от глаз людских на долгие века, а потом объявился в твоей

державе, о Дракон Ледяных Гор! Прости мое ничтожное любопытство,

величайший, но как это случилось?

Любопытство, даже ничтожное, не доводит до добра, подумал

Конан, с внезапным интересом разглядывая кхитайца. О том, как Сердце

бога объявилось в Аквилонии, знали лишь избранные; кое-кто из них

уже странствовал по Серым Равнинам, а остальные, по большей части

жрецы Митры, были связаны обетом молчания. Самому Конану историю

талисмана поведал Хадрат, глава тарантийского святилища Асуры.

Когда Ахерон пал, Сердце в самом деле было сокрыто от глаз

людских, но находилось в Аквилонии и за три тысячелетия стало душой

великого королевства. Эпимитриус, вождь и шаман варварского хайборийского

племени - тот, что похитил талисман и обратил против Ксальтотуна, -

спрятал его в подземелье, наложив могучие охранные чары и призвав в

помощь им демона - жуткое порождение тьмы, призрака с Серых Равник.

Затем над пещерой воздвигли небольшое святилище Митры, которое с

течением времен не раз перестраивалось и расширялось; место сие почитали

священным, исполненным божественной благодати, но причина этого уже

исчезла из памяти людей. Лишь в древних книгах и летописях, к которым

были допущены немногие из жрецов Митры, удалось бы отыскать упоминание

о том, ч т о сокрыто в земле, под камнями старейшего из тарантийских

храмов.

Затем, по велению Ораста, камень был похищен заморанскими

грабителями усыпальниц. Из похитителей ушел лишь один, хоть были они

людьми искусными и опытными, да и Ораст снабдил их колдовской защитой.

Но страж пещеры оказался жутким чудищем: хоть не уберег талисман,

однако заморанцев перебил почти полностью. Вероятно, тварь эта до

сих пор таилась под тарантийским храмом Митры, связанная древними

заклятьями, не позволявшими ей ни убраться в царство Нергала, ни

вырваться наружу. Дальнейшие события лишь подтверждали это.

Вскоре после кражи талисмана заморацами верховный жрец Митры

со своим учеником, движимые необходимостью, спустились в пещеру под

стенами древнего храма - впервые за три тысячи лет. Там, глубоко

под землей, в обширном квадратном зале, они увидели алтарь из

черного мрамора, подобный алтарям Сета, но излучавший сияние и блеск.

На алтаре лежала шкатулка, драгоценное изделие из золота, имевшее

форму двустворчатой раковины; она была раскрыта и пуста, ибо

заморанские грабители, как говорилось выше, успели побывать здесь

до адептов Митры.

Старый жрец и его ученик принялись рассматривать шкатулку

и размышлять о ее свойствах, но страж подземелья, демон тьмы, был,

несомненно, жив и напал на пришельцев. Он смертельно ранил старика,

но спутнику его, молодому магу, удалось справиться с жуткой тварью

- если не изгнать навеки, то хотя бы защититься и дать злобному

призраку отпор. Затем юноша вынес умирающего учителя к свету и

солнцу и поведал своим собратьям о случившемся - о раскрытой шкатулке,

об украденном талисмане, о страже пещеры и поединке с этим воплощением

тьмы. Все сказанное было записано в хрониках и, по велению умирающего

верховного жреца, сохранено в тайне. Но не было тайн среди людей,

недоступных ушам и глазам адептов Асуры.

Такова была история талисмана, которым Конан впоследствии

овладел, совершив путешествие в Стигию; но любознательному кхитайцу

знать о том не полагалось. И король, мрачно ухмыльнывшись, произнес:

- Не пытайся, Минь Сао, выведать секрет, способный проложить

тебе тропу на Серые Равнины. Но если ты хочешь узнать все в подробностях,

то порасспроси демонов... верней, одного демона - того, который

стерег талисман три тысячи лет.

Он с насмешкой поглядел на кхитайца, но морщинистое желтое

лицо не дрогнуло.

- Спасибо, о Нефритовый Лев, - сказал Минь Сао, - я

расспрошу... обязательно расспрошу...

Конан вздрогнул, почувствовав, как под бархатной туникой

и мантией спину его пробрал холод. Маг? - промелькнуло у него в

голове. Все-таки маг? Явный посланец кхитайского владыки и тайный

- Алого Кольца?

Он снова уставился на Минь Сао, однако физиономия кхитайца

была по-прежнему непроницаемой. Конан кивнул Паллантиду.

- Аудиенция закончена! - торжественно объявил тот. - Послы

могут удалиться!

Шесть посланцев начали пятиться к дверям, кланяясь на

каждом шагу; Черные Драконы сопровождали их. Поклоны кхитайца,

шемита и сира Лайоналя были глубокими, аргосца Алонзеля и офирца

Кроата - в меру почтительными, но Винчет Каборра едва склонял шею.

На пороге он остановился и произнес:

- Мои речи не понравились королю, и я молчал да слушал.

Могу ли я молвить слово в конце?

- Молви, - разрешил Конан.

Зингарский рыцарь тряхнул черными волосами, и смуглые его

щеки побагровели от прилившей крови.

- Скажу я вот что, владыка: не только ты любишь играть в

боевые игры. Если солдаты твои двинутся к Мессантии, то встретят их

достойно! Ибо там, на склонах Рабирийских гор, стоят наши всадники

в броне, с длинными копьями и клинками, такими же острыми, как у

твоих аквилонцев, на сильных скакунах, что мчатся быстрее ветра;

там - щитоносцы и мечники, нанятые в Бритунии; там - конные стрелки

с равнин Хаурана, не знающие промаха... Приходи, поиграем!

Каборра горделиво выпрямился, коснулся рукой кинжала и вышел

вон.

- Дерзок! - сказал Конан.

- Дерзок, - подтвердил Паллантид. - Присмотреть за ним особо,

мой господин?

Конан хмыкнул.

- Если за кем и присматривать, так за проклятым кхитайцем,

- пробурчал он, поднимаясь и с облегчением сбрасывая мантию.

Однако не прошло и дня, как ему пришлось убедиться в своей

ошибке.


-----------------------------------------------------------------

*) Великая Катастрофа случилась за четыре или пять тысяч

лет от эпохи Конана. Во время нее в Западном океане погибли острова

пиктов и материк Атлантиды, а очертания Гирканского континента

значительно изменились. Память об этом страшном бедствии пережила

тысячелетия ( примечание автора ).


## Глава 4. Койфит


Густо рассыпанные по черному небу звезды сверкали и

переливались, словно алмазы на темном бархате; где-то там, вдали,

за невидимым сейчас горизонтом, высились прекрасные и мрачные горы,

а за ними - Бельверус, немедийская столица. С этим городом у Зенобии

были связаны давние и неприятные воспоминания. Рабыня! Одна из

сотен королевских рабынь и наложниц! Хвала Митре, что руки Нимеда

и Тараска не коснулись ее... Но остального пришлось хлебнуть с

избытком! Унижения, издевательства, вечные страхи и ночные кошмары

- вот что составляло тогда ее жизнь! До тех пор, пока...

Зенобия улыбнулась, припомнив, как и каким образом ее

киммериец очутился в стенах Бельверуса. Впрочем, обстоятельства его

появления там вряд ли давали повод для улыбки.

Точеные плечи королевы дрогнули, прекрасное лицо застыло,

лишь глаза налились грустью. Ничего хорошего не вспомнишь о тех

временах, разве только про молодость свою да любовь к киммерийцу,

вспыхнувшую внезапно, как пламя, раздуваемое ветром... Но все это

есть у нее и сейчас - и любовь, и молодость, и много больше...

Любимый супруг, лев среди людей, подаривший ей сына-львенка,

богатые наряды, слуги и рабы, роскошные покои... Да, покои...

А покоя нет!

Смутная тревога давно томила ее, особенно в последние

месяцы, когда ее король замыслил обрушить свои войска на южные

страны. Это являлось великим начинанием, так как, хоть Зенобия и

не была посвящена в дальние планы супруга, но догадывалась, что цель

его - не Аргос и Зингара, не Офир с Кофом, но Стигия. Таинственная

и страшная Стигия, земля Великого Змея, держава колдунов! А как

защититься от колдовства? Только магией, могучей магией, более

древней, чем все познания стигийцев! Магией Сердца Аримана,

хранившего Аквилонию и ее короля!

Но огненный шар, их защиту, залог победы, могли украсть...

Похитить, как случалось уже не раз! Враги могли овладеть им -

силой, хитростью, коварством или волшебством!

И потому смутная тревога продолжала томить Зенобию,

вторгаясь в ее в сны, заставляя просыпаться среди ночи от неведомого

мучительного чувства и долго потом лежать, уставившись в потолок и

кусая губы от бессилия. Это было похоже на болезнь ума и сердца, от

которой ни один целитель еще не придумал лекарства.

Но с недавних пор она стала спокойней. Сегодня, в тихий летний

вечер, она стояла у окна, глядя в чудесное и спокойное звездное небо,

и думала о том, какие новые испытания уготовлены судьбой ее супругу -

а значит, и ей самой, и ее сыну. Конан рассказывал немногое, но она

чувствовала сердцем, как всякая любящая женщина, что обычное течение

жизни нарушилось чем-то или кем-то, или вскоре нарушится, и вновь

наступит странное время томления, беспокойства и недоговоренности.

И еще она чувствовала, что Конан войдет сейчас в ее опочивальню.

Верно! Двери приоткрылись, и в проеме возникла огромная

могучая фигура короля. Он сунул голову внутрь, вытянул шею, пытаясь,

кажется, разглядеть ее ложе... Зенобия тихонько рассмеялась. Сейчас

великий воин и властелин был похож на дитя, на их Конна, высматривающего

на столе сладкое печенье.

- Ты не спишь, моя красавица? - мягкими шагами король

приблизился к ней, бросил в кресло перевязь с мечом, прикоснулся

легонько к лицу Зенобии шершавыми подушечками пальцев. - Кром! Ты

не спишь, мечтаешь и ждешь меня... А-то я боялся тебя разбудить!

Зенобия всем телом прижалась к нему.

- Посмотри, какая ночь, мой повелитель... Звезды, луна...

Глаза владычицы Иштар, что смотрят на нас...

- Ночь как ночь, - бросив взгляд в окно, пожал плечами

король. - Звезд многовато, это точно. Иштар, как все женщины, слишком

любопытна, моя милая!

Она улыбнулась, приподнялась на цыпочки и заглянула ему в

глаза. И в них Зенобия увидела тревогу, так похожую на ее собственную,

что сердце королевы сжалось в крошечный комок. Она редко спрашивала

его о том, чего он не желал говорить, но сейчас слова вырвались сами

собой:

- Что-то случилось, мой владыка? Ты встревожен?

Он сморщился.

- Кром! Как тебе сказать... Эти послы... Сегодня я принял

их: глупца из Кофа, гордеца из Зингары, велеречивую змею из Офира,

аргосского щеголя, толстого шемита и тощего кхитайца. Долго же им

пришлось стоять на ногах и выпытывать у меня, кто будет проглочен

первым! Но они не узнали ничего! Впрочем, не это меня встревожило,

нет... - Он резко повел рукой, словно отметая дневные заботы. - К

Нергалу! Не хочу говорить об этих змеях и крысах! Я уже лег, но

постель моя была холодной... Кром! Твоя теплее! И ты все равно не

спишь, а?

Зенобия вздохнула: и облегчение, и сожаление были в этом

вздохе. Она не узнала истинной причины его тревог, хоть догадывалась

о ней, зато еще раз убедилась в его любви. Склонив голову на грудь

мужа, королева несколько мгновений слушала мерный могучий стук его

сердца. Казалось, он был совершенно спокоен, но Зенобия знала, что

это не так; напротив, теперь она уверилась, что его гнетет какая-то

тревога. Что было причиной этого беспокойства? Мысли о предстоящем

походе? Думы о ней, о Конне, об их судьбе? Или он тревожился за

свой амулет, хранимый чарами, замками и бдительной охраной?

И не только этим, сказала она себе, улыбнулась и плотней

прижалась к груди супруга, словно желая таким образом принять на

себя часть его забот. Потом тихо прошептала:

- Я люблю...

- Что? Что ты сказала? - наклонился к ней Конан. - Что-то

насчет любви? Ну, так я готов, моя красавица!

Он легко подхватил ее на руки и понес на широкое ложе,

устланное роскошными тканями, легким, как пух, кхитайским шелком,

и полупрозоачным бритунским полотном, и гиперборейскими мехами.

И там, задыхаясь и кусая губы, она многократно повторила ему свое

"люблю" - в последний раз уже перед рассветом, в изнеможении,

прикрывая потяжелевшие веки. В последний раз пробормотала она

"люблю" и уснула - с улыбкой на устах, легко и крепко, впервые

за многие ночи.


* * *


А Конан лежал без сна. Теперь, когда Зенобия неслышно

дышала возле него в сладком забытьи, темные брови короля сомкнулись,

губы сжались, морщины изрезали низкий широкий лоб. Если бы Зенобия

могла видеть сейчас своего супруга, от нее не ускользнул бы след

тревоги на его суровом лице.

Он думал о своих армиях, о Просперо и графе Пуантенском,

ожидавших только приказа, чтоб обрушиться на Зингару и Офир; он

думал о том, как будет штурмовать Ианту и богатые прибрежные города,

как захватит крепости и корабли, как поведет своих солдат на равнины

Шема и дальше, к полноводному мрачному Стиксу; он мысленно высчитывал

дни, которые понадобятся флоту, чтоб пройти от Кордавы и Мессантии

к Асгалуну. Еще он думал об утренней аудиенции, о послах и о своем

волшебном камне.

Сердце Аримана! Великая мощь, великая сила и великая забота!

Береги его, говорил Хадрат; береги его, вторила королева... А как

сберечь? Чары, замки и охрана - на что еще способен человек, даже

обладающий королевской властью? Разве призвать того демона, что три

тысячи лет стерег сияющий шар? Но для этого надо опять же обратиться

к помощи мага... такого, как Хадрат, как старый Пелиас или этот

подозрительный кхитаец...

Заботы, заботы! Конан скривился, заворочался с бока на бок.

Все же в королевском ремесле есть свои недостатки... Разве думал

он раньше о великих походах и завоеваниях, о многотысячном войске,

о процветании державы и сохранении ее сокровищ? Все было просто,

проще некуда... Хоть порой не имел он ни еды, ни питья, хоть ночевал

полжизни под открытым небом, зато делал что хотел!

Король негромко рыкнул с досады, так ясно вспомнились ему

былые дни, но вдруг во сне вздохнула рядом Зенобия, и он замер.

Нет, всему свое время! И нечего сожалеть о прошлом!

Внезапно острый слух киммерийца уловил какое-то тихое,

едва слышное шуршание. Он приподнялся на локте, стараясь не разбудить

Зенобию, осмотрел опочивальню, залитую мягким неярким светом раннего

утра, потом взгляд его остановился на двери.

Дверь! Так и есть! Кто-то топчется за порогом, не решаясь

вытащить короля из супружеской постели!

Конан спустил босые ноги на пол, покрытый пушистым туранским

ковром, набросил тунику, встал и, осторожно ступая, направился к

двери.

- Паллантид? Ты, старый пес?

Командир Черных Драконов переминался с ноги на ногу и

страдальчески морщился. Он был уроженцем Гиркании, наемником,

прослужившим аквилонским королям не один десяток лет, и лицо имел

смуглое, властное, с резкими чертами и орлиным носом. Но сейчас щеки

его покрылись бледностью, нос заострился, а густые брови беспомощно

свисали над темными помутневшими глазами.

- Что с тобой? - буркнул Конан. - Что случилось?

- Заклинание... охранное заклинание... Проклятье! Стукнуло,

как секирой по башке!

Мгновенно сообразив, в чем дело, Конан бросился к постели,

бесшумно натянул сапоги, схватил меч с перевязью и вновь выскочил

в коридор.

- Кто там? - спросил он.

- Альбан, Пирим и с ними два десятка гвардейцев... Внутрь

не входили, мой господин, но оттуда мышь не проскользнет.

- А что с охранниками? с Теми, кто стоял на страже?

- Лежат у стены, спят. Но живы! Вроде живы...

- Ненадолго. Шкуру спущу! - рявкнул король.

- Твоя воля. Но не так уж они и виноваты.

Паллантид, сморщившись, принялся на ходу растирать виски

и темя. Капитан Черных Драконов, отборной королевской гвардии,

охранял весь огромный дворец, и ему же подчинялась городская стража.

Должность Паллантида была хлопотливой; он отвечал не только за порядок

в стенах Тарантии, не только за жизнь королевы и наследника, но и

за некие особые дела. К примеру, люди его стерегли тронный зал, где

хранилась государственная печать и королевские регалии, архив с

секретными указами и грамотами, что подтверждали права нобилей на

земли и замки, помещения арсенала, дворцового зверинца и, разумеется,

сокровищницу. Дверь ее была зачарована, но не смертоносными заклятьями,

которые пришлось бы снимать и восстанавливать после каждого посещения;

просто у Паллантида стреляло в голове, едва чужая нога касалась

запретного порога. Но стреляло здорово, так как Хадрат, жрец Асуры,

особой снисходительностью не отличался.

Король и его начальник стражи миновали коридор и лестницу,

торопливо прошли через галереи и залы нижнего этажа и спустились

вниз по широким гранитным ступеням. Теперь перед ними было просторное

квадратное помещение, куда Конан приводил сына четыре дня назад;

здесь, у обитой железом двери с тяжелыми замками, стояли гвардейцы,

оберегая самое ценное из сокровищ Аквилонии.

И сейчас тут находились солдаты в высоких гребнистых шлемах

- целых два десятка, под командой Пирима и Альбана. Но те, кому

полагалось стеречь заветную дверь, валялись у стены подобно недвижимым

и блестящим металлическим статуям, небрежно сброшенным с пьедесталов.

Шлемы с них уже успели снять, и взгляду короля предстали бледные

лица, бескровные губы и закаченные под лоб глаза.

Ноздри Конана затрепетали; он сильно втянул воздух и буркнул:

- Черный лотос, клянусь Кромом! Если эти парни не проснутся

через день или два, можно раскладывать погребальный костер!

Пыльца черного лотоса была страшным средством; в небольших

количествах она погружала в кошмарные сны, но тот, кто надышался

ею в изрядной дозе, уходил на Серые Равнины, оставаясь в полном

беспамятстве. Противоядия от нее не существовало - даже у стигийских

жрецов, нередко использовавших это снадобье.

Подскочил Пирим, начальник шестого десятка Черных Драконов,

низкорослый широкогрудый воин лет сорока, со связкой ключей в

руках.

- Пахло еще сильнее, повелитель. Я велел разогнать тут

воздух плащами. Парней мы сейчас вынесем... может, очухаются...

Конан кивнул и принялся хмуро разглядывать замки, свисавшие

с окованных железом створок. Замков, собственно, не было - одни

ржавые обломки да рыжая пыль под ними на полу. Воистину, что

сотворено людьми, люди же могут и сокрушить!

Он отстранил Пирима с его бесполезными ключами и пробормотал:

- Хотелось бы мне знать, каким проклятым зельем плеснули на

запоры! Они выглядят так, словно дождь поливал их три сотни лет!

Паллантид, морщась и по-прежнему растирая висок, склонился

над плечом короля.

- Магия, мой господин?

- Стигийская магия! Запах лотоса и проржавевшие замки... -

Конан покачал головой и нахмурился; дурные предчувствия томили его.

- Возьми факел! - приказал он Паллантиду, потом подозвал Пирима:

- Уснувших стражей отсюда убрать, а своих людей расставь не только

в зале, но и на лестнице, и в коридоре. Вели, чтоб не болтали - ни

слова никому, даже королеве! И чтоб не лезли к двери!

Слух о том, что кто-то сумел проникнуть в сокровищницу,

полагалось пресечь немедля. Впрочем, среди Черных Драконов не было

болтунов; хоть не всем им Митра даровал светлый разум, повиноваться

и держать рот на замке гвардейцы умели.

Толкнув дверь, Конан первым вошел в темное помещение; за ним,

с факелом в одной руке и длинным мечом в другой, проскользнул Паллантид.

Они двинулись по проходу меж громоздившихся до потолка сундуков и

ларцов. Паллантид, раскачивая факел, поджигал фитили ламп, висевших

на стенах, вокруг метались тени, и трепетный огонь высвечивал то

обитую бронзой крышку, то переливы перламутра на боках драгоценной

шкатулки, то своды высокого потолка.

Из-за этих теней король сначала ничего не увидел, но,

приглядевшись, уверился, что в дальнем углу, около ниши с черным

пьедесталом, из-за огромного, почти в человеческий рост сундука,

торчат чьи-то острые колени. Подойдя ближе, он с облегчением заметил,

что рубиновый шар находится на своем обычном месте; значит, чужие

руки не коснулись талисмана. Затем Конан уставился на скрюченную

фигуру в роскошном одеянии, перепачканном копотью и воском, а также

на валявшиеся рядом свечу, раскрытую шкатулку и высыпанные из нее

самоцветы. Свеча и шкатулка лежала спокойно, а человек прикрывал

голову тонкими руками и жалобно поскуливал.

- Лайональ! Лайональ, койфитская крыса! - воскликнул король,

наклонился и так хлопнул посла по плечу, что тот чуть не проткнул

носом сундук. - Вот так встреча! Ты, видать, заблудился? Дворец

мой велик, целый лабиринт, а глаза у тебя слабые, а?

- Да! - посол поднял на Конана полный ужаса взгляд, с явной

надеждой принимая его версию. - Я... я шел... шел по надобности...

И вдруг оказался здесь, повелитель! Случайно, клянусь! О, владыка,

как я счастлив, что ты освободил меня!

- Освободил? Ну уж нет, - в голосе короля послышались угрожающие

нотки. - Кром, ты что же думаешь, крыса? Ты думаешь, что в Аквилонии

одни дураки, как в твоем Кофе, у проклятого Страбонуса? Ну, я отошлю

ему твою голову, может, станет поумнее!

Паллантид поднял меч, и сир Лайональ поспешно пискнул:

- Я все расскажу, все, о могучий и блистательный! - Он

судорожно сглотнул и зачастил: - Видишь ли, государь, есть у моей

супруги одно простенькое ожерелье из алмазов... Совсем простенькое,

из сорока вендийских камней, но самое любимое! Она так любит его,

так любит! И вдруг... о, вдруг!.. - койфит прикрыл физиономию ладонью,

сквозь пальцы поглядывая на короля, и утробно замычал - похоже, в

знак непреходящих страданий своей супруги. Конан отреагировал на это

чувствительным пинком, и сир Лайональ, мгновенно справившись с печалью,

продолжал: - В одно прекрасное утро... О, конечно, для нас оно было

вовсе не прекрасным... В одно проклятое утро хищный ворон пал с небес

на мою супругу и клюнул нитку алмазов! Они рассыпались! Рассыпались,

государь! Мы начали собирать камни, и при этом так стенали, так

стенали... Особенно Джеммальдина, моя супруга! Увы! Один алмаз так

и не нашелся! И вот я решил... решил...

- Ты решил, что моя сокровищница - ювелирная лавка! - прорычал

король. Лайональ повалился ему в ноги, стукаясь лбом об пол - точь в

точь, как Минь Сао, кхитайский посол. Но речи кхитайца - по крайней

мере, те, что доводилось слышать Конану, - были разумны, а это койфитское

отродье несло всякую чушь. Конан снова пнул его ногой в тяжелом сапоге

и склонился над Лайоналем, всматриваясь в его потное лицо. - Ну, и

какой же камень ты хотел взять? Говори, ублюдок!

- Од-дин... т-только од-дин кам-меш-шек... - заикаясь,

пробормотал койфит.

- Вот этот? - указал Конан на тускло поблескивавшее в

полумраке Сердце Аримана.

- Во-он т-тот, - кивнул посол на раскрытую шкатулку и

рассыпанные по полу самоцветы.

- Врешь! - мощной рукой король ухватил койфита за шиворот.

- Ну-ка, покажи, что у тебя здесь!

Он с легкостью приподнял сира Лайонеля и вытащил из-под его

тощего зада сверток. Затем, отбросив койфитского посла под ноги

Паллантиду, Конан развернул синюю шелковую ткань.

И содрогнулся!

На широкой его ладони лежал превосходный рубин, самый что

ни на есть настоящий - это киммерийцу было ясно с первого взгляда.

И с первого же взгляда он понял, что рубин сей - точная копия его

талисмана. Все совпадало, все, до мельчайшей подробности и грани!

Словно перед глазами мастера, вырезавшего этот багровый шар, сияло

истинное Сердце бога, великое сокровище Аквилонии!

Все мысли разом вылетели у Конана из головы. Он собирался

о многом порасспросить койфита, и прежде всего - о черном лотосе

и сломанных замках; он был уверен, что и без помощи Хриса, палача,

добьется нужных ответов - ведь рядом стоял Паллантид с факелом и

мечом. Огонь и сталь выжмут из этого койфитского отродья правду!

Истину, а не дурацкие сказки об ожерелье Джеммальдины, его супруги!

Но сейчас он позабыл и о лотосе, и о проржавевших запорах, и

о глупых историях сира Лайоналя; он глядел на камень, на подделанный

амулет, и гнев огненной тучей вздымался в груди, а лицо наливалось

кровью. Паллантид, не выпуская из рук клинка и факела, отступил на

шаг - видно решил, что король выхватит сейчас меч и располосует

койфита от плеча до бедра. Но Конан лишь швырнул подделку в сторону

и обеими руками вцепился в ворот посла.

- Говори! - заревел он, побагровев от ярости. - Говори, пес!

Кто делал твою игрушку?

- Скажу! Я все скажу, грозный и славный! - завизжал Лайональ.

- Скажу, скажу! Только отпусти меня!

Конан снова приподнял койфита, прижав его спиной к сундуку.

- Ну? Кто делал, крыса?

- Один м-мастер... м-мастер... Я н-не з-знаю, кто он...

- Не знаешь? - с угрозой повторил король.

- Ег-го зовут Ф-фарнан... Я н-не з-знаю, где он живет...

Конан кивнул Паллантиду на факел, и волосы койфита затрещали

в огне. Он дико взвыл и дернулся, но король держал крепко.

- Ну, шакал? Где живет твой мастер?

- Возле храма Митры... На улице Божественного Ока...

- Я о нем слышал, - вдруг отозвался молчавший до сих пор

Паллантид. - Отличный мастер, говорят. И честный!

- Отличный и честный... - пробормотал король продолжая

сжимать железными пальцами горло койфита. - Куда не глянь, повсюду

одни отличные да честные парни... Откуда только берутся предатели?

- Он посмотрел на бледное лицо пленника и поинтересовался: -

Напомни-ка мне, Паллантид, какая казнь у нас положена изменникам?

- Ослепление, - быстро ответил командир Драконов. - Но думаю,

Фарнану стоит явить милость. Все-таки он - один из лучших мастеров

в Тарантии... Посидит немного в темнице, поймет свою вину и все

расскажет.

- А с этим что делать? - Конан тряхнул койфита, стукнув

его затылком о сундук.

- А с этим поступить по закону, государь. Отдать Хрису для

дознания и выколоть глаза на площади у Железной Башни.

Сир Лайональ взвыл от ужаса; капли пота катились по его

бледной физиономии, походившей, как никогда прежде, на морду

загнанной в капкан крысы. Не слушая бормотания койфита, король

подтолкнул его к Паллантиду.

- Сунуть в темницу, да похолоднее! Я с ним еще поговорю...

потолкую раньше мастера Хриса... А Фарнана найти, и ко мне!

Побыстрей! Пошли за ним Альбана да предупреди, чтоб никто рта не

раскрывал!

Паллантид почтительно поклонился.

- На то они и Драконы, мой господин. Рот раскрывают, чтобы

кусать, а не болтать.

Он сунул меч в ножны, ухватил помертвевшего сира Лайоналя за

пышный кружевной воротник и потащил к дверям. Койфит дрыгал ногами,

и тощий зад, обтянутый пунцовым бархатом штанов, тоже делал его

похожил на крысу - лишь хвоста не хватало. Конан задумчиво поглядел

ему вслед, наклонился, поднял рубиновый шар, изделие мастера Фарнана,

завернул его в клочок синего шелка и спрятал за пояс. Потом он

приблизился к пьедесталу из черного мрамора и некоторое время

созерцал свой талисман.

Сокровищница была пуста, лампы горели ровно в недвижном

воздухе, и тени больше не метались по сундукам, шкатулкам, стенам

и потолку. Сердце Аримана тускло поблескивало, отражая свет, и

казалось таким же багрово-красным, холодным и равнодушным, как

всегда. Но что-то насторожило короля; ему почудилось, что затаенный

огонек, сверкавший где-то в глубинах талисмана, исчез.

В самом деле потух? Или то была лишь игра воображения?

Он осторожно протянул руку и коснулся граненой поверхности,

ожидая, что шар ответит ему, вспыхнет сейчас ярким огнем, испустит

фонтан алого бесплотного пламени, загорится подобно небесной звезде...

Но камень остался мертвым и тусклым. Он не желал признавать

своего повелителя.


* * *


Конан сидел в приемном покое, в кресле с точеными львиными

лапами, и мрачно разглядывал два рубиновых шара. Они были совсем

одинаковыми и различались лишь тем, что первый лежал на куске

синего шелка, а второй покоился в шкатулке, прихваченной королем

из сокровищницы. В ярком свете дня оба рубина уже не выглядели

темными; они искрились и сверкали алыми искрами, но благородное

их сияние казалось блеклым и жалким, не похожим на живой огонь

истинного талисмана. Тлеющие угли в сравнении с буйным пламенем

костра!

Мрачные думы одолевали аквилонского владыку. Теперь Конан

окончательно уверился, что талисман похитили - украли в один

из четырех дней, прошедших с того утра, когда он водил сына в

сокровищницу. Значит, недаром беспокойство и тревога томили его!

И не зря волновалась Зенобия! Что он скажет ей? И что скажет

народу Тарантии и своим солдатам, ожидающим на границе?..

Ничего; пока что - ничего. Пропажа камня должна остаться

в тайне; во всяком случае, королевские глашатаи не должны трубить

о ней на всех площадях и перекрестках. Быть может, камень удастся

найти - и найти быстро; тогда слухи и волнения ни к чему. Но если

поиски затянутся...

Мысли были невеселыми, но сам Конан оставался спокоен.

Жизнь его была пестрой, как узор полированной яшмы; полоска - темная,

полоска - светлая, там - яркое пятно, тут - клочок мрака. Случалось,

он крал, случалось, крали у него; однако, рано или поздно, он возвращал

похищенное или снимал голову с похитителя. В нынешней проблеме не

имелось ничего нового и осложняли ее лишь два обстоятельства:

во-первых, пропажу надо было сыскать поскорей, так как он намеревался

отправиться к войскам через половину луны; во-вторых, он был королем,

а не бездомным бродягой, и не мог самолично рыскать по городу и

своему дворцу в поисках утерянного талисмана.

По зрелом размышлении Конан решил, что в дело придется

посвятить как минимум двух человек - Зенобию и Паллантида. Королеве

он доверял всецело и надеялся, что она даст мудрый совет; что же

касается начальника дворцовой стражи, то без него Конан не мог

обойтись. Паллантид был его руками и глазами; к тому же, капитан

и так многое знал.

Теперь стоило призадуматься над тем, какие отдать распоряжения

Паллантиду, но к этому вопросу король собирался вернуться после

беседы с ювелиром и нанявшим его койфитом. Безусловно, сир Лайональ,

болтливый придурок, не крал камня - собирался, но не успел; кто-то

более хитроумный обошел койфитского шакала, подставил его под

королевкий гнев и подозрение. Кто? Вероятно, человек, снабдивший

крысу Лайоналя лотосовым порошком и снадобьем, от коего замки в

одночасье осыпались ржавчиной... Не из простых мерзавцев! Либо

опытнейший местный вор, либо мастер из числа заморанских грабителей,

либо маг, адепт Черного Круга... О последней возможности Конан

думал с содроганием и яростью; он предпочел бы иметь дело со

всеми шадизарскими искусниками, *) но не с магией и колдовством.

В дверях приемного покоя появилась приземистая фигура

Альбана - в панцире, украшенном львиной головой, но без шлема. Он

топтался в замешательстве, не решаясь нарушить размышления владыки.

- Государь... Смею ли я...

- Смеешь, - буркнул Конан, окинув воина хмурым взглядом.

- Ну, выкладывай! Что там у тебя?

- Фарнан, мой повелитель.

- Фарнан? Так чего ты ждешь? Тащи его сюда!

- Твоя воля, владыка! - Альбан поклонился и ринулся из зала.

- Стой!

Десятник замер, раскрыв рот и выжидательно уставившись на

короля.

- Этого, сира Лайоналя, тоже волоки... И пусть придет

Паллантид!

- Слушаюсь, мой государь! - и десятник с грохотом выскочил

за дверь.

Конан посмотрел ему вслед и покачал головой. Изящными

манерами Альбан не отличался, зато был верен, крепок и силен.

В прежние времена, в эпоху правления Вилера и Немедидеса, королевскую

гвардию набирали сплошь из сыновей благородных аквилонских родов,

опытных в обращении с оружием, но временами склонных к самовольству

и даже прямому мятежу. Конан этот обычай изменил, как и многое другое,

и теперь среди Черных Драконов и их старшин были преимущественно люди

простого звания, тарантийцы, шамарцы и гандерландцы, воины искусные

и верные. Если и попадался кто из рыцарского сословия, так непременно

пуантенец; они славились преданностью, и за каждого такого бойца

ручался граф Троцеро.

Но Альбан был из простых. Хороший парень этот десятник,

размышлял Конан, верный и честный, но порой на него нападало что-то

непонятное, вроде столбняка, и тогда Альбан замирал, выпучив глаза

и приоткрыв рот, и только помахав перед его лицом рукой можно было

вывести беднягу из такого состояния. В юности он лицедействовал -

выступал на площадях с балаганом, изображая глупых мужей или

неудачливых любовников, но потом собратья по ремеслу выгнали его:

нередко посреди представления он словно обращался в камень, и

партнерам приходилось отвлекать внимание публики, кривляясь, прыгая

и подталкивая приятеля, чтоб привести его в себя. Вероятно, солдатское

ремесло больше подходило Альбану; изгнанный с подмостков, он прослужил

в армии лет десять и в битвах в столбняк не впадал.

Король не сожалел, что этот ветеран очутился среди гвардейцев;

на него можно было положиться, да и подчиненные ему тарантийцы

уважали своего десятника, хотя и посмеивались над его странностями

- конечно, втайне; сам Альбан, обладавший немалой силой, любого

согнул бы за насмешки в бараний рог.

Со вздохом спрятав в шкатулку оба рубина, Конан поставил

ее затем на пол, под ноги. Тут, в приемном покое, обставленном, как

и оружейная, по его вкусу, не было ничего лишнего: несколько жестких

сидений у стен, большой камин да помост, на котором стояло его кресло.

Тронный зал, убранный куда роскошнее, Конан не любил и появлялся

там только в случае крайней необходимости. От прежних правителей

там осталось изысканное великолепие - окна с синим, красным и

зеленым стеклом, мозаичные панно на стенах, изображавшие охоты и

пиры, сражения и коронации, богатая мебель, резные, покрытые золотом

двери и мягкие толстые ковры с диковинными узорами. Вдоль стен

тронного зала тянулись три ряда масляных ламп и свеч в прекрасных

бронзовых подсвечниках, и каждый ряд выступал чуть дальше предыдущего,

образуя как бы ступеньки. А под ними висели знамена и гербы с золотыми

львами, щиты со знаками благородных родов, драгоценные парчовые завесы

и пергаменты, на коих искусные писцы увековечили важнейшие из королевских

указов. Слишком пышно все это выглядело, слишком торжественно! Вдобавок

прежние аквилонские владыки комфорта не чурались, и сиденье трона -

огромного кресла, отделанного золотом, - сплошь устилали мягчайшие

пуховые подушки. Конан утопал в них, ругая про себя изнеженные королевские

задницы, но, увы, заменить не мог. В некоторых вопросах его аквилонцы

отличались необоримым консерватизмом; они не просто уважали, но почти

боготворили все атрибуты королевской власти - в том числе, и эти

проклятые подушки.

Альбан вернулся так быстро, словно не шагом шел, а мчался

в своих тяжелых доспехах по длинным коридорам дворца. Он влетел

в зал, почтительно поклонился и выкрикнул:

- Ювелир Фарнан, мой король!

Конан кивнул.

Два охранника ввели в зал невысокого хрупкого человечка лет

тридцати с красивым бледным лицом. Его прямые русые волосы спадали

на плечи, щуплые, как у ребенка; о тарантийском происхождении говорил

большой, но благородной формы нос; длинные пальцы с ухоженными ногтями

нервно теребили пояс, отделанный бронзовыми бляшками. Туника на нем

была чистой, однако не новой; видно, мастер был небогат.

Вслед за ювелиром в приемный покой вступил Паллантид, быстро

подошел к королевскому креслу, склонился к уху Конана и негромко

произнес:

- Все сделано, повелитель. Люди предупреждены и будут

молчать, ювелир перед тобой, а койфитскую крысу сейчас приведут.

И верно, Альбан выкрикнул:

- Сир Лайональ, посланец Кофа!

- Бывший посланец, - уточнил король, грозно поглядывая на

на перепуганного койфита. Стражи швырнули его на пол, и теперь он,

вывернув шею, с ужасом взирал на короля.

Конан взмахнул рукой, приказывая гвардейцам удалиться, и

обратил взор на ювелира. Фарнан стоял с потерянным видом, но стоило

королю взглянуть на него, как ювелир охнул, упал на колени и низко

склонил голову.

Подождав несколько мгновений и видя, что тот не собирается

подниматься и говорить, Конан фыркнул, выбрался из кресла и, ухватив

Фарнана за ворот, отволок к стоявшим у стены табуретам. Паллантид,

как верный пес, негромким рыком подогнал туда же койфита, сам же

встал за спиной короля.

Фарнан, направляемый королевской рукой, робко присел на край

сиденья, крепко вцепившись в него побелевшими пальцами. Сир Лайональ

остался на полу; Конан нависал над койфитом словно скала над

гнилым древесным стволом.

- Хочу послушать тебя, Фарнан, - буркнул король, чувствуя,

как волна гнева вновь начинает подниматься в груди. Разумеется, ему

было ясно, что ювелир не от безделья сотворил копию талисмана, что

были тому поводы и причины; однако он едва сдерживался, чтоб не

схватить обоих преступников и не столкнуть их лбами. Лишь несчастный

вид Фарнана, тусклые его глаза да дрожащие губы охладили киммерийца.

Он передернул плечами, словно освобождаясь от наваждения, и рыкнул:

- Говори! Говори, зачем подделал талисман! Кто подбил тебя

на святотатство! А потом - потом! - я послушаю нашего дорогого

гостя!

Ювелир побледнел и задрожал, а сир Лайональ скорчился на полу,

будто громовой голос Конана предвещал лавину, готовую похоронить

сей трухлявый ствол под градом камней. Но взгляд, который он бросил

на несчастного Фарнана, был полон злобы и надменного презрения.

- Государь, мне нечего скрывать, и вину свою я знаю, -

пробормотал ювелир, еще больше бледнея. - У меня есть сын, единственное

дитя, свет очей моих, радость жизни моей, дар пресветлого Митры...

Хороший мальчик, добрый и трудолюбивый... он с пяти лет помогает мне,

а сейчас ему десять, но без него я как без рук... и без сердца...

- Сын? При чем тут твой сын? - брезгливо сморщив нос, выдавил

посол. - Вот моя супруга, благочестивая Джеммальдина...

- Я сказал, что с тобой потолкую потом! - оборвал его Конан,

кивая ювелиру.

- Господин отлично знает, при чем тут мой сын, - исподлобья

посмотрев на сира Лайоналя, промолвил Фарнан. - Прошу, мой владыка,

выслушай меня и накажи, но вели ему не перебивать.

Король кивнул Паллантиду, и тот, поставив ногу в сапоге на

шею койфита, придавил его к полу лицом. Сир Лайональ захрипел.

- Полегче, Паллантид, - сказал Конан и нетерпеливо махнул рукой.

- Продолжай, ювелир!

- Полторы луны назад мой сын заболел, повелитель. Что это за

болезнь, никому из лекарей было неведомо, но мальчик чах день ото

дня. Он почти перестал говорить, ничего не ел, только пил и кашлял.

Я созвал лучших целителей Тарантии, я заплатил им большие деньги -

никто не помог. Они не смогли даже определить болезнь! Тогда я

обратился к знахарям, чернокнижникам и колдунам, но и те только

брали с меня плату да качали головами... О, Митра, светозарный!

Я истратил все свое состояние, я взял в долг у ростовщика! На

что мне деньги, если сын умрет? - так я думал... И вскоре деньги

кончились, но дитю моему лучше не стало. Тогда ко мне пришел этот

господин... Он был ласков со мной, так ласков и так участлив...

Он сказал, что вылечить моего сына может только Сердце Аримана...

О, я знаю, как могуч этот талисман! И господин обещал принести

мне сокровище, если я изготовлю подделку - из камня, который он

дал мне... Принести только на время, клянусь Митрой! И я соблазнился,

повелитель... Жизнь моего мальчика...

По лицу ювелира текли слезы, и рассказ его, как уверился

Конан, был правдив - не то что история про благочестивую Джеммальдину

и ворона, любителя брильянтов. К тому же все сказанное Фарнаном было

нетрудно проверить, и вряд ли он стал бы лгать перед своим государем.

Сыну его было десять, а принцу Конну - семь, и король понимал, что

такое страх за жизнь единственного отпрыска. А потому, хлопнув Фарнана

по спине, он произнес:

- Дважды в год я выношу талисман к народу, чтоб он врачевал

моих подданых и даровал им здоровье и крепость тела. И не было случая,

чтоб достойный исцеления не исцелился! Разве ты не мог подождать,

ювелир? До дня осеннего солнцестояния?

Фарнан опустил глаза.

- Мой сын совсем плох, государь, и не протянет так долго...

И потом... потом... Говорят, что ты вскоре отправишься на войну и

заберешь камень с собой...

Король хмыкнул, не подтверждая и не опровергая эти слова.

Сейчас его интересовало другое.

- Ты огранил рубин койфита так, что даже я не способен по

виду отличить его от талисмана, - произнес он. - Скажи, как тебе

это удалось?

Слезы текли по щекам Фарнана, но в глазах сверкнула гордость.

- Я - мастер, - тихо прошептал он. - Я - мастер из мастеров!

Четырежды я видел камень в твоих руках, мой властелин... Этого

достаточно.

Ярость Конана внезапно улеглась. Сидевший перед ним человек

был виноват, но вину свою знал, в содеянном раскаивался и пощады не

просил. Он ее и не получит, решил король. Всякий проступок достоин

наказания, а этот, граничивший с изменой и святотатством - тем более.

Отступив на шаг, Конан окинул ювелира суровым взглядом и

произнес:

- Ты рассказал правду, Фарнан, и я не стану тебя ни судить,

ни наказывать, не стану выкалывать глаза и отрубать руки. Пусть

тебя судьей тебе станет бог! Через половину луны ты придешь в мой

дворец, Фарнан. Если сын твой будет жив еще к тому времени, ты придешь

с ним, и мы испытаем целительную силу камня. Если нет... Если нет,

считай, что тебя покарали боги, Митра и Ариман! - Он резко выдохнул

и закончил: - Таков мой приговор! Иди!

- Ты справедлив и милостив, владыка... Благодарю тебя.

Поднявшись с табурета, ювелир склонил голову, затем, шаркая,

поплелся к дверям. Плечи его поникли, и казалось, что он тащит

некий невидимый, но неподъемный груз; туника над худыми лопатками

потемнела от пота.

- Лучше бы ты его ослепил, - вдруг произнес Паллантид,

провожая Фарнана взглядом. - Или снял с него голову, мой повелитель.

Можно сделать и то, и другое, исцелив сперва его сына. Я думаю, он

бы не возражал.

Конан скосил глаз на посла, придавленного паллантидовым

сапогом, и склонился к уху своего начальника стражи. Тот был высок,

но даже рядом с ним король выглядел настоящим гигантом, так что

наклониться ему пришлось пониже. Чуть шевеля губами, Конан прошептал:

- Клянусь Кромом, сейчас я никого не могу исцелить. Камень,

что был в сокровищнице - тоже подделка.

Паллантид вздрогнул, смуглое лицо его потемнело от прилившей

крови.

- Укра... - начал он, но король зажал ему рот огромной

ладонью, продолжая нашептывать в ухо:

- Украли! Да, украли - может, нынешней ночью, а может,

четырьмя днями раньше. Этого я не ведаю! Но знаю другое: мы должны

вернуть талисман за половину луны. До моего отъезда к войску!

- Однако чары, охранные чары... - Паллантид машинально

коснулся виска. - Я бы почувствовал, если б в подземелье вошел

кто-то чужой... Как сегодня утром...

- Нергал с ними, с чарами! Чары можно наложить, а можно и

снять! Но сделал это не койфитский слизняк, - Конан бросил взгляд

на сира Лайоналя, по-прежнему распростертого на полу. - Его опередили!

Не знаю, кто... один из послов, нанятый грабитель или маг, кто угодно...

Камня, однако, нет!

Теперь щеки Паллантида побледнели и запали, а гордый орлиный

нос уныло свесился над сухими узкими губами. Выглядел он сейчас

немногим лучше, чем утром, когда охранное заклятье Хадрата перетряхнуло

ему мозги, устроив в голове колокольный звон. Причина этой внезапной

трансформации Конану была ясна: за сохранность талисмана Паллантид

отвечал жизнью.

- Я виноват... - пробормотал он. - Виноват, государь! Моя

голова...

- Твоя голова мне еще пригодится, - буркнул Конан. - А теперь

давай-ка допросим этого койфитского шакала.

Паллантид, наклонившись, вздернул сира Лайоналя вверх.

Недолгое пребывание в темнице явно пошло койфиту на пользу: выглядел

он устрашенным и, видимо, уже не собирался потчевать короля байками

о вороне и ожерелье своей супруги. Его пышный кружевной воротник

был разодран, щегольская туника покрылась пылью, а на спине, у шеи,

отпечался след паллантидова сапога.

Оглядев койфитского посла с ног до головы, Конан сказал:

- К тебе, крыса, у меня только один вопрос. Не о ювелире

и не о том, для чего ты забрался в мою сокровищницу; это я и так

знаю. Скажи-ка мне, где ты раздобыл порошок черного лотоса и зелье,

превратившее замки в ржавую пыль? Только подумай, подумай хорошенько...

Я не поверю, что все это тебе принес ворон, в обмен на камешек из

ожерелья твоей супруги. Попробуешь соврать, потеряешь голову.

Дрожь ужаса сотрясла щуплое тело Лайоналя.

- Черный колдун... - пробормотал он, - черный колдун,

стигиец, дал мне порошок и зелье... Пощади, владыка! Пощади,

милосердный! Я не лгу!

- Теперь, я думаю, не лжешь. Выходит, все, что нужно, ты

получил от стигийца... Даром?

- Даром, повелитель! Он только хотел... хотел... чтоб ты

лишился талисмана... Он обещал помочь мне отвезти камень в Коф,

к моему господину Страбонусу...

- Не уверен, что ты добрался бы туда, глупец! - рявкнул

Конан. - Ну, ладно... Как, ты говоришь, звали того колдуна?

- Нох-Хор, - пробормотал койфит. - Нох-Хор, владыка. И видом

походил он на жреца Сета...

- Где ты с ним встречался?

- У торговых рядов на главном базаре и на окраине Тарантии,

за городскими воротами, вблизи Южного тракта... Он приходил сам... не

знаю, где он прячется... Клянусь! Тощий, высокий, грязный, в черной

хламиде... Страшный!

Конан переглянулся с Паллантидом. В приемном покое вдруг

то ли повеяло ледяным дыханием ванахеймских равнин, то ли пахнуло

жаром стигийских песков, и свет, изливавшийся в широкие окна,

будто померк; оба, и король, и его военачальник, ощутили знобящее

прикосновение ужаса. За спиной сира Лайонала, глупца и болтуна,

внезапно возникла фигура в черном - призрак далекой Стигии, смутный,

но полный угрозы, предвещающий опасности и беды.

Король опомнился первым. Повернувшись к двери, он кликнул

Альбана, велел отправить бывшего койфитского посла в подземелья

Железной Башни и, когда воины вытащили подвывающего от страха сира

Лайоналя за порог, сказал:

- Ищи стигийца, Паллантид! Ищи и тех, кого он мог подкупить,

соблазнить или запугать. Печень Крома! Я думаю, любой из посланников

может стать его орудием... или уже стал...

- Надо обыскать их покои, - задумчиво произнес Паллантид. -

Мы скажем, что койфитский шакал покушался на твою особу, пытался

отравить тебя по наущению жрецов Сета. И еще скажем, что он запрятал

отраву во дворце - быть может, в комнатах остальных послов.

- Хорошо, обыскивай. Но это половина дела! Нужно проверить

весь темный люд в Тарантии, воров и грабителей, знахарей и колдунов,

что таскаются по базарам. Вдруг они слышали о стигийце или о том,

что кто-то покушается на королевскую сокровищницу...

- Может, какой-нибудь чернокнижник сумеет разыскать камень,

- заметил Паллантид. - Не все же они жулики!

- Не все, - согласился Конан, - но большинство. Собери

их! Завтра! Только не во дворце, а в сараях за конюшней - в том, что

ближе к зверинцу. Я с ними поговорю. Гвардейцев поставь вокруг человек

пятьдесят, и сам будь со мной. И мастера Хриса приведи. С плетью и

веревкой!

Капитан Черных Драконов поклонился.

- Все будет исполнено по твоей воле, государь! А что до мастера

Хриса, так всегда ходит с плетью и веревкой.


-------------------------------------------------------------------

*) Шадизар и Аренджун - два крупнейших города Заморы,

прославленных своими искусными ворами и грабителями. В юности Конан

обучался там воровскому ремеслу ( примечание автора ).


## Глава 5. Маги, грабители и послы


Утро следущего дня выдалось на редкость солнечным; око

Митры, поднявшись над широкой долиной Хорота, озарило опочивальню

королевы чудным, каким-то бело-розовым светом. Блестели нити шелковых

занавесей, сочные узоры ковров сливались в одно яркое многоцветное

пятно, серебряные и бронзовые светильники на стенах сверкали яркими

отблесками, а в хрустальных сосудах для омовения свет дробился на

тысячу радужных бликов, подобный тонким клинкам Иранистана или

кинжалам Вендии.

Зенобия открыла глаза, радостно улыбнулась наступающему дню

и повернула черноволосую головку. Улыбка тут же сползла с ее лица -

Конана рядом не было. Неясный страх на мгновение сжал сердце королевы;

она вскочила, сама еще не зная, что будет делать, но вдруг дверь тихо

отворилась.

- Уже встаешь, моя красавица?

Король вошел в опочивальню. На губах его тоже играла улыбка,

не слишком радостная, но тревоги Зенобии вмиг улетучились. Она кинулась

ему навстречу, но, не добежав полшага, замерла и склонила голову набок,

разглядывая супруга.

- Что-то не так? - Конан оглядел свою тунику с золотым львом

на груди, поправил свисавшую с могучей шеи цепь и пожал плечами. -

Кром! Мне кажется, я в полном порядке.

- Ты в полном порядке, - подтвердила королева. - Но о себе

я этого сказать не могу.

- Тебе приснился дурной сон? - король нахмурил брови.

- Хвала Митре, нет! Мне приснился хороший сон. Но... но

я вижу, ты снова обеспокоен. Чем, мой повелитель? Твои заботы

тревожат мое сердце...

Конан отвел глаза.

- Ты видела принца?

- Да. Вчера он показывал мне, как умеет метать копья и

сражаться на мечах... и позавчера тоже... Весь день он не снимает

панцирь, но Эвкад сказал, что это хорошо - чем раньше мальчик

привыкнет к тяжести доспехов, тем лучше.

- Эвкад прав. И доспехи, что ты заказала Конну, достойны

принца Аквилонии. Щит только великоват... под мужскую руку...

- И ты расстроен из-за этого?

- Нет. Разумеется, нет! - Король склонился к ней, и жесткие

темные волосы защекотали щеку Зенобии. - Я знаю, - негромко произнес

он, - что ты, женщина, многое видишь яснее меня. Наверно, боги

одарили душу твою предвидением, и я, не раз убедившись в том, готов

прислушаться к твоему совету. И сейчас мне нужен совет... совет и

твоя помощь.

Зенобия отпрянула, всматриваясь в хмурое лицо короля. Улыбка

его исчезла, лоб изрезали морщины, и он будто бы разом постарел лет

на десять.

- Что случилось, мой супруг? Почему ты спрашивал о Конне?

Почему говорил о его доспехах и щите? Что с нашим мальчиком?

- Ничего... с ним ничего плохого... Если не считать, что

с его наследством непорядок.

- С наследством? О каком наследстве ты говоришь?

- О камне, - пробормотал король сквозь зубы. - О талисмане,

о Сердце бога, хранившем Аквилонию! Недавно ты предупреждала меня...

предупреждала, но был слеп и глух! Мне надо было поставить у

сокровищницы сотню воинов, навесить сто замков и призвать Хадрата

с Пелиасом, чтоб они наложили сто заклятий! Но я не успел...

Камень украли!

Казалось, новость эта не поразила королеву. Словно в раздумье,

она прикрыла шелковистыми ресницами глаза, и тонкие ее пальцы, утешая

и успокаивая, легли на грудь Конана. Они стояли совсем рядом - исполин

в синей бархатной тунике и хрупкая невысокая женщина, едва достававшая

ему до ключицы. И король, глядя в спокойное и прекрасное лицо своей

супруги, творил безмолвную молитву - странное занятие, которое в

прежние годы вызвало бы у него лишь презрительную усмешку. Но теперь,

случалось, он молился и благодарил; молился за свою королеву и

своего сына и благодарил Митру, пославшегоему это счастье. Теперь

ему было с кем разделить тяжкий груз и у кого спросить совета.

- Камень украли, - тихо и печально повторила Зенобия. - Ну,

что ж, все бывает, мой супруг! Я думаю, сотня воинов, и сто замков,

и самые могучие чары не защитили бы его - ведь коварство людское

безмерно! А против коварства есть только одно оружие - хитрость.

Верней, хитроумие... искусство упредить врага и расставить ему

ловушку.

- Поздно ставить ловушки, - сказал Конан. - Талисмана уже

нет! Но о том известно лишь мне, тебе и Паллантиду. Мы будем искать,

однако...

- ...однако, - подхватила королева, - я - всего лишь женщина,

а вы с Паллантидом - воины. Для всякого же дела нужен свой мастер,

ибо умеющий выковать меч и набрать кольчугу не сможет пошить плащ

или огранить самоцвет. Тарантия - город великий и большой, и есть в

нем разные люди, и оружейники, и портные, и ювелиры... Отчего ж не

быть искуснику, помогающему в поисках утерянного?

- Таков твой совет? - произнес король.

- Да! Найди умельца, мастера розыска, и поручи ему это

дело. - Зенобия слабо улыбнулась и погладила темную гриву супруга.

- Не знаю, милый, одарена ли я предчувствием, как ты говоришь, но

сейчас мне кажется, что все будет хорошо. Поищи надежного человека,

и пусть он поможет нам - за деньги или ради чести послужить королю

Аквилонии.

- Я велел Паллантиду собрать всех таких умельцев, что шляются

по тарантийским базарам и ворожат, помогая найти утерянное. Может,

кто из них сгодится?

- Не думаю, - Зенобия покачала черноволосой головкой. - Люди

с базара немногого стоят. Тут нужно другое...

- Маг?

- Возможно, маг, или человек, равный магу в своем искусстве.

Такой, который умеет следить, слушать и размышлять.

Конан потер старый рубец на щеке, след гирканской стрелы.

- Не навестить ли Хадрата? - пробормотал он. - Слушать и

размышлять Хадрат умеет... да и следить тоже...

- Навести, - сказала Зенобия. - Хадрат умен, и однажды

помог тебе. Но я думаю, что дело это - не для мага и не для жреца.

Человек опытный и хитроумный справится с ним лучше.

Кивнув, король направился к двери. Зенобия проводила его

взглядом, потом подошла к окну, посмотрела на солнце, висевшее над

черепичными крышами Тарантии, на ослепительно-яркое небо, обитель

Митры, и сотворила священный знак. Пусть Светозарный хранит ее

короля, ее сына и ее любовь к ним! Все остальное неважно... Все

остальное они сумеют преодолеть - силой оружия, силой разума,

силой чар... Или хитроумия!

Щит, - внезапно подумала она, - щит и в самом деле тяжел

для мальчишеских рук... Но Конану будет в самый раз!


* * *


Казалось, с желтого сморщенного лица кхитайца никогда не

сходит вежливая улыбка. Зато узкие темные глаза под набрякшими

веками смотрели на Паллантида холодно, даже угрюмо, пронизывая его

насквозь. Несмотря на малый рост и хрупкое телосложение кхитаец

был бы опасным противником даже для воина в броне и с мечом - в

этом Паллантид не сомневался. Минь Сао хоть и был в преклонных

годах, являлся мастером кхиу-та, жестокой и подлой борьбы, где

смертельным оружием мог оказаться и свернутый особым образом лист

пергамента, и птичье перо, и нашейная цепь, и просто отточенный до

небывалой остроты ноготь. А ногти у Минь Сао были острыми, очень

острыми!

Конечно, Паллантид не боялся; в прошлом капитану Черных

Драконов случалось встречать врагов и пострашнее. Но что-то в

кхитайце настораживало его, наводило на размышления; он думал,

что натурой своей, изворотливой, коварной и, вероятно, злобной,

кхитайский посланец не уступает черным стигийским магам. Похоже,

Минь Сао никогда и никому не говорил правды, и все его слова, хоть

их и было немного, следовало пропускать мимо ушей и по возможности

отвечать ему так же - вежливо и бессмысленно. Именно эту науку

Паллантид и называл дипломатией и владел ею лучше своего короля.

Король был слишком нетерпеливым и не всегда мог сдержать руку и

спрятать горячий нрав под маской холодного равнодушия.

Что касается самого Паллантида, то он умел разговаривать

и с государями, и с послами, и с высокими вельможами. Он знал,

когда можно пригрозить, когда действовать силой, а когда лучше

соблюсти вежливость. Кхитаец пока что не был уличен в преступных

умыслах, а значит, грозить ему не стоило; вполне хватит просьбы,

подкрепленной повелением короля. И Паллантид, поклонившись и

нацепив ухмылку - безразличную, ничуть не хуже кхитайской, -

произнес:

- Волею владыки моего я обязан осмотреть твои покои,

почтеннейший. Не держи обиды; государь не думает, что сам ты хоть

в чем-либо нарушил наш закон или благопристойность. Но во дворце

обнаружился злоумышленник, покушавшийся на короля и припрятавший

где-то смертельный яд.

- Кто же он, достойный страж нефритового дворца? - ледяным

голосом промолвил Минь Сао.

Паллантид с притворным огорчением развел руками.

- Сир Лайональ, бывший койфитский посол!

- Во имя Яшмовых Небес! - Кхитаец повторил жест Паллантида.

- Какое злодеяние! Но разве ты, верный страж, не сумел дознаться,

где спрятан яд? Этот Лай-О-Наль не выглядит умным и смелым человеком.

Скорей он похож на трусливую крысу!

- Дознание уже ведется, - сказал Паллантид, оглядываясь на

Драконов, нетерпеливо топтавшихся за его спиной. - Но яд такого

свойства, что мы не можем медлить, ожидая, когда злоумышленник

признается.

- Такого свойства? Что ты имеешь в виду, о старший над

стражами?

Паллантид склонился к сморщенному уху кхитайца и прошептал:

- Пыльца черного лотоса, почтеннейший. Представь себе, что

ты, по неведению, коснешься ее... И что будет?

- О! - брови кхитайца взлетели вверх. - Черный лотос! Теперь

я понимаю!

- А раз понимаешь, то позволь, ради собственной безопасности,

заглянуть в твои покои. Жизнь гостей короля драгоценна, и потому мы

должны и обязаны проверить твою комнату - так же, как проверяем все

комнаты во дворце. Считай, что это формальность, простая формальность,

и не откажи в любезности, достопочтенный, присутствовать при осмотре.

Люди мои опытны и все сделают быстро.

- С превеликим удовольствием, - поклонившись, ответил

кхитаец и отступил в сторону. Но от Паллантида не укрылся полыхнувший

в темных узких глазах посла огонек насмешки - искра, что вспыхивала

не раз, пока гвардейцы перетряхивали его добро, осматривали мебель

и стены. Вероятно, Минь Сао не испытывал того удовольствия, о коем

только что поведал! Впрочем, на чувства кхитайца Паллантиду было

наплевать; главное, что тот согласился на обыск без крика и

возражений.

Вещей у кхитайского посла оказалось немного - маленький

сундучок с одеждой и еще один, побольше, в котором находились три

десятка лакированных футляров со свитками, исписанными черными и

красными иероглифами. Имелся среди них и странно пахнувший мешочек

с какими-то засушенными травами, не похожими, разумеется, на черный

лотос; их острый пряный аромат в сон не клонил, а, скорее, просветлял

разум и память. Понюхав эти травы, Паллантид с прежней вежливой

улыбкой пробормотал извинения и распорядился заканчивать осмотр.

Послы обитали в западном крыле огромного королевского дворца;

флигель этот состоял как бы из ряда отдельных одинаковых построек,

соединенных широким коридором с арками и дверьми. В городе, на

постоялых дворах, чужеземным посланцам селиться запрещали, так как,

с одной стороны, за каждым требовался догляд и присмотр, а с другой

охранять и беречь их в дворцовых стенах было неизмеримо легче. Обычно

двери под арками в коридоре оставались закрытыми, и каждый чужеземец

входил и выходил из своих покоев со стороны сада, за которым располагались

конюшни, зверинец и западные дворцовые врата. Но сейчас там стояла

охрана, и у каждой распахнутой двери тоже высился солдат в блестящем

панцире и высоком шлеме; сам же Паллантид, в сопровождении двух дюжин

Черных Драконов, шествовал по коридору.

С офирцем Мантием Кроатом и сиром Алонзелем, аргосским

послом, без криков не обошлось. Они не желали, чтоб кто-то ворошил

их бумаги, написанные вполне понятным языком, а не кхитайскими

иероглифами, так как в тех бумагах, возможно, обнаружилось бы кое-что

любопытное и не предназначенное для аквилонских глаз. Паллантид

успокоил строптивцев; секретные зингарские да аргосские пергаменты

его сейчас не интересовали, ибо искал он талисман либо лотосовый

порошок, легко узнаваемый по запаху. Но ни магического кристалла,

ни стигийского снадобья у Алонзеля и Кроата не нашлось.

Зингарец Винчет Каборра раскрыл свои двери без лишних слов.

Он лишь презрительно плечами да отступил в сторону, пропуская

Паллантида в свое временное жилище. Каборра был высок, крепок и

жилист; темные глаза его, горделивые и мрачные, полыхали бессильной

яростью. Этот человек не тратил времени даром и признавал лишь одно

право - право силы, право клинка, право рыцарского своеволия. Из

всех послов он был наиболее понятен Паллантиду, но неприятен не менее

остальных. Зингарец, одно слово! Высокомерный и коварный, из тех

нобилей, что считают себя солью земли; такой и вправду мог подбить

койфитского недоумка на любую глупость.

И потому его покои Паллантид обыскивал с особым тщанием.

Каборра, казалось, отлично догадывался о причине подобного

недоверия. И сейчас, сидя в углу своей комнаты и взирая, как стражи

копаются в его добре, он то кривил в усмешке тонкие губы, то наматывал

на палец длинный черный локон, то пожимал плечами, словно бы говоря:

" Ищите! Ищите, болваны! Мне все равно." Гнев, высокомерие и гордость

не лишили его выдержки - привычной выдержки царедворца и солдата,

побывавшего во многих сражениях. И только когда гвардейцы добрались

до ларчиков с монетами и письмами, Винчет Каборра проявил первый и

явный признак раздражения. Внезапно кулаки его сжались, зубы скрипнули

- так, что Паллантид и люди его словно по команде подняли головы;

затем зингарский рыцарь резко поднялся и, не обращая внимания на

подозрительные взгляды Черых Драконов, вышел вон.

В покоях Хашами Хата начальника стражи ждал совсем иной

прием. Толстозадый бородатый шемит с красным лицом, пыхтя и кланяясь,

торопливо посторонился, пропуская солдат в свои комнаты. Выглядел

он почтительным и подобострастным, однако в его маленьких глазках,

глубоко упрятанных под черными нависшими бровями, нельзя было подметить

истинного отношения к происходящему и к изложенной ему причине обыска.

Паллантиду казалось, что в зрачках шемита скрывает мутная пелена, а

что прячется за ней, он разобрать не мог.

Однако, когда осмотр закончен, Хашами Хат склонился к нему

и хрипло прошептал:

- Не знаю, мой господин, какие повеления ты получил от

великого короля и что ты ищешь на самом деле. Но я готов дать тебе

совет.

- Совет? - Брови Паллантида изогнулись, как два туранских

ятагана.

- Во имя грудей матери Ашторет, - прошелестел Хашами, - ты

ведь не станешь подозревать меня в злом умысле? В том, что я собираюсь

отравить блистательного владыку или похитить у него нечто бесценное?

Не равняй меня с псами из Офира, Аргоса и Зингары и не считай глупцом

вроде недоумка Лайоналя! Для них твой повелитель - враг, для нас -

союзник и покровитель, защита от стигийского колдовства! И потому,

что утеряно Аквилонией, утеряно и Шемом. Так?

- Возможно, - с вежливой улыбкой произнес Паллантид.

- Но утерянное можно найти, мой господин, если знать, как

взяться за дело. Не с рвением простаков, как твои солдаты, а с умом

и сноровкой... Слушай, - Хашами Хат придвинулся ближе к капитану

Черных Драконов, обдавая его сочными запахами вина, баранины и

лука, - слушай, доблестный: за городскими стенами, выше по течению

Хорота, есть одна усадебка... Живет в ней некий Сирам, шемит,

имеющий и многие другие имена... Очень умный и сноровистый человек!

Почему бы не призвать его на помощь? Он работает за плату и -

хвала Мардуку! - еще не было случая, чтоб он не сыскал утерянного.

- Я охраняю дворец и город, - сказал Паллантид, - и мне

известны многие люди, очень многие. Почему ж я не слышал об этом

умном и сноровистом шемите?

- Потому, что он такой умный и сноровистый, - ответствовал

Хашами Хат. - Запомни, мой господин, и передай солнцеликому владыке:

усадьба неподалеку от города, на речном берегу. Стены - белые, крыша

- красная, над ней - голубятня, и у ворот - кусты жасмина. Только не

пытайся притащить этого Сирама во дворец, он никуда не ездит.

- А почему?

Посол со вздохом сожаления осмотрел свой объемистый живот.

- Слишком он толстый, как многие из нас, шемитов. Я против

него - ягненок против откормленного барана. Так что лучше, если

милостивый король отправится к нему сам.


* * *


Паллантид доложил королю об усадьбе с кустами жасмина у

ворот и обитавшем в ней шемите. Это, однако, не избавило капитана

стражи от неприятного занятия - объехать все базары да кабаки,

притоны и злачные места Тарантии. Шемит шемитом, но повелитель

желал видеть и своих искусников, аквилонских; желал потолковать

с ними и убедиться, кто из этих мерзавцев и жуликов может быть

полезным.

Вот почему, едва солнце, светлый глаз Митры, перевалило

за полдень, Паллантид, с полусотней помощников начал мотаться по

городу, собирая во дворец всех тарантийских знахарей, предсказателей,

чернокнижников, колдунов и магов, а заодно отлавливая главарей

бандитских шаек. Приказ короля оказалось исполнить не так-то просто:

самын умные из колдунов по базарам да постоялым дворам не шлялись,

а сидели в своих домах, ни за что не желая оттуда вылезать - даже

по любезному приглашению владыки. Пришлось выкуривать их: кого -

угрозами, кого - лестью и всевозможными посулами. Что же касается

бандитских главарей, то они никак не могли поверить, что их не

собираются пытать и казнить, а посему ругались, клялись, лили слезы

и отпирались от всех своих грехов сразу, утверждая, что невинны,

как новорожденные ягнята. Паллантид, усталый и раздраженный, то

хватался за меч и плеть, то криво улыбался, беспрестанно вытирал

о плащ вспотевшие ладони и снова начинал бранить, улещивать и

запугивать. Наконец все нужные люди были отловлены, пересчитаны

и отправлены под охраной во дворец.

Покачиваясь в седле, командир Черных Драконов ехал следом за

носилками, в которых важно восседал самый злобный и самый знаменитый

из аквилонских чернокнижников - Кабелин. Родом он был то ли из

Заморы, то ли из Коринфии, никто толком не знал; во всяком случае,

в Тарантии он появился лет двадцать назад и пережил двух королей,

Вилера и Нумедидеса, восстания и бунты, голод и мятежи, а также

бедствия времен Немедийской войны, так что мог считаться настоящим

тарантийцем. На чем основывалась его слава колдуна, никто не мог

объяснить. Скорее всего, пришла из чужих краев за ним следом, ибо

жители Тарантии настолько боялись его надменного и неприступного вида,

что редко обращались к нему за помощью. "Лучше, - говорили они меж

собой, - оказаться в клетке с тигром, чем один раз пройти мимо окна

Кабелина." И в самом деле, вечно торчавший в окне маг, кашляя и

плюясь, обругивал прохожих на разных языках и грозил жуткими карами

им и их потомству - и все лишь потому, что они не поклонились низко

или обошли его дом не с той стороны. Можно было подумать, что великий

и могущественный колдун рехнулся на старости лет, но ведь всякому

известно, что маги с ума не сходят. Они бывают капризными и мерзкими,

но уж никак не чокнутыми! И поэтому Кабелин сохранял свою славу и

по сю пору, занимаясь по ночам неизвестно чем, а тарантийский люд

постепенно проложил себе другую дорогу, далеко огибающую дом

неуживчивого мага.

Вот этого-то хорька, вместе с тремя десятками крыс помельче,

Паллантид и конвоировал под вечер в королевский дворец.


* * *


Конан, поджидая гостей, оставался в своей оружейной;

раздраженно ходил из угла в угол, от камина к столу, топча сапогами

туранский ковер да поглядывая на клинки и панцири, развешанные по

стенам. По правде говоря, ему не хотелось видеть тех, кого он велел

свезти во дворец. Заранее представляя себе постные физиономии

чародеев и разбойные рожи ночных искусников, облегчавших кошельки

горожан, он скрипел зубами и сыпал проклятьями, поминая Нергала и

всех его грязных прихвостней. Гораздо охотнее он потолковал бы с

честными пиратами или с контрабандистами; те хоть и не щеголяли

ученостью, зато отличались веселым нравом, душевной широтой и

пристрастием к крепким напиткам.

В очередной раз продефилировав от стола к камину и обратно,

король взял топорик, излюбленное оружие карпашских горцев, и несильно

ударил о панцирь, висевший на стене и украшенный чеканкой и бронзовыми

накладками. Оружейная наполнилась перезвоном, который весьма нравился

Конану; звуки, отразившись от потолка, порождали в воздухе многократное

эхо.

Звон еще не смолк, как в зале появился Дамиун, старый слуга

в шерстяной тунике, подпоясанной широким ремнем. Он с выжиданием

взглянул на повелителя, хмурого, как грозовая туча. Впрочем, ему

было заранее известно, что прикажет король. Так и получилось.

- Вина! - буркнул Конан, усаживаясь в кресло.

Когда служитель возвратился с подносом, на котором стояли

кубок и кувшин с красным вином, нахмуренные брови владыки разошлись,

и на челе промелькнул намек на улыбку. Эта особенность короля была

хорошо известна Дамиуну: временами государь любил выпить, и пара

чаш аргосского или офирского всегда повышала его настроение.

Отпустив слугу, Конан принялся за вино. В несколько

глотков он ополовинил кубок, откинулся на спинку кресла и замер;

его настроение все еще оставляло желать лучшего. Он размышлял о

войсках, сосредоточенных на южной границе и готовых к походу, о

похищенном камне и совете королевы, и мысли его были невеселыми.

Правда, Зенобия сказала, что все обойдется... Но как? Разве что

поможет один из умельцев, коих Паллантид собирал сейчас по всему

городу... или тот сноровистый малый, о котором было рассказано

шемитским послом...

Кувшин еще не показал дно, когда в дверь постучали, а

вслед за стуком на пороге возникла рослая фигура капитана Черных

Драконов.

- Я привел их, владыка! - возвестил Паллантид, вытирая

испарину со лба. - Гнать в сарай за конюшнями?

- Не сюда же, в мои покои! - Конан встал, с сожалением бросил

взгляд на недопитый кубок, где искрилось ароматное вино, и двинулся

к выходу. У самых дверей он вдруг застыл, пробормотал проклятье

и вернулся к столу. Поднял чашу, медленно, с наслаждением, допил

аргосское, чувствуя, как проникает внутрь теплая струя, посмотрел на

свое отражение на дне кубка, затем поставил его и, не торопясь, вышел

из оружейной.

Гости уже поджидали короля в большом сарае за конюшней,

наполовину заваленном сеном - сброд, к которому Конан относился с

давней неприязнью, не заслуживал лучшего приема. Бандитов и воров

он бы еще мог пустить во дворец, но не чернокнижников, занимавшихся

подозрительным чародейством и приносивших больше вреда, чем пользы.

Стоя на пороге строения, оцепленного стражами под командой Пирима и

Альбана, король прислушался, мрачно усмехаясь: глухое недовольное

ворчание раздавалось из глубины сарая, факелы тускло мерцали, бросая

блики света на закованных в сталь Черных Драконов, а окруженная ими

толпа ворочалась и смердела, как стая гирканских шакалов. Переколоть

бы эту нечисть, подумал он, или отослать в Железную Башню, к мастеру

Хрису... Впрочем, Хрис, как было велено, уже находился здесь и мог

в любой момент приступить к своим обязанностям. Но не сейчас, решил

Конан, не сейчас. Сейчас он нуждался в помощи этого сброда.

Раздраженно скривившись, король, сопровождаемый Паллантидом,

мастером Хрисом и Альбаном, вошел внутрь.

- Ну, ублюдки, явились! - прорычал он, шагая к приготовленному

для него месту - сидению, покрытому красным сукном. В ответ в толпе

недовольно заголосили, но, тем не менее, головы у всех склонились

низко, а шапки и колпаки подмели пол. Их было не меньше четырех

дюжин, как определил Конан; пяток известных грабителей, еще не

схваченных за руку и потому гулявших на свободе, а остальные -

тарантийские колдуны, маги, чародеи да провидцы прошлого и будущего.

Одни были облачены в длинные черные или пурпурные хламиды, другие

- в мантии, расшитые символами их ремесла, третьи - в яркие туранские

халаты с радужными полосами, что извивались при каждом движении будто

змеи. Ни один из этих людей не был одет пристойно, как полагается

жителю Аквилонии, что изобличало в них жажду видом своим, если не

прочими достоинствами, отличаться среди добропорядочных тарантийцев.

Это и смешило, и раздражало короля; а пуще прочего ненавидел он

застывшее на их лицах выражение, словно бы говорившее: "Кто вы все

такие, невежды и недоумки? Кто вы, по сравнению со мной, всеведущим

и мудрым? Жалкая плесень на дне прогнившего пивного бочонка!"

Здесь были и старые и молодые, лысые и волосатые, бородатые

и с бритыми подбородками, худые и толстые, жуликоватые и выглядевшие

надменно - словом, подозрительная мразь, собранная из всех щелей

богатой и обширной Тарантии. Проходя меж ними и помахивая плетью,

Паллантид как-то незаметно и ловко выстроил всех перед королем в

одну линию, придирчиво осмотрел, как военачальник оглядывает свои

войска, и встал за сиденьем повелителя. Рядом с ним пристроились

Альбан, два стража с обнаженными клинками и мастер Хрис в своем

неизменном плаще с капюшоном.

- Желаю услышать ваши имена, - мрачно произнес Конан и

ткнул пальцем в первого попавшегося чародея. - Ты кто, нергалово

отродье?

Высокий, ростом почти с короля, бородатый старик с темным

злым лицом на мгновение презрительно скривил губы, будто не понимая,

как можно его не узнать; затем сделал почтительную гримасу, совсем

не подходящую к его угрюмому виду, и пробормотал:

- Кабелин, мой государь. Великий Кабелин, самый умелый,

мудрый и могущественный маг Аквилонии. Каждое мое заклятье стоит

мешка с золотом! - Он подумал немного и поклонился.

- А я-то считал, что самый мудрый аквилонский маг - Пелиас,

который трудится бесплатно, - заметил Конан. - Правда, он не любит

появляться в Тарантии, а значит, не может оспорить твои слова, бородач.

Со злобой, но тихо проворчав себе под нос что-то непотребное,

Кабелин вскинул голову и отошел назад.

- Теперь ты! Подойди-ка ближе! - Уже забыв о самом умелом

и могущественном маге, Конан протянул руку к маленькому человечку,

тщедушному и бледному; казалось, его Митра сотворил одновременно с

Кабелином, дабы соблюсти в мире равновесия. Крохотный чародей,

до того пытавшийся скрыться за спинами остальных, побледнел больше

прежнего, сделал шаг вперед, но... То ли силы его подвели, то ли

устрашил вид королевского палача, то ли не вынес он счастья лицезреть

самого грозного владыку, но вдруг ноги чернокнижника подкосились, и

он упал, завалившись на левый бок. Толпа соперников и конкурентов

загоготала: негромко, не забывая о присутствии повелителя, но с такой

нескрываемой радостью, что нахмурившийся было Паллантид махнул рукой

и презрительно поморщился. Лишь Конан с прежним мрачноватым блеском

в глазах взирал на собрание колдунов; одуревший от страха карлик

валялся перед ним на грязном полу сарая.

- Всем заткнуть пасти, - вполголоса произнес король.

Его услышали. Физиономии колдунов разом обратились в маски,

стали каменно-угрюмыми или бесстрастными, но ни единой ухмылки не

увидел Конан, обведя взглядом всю толпу. Лишь слева, где скучились

бандитские главари, еще кто-то хихикал, но синие глаза короля грозно

сверкнули, и смех умолк. С владыкой Аквилонии шутить было опасно,

и грабители знали о том не хуже магов.

- Встань, тощий козел, - велел Конан. - И, клянусь Кромом,

если под тобой окажется лужа, я прикажу... - Он оглянулся на

мастера Хриса, намереваясь как следует пугнуть всю свору каким-нибудь

жутким наказанием, он вдруг подумал, что карлик-таки напустил в штаны

и угрозу придется выполнять, чего ему пока не хотелось. Поэтому он

ограничился неприличным жестом, бытовавшим у вилайетских пиратов и

означавшим скорую и жестокую смерть. Затем, увидев, что все его

отлично поняли, сделал знак Паллантиду, и один из стражей оттащил

карлика к стене.

- Все вы грязные псы, - произнес Конан, - и от ваших рож у

меня пересохло в глотке. А посему, Паллантид, кликни кого-нибудь,

и пусть принесут мне чашу и кувшин вина. Пока же я пью, каждый из

этих ублюдков будет выходить на шаг вперед и называть свое имя и

род занятий, в коем он достиг наибольшего искусства. Но пусть говорят

быстро и кратко; когда я допью последний глоток, тех, кто не успел

назвать себя, повесят. Ты готов, Хрис? - Он повернулся к палачу,

и тот, кивнув, вытащил из-под плаща веревку.

Собрание загудело, словно пчелиный улей. Поморщившись, Конан

поднял руку, и тут же наступила тишина. Черные, серые, зеленые глаза

взирали на короля с выражением злобы и страха - или страха и злобы,

смотря по тому, чего было больше. Эти люди походили сейчас на диких

зверей, загнанных в железную клетку; они не могли вырваться на волю

и не могли кусаться, не могли даже разъяренно шипеть и точить когти

на забаву охотнику. Конана, впрочем, они не забавляли. Пока он держал

речь, принесли вина; сделав огромный первый глоток, он зевнул, с

удовлетворением отметив панику в рядах всей своры, и знаком пригласил

самого крайнего, по виду бандита, начинать представление.

- Э-э... - выступил вперед тучный волосатый гигант, - я,

великий король, промышляю метанием ножичков... Горго меня зовут...

Горго из Галпарана...

Голос у него был на удивление тонкий, как у евнуха в гареме

туранского владыки.

- Наслышан о тебе, Горго, - сказал король между двумя глотками.

- Гляди!.. Попадешь клинком не туда, и будет нечем ножики метать.

Понял?

- Понял, государь, - промычал гигант.

Конан кивнул, вызывая следующего, и Горго с облегчением скрылся

в полумраке.

На смену ему вышел высокий худой человек с мрачной физиономией,

столь бледной, будто ее нарочно набелили мелом. Он принял важную позу

- откинул голову назад, подбоченился и отставил правую ногу, а затем

широко открыл рот, словно намереваясь запеть. Но, слава Митре, этого

не произошло.

- Меня, мой владыка и господин, зовут Амиталий. Живу я у

Западных врат Тарантии и законов не нарушаю. Я простой человек, совсем

простой, повелитель. Я всего лишь непревзойденный мастер лозы, коему

равных нет во всей Аквилонии. Мое искусство стоит десять золотых в

день и...

- Эй, мешок с дерьмом! - возмущенно выкрикнули из толпы. -

Поторопись! Король скоро допьет первую чашу!

- Закрой свою гадючью пасть, - важно произнес Амиталий, не

оглянувшись. - Так вот, мой господин, я продолжаю. Дай мне в руки

лозу и десять золотых, и я найду тебе все, что пожелаешь! Воду,

рудные жилы, золото, серебро либо место, где пролилась кровь невинного

или виноватого! Только скажи, что тебе нужно! А еще я умею...

- Хватит, - буркнул Конан. - Следущий!

Оттолкнув Амиталия, перед ним возник кругленький розовый

человечек в синем халате, расшитом звездами. Он дважды подпрыгнул

на месте, крутанулся, взвивая полы своего одеяния, и зачастил:

- Я Хайрум, повелитель, Хайрум из Шамара! Звездочет,

способный узреть и провидеть волю небес! Мной восторгались в землях

Турана и Бритунии, Кешана и Пунта, Заморы и Зингары! Черные дикари

Зембабве носили меня на руках и со слезами умоляли не покидать их;

иранистанские девушки днями стояли у моих дверей, ожидая, когда я

дарую им утешение. О, владыка, если тебе что-то нужно, прикажи!

Прикажи, и я сделаю все! Все, что в моих скромных силах! Без всякой

благодарности! Мне надо лишь немного золота для опытов - два-три

кошеля величиной с баранью голову, больше я не попрошу...

- Вперед ничего не получишь, - хмуро отозвался Конан. -

Сделаешь дело, тогда и поглядим... Следующий!

- Я Маим, владыка...

- Верилий из Таурана...

- Сулен, мой повелитель...

- Иафан по прозвищу Кровавая Пятка...

- Адигус, мой господин...

- Елига Желтый Змей...

В ушах Конана звенели имена и прозвища, а лица слились

в одно - в одну мерзкую рожу, перед коей маячила ладонь с жадно

растопыренными пальцами, просившими, требовавшими, молившими -

дай... дай... дай... Увы, пока среди этого сброда он не увидел ничего

стоящего, никого, кому бы стоило дать потертую медную монету, не

говоря уж о кошелях с золотом величиной с голову барана. Даже великий

Кабелин, стоявший с обиженно поджатыми губами, не произвел на короля

впечатления. Про себя он давно уже решил, что предоставит кое-кому

возможность показать себя в деле, но сильно сомневался, что кто-нибудь

из этой братии отыщет драгоценный талисман. Похоже, все эти колдуны,

звездочеты, знахари и чернокнижники были жульем - таким же жульем, как

те ублюдки, что лечили несчастного мальчишку, сына ювелира Фарнана.

Король допил последние капли вина и поднял руку, повелев

очередному колдуну заткнуться; трое оставшихся замерли, в ужасе

взирая на молчаливого мастера Хриса, игравшего веревкой. Конан,

будто позабыв про обещанную кару, сказал:

- Теперь глядите меня, блевотина Нергала! Я постараюсь

забыть тот бред, что выслушал сегодня, и даже вознагражу достойных

за их умение и усердие. Мне надо, чтоб вы пошастали по дворцовым

залам, в саду и у садовых стен, поискали со всем тщанием, поразнюхали

там и тут - не запрятано ли где ядовитое зелье, не скрыто ли в тайном

месте нечто магическое, не заметны ли следы колдовства или чего-то

необычного, что простым глазом не различишь. А ночные мастера,

умельцы кидать ножики, пусть скажут о тех же вещах, если слышали

чего и есть им о чем сказать. Каждого я награжу по заслугам: одному

достанется золото, другому - мое королевское прощение за вины и

грехи, а самому удачливому - и то, и другое. Ну, а не найдете ничего,

разговор будет иной. Паллантид!

- Слушаю, мой повелитель!

- Как думаешь, украсят ли ворота Тарантии головы этих красавцев?

Мошенников, что дурачат своего короля?

- Нет, государь. Больно уж неприглядны и страхолюдны... Верблюды

шарахаться станут! Лучше сгноить их всех в Железной Башне.

- Быть по сему! - Конан кивнул мастеру Хрису и рявкнул колдунам:

- Ну, что вы медлите? Солнце скоро сядет! Отправляйтесь во дворец!

Давясь и толкаясь, пестрая толпа высыпала из сарая и ринулась

к дворцовым стенам. Конан переглянулся Паллантидом.

- Пустая затея, сдается мне... Им не найти даже кусок ослиного

дерьма на базаре.

- Может, что и получится, - неуверенно пробормотал капитан

Черных Драконов. - Подождем, мой государь, посмотрим... К тому же,

у нас есть еще тот искусник, про которого говорил Хашами Хат.

- К нему я наведаюсь утром, - произнес Конан, вставая.

Паллантид невольно отметил, как изменился за минувший день

владыка: широкие плечи будто бы сгорбились, лицо помрачнело, морщины

прорезали широкий лоб. Король перехватил этот взгляд, посмотрел на

своего рыцаря полными тоски глазами, криво ухмыльнулся и вышел вон.


* * *


Дворец гудел, словно улей, переполненный пчелами - или,

верней, трутнями, от коих не стоило ждать ни меда, ни воска. Маги

расползлись по лестницам и коридорам, по роскошным парадным залам

и темным кладовым, по кухням и конюшням, по саду, казармам стражи и

флигелю, где находились посольские покои. Они совали свои любопытные

носы во все двери и щели, приставали с вопросами к прислуге, особенно

выделяя молоденьких и хорошеньких девушек; поначалу и встречались

среди них и бандиты, решившие попользоваться милостивым приглашением

короля. Эти, под шумок, уже начали тащить все, что попадалось под

руку, но тут бдительные стражи уличили их, тотчас же согнали во двор,

пересчитали, всыпали, не жалея, плетей и выбросили за ворота.

Что касается колдунов, то те старались во всю: кто грозил

магическим посохом, кто размахивал зачарованной лозой, кто драл

волосы из бороды, тряс полами одежд и бормотал жуткие заклятья.

Широким величественным шагом мерил дворцовые переходы Кабелин. На

лице его была написана отрешенность от мира живых; то и дело маг

останавливался, испускал тяжелый вздох, похожий на стон призрака,

затем оглушительно сморкался, обтирал пальцы о край своего плаща

и шествовал дальше. О Кабелине дворцовая прислуга была понаслышана

и теперь взирала на него с любопытством и опаской. Его манипуляции

с чиханьем и плащом тут же обросли слухами и истолковывались как

некое магическое действо, призванное отогнать всех злобных демонов

- а, может, и призвать их на помощь. Спрашивать самого Кабелина об

этих тонкостях никто не решался, и тот бродил по дворцу до поздней

ночи, пока Паллантид, уверившись в бесполезности розысков, не

препроводил его в руки мастера Хриса и его подручных.

Амиталий, виляя задом как собака хвостом, разгуливал по

дворцу подобно тени с Серых Равнин. Глаза так и сверкали на его

бледном мрачном лице; магическая лоза упруго подрагивала в руках,

тонкие губы кривились в ухмылке. Прислуга шарахалась от него, как

от смрадной гиены, а знахарь заигрывал с юными пажами, с учеником

садовника и с самим садовником, с охраной, где были рослые и

красивые парни, и даже с Альбаном, от такой наглости потерявшим дар

речи. Это позволило Амиталию смыться в темный проход и продолжать

свои поиски. Интересовался он только юношами, а на пригожих девушек

и женщин, коих во дворце было с избытком, смотрел с отвращением. Они,

само собой, этого не заслужили, но природа Амиталия не предполагала

раздвоенности; человек он был цельный, прямой, искавший сочувствия

и понимания лишь среди сильного пола. В конце концов он его нашел -

в опытных руках мастера Хриса.

Хайрум, звездочет и провидец из Шамара, мячиком катался по

дворцовым коридорам. Его неугомонный нрав быстро утомил прислугу, но

обаятельная улыбка, с которой он выпрашивал у всех пару золотых на

пропитание и астрологические опыты, умиляла - и сердобольные люди

подавали Хайруму где медную монету, где кусок хлеба, где необглоданную

до конца кость или глоток вчерашнего пива. Но бесплодные его поиски

завершились там же, где и у всех остальных искусников и умельцев - в

фургоне с плотным полотняным тентом, на козлах которого восседал мастер

Хрис. И когда над крышами Тарантии взошел острый серп полумесяца, эта

переполненная повозка двинулась по притихшим улицам и площадям

прямо к Железной Башне.

Король своих обещаний не забывал и был готов вознаградить

всякого по усердию, умению и достоинству. Правда, сам он, справедливый

и пекущийся о благе Аквилонии, остался в тот день без награды, ибо ни

воинам его, обыскавшим покои чужеземных послов, ни магам и чернокнижникам,

истоптавшим дворцовые ковры, волшебный талиман найти не удалось. И это

погрузило владыку в печаль, развеять которую сумели не пьянящие напитки,

а лишь губы его королевы.

Завтра поеду к шемиту, подумал он, засыпая в ее объятиях.


## Глава 6. Шемит


Копыта вороного жеребца звонко цокали по мощеной камнем

дороге, тянувшейся вдоль левого берега Хорота. Солнце едва поднялось,

но утро наступало жаркое, и Конан, сняв шерстяной плащ, пристроил его

сзади на седле. Теперь он остался в одной лишь кожаной безрукавке да

замшевых штанах, заправленных в высокие сапоги, и видом походил на

бывалого ветерана-наемника, изведавшего и гиперборейские холода, и

пекло туранских пустынь, и влажную жару кушитских джунглей. Жеребец

шел ровной иноходью, висевшие на широком поясе кошель и меч терлись

о бедро короля, налетавший с реки свежий ветер играл прядями его

черных волос. Все это напоминало Конану молодость, и он невольно

подумал, что тайная его прогулка в равной мере связана и с делом,

и с удовольствием. Конечно, чтоб там не говорил шемитский посол, он

мог приказать, и этого Сирама доставили бы к нему во дворец; но было

так приятно проехаться ранним утром по берегу Хорота и вспомнить

прошлое...

Впрочем, настоящее не позволяло ему предаваться воспоминаниям

о былом. Невеселые мысли бродили у него в голове; он представлял

последствия, связанные с кражей талисмана, и мрачнел тем больше, чем

выше поднималось над горизонтом солнце. Кром! Если его солдаты не

увидят магический камень, их боевой дух падет, но это окажется лишь

самой малой из неприятностей. Талисман уплыл в чужие руки и, рано

или поздно, явит свою мощь - либо в Офире, либо на западном побережье,

либо в Стигии, если в похищении замешаны стигийцы... Кто знает,

откуда ждать беды? И какой? Землятрясения, что разрушит Тарантию и

прочие города королевства, молний, павших с неба, или сокрушительной

бури, способной уничтожить аквилонские армии?

Чтобы отвлечься от этих неприятных дум, Конан начал снова

размышлять о направлении главного удара. Он склонялся к тому, чтобы

начать с Офира и, усилив войско Просперо гандерладской пехотой,

двинуться к Ианте. Захват побережья можно было вполне поручить графу

Пуантенскому, полководцу искушенному и опытному, который не станет

зря жечь и разрушать, и сохранит то, что надо сохранить. Главное,

флот и порты! Их на западе не так уж много, и каждый корабль, каждая

гавань с прибрежным поселением при ней являлись огромной ценностью.

Временами Конана поражало, сколь огромен Западный океан и

сколь неизведан он мореходами. Вероятно, из-за того, что на западе

располагались лишь четыре цивилизованные державы, и две из них,

Стигия и Шем, не стремились открывать новые континенты и острова.

Аргосцы и зингарцы, вечные соперники на море и на суше, а также

пираты с Барахского архипелага, были гораздо предприимчивей, но и они

не рисковали удаляться от берегов дальше двух-трех дней корабельного

хода при попутном ветре. Северней Зингары тянулись до самого ледяного

Ванахейма пиктские пустоши, перекрывая Аквилонии выход к морю, а южней

Стигии лежали земли черных, и плавание вблизи тех мест грозило путникам

немалыми опасностями.

Восток, по мнению Конана, обеспечивал куда больше простора

для дальних морских экспедиций. Отправившись из иранистанских

портов, можно было приплыть в Вендию, где было великое множество

богатых княжеств и государств; обогнув же Вендийский полуостров,

мореходы попадали в благословенную Уттару, в загадочную Камбую,

в Лемурийское море и, наконец, в великий Восточный океан, омывавший

берега Кхитая и тысячи островов, непрерывной цепью тянувшихся

вдоль побережья. Путь этот десятикратно превышал расстояние от

Кордавы до границ черного Куша, но, если не считать бурь, ветров

и морских чудищ, казался безопаснее, ибо опасаться приходилось

лишь кхитайских пиратов.

Мерно раскачиваясь в седле, Конан размышлял об экспедиции

на юг, о мощном флоте, которому удалось бы обогнуть Черные Земли,

а затем подняться к Зембабве и Иранистану, выйти к Вендии. Поистине,

это было бы великим деянием! Если граф Троцеро устрашит Аргос и

Зингару силой оружия, если удастся связать их, вместе с Шемом,

союзными договорами, то сей морской поход станет не пустыми мечтами,

а реальностью. Но раньше надо сокрушить стигийскую мощь, уничтожить

Черный Круг и проклятых колдунов... Колдунов, уже, быть может,

завладевших Сердцем Аримана!

Вспомнив о талисмане, король опять помрачнел, но вскоре

брови его разгладились, а взор преисполнился надежды: у низкого

речного берега, слева от дороги, зазеленел огороженный высокой

белой стеной сад, а над ним поднялись черепичные кровли жилых

строений и соломенные - сараев. В стене, как и описывал шемитский

посол, были врата, полускрытые жасминовыми кустами; их створки,

собранные из крашенных охрой досок, были приоткрыты. Конан свернул

с дороги, въехал внутрь и спрыгнул с седла.

Узкая аллея, тоже заросшая жасмином и шиповником, тянулась

к дому - одноэтажному, но весьма просторному, с голубятней над крышей,

где ворковали посыльные голкби, с широченной верандой, устланной

коврами, и темной аркой входа. Кроме дорожки и части веранды,

находившихся прямо перед ним, Конан не видел ничего; густые кусты

скрывали двор и сад, так что гость мог полагаться лишь на обоняние

и слух, но не на глаза. Однако нос и уши могли сообщить немногое;

пахло здесь зеленью, цветами и аппетитными ароматами, доносившимися,

видимо, с кухни, а других звуков, кроме плеска воды, король не

различил.

Не услышал он и поступи кушита, проскользнувшего сквозь

зеленую стену зарослей подобно тени. Огромный и черный, с лоснящимся

лицом, с ятаганом и небольшим щитом в могучих руках, он заступил

Конану путь и уставился на незваного гостя темными подозрительными

глазами. Три вздоха они молча взирали один на другого, потом Конан

сказал:

- Ну, нагляделся, парень? Теперь прими коня и веди к хозяину.

Да поживее!

- Хозяина не беспокоить. Хозяина кушать и чесать пятки.

Твоя приходить, когда солнце стоять вот так! - Не выпуская ятагана

и щита, кушит отмерил руками пару локтей.

- Моя приходить, когда хотеть! - рявкнул король и мощным

ударом сбил охранника на колени. Кривой меч полетел в одну сторону,

щит - в другую, а сам чернокожий страж от неожиданности закатил

глаза и уперся в землю огромными кулаками.

- О! - гулким басом произнес он. - Твоя сразу драться!

Значит, твоя большой человек! Очень большой! Хочешь видеть хозяина?

Ну, пойдем! Хозяина звать мой, Салем, звать Хабиб, звать Тульпа, и

велеть вешать тебя над лужей с крокодилом. Крокодил кусать - и ты

уже не такой большой человек! Покороче! - Кушит оглушительно

расхохотался, подобрал свое оружие и раздвинул кусты.

За ними открылась дорожка, и Конан решительно двинулся по

ней, не оглядываясь на своего проводника. Кусты расступились; теперь

перед ним была просторная площадка с двумя бассейнами, усыпанная

песком и примыкавшая к веранде. В дальнем ее конце на четырех

столбах высилась железная клетка, и еще одно такое же сооружение

торчало над большим из бассейнов; в меньшем, по грудь в воде,

сидел чернобородый смуглый мужчина лет пятидесяти, нагой, если

не считать полотняной повязки вокруг бедер. Бассейн был овальным,

длиной в пятнадцать локтей и шириной в десять, но чудилось, что

чернобородый занимает его полностью - так он был огромен, толст

и велик. Живот, подобный армейскому котлу на двадцать воинов,

подпирал могучую грудь; плечи казались двумя подушками, заплывшие

жиром руки и бедра не уступали величиной конечностям вендийского

носорога, а шею, толстую, как древесный пень, вряд ли сумел бы

перерубить даже мастер Хрис. Во всяком случае, не с одного удара!

Голова вполне подходила к этим гигантским телесам. Кроме

бороды и темной курчавой гривы, лицо сидевшего в бассейне украшал

огромный нос, отвислый и сизый; щеки, достававшие до плеч; широкий

рот с пухлыми шемитскими губами и глаза с тяжелыми приспущенными

веками, что придавали ему сонное выражение. Но маленькие черные

зрачки поблескивали пронзительно и остро, а лоб был высоким,

выпуклым, с двумя шишками у висков, напоминавшими непрорезавшиеся

рога.

Обозревая это чудо, Конан не сразу заметил, что великана-шемита

окружает множество слуг, едва ли не дюжина. Две хорошенькие нагие

девушки, сидя в бассейне, чесали ему пятки; еще две разминали плечи

и шею, а светловолосый парень с хитрыми глазами, по виду - чистокровный

аквилонец, держал перед хозяином поднос. Еще шесть или семь служителей,

смуглых и светлокожих, с блюдами и кувшинами в руках, выстроились в

ряд; и того, что находилось на этих блюдах и в этих кувшинах, хватило

бы на прокорм троице аквилонских рыцарей и всем их голодным оруженосцам.

Гигант, не обращая внимания на суетившихся вокруг девушек, мерно двигал

челюстями, перемалывая дымившихся на подносе цыплят; один из слуг,

находившийся ближе прочих, держал наготове чашу размером с бычий череп.

Внезапно великан прекратил жевать и во все глаза уставился

на Конана. Рот его приоткрылся.

- Хрр... Урр... Рост - шесть локтей, две ладони и два пальца,

вес - четыре барана, волосы - черные, глаза - синие, нос - прямой,

средний, лоб - низкий, широкий, уши - приплюснутые, вид - властный...

Хрр... Еще - шрамы да рубцы... - Хозяин обратил строгий взгляд на

чернокожего охранника: - Ты был вежлив с этим гостем, Салем, сын мой?

Ты преклонил свою глупую голову? Ты встал перед ним на колени?

- Моя встать, - сказал кушит. - Встать, когда он ударить

мой в брюхо.

- Встань еще раз, - велел гигант. - И вы все тоже, дети мои!

Он взмахнул рукой, и слуги повалились на колени, не исключая

и девушек, задравших кверху хорошенькие личики; вода доходила им до

подбородков. Хитроглазый парень поставил поднос на голову, а остальные

протянули кувшины и блюда гостю, будто предлагая ему отведать

угощения.

- Хорошие у тебя рабы, - усмехнулся Конан, - послушные!

- Рабов не держу, владыка. Разве можно доверять рабам?

Все мои люди свободны и служат у меня по доброй воле и за приличные

деньги... - Он мигнул парню, державшему огромный кубок. - Подушку

для повелителя, Хартар! Помягче! И чашу с вином!

- Я не люблю мягких подушек, - скрестив ноги, Конан присел

на край бассейна. - Откуда ты меня знаешь, Сирам? Ты меня видел?

- Чтоб узнать человека, не обязательно его видеть. Вот Альяс,

- шемит ткнул пальцем в хитроглазого, - вот Хартар, Хабиб, Тульпа и

другие... Они - мои глаза и уши! А сам я никуда не езжу и не хожу,

ибо слишком толст и неповоротлив. Прости, господин, что не могу

приветствовать тебя как подобает... Но если я опущусь перед тобой

на колени, то даже благой Мардук меня не подымет.

Конан милостиво кивнул, чувствуя, начинает испытывать

симпатию к этому толстяку.

- Сиди, где сидишь! И можешь есть! Человек твоего роста и

веса должен подкреплять почаще.

- Семь - священное число, а потому я вкушаю пищу семь раз

на дню, - произнес Сирам, протягивая огромную лапищу к блюду. - Это

первая трапеза, и приготовлены для нее молодые каплуны по-асгалунски,

фаршированные орехами голуби, бок косули под чесночным соусом,

лепешки из белой муки и нежная рыба, доставленная живьем с вилайетских

берегов... Не желаешь ли отведать, повелитель? Мои повара не уступят

твоим!

- Я сыт. Но от вина не откажусь.

Расторопный Хартар уже протягивал ему кубок. Эта хрустальная

чаша, сотворенная из света звезд и дыхания луноликой Иштар, была

поистине достойна короля. Вино тоже оказалось отличным - охлажденный

золотистый напиток из лучших офирских сортов. Конан единым махом

опрокинул его в глотку.

- Неплохо, Сирам! Вижу, ты не бедствуешь.

- Грр... - Шемит прожевал цыпленка и принялся за жаркое из

косули. - Я помогаю людям, владыка, а люди помогают мне. Немного...

Мои потребности так скромны! Хорошая еда, хорошее питье, несколько

верных слуг, охраняющих мой покой... Вот и все!

Блюдо с жарким он опустошил со сказочкой скоростью и теперь

поедал голубей, оборачивая каждую птицу в сдобную лепешку и заглатывая

ее в два приема. Челюсти его работали как мельничные жернова, огромное

брюхо колыхалось под водой. Хартар снова наполнил офирским кубок

короля.

- Если ты поможешь мне, - сказал Конан, - то и я помогу

тебе. Хватит на еду и питье до конца дней твоих.

- А покой, повелитель? Будет ли мне покой? Я, знаешь ли,

скромен и предпочитаю не вмешиваться в дела государей... Слишком

они опасны для маленького человека.

- Кром! Ты человек не маленький, а умный и сноровистый -

так сказал о тебе Хашами Хат.

- А, этот худышка? Воистину, шемит шемита видит издалека...

- Сирам доел голубей и теперь обгладывал рыбу, вилайетского осетра

в два локтя длиной, возлежавшего на серебряном блюде. Блюдо держал

перед ним светловолосый Альяс, заботливо следивший, чтоб хозяин не

подавился рыбьими костями.

Наконец Сирам довольно рыгнул, полузакрыл глаза и со вздохом

откинулся на стенку бассейна.

- Верно сказано: лучше идти, чем бежать, лучше сидеть, чем

идти, лучше лежать, чем сидеть, - сообщил он. - Покой, государь, я

ценю больше денег. Когда я был молод и не так толст, пришлось мне

постранствовать по разным землям, где знали меня под разными именами

- Сирам или Авортиан, Чандра или Паландарус. Всякие земли встречались,

богатые и бедные, но покоя не было нигде... нигде, кроме твоей

благословенной державы, в которой я живу пять последних лет. Здесь

нет самовластья городов, что вечно грызутся друг с другом, здесь

нет стигийцев и койфитов, совершающих набеги, здесь покой и порядок.

Вдобавок здесь прохладней, чем в Шеме, что для человека моей комплекции

немаловажно.

Конан отпил из хрустального кубка.

- Покой державы хранят мой меч, мои воины и Сердце Аримана.

Слышал о нем?

- Слышал, - маленькие глазки шемита сверкнули. - Меч, я вижу,

при тебе, государь, воинов твоих не украдешь, значит... - Веки его

опустились, огромная голова упала на грудь, из горла вырвалось

сипенье. - Хрр... хрр... Значит, ты намекаешь на божественный талисман,

а? С ним что-то случилось? Печально, печально... Придется старому

Сираму опять поработать... придется, хоть он и не любит влезать в

дела сильных мира сего... Воистину сказано: гость в дом, тревоги

в дом!

- Я тебе не гость, - буркнул Конан, допивая офирское, - я

твой король, раз живешь ты в прохладной Аквилонии, а не в жарком

Шеме. Так что повинуйся моей воле и сыщи утерянное. Понял, о чем

речь?

- Я не из тех людей, коим надо повторять дважды, - произнес

Сирам Авортиан Чандра Паландарус и повернулся к слугам. - Ну, дети

мои, я сыт, доволен и освежился после ночи. Поднимайте!

На это стоило посмотреть: четыре служителя, спустившись в

бассейн, подпирали хозяина снизу, еще четверо, и в их числе чернокожий

Салем, тянули его наверх. Действовали они с завидной сноровкой, и

вскоре шемит был извлечен из воды. Две полуголые девушки обтерли

его огромную тушу мягким полотном, третья красотка причесала бороду

и волосы, а четвертая набросила на плечи серую хламиду. Сирам

походил в ней на округлый гранитный валун, у подножия коего суетятся

юркие ящерки. Даже Салем, ростом едва ли уступавший Конану, доставал

шемиту лишь до плеча.

Подпираемый слугами, хозяин взошел на веранду и опустился на

подушки. Пол под ними жалобно скрипнул.

- Ни одно кресло меня не держит, - пожаловался он. - Боюсь

провалиться прямо к Нергалу!

- Упав на Нергала, ты сломаешь ему шею, - сказал Конан.

- Нет, владыка. Если уж я отправлюсь на Серые Равнины, то

стану легким, как тень, и буду избавлен от страданий, причиняемых

грузом плоти.

- Зато, сделавшись тенью, ты не сможешь есть и пить.

- Это так. Вот почему, когда я думаю о смерти, у меня

разыгрывается аппетит. - Сирам с унылым видом забрал в кулак свой

огромный нос, посматривая, как толкутся у бассейна слуги, прибиравшие

остатки трапезы. - Ладно, когда солнце поднимется на локоть, можно

будет перекусить... А сейчас, владыка, назови мне несколько имен.

Тех, кого ты подозреваешь.

- Лайональ, посол Кофа. Его поймали вчера в моей сокровищнице.

- Пять локтей и ладонь. Волос светлый, глаза мутные, нос

острый, похож на крысу. Глуп и жаден!

- Ты его видел?

- Я же сказал, повелитель, что никуда не езжу и не хожу.

Его видел Альяс, и этого довольно. Ну, чьи имена ты еще назовешь?

Конан поглядел на усыпанную песком площадку с бассейнами

и зеленую стену кустарника за ней. В большем бассейне - в том, над

которым торчала клетка, - что-то плескалось, но солнце отсвечивало

на воде и слепило королю глаза.

- Алонзель, аргосец, - сказал он.

- Пять локтей три ладони, волос темный, глаза черные, черты

благородные, щеголеват и трусоват... - откликнулся шемит. - Дальше!

Так они добрались до Минь Сао, и тут Сирам, ухватившись за

свой огромный нос, призадумался, а потом сообщил, что о кхитайце

ему известно немногое. Можно сказать, почти ничего! Загадочный

человек! Таинственный, осторожный... В городе появляется редко,

и слуги Сирама его не видели.

В бассейне снова плеснула вода, и Конан приподнялся, пытаясь

разглядеть его обитателя. Шемит небрежно повел рукой.

- Это Иракус. Беспокоится, хочет есть. Сейчас его покормят.

- Иракус?

- Да, мой повелитель. Крокодил, доставленный мне с берегов

Стикса четыре года назад. Был тогда совсем крошкой, а теперь... -

Глаза Сирама многозначительно закатились.

Король с удивлением приподнял бровь.

- К чему тебе стигийский крокодил, приятель? Хочешь откормить

его и сделать жаркое?

- Недурная мысль! Слышал я, что в Пунте и Кешане запекают

крокодилов целиком в глине... - Сирам облизнулся. - Но Иракусу такая

судьба не грозит, ибо он мне весьма полезен. Видишь ли, государь,

даже то, что известно, не всегда доказуемо, а я во всяком деле стремлюсь

найти надежные доказательства. Есть много способов их получить -

скажем, сиденье Нергала с гвоздями, огненное ложе Сета, сапоги Ашторет

или ванна со жгучим бальзамом благостного Мардука... Но боль - не

лучший способ разговорить злоумышленника; страх и ожидание боли

действуют сильней. Поверь, немногие способны скрыть истину, когда

у пяток их щелкают челюсти Иракуса... Или когда сидят в клетке над

бассейном, а Салем начинает его кормить.

Ну и умелец! - промелькнуло у Конана в голове. Пожалуй, этот

шемит со своими слугами стоил большего, чем мастер Хрис, хозяин

Железной Башни. На миг перед мысленным взором короля проплыло

соблазнительное видение: пара дрыгающих ногами послов, подвешенных

над бассейном, и зубастые челюсти подбиравшегося к ним Иракуса.

- Ну, вернемся к нашему делу, - произнес шемит. - Расскажи

мне все в подробностях, государь: и о самом талисмане, и о том,

где он хранился и как его похитили.

- Расскажу. Но знай, что это тайна, в которую посвящены

немногие - моя супруга, вернейшие из полководцев и Хадрат, жрец

Асуры. О похищении же камня знают лишь трое - я сам, королева да

Паллантид, старший над стражами.

- Грр... - насмешливо прорычал шемит. - Тайна! Тайна лишь

то, о чем знал ты один, да забыл! Забыл так прочно, что даже лязг

зубов Иракуса не заставит вспомнить! - Взгляд его остановился на

бассейне, куда чернокожий Салем кидал окровавленные куски мяса.

Все прочие слуги удалились, только хитроглазый Альяс сидел в

дальнем конце веранды, ожидая повелений хозяина.

Конан приступил к долгой своей истории, поведав о величии

божественного талисмана, дара небес, о чернокнижнике Ксальтотуне

и Немедийской войне, случившейся восемь лет назад, о злоключениях

магического камня, о том, кто похищал его и когда. Рассказал он и

про охранные чары, наложенных Хадратом, жрецом Асуры, о черном лотосе

и обратившихся в ржавую пыль замках, о Лайонале, койфитской крысе, и

загадочном стигийце Нох-Хоре, о двух подделках - творении несчастного

Фарнана, и второй, созданной неведомо кем; упомянул про обыск,

учиненный в комнатах послов, и о встрече с гадателями и знахарями,

согнанными с тарантийских базаров.

Шемит слушал, полузакрыв глаза и скрестив руки на необъятной

груди, не перебивая и задавая никаких вопросов; лишь когда речь зашла

о гадателях, толстые губы его шевельнулись.

- Им не выдавить сока из апельсина, а я из камня выжму истину!

- с самодовольной усмешкой произнес он. И замолчал - пока история не

была закончена.

Когда король смолк, Сирам огладил пышную бороду и

поинтересовался:

- Где сейчас поддельные талисманы, мой господин? Тот, который

был в сокровищнице, и тот, который ты отнял у койфита?

- Первый я вернул на место, а второй... - Конан распустил

завязки своего кошеля, - второй - вот!

На огромной пухлой ладони Сирама камень казался небольшим,

хоть был он размером без малого с кулак. Багряный шар сиял в лучах

утреннего солнца, и Конану чудилось, что стоит коснуться его, и

камень вспыхнет колдовским огнем, испустит фонтан пламенных искр,

загорится, запылает, как павшая с неба звезда... Он вздохнул и

мрачно уставился на подделку.

- Настоящий рубин, чистого оттенка, большой, - произнес

шемит. - Немалая ему цена, хоть камень и не волшебный!

- Бери его себе и считай частью платы за свой труд. Кром!

Я отдал бы сотню таких рубинов за истинный талисман! Да что там

сотню - все камни из своей сокровищницы!

- Кстати о сокровищнице... - Сирам, покачивая ладонью,

любовался игрой и блеском огромного кристалла. - Ты помянул, владыка,

что побывал в сокровищнице вместе с принцем шесть дней назад. А кто

еще туда спускался?

- Никто. Никто - до позавчерашней ночи, когда мы поймали там

койфитскую крысу!

- Ты уверен?

- Погоди... - Конан, припоминая, наморщил лоб. - Вслед за

мной туда ходила королева... на следущий день... Ей были нужны

самоцветы, чтоб украсить доспех и оружие принца - панцирь, шлем,

щит и меч. Она тоже выбрала рубины. Красный цвет Конну к лицу.

- Твоя властительная супруга не проверяла талисман?

- Нет. Она сказала бы мне об этом.

- Жаль! Если б она коснулась камня, и он не вспыхнул в

ответ, мы бы точно знали день похищения... Ну, ничего! - Сирам

спрятал рубин под подушку и поманил к себе хитроглазого Альяса.

- Пойдешь в город, сын мой, - распорядился он. - С собой возьми

Хартара, Хабиба и Тульпу. Побродите по базарам и дорогам, заглянете

в лавки, в кабаки и в веселые дома, пошарите на постоялых дворах

и у причалов, на берегу Хорота... Сроку даю вам от сегодняшнего

полудня до завтрашнего вечера. Узнайте, не привозил ли кто в

Тарантию снадобье из черного лотоса или иное колдовское зелье,

не продавал ли его тайком, и не походил ли сей продавец на

стигийца. Стигица тоже попробуйте найти. Он высокий, смуглый и

тощий, в черной хламиде, и имя ему - Нох-Хор. Разыщете, следите

издалека и осторожно, ибо подозреваю, что он искусный маг, и

коль заметит вас, то обратит в жаб либо пауков. Понял, сын мой?

Хитроглазый кивнул.

- Может, отпустишь с нами Салема, хозяин? Из него получилась

бы преогромная жаба!

- Салем мне нужен здесь, ибо он займется Иракусом и послами,

- пояснил шемит, поворачиваясь к Конану. - Сегодня и завтрашним

утром я буду думать, а после обеденной трапезы пусть их привезут

ко мне. Не всех сразу, сперва аргосца Алонзеля и Каборру с Мантием

Кроатом. Попозже, вечером, я потолкую с кхитайцем. Прикажи, владыка,

чтоб их доставили сюда.

Конан почесал в затылке.

- Многого хочешь, почтенный Сирам! Не так-то это просто!

Они еще посланцы, а не узники в Железной Башне.

- Так ведь и дело твое непростое, - ответствовал шемит,

колыхнув огромным животом. - Очень непростое, господин мой! Так

что забудь, кто они, посланцы или узники, и пусть твои люди

привозят их ко мне.


* * *


Возвращение в Тарантию было недолгим, ибо усадьба Сирама

располагалась поблизости от городских стен, и даже пеший путник

одолел бы это расстояние за седьмую часть дня. Что же касается

Конана, то его нес быстрый и сильный жеребец, завидев коего всякий

спешил свернуть к обочине, освобождая путь. Одни узнавали своего

владыку и почтительно кланялись, благославляя его именем Митры,

других пугал воинственный вид всадника на черном скакуне, третьи

принимали его за вестника, торопившегося в столицу по важным

государственным делам. Но каждый, даже незнакомый с обличьем короля,

не сомневался, что этому воину лучше уступить дорогу, ибо выглядел

он величественно и грозно.

Конан, не обращая внимания на путников, спешивших к городским

вратам, наслаждался стремительной скачкой. Чувства его пришли в

равновесие, тревога рассеялась - то ли благодаря нескольким чашам

офирского, то ли в результате беседы с искусником-шемитом. Этот

Сирам, несмотря на нелепый вид и странные привычки, вызывал у

киммерийца доверие; вероятно, он и в самом деле являлся человеком

сноровистым, хитроумным и понаторевшим в своем ремесле. А значит,

как и советовала Зенобия, поиски пропавшего талисмана были теперь

в надежных руках. Это успокаивало Конана; во-первых, он выполнил

желание своей королевы, а во-вторых, шемит мог добиться успеха в

самое ближайшее время.

Если только противник окажется ему по зубам... Шемит,

бесспорно, был неглуп, но ему ли тягаться с магом Черного Круга?

С этим стигийцем Нох-Хором, маячившим смутной тенью за спиной

недоумка Лайонеля? А может, подумал Конан, тень эта была еще

могущественней, еще страшней, чем мнилось ему?

Как-то давно Хадрат показал ему монету - очень древнюю, с

истончившимися краями и стершейся насечкой. Но изображение на одной

ее стороне было удивительно четким - непроницаемое лицо бородатого

мужчины, надменное и величественное, застывшее в холодном спокойствии.

Эти черты Конан видел не только отчеканенными в серебре; Ксальтотун,

оживший спустя три тысячи лет, пленил его, говорил с ним, грозил...

Ксальтотун, повелитель Ахерона...

Эту империю магов, владевшую некогда землями Офира, Немедии

и Аквилонии, уничтожили пришедшие с севера хайборийцы. Чародеи

Ахерона практиковали некромантию и тавматургию, самое омерзительное

колдовство, самое жуткое чародейство, коему они обучились у демонов

мрака; более страшных созданий Гирканский материк не знал со времен

Великой Катастрофы. Но, хоть все они были искусны и сильны, ни

один из них не мог сравниться искусством и силой с могущественным

Ксальтотуном из Пифона.

Что, если он восстал к жизни второй раз? Восстал и снова

завладел огненным Сердцем бога?

Конан усмехнулся. Пустые бредни! Он знал доподлинно, что

теперь от Ксальтотуна не осталось даже мумии, даже сухих окаменевших

костей; Хадрат сжег его до тла, спалил огненным дыханьем Сердца

Аримана.

Хадрат... Тоже искусник и хитроумец... Как и старый Пелиас,

ученый маг и чародей... Не обратиться ли и к ним за помощью? Нет, не

сейчас, подумал Конан; сначала пусть потрудится Сирам, пусть выжмет

истину из послов, пусть вырвет правду из их лживых глоток! Сам он

уже принял решение: добром или силой, волей или неволей, но все

четыре посланца отправятся завтра к шемиту. Хотя бы после этого

ему объявил войну Кхитай!


* * *


Послы тем временем бунтовали. Правда, мятеж их был тихим,

неприятностей никому не причинил и не затрагивал тех, кто прибыл из

Бритунии, Немедии, Турана и прочих восточных стран, не считая Кхитая.

Они просто собрались в роскошных апартаментах сира Винчета Каборры,

брюзжали, ссорились и злословили насчет беспрецендентного поведения

аквилонского короля.

- Эти олухи-стражи и сам пес Паллантид копались в моих вещах!

Рылись в моей одежде, в моем ларце с благовониями, выстукивали стены,

перевернули ложе! - обычно спокойные черты Мантия Кроата дрогнули,

губы искривились в раздражении. Он коснулся рукояти кинжала, и Каборра

машинально повторил этот жест - только клинок у зингарца был вдвое

длинней офирского, а в глазах его сверкало не раздражение, а самая

неприкрытая ярость.

- Вещи! - прорычал он. - Вещи! Туники, подштаники, башмаки

и ларцы! Ерунда! Лапы этих шакалов прикоснулись к моим пергаментам!

К письмам моего короля и моим еще не отправленным донесениям! К

шкатулке с монетами! Прах и пепел! Что позволяет себе этот неотесаный

дикарь? Ведь мы - не оборванцы с базарных площадей и не безродные

купцы! Мы - посланники великих держав! Более древних и великих, чем

эта варварская Аквилония!

- Ну, и чего ты хочешь? - лениво молвил Алонзель. - Варварская

страна, и король - варвар! Даже не аквилонец, а северный варвар из

дикой Киммерии, который лишь волею случая стал королем.

- Волею Яшмовых Небес, а не случая, - ровно, без выражения,

произнес кхитаец. Вечная улыбка, застывшая на лице, придавала его словам

какой-то особый смысл. Вот и теперь все замолчали и злобно уставились

на Минь Сао, явно не поняв, что он хотел этим сказать. А тот продолжал:

- Никто из вас, достопочтенные, не станет отрицать, что король одарен

здравым смыслом, силен, как лев, в меру жесток, предусмотрителен и

осторожен, а значит, соединяет в себе Пять Нефритовых Достоинств

правителя. Так почему же ему не быть королем?

Наступило молчание. Наконец Алонзель с издевкой протянул:

- М-да-а... Кажется, наш мудрый друг из далекого Кхитая не

имеет ничего против варваров. Даже таких, которые шарят в шкатулках

с монетами и в тайных пергаментах.

- Забудь о моих монетах и пергаментах, аргосец! Ты и сам

варвар, и не понимаешь, что может нанести оскорбление человеку

родовитому и благородному! - с холодной яростью сказал посол Зингары,

бросив на Алонзеля неприязненный взгляд.

- Варвар? - Красивое лицо Алонзеля вспыхнуло. - Ты считаешь

меня варваром? Ты, родившийся в нужнике солдатской казармы? Не

советую!

Винчет Каборра побледнел и наполовину вытащил клинок из

ножен.

- Мне плевать на твои советы, - медленно произнес он. - Я

- зингарский рыцарь, и не стану пачкать свое оружие кровью никчемного

щеголя из Аргоса! Что же касается казарм наших воинов, то выглядят

они ничуть не хуже, чем твои хоромы в Мессантии. И в них, по крайней

мере, не так смердит!

- Смердит? - Алонзель задохнулся от возмущения. - Если

где и смердит...

- Замолчите, почтенные! - Минь Сао с укоризненной усмешкой

окинул взглядом спорщиков. - Ты, благородный Ало-Се-Ли, не должен

оскорблять доблестного воителя из Зингары, средоточие яшмовых достоинств...

А тебе, отважный Ка-Бо-Ра, не надо пускать стрелы гнева в туман глупости.

Ты всегда так горд, сдержан и невозмутим, что я, ничтожный, тебе завидую.

К чему же ссориться? И было б с кем...

- Ка-ак?.. Ка-ак ты сказал? - вскинулся Алонзель. - Ты считаешь,

что со мной и поссориться нельзя?

- Ну что ты, великолепный князь... Я совсем не имел в виду

обидеть тебя, - снисходительно произнес кхитаец, выставив руки перед

грудью. Плавный жест этот можно было толковать двояко - как знак

вежливости или угрозы. Впрочем, для мастера кхиу-та одно не слишком

отличалось от другого, и всякое его движенье могло перейти в

смертоносный удар. Вспомнив об этом, сир Алонзель стушевался, тогда

как Минь Сао продолжал свою речь.

- Кажется, мы говорили о короле, - прошелестел он. - О короле

и его неподобающих манерах.

- Значит, ты тоже считаешь его манеры дурными? - рыкнул

Винчет Каборра, в ярости покусывая губу.

- Ни в коем случае, славный рыцарь из Зингары! Так считаете

вы - ты сам, и благороднейший Ало-Се-Ли и умнейший Чо-Ат из Офира.

У нас же в Кхитае говорят: Нефритовый Владыка столь возвеличен над

людьми, что подсуден лишь Небесам и грозному Дракону Высшей Справедливости.

- К Нергалу! Что мне за дело, кому он подсуден? - Зингарец,

стиснув кулаки, уставился в невозмутимую физиономию Минь Сао. -

Я хочу знать, что случилось! Почему аквилонские псы врываются ко

мне в комнату? Почему они запускают грязные лапы в мои пергаменты?

Почему вслед за ними приходит банда еще более мерзких ублюдков,

мошенников-колдунов, которые тоже норовят залезть в мои покои и

подобраться к ларцу с монетами?

- И я хотел бы это знать, - подхватил Мантий Кроат, офирец.

- Но еще больше интересует меня происходящее во дворце. Сир Лайональ

схвачен и обвинен в преступных умыслах... Ха! Нашли злодея-отравителя!

Да он черного лотоса от белой лилии не отличит! И если уж Лайональ

припрятал где-то зелье, то признался бы сразу, едва узрев кнут, кол

и клещи палача. Не слишком он храбр, сир Лайональ... Думаю, не лотос

искали стражи! Искали с усердием! Перевернули все в моих покоях,

заглядывали под ковры и в постель, словно я сплю в обнимку с этим

проклятым стигийским зельем! Смешно! Смешно и нелепо! Нет, тут что-то

другое.

- Конечно, другое, - кивнул Алонзель. - У королевы завелся

дружок, его и искали. Вот и вся тайна!

- Ее дружок, будь он хоть карликом из джунглей Зархебы, не

поместится в моем ларце для благовоний! - замотал головой Мантий Кроат.

- Говорю вам, здесь дело нечисто!

- Нечисто, - согласился Винчет Каборра. - Я согласен с Кроатом:

не снадобье из лотоса они искали! Хотел бы я знать, что!

- Может быть, это, жемчужные мои господа? - прошелестел кхитаец.

Он сделал странный жест, будто отталкивая от себя нечто невидимое, и

протянул к троице послов раскрытую ладонь. На ней покоился кристалл

- сферический граненый рубин багрового цвета величиной с горошину.

Внезапно он окутался дымкой и начал расти; сделался таким, как ноготь

большого пальца, затем - как косточка персика, как сам персик...

Миновало время пяти вздохов, и на сухой ладони Минь Сао лежал сияющий

самоцвет без малого с кулак, свекавший тысячью полированных граней.

Раскрыв рты, судорожно сглатывая, офирец, аргосец и зингарец

не сводили с рубина завороженных глаз. Затем Мантий Кроат передернул

плечами и отвернулся, Каборра в задумчивости прикусил губу, а сир

Алонзель откашлялся и пробормотал:

- Откуда у тебя такая забавная безделушка, досточтимый?

Никогда не видел рубинов подобной величины!

Губы кхитайца дрогнули в едва заметной усмешке.

- Никогда, мой яшмовый князь? - негромко спросил он, и лишь

глупец не расслышал бы в его голосе иронии.

- Никогда! - Алонзель всплеснул руками.

- Не лги, аргосец! Это Сердце Аримана или похожий на него

камень, и тебе сие прекрасно известно, - отрезал Мантий Кроат и

с подозрением уставился на кхитайца. - Значит, и ты, почтенный Минь

Сао, интересуешься талиманом? Но почему? От аквилонских границ до

Кхитая далеко, и вам не грозит нашествие варваров.

- Всякое средоточие мощи может сделаться угрозой. Эта

держава богата и сильна, ее Нефритовый Владыка отважен и умен, ее

воины искусны и напоминают драконов в железной чешуе... Добавь сюда

магический камень и подумай - не слишком ли много достоинств и сил

собрано в одном месте? - жидкие брови кхитайца приподнялись. - По

воле богов совершенство на земле недостижимо, почтенный Чо-Ат, и

значит, либо держава должна рухнуть, либо владыка ее умереть, либо...

- Минь Сао многозначительно покосился на камень, издав сухой смешок.

- Но ты прав, от аквилонских рубежей до Кхитая далеко, и в наших

землях талисман интересует мудрецов, а не полководцев. У наших

границ нет войска владыки Аквилонии.

- Камень вырос в твоих руках... - прошептал Алонзель,

облизывая пересохшие губы. - Вырос, как плод из зерна... Это -

колдовство? И камень... камень - тот самый?

- Есть вопросы, благородный Ало-Се-Ли, которые не стоит

задавать. Быть может, камень тот самый, и превращенье его вызвано

магией - волшебством талисмана, а не моим, ибо я не маг и не колдун,

а всего лишь ничтожный и скромный искатель истины... - Минь Сао

усмехнулся, но темные его зрачки оставались непроницаемыми. -

Быть может, камень - подделка, и я показал вам ловкий фокус,

внушив, что горошина обратилась в тыкву... Судите сами, мудрые

и доблестные!

- Чего уж там судить, - буркнул зингарец, окидывая взглядом

послов. - У всех нас одно на уме - или держава должна рухнуть, или

владыка ее умереть, или... - Он ухмыльнулся прямо в лицо Минь Сао.

- Я понимаю твои намеки и подсказки, старик. Ты первым сообразил,

что случилось с недоумком Лайоналем и о чем мечтаем мы, остальные...

Говоришь, большое могущество в одном месте неугодно богам? А боги

помогут тому, кто задумает сие могущество преуменьшить?

- Помогут, отважный князь, - с загадочной улыбкой произнес

кхитаец.

- Так же, как помогли Лайоналю! - Мантий Кроат пригладил

свои черные локоны, недоверчиво рассматривая кхитайского посла.

- Где он теперь? Из одного подземелья, с сокровищами, попал в

другое, под Железной Башней... Если кто и помог ему, так Нергал!

- Он оказался слишком тороплив и глуп, - заметил Минь Сао.

- Но другой, более умный и ловкий...

- Я этим другим не буду! - Глаза Кроата злобно блеснули.

- Я не верю тебе, кхитаец! Не верю твоим фокусам и словам, искатель

истины! Не истину ты ищешь, а иное. Недаром расспрашивал короля о

камне... И что тебе сказал король? Спроси у демона, ха! Ну, и ты

спросил?

- Может, и спросил, почтенный Чо-Ат... - ладонь кхитайца

дрогнула, и огромный багряный рубин вспыхнул и засверкал. - Ты,

подобно Ало-Се-Ли, любишь вопросы, которые не стоит задавать.

- Почему ж не стоит? Ты обещаешь помощь, но чью? Богов

или демонов?

- Не все ли равно? Главное, чтоб стрела попала в цель,

и столь уж важно, из какого лука ее выпустили?

На черты Мантия Кроата набежала тень.

- Король обвинил меня в богохульстве, но ты - истинный

богохульник, старик, если путаешь богов с демонами! Я не боюсь ни

тех, ни других, но не хочу иметь с ними дела! Я - офирский нобиль,

и все, чего желаю, сделаю сам!

Высокомерно вскинув голову, он шагнул к двери и скрылся

за резной створкой.

- Слишком боязлив и подозрителен, - пробормотал кхитаец,

с неодобрением покачивая головой. - И слишком любопытен!

- Я не любопытен, - вымолвил Алонзель, пожирая взглядом

огромный рубин. - И потому я готов купить это... - Тонкие пальцы

аргосца коснулись сверкающих граней. - Я хорошо заплачу! А потом

ты расскажешь о помощи своих демонов или богов... Была бы помощь,

а чья, мне все равно!

- Я могу заплатить столь же щедро, как ты! - раздался

резкий голос Каборры. - Зингарское золото ничем не хуже аргосского,

а что касается демонов да богов, то и я не щепетилен; чей бы

промысел не открыл нужную дверь, я в нее войду!

- После меня, - сказал Алонзель. - Я буду первым!

Хищное лицо зингарца отвердело.

- Первым будешь на Серых Равнинах! - рявкнул он, потянувшись

к поясу; в следущее мгновенье в его руке блеснул тонкий длинный клинок.

Алонзель вздрогнул, побледнел и начал пятиться к дверям, не спуская глаз

с блестящего лезвия кинжала. Едва не споткнувшись, он вслепую нашарил

порог и выскочил в коридор.

- Иди, иди, - напутствовал его Каборра, вкладывая клинок в

ножны и поворачиваясь к невозмутимому Минь Сао. - Один - глуп, другой

- подозрителен, а третий - труслив... Похоже, выбор у тебя не слишком

велик, кхитаец? Но теперь тебе придется иметь дело с настоящим мужчиной.

Ты понял? С рыцарем и мужчиной, который неглуп, не слишком опасается

гнева богов и уж во всяком случае не труслив.

Минь Сао поднял на зингарского посла спокойный взгляд.

- Ты хочешь купить у меня этот камень, средоточие яшмовых

совершенств?

- Купить или отнять, все равно, - отрезал Каборра. Конечно,

он предпочел бы отнять, но мастер кхиу-та мнился ему слишком опасным

противником. Весил он вдвое меньше Каборры и был вдвое старше, но

кто мог оценить его скрытую мощь, его умение и хитрость? И этот

кристалл, выросший за пару мгновений... Такое под силу только магам

или истинному талисману...

- Я думаю, лучше купить, - усмехнулся Минь Сао, словно

прочитав мысли зингарского рыцаря. - Сколько ты дашь, о богатейший

из князей?

- Все, что у меня тут есть. А если мало, могу послать в

Кордаву за добавкой!

- Пошли, Ка-Бо-Ра, пошли. Обязательно пошли!

- Но ты же не знаешь, сколько кошелей с монетами в моем

ларце!

- Я знаю только, что их недостаточно.

- Хорошо, я пошлю за деньгами сегодня же. Тебя это устроит?

- Вполне, - пожал плечами кхитаец, вкладывая камень в руку

Каборры. - Но поедешь ты сам и привезешь камень в Кордаву. Вот

твоя плата, и другая мне не нужна.

Зингарец застыл с раскрытым ртом.

- Но почему? - прохрипел он наконец. - Почему?

- Мудрый нуждается не в золоте, а в исполнении задуманного,

- Минь Сао сложил ладони перед грудью, и на губах его мелькнула

улыбка. - Путь далек и опасен, мой яшмовый князь... Вдруг ты в

самом деле держишь в руках талисман? Тогда я предпочел бы, чтоб

он находился подальше от аквилонской столицы. Уезжай! Уезжай тайно,

сегодняшней ночью.

- А твоя помощь?

- Я уже помог тебе. Что может быть лучше мудрого совета?


* * *


Король, отвернувшись от Паллантида, разглядывал сверкавшие

над камином клинки. Аргосские и зингарские были тонкими, узкими и

прямыми, туранские - слегка изогнутыми, иранистанские - кривыми,

как серп полумесяца, стигийские - короткими, обоюдоострыми, шириной

в ладонь, ванахеймские - слишком тяжелыми и грубыми, изготовленными

без должного тщания. Всем им он предпочитал аквилонский меч -

длинный, в меру широкий, с двуручной рукоятью и остроконечным

концом; надежное оружие, пригодное и для пешего сражения, и для

конного боя. Такой клинок, только небольшой, и сделали Конну...

и доспехи, как у настоящего аквилонского воина... отличная работа,

только щит великоват...

Протянув руку, Конан прикоснулся к холодной стали клинка,

приласкал другой, третий, потом поднял глаза на стоявшего рядом

Паллантида.

- Пусть завтра твои люди отвезут к шемиту четырех послов,

- негромко сказал он. - Алонзеля, Каборру и Кроата - после полудня,

а кхитайца - ближе к вечеру. Шемит потолкует с ними.

- Я вижу, государь, ты преисполнился доверия к нему. Он в

самом деле столь искусен?

- Он не корчит из себя колдуна, не требует денег вперед и

совсем не похож на ту мразь, что ты пригнал сюда вчерашним вечером.

Клянусь бородой Крома! Если кому и под силу вернуть талисман, так

только этому толстозадому обжоре!

- А что делать с теми ублюдками, коих я свез со всей Тарантии?

- Пусть сидят в темнице у мастера Хриса. Безобидных можно

отпустить через день-другой, а остальным - выжечь на лбу позорное

клеймо и выгнать голыми за городские ворота. Больше я не желаю

слышать о них!

- Воля твоя будет исполнена, государь, - сказал Паллантид.

- Однако послы...

- Что - послы? - глаза короля сверкнули. - За ними приглядывай

всякий миг! Особенно этой ночью и завтрашним днем! И чтоб все заставы

были начеку, на всех дорогах и переправах, на каждой лесной тропе!

- За ними смотрят, государь, и если кто задумает удрать, так

проследим, догоним и повяжем. Но меня беспокоит другое... вряд ли

они по доброй воле захотят отправиться к шемиту.

Конан нахмурился.

- Разве я сказал, что нужно их спрашивать? Сунуть каждого

в мешок покрепче - и на коня! Только без шума! Пошли Альбана с его

людьми; Альбан в таких делах знает толк.

- Это верно, владыка, - капитан Черных Драконов склонил

голову.

- Скажи Альбану, чтоб был поосторожнее с кхитайцем, -

произнес Конан, снова поворачиваясь к стене, на которой холодным

спокойным блеском мерцали клинки. - Кром! Не было б хлопот с

этим мастером кхиу-та... Остальных Альбан скрутит быстрей, чем

успеешь выпить кубок вина!

Но он снова ошибся.


## Глава 7. Кхитаец


Яркие звезды, глаза божественной Иштар, сверкали в черной

вышине величественно и гордо; обозревая землю, казавшуюся им сверху

такой ничтожной и крошечной, они словно чувствовали себя хозяевами

мира, владыками судеб и повелителями вселенной. Иногда они мерцали,

падали вниз, обращались в хвостатые кометы или, приводя в недоумение

трудолюбивых звездочетов, украшали небеса чудными сияющими всполохами.

Под этим ночным небом, по наезженному караванами южному тракту,

во весь опор скакал всадник в шлеме и плаще; он тоже чувствовал себя

едва ли не господином мира. Дело сделано, с торжеством размышлял

этот беглец; осталось совсем немного, и он падет к стопам своего

повелителя, с радостью и почтением передаст в его руки божественный

талисман и примет награду - власть над войском... И пусть тогда

аквилонская армия попробует раздавить Зингару! Пусть невежественный

король-варвар поднимает своих рыцарей, своих стрелков, копейщиков

и щитоносцев! Мощным ударом ответят зингарцы врагам, и никому не

будет пощады! Впрочем, лучше напасть первыми... В самом деле, чего

же ждать, если грозный талисман с ними?

Так размышлял беглец, летевший на добром скакуне мимо первой

заставы на южном тракте. Он мчался к излучине Хорота, где можно

было переправиться на другой берег и скрыться в горах, либо продолжить

путь на плоскодонной барже, что спускались вниз до самого речного

устья и аргосской столицы Мессантии.

В ночной тишине всякий звук слышен издалека; вот и цокот

копыт стражники заставы расслышали без труда и вышли сонные, зевая

во весь рот, потягиваясь и с нарочитым равнодушием взирая на дорогу.

Но у беглеца на запястье болтался бронзовый медальон с гравированным

львом, обвязанный оранжево-красной ленточкой - знак королевского

гостя, достопочтимого и неприкосновенного. Лишь только факелы осветили

всадника, как стражи тотчас потеряли к нему интерес. Так же позевывая

и лениво переговариваясь, они удалились в каменную башенку на обочине

дороги.

А всадник, дрожащий от переполнявшего его ликования, миновал

заставу и не смог сдержать радостного возгласа. В ночи его хриплый

победный вопль разнесся далеко, отразился эхом от лесной опушки, и

тогда человек закричал снова, на разные голоса, с визгом и хохотом...

Ему нравилось, как звенит на этой чужой земле его голос - будто глас

повелителя, коему покорны и земли, и реки, и люди, и города. Но,

словно бы в ответ на крики свои, услышал он вдруг за спиной гудение

трубы. Трубили на заставе или где-то вблизи нее; боевой горн выпевал

какую-то странную мелодию, то заунывную, то неожиданно тревожную,

отрывистую... От этих звуков все возбуждение всадника сняло как

рукой. Он замолк, оглянулся назад, хотя в темноте ничего нельзя было

разобрать, и пришпорил коня.

Осталось совсем немного, три заставы, и тогда он достигнет

маленького городка Катука, что стоит у самой излучины великой реки

Хорот. А там, смотря по обстоятельствам, либо - на переправу и в

горы, либо - на торговую баржу, и к устью Хорота! В Мессантию! А из

Мессантии он легко доберется морем до Кордавы... По реке, рассуждал

беглец, ехать, пожалуй, быстрей и безопаснее. Не нужно скитаться в

горах Пуантена, где его могут заметить и схватить... Утром во дворце

наверняка обнаружат его исчезновение и поднимут тревогу...

Только отзвенел протяжный, так раздражающий всадника голос

трубы, как впереди раздался новый глас, тоже заунывный, переливчатый

и тревожный. От него беглец почувствовал неприятное покалывание в

висках: что-то случилось? Ищут злоумышленника? Или вора? Но он же

и есть злоумышленник и вор... Нет, не может быть, чтобы искали его!

Как советовал кхитаец, он скрылся словно тень, бежал под покровом

ночного мрака... И на первой заставе стражников ничуть не удивило

его появление... Скоро второй пост; если он и его проскочит, значит,

все в порядке.

Возбуждение, только что владевшее им и поднимавшее его дух,

исчезло без следа; на смену ему, как часто бывает, пришло тягостное

тоскливое ожидание. Он уже не мечтал о том, как окажется в Зингаре,

как преподнесет божественный талисман своему королю... Безмерная

усталость одолела его, сковала члены, затуманила мозг; страх

сжимал сердце, и еще немного, и он вылетел бы из седла. Но недаром

он полагал себя настоящим мужчиной, крепким и стойким рыцарем; стиснув

зубы, он напрягся, стряхнул оцепенение и вновь пришпорил коня.

Вот и вторая застава. Страх вновь овладел всадником; что-то

будет сейчас? Неужели остановят? Как все-таки по-глупому устроен

мир! Почему ночью все звуки слышны издалека? Стук копыт молотом

отдавался в его вмсках, он ощущал его всеми своими членами, будто

тело его превратилось в одно огромное ухо. О, боги, помогите!

Почти в полном изнеможении он миновал вторую заставу. Но

и здесь ночные стражи не обратили на него внимания - лишь вышли с

факелами на дорогу. Лица их, то ли от огня, то ли от выпитого вина

горели; равнодушно скользнув взглядом по проезжавшему мимо человеку,

они отвернулись и зашагали к себе в башню.

Всадник облизнул пересохшие губы. Спина и грудь его, напротив,

были мокры от испарины; пот стекал по животу, неприятно щекоча кожу,

капал с падавших на шею волос, струился по лбу и щекам. Беглец, не

останавливая коня, достал платок, быстро обтер лицо, ударил шпорами.

Звук трубы, раздавшийся снова, уже не испугал его. Возможно, передают

послание или ищут кого-то, но не его - иначе стражники второй заставы

непременно устроили бы досмотр... Все, по милости богов, идет как надо!

С вечера он припрятал талисман в укромном место, а потом, как советовал

кхитаец, переоделся в темный плащ и со всяческими предосторожностями вылез

в окно - к счастью, чужеземцы обитали в западном крыле дворца, у сада,

где не так уж трудно скрыться! Он пересек этот сад и одолел ограждавшую

его стену и ров за ней; затем скрылся в переулках Тарантии, нашел дом

доверенного помощника, где поджидал его конь. Ждал уже не первый месяц,

ибо кому известно, когда грянет война? Предусмотрительные скроются, а

глупцы, вроде Лайоналя, попадут в подземелье Железной Башни, в руки

палача... Себя он считал предусмотрительным человеком.

Возбуждение вновь охватило его; будучи решительным и грубоватым,

он прежде и не подозревал, что одарен подобной чувствительностью. Что

ж, волна удачи несет его! И пусть несет! Удача нужна воину!

Опять труба... Беглец поморщился, но решил не обращать

внимания на ее отрывистые пронзительные трели. Пусть себе трубят,

сколько желают; его не испугаешь и не остановишь! На миг он испытал

нечто вроде стыда за свои прежние страхи, но тут же нашел утешение:

разумеется, он волновался не за себя, а за сохранность талисмана!

Приосанившись, всадник разразился хохотом, и эти звуки, будто бы

спорившие с трубным гласом, подбодрили его.

К третьей заставе он приближался уверенно и спокойно. Трубы

не смолкали, но беглец предпочитал не слышать их; занятый своими

мыслями, он едва не пропустил показавшийся вдали огонь, знак очередного

поста. Конь его по-прежнему несся как птица - хороший конь, выносливый,

туранских кровей; сколько уже проехали, а он будто и не устал. Еще

немного, и...

Но что там? В первое мгновенье всаднику показалось, что глаза

подводят его; потом он разглядел, что дорогу перегородили воины в

доспехах - угрюмые, молчаливые, с копьями и арбалетами в руках. Два

плотных ряда - не проскочишь, не объедешь! Он натянул узду, и конь

послушно замер, но в следующий же миг беглец попытался резко развернуть

его назад. Но за спиной, перекрывая трубные звуки, уже слышался топот

копыт; стражники, охранявшие дорогу, приближались сзади.

Стражники? Нет! Лоб беглеца вновь оросился испариной, руки,

сжимавшие повод, задрожали, колени ослабли. Не просто стражники, а

Черные Драконы, королевская гвардия! И впереди - Паллантид! Гирканец,

варвар и верный пес другого варвара, захватившего аквилонский трон!

Беглец побледнел, в досаде бросил поводья и стал ожидать

приближения врагов.

- Не утомился, ублюдок? - спросил подъехавший Паллантид.

Казалось, он спокоен и свеж, будто и не скакал половину ночи,

преследуя беглеца.

- Нет, собака! - резко ответил тот. - Я не устал и готов

помериться с тобой силами - один на один, как подобает рыцарям!

- Рыцарям, а не ворам, - многозначительно сказал командир

Черных Драконов. - Нет, сир Каборра, я не стану с тобой сражаться!

Я просто прикажу связать тебя, а если ты шевельнешь хоть пальцем,

то отведаешь и плетей!

- Это еще почему? - Винчет Каборра свел брови, пытаясь

сохранить остатки высокомерия. Подняв руку с бронзовой пластинкой,

он произнес: - Я - посланник, гость! И, до тех пор, пока наши армии

не встретились в бою, я нахожусь под королевской защитой!

- Ты больше не гость, - произнес Паллантид, срывая с запястья

зингарца знак с оранжево-красной лентой. - Что посланнику делать тут,

ночью, на безлюдной дороге? Место уединенное, время позднее - для

злодеев, а не для послов!

- Я решил уехать. Уехать, понимаешь? Было ведь сказано твоим

королем, что любой посланец вправе убраться из Тарантии до начала

военных действий. Вот я и убираюсь! Чем ты недоволен? - Каборра оскалил

зубы в хищной усмешке.

Ответная улыбка Паллантида была исполнена зловещей иронии.

- Раз ты уже не посол, то и дозволение владыки к тебе не

относится, - произнес он, пряча бронзовый медальон за пояс. - Вот

так, клянусь Митрой! Мы следили за тобой, зингарец; следили и прежде,

а особенно с того мгновения, как Минь Сао, этот колдун, покинул твои

покои. И теперь я знаю, что ты не солгал в одном: ты хотел убраться

на юг, к побережью!

- Пусть так, - беглец окинул презрительным взглядом два десятка

Черных Драконов и выстроившихся поперек дороги стражников. Он уже взял

себя в руки и теперь был спокоен, почти что невозмутим. - Пусть так,

- повторил он. - Но что преступного в пустых разговорах с кхитайцем?

И что вам нужно?

- Сейчас узнаешь! Сейчас поглядим, были ль те разговоры

пустыми! - Тон Паллантида вдруг сменился, в голосе его зазвучали

суровые нотки. - Слезай с коня, зингарский шакал!

- И не подумаю, аквилонский пес! - потянувшись к мечу, с

угрозой ответил всадник. Но не успел он закончить движения, как два

воина по знаку Паллантида подскочили к нему и стащили наземь. Каборра

заскрежетал зубами: эти скоты даже не удосужились поставить его на

ноги, они просто бросили его в дорожную пыль! Он начал было вставать,

но сильный удар древком под ребро вновь заставил свалиться на землю.

Тогда Каборра прекратил попытки сопротивления; лег на спину, сложил

руки на груди и презрительно поджал губы. Ему казалось, что в нынешнем

положении эта поза - единственная подобающая нобилю из Зингары.

Склонившиеся над ним стражи захохотали.

- Ну и чучело!

- У них в Зингаре все такие! Я-то знаю, я - пуантенец!

- Он, видать, и в штаны напустил!

Винчет Каборра был безмерно оскорблен. Он вновь попытался

вскочить, но сильные руки и так уже тянули его вверх, отстегивали

перевязь с мечом, рвали из пальцев кинжал.

- Обыскать! - приказал Паллантид.

С извивающегося Каборры начали стаскивать одежду; но самое

обидное, что при том его пинали и награждали увесистыми тумаками как

самого обычного вора-простолюдина, приговаривая: "Поворачивайся быстрей,

ослиная задница! Шакалий хвост... кусок дерьма... отрыжка Нергала..."

Подобного унижения зингарский нобиль не испытывал никогда. В этот

миг собственное будущее его не волновало - то, что оно будет

печальным, он не сомневался, и об этом решил погоревать после. Но

талисман, врученный ему кхитайцем! Божественный камень, средоточие

таинственных сил! Неужели он так и останется у проклятых аквилонцев?

У их варвара-короля?

- Ничего нет, господин, - разводя руками, сказал один из

Черных Драконов, поворачиваясь к Паллантиду.

Каборра, голый с ног до головы, стоял на дороге, озираясь

беспомощно и злобно. Лишь на бедрах его пламенела красная шелковая

повязка, но под ней не удалось бы спрятать и горошины, не то что

камень размером с кулак.

- Вы только посмотрите! - издевательски протянул Паллантид.

- Посол-то наш - видный мужчина! Небось, как разденется, все красотки

падают на спину!

Воины опять загоготали. Людей благородных среди них не

замечалось, и вели они себя так, как и положено неотесанной солдатне.

Пинки и плоские шутки посыпались на зингарского рыцаря.

- А ну-ка молчать! - властный голос Паллантида мгновенно

перекрыл гомон, и Каборра на миг почувствовал к нему нечто вроде

благодарности. - Поглядите в седельных сумках!

Зангарец похолодел. При каменном молчании один из гвардейцев

направился к его коню, расстегнул сумки и стал копаться в них,

выбрасывая прямо в пыль кошельки с монетами, припасы, флягу с вином,

метательные ножи, плотную связку пергаментов с письмами и заметками.

Наконец воин добрался до самого дна, недоуменно вскинул брови и

вытащил под свет факелов огромный рубиновый шар.

При виде его солдаты замерли, потом откликнулись дружным

стоном - словно ветер в травах прошелестел. Брови Паллантида тоже

полезли вверх, но вдруг, усмехнувшись, он наклонился с седла, взял

камень из рук гвардейца и небрежно сунул за пазуху.

- Подделка! Все в порядке, парни, нечего пялить глаза. Наш

зингарский рыцарь просчитался... Всего лишь подделка! Истиный талисман

в королевской сокровищнице.

Вздох облегчения пронесся в толпе гвардейцев и стражников;

одни засмеялись, другие шипели сквозь зубы проклятья в адрес Каборры,

нергалова отродья. Рыцарь из Зингары был раздавлен; опустив голову,

ссутулив плечи, он стоял среди солдат, впервые в жизни чувствуя,

как жгучие слезы гнева выступают на глазах. Все пропало, все! Все

пошло прахом! И горделивые мечты, и надежды на награду! Быть может,

и талисман - подделка, как сказал аквилонский пес... Быть может,

обманул-таки проклятый кхитаец! Но зачем?

Нагой и безоружный, стоял Каборра среди насмешливых врагов.

Они даже не собирались вязать его.

- Куда меня? - Он поднял голову и поглядел на Паллантида.

- Сначала - к одному искуснику и умельцу, желающему потолковать

с тобой. А там - как король решит... За ребро и на крюк, или в Железную

Башню, к твоему приятелю сиру Лайоналю.

- Я никуда не поеду! - вскинулся зингарец, собрав остатки

былого высокомерия. Но вместо ответа Паллантид лишь пнул его сапогом,

отвернулся и направил коня на север, к Тарантии, аквилонской столице.

Черные Драконы с проклятьями водрузили пленника на лошадь, привязали

ноги к стременам и двинулись вслед за Паллантидом. Звезды над головой

Каборры стали меркнуть, горизонт на востоке посерел, потом налился

розовым светом; вставало солнце, и ослепительный его зрачок заставлял

Иштар закрыть свои звездные очи.

...Мерно покачиваясь в седле, Паллантид, капитан Черных

Драконов, размышлял о том, что еще до вечера успеет отвезти беглеца

к шемиту - особенно если не заезжать в Тарантию, а обогнуть город

с юга, по окружному тракту, соединявшему все торговые дороги. Но

как быть с камнем? Он почти не сомневался, что Каборра вез подделку,

раздобыв ее то ли у хитроумного Минь Сао, то ли еще у кого. И, по

зрелом размышлении, решил оставить камень у шемита - вместе с

пленником, коего тот собирался допросить.


* * *


По склонностям своим и характеру Сирам Авортиан Чандра

Паландарус, родившийся некогда в Эруке, являлся великим жизнелюбцем.

Его не интересовала власть, и он никогда не пытался возвеличиться

над людьми; он рассматривал власть как лишнюю и ненужную обузу и

не понимал, почему многие столь жадно домогаются ее. Другое дело

- благополучие, достаток и богатство; богатство помогало исполнять

все прихоти и причуды, вкушать любые удовольствия, коими жизнь могла

одарить человека. Надежный кров над головой, хорошая одежда и пища,

вино, дорогие блюда и кубки, красивые статуи, ароматные цветы, яркие

мягкие ковры, женщины... Впрочем, после сорока женщины уже перестали

привлекать Сирама; вместе с былой стройностью он потерял к ним всякий

интерес. Теперь он рассматривал женщин, обитавших в его доме, как

ценный предмет обстановки: изящны, прелестны и пригодны для чесания

пяток и завивки бороды. Все остальное мужчины делали лучше женщин -

лучше стерегли его покой, лучше присматривали за садом и лучше

готовили.

Однако, обладая умом быстрым и изощренным, Сирам не мог

довольствоваться лишь теми радостями, что приносили ему обильные

трапезы, расслабляющий покой массажа, аромат цветущих яблонь или

лицезрение сосудов из фарфора и хрусталя, чьи совершенные формы

напоминали женские бедра и грудь, но были неизмеримо приятней для

взгляда. Все это тешило и развлекало его, но вкус жизни придавали

загадки и тайны, позволявшие прикоснуться к судьбам других людей

и узнать нечто новое, то, что скрывалось в глубине и могло служить

пищей для проницательного ума. Сирам был любопытен, но не одно

лишь любопытство заставляло его погружаться в бездны чужих тайн;

разгадывание секретов, распутывание хитрых клубков, сплетенных из

нитей человеческих судеб, являлось его страстью. Тем более, что

за подобные вещи ему платили. Неплохо платили; достаточно, чтоб

содержать дом с тремя десятками слуг и многочисленных помощников

в иных странах, снабжавших Сирама сведениями.

В дела сильных мира сего Сирам предпочитал не соваться - не

только потому, что это грозило множеством опасностей, но и по другим

причинам. По собственному своему разумению и воле богов он всегда

старался отделить правого от виноватого, обиженного от обидчика,

ограбленного от грабителя; но среди королей и князей обидчиками

и грабителями являлись почти все, и трудно было найти монарха, не

замешанного в какую-нибудь темную историю. Действовать в их пользу

Сирам не желал, отдавая предпочтение тем клиентам и преступникам,

среди коих можно было все-таки отделить зло от добра. К счастью,

их хватало, так как в мире не переводились грабители и воры,

отравители и убийцы, неверные жены и мужья, колдуны, наводящие

порчу на добрых людей, разбойники, игроки и мошенники. Случались

и с ними неприятности, ибо нельзя достать мед из улья и уберечься

от пчелиных укусов, но Сирам содержал немало помощников и слуг,

ограждавших его от риска и мести уличенных преступников.

Все они служили хозяину не первый год, все были смекалистыми

парнями, умевшими смотреть и слушать, а также пересказать хозяину

увиденное и услышанное. Что касается самого Сирама, то он только

размышлял, не опускаясь до таких низменных занятий, как подслушивание

и подглядывание. Впрочем, его вес и размеры служили препоной для

любых активных действий, кроме купания в бассейне и ежедневных

семикратных трапез.

Сейчас он покончил с первой: свиные уши, вымоченные в красном

вине, фруктовый пирог, говядина по-бритунски, мед с горных карпашских

лугов, смешанный с туранскими орехами и поджаренными в масле тестяными

шариками, кувшин охлажденного кисловатого вина из Пуантена. Вино и

еда пробудили жизненные соки, питавшие кровь и мозг; теперь Сираму

думалось легко, так как заботы желудка его до времени не тревожили.

Прежде всего он поразмыслил над тем, желает ли взяться за

это дело. С одной стороны, его вмешательство явилось бы нарушением

правил, согласно коим владыки не рассматривались в качестве клиентов.

Но с другой... С другой интуиция и разум подсказывали ему, что в

данном случае надо сделать исключение. Имея в Тарантии свои глаза

и уши, Сирам многое знал об аквилонском короле и не мог отнести его

к числу неправедных властителей, виновных не в тот, так в другом.

Этот киммерийский варвар совершил по крайней мере одно полезное для

державы деяние - сверг с престола прежнего короля, развратника и

пьяницу Немедидеса. И, захватив трон, он правил строго, но справедливо!

А после мятежей гандерландских и тауранских баронов, после Немедийской

войны, случившейся восемь лет назад, он даровал стране процветание и

покой. Столь полный покой, что Сирам, выбирая место, где ему хотелось

бы скоротать старость, решил поселиться в окрестностях Тарантии. В

самом деле, тут его никто не тревожил, и потому он чувствовал некий

долг благодарности перед аквилонским королем.

Имелись и другие обстоятельства, которые тоже надо было учесть.

Во-первых, в произошедшем владыка Конан являлся обиженной стороной,

а помощь обиженным - особенно за хорошую плату - угодна богам;

во-вторых, любопытство Сирама было возбуждено, и он чувствовал, что

не сумеет справиться со своими мыслями: волей-неволей его раздумья

обращались к магическому талисману, к послам, несомненно желавшим

им завладеть, к черному магу, обитавшему то ли в самой Тарантии,

то ли вблизи городских стен. Наконец, была и третья причина: Конан

относился к числу тех владык, которым не так-то просто отказать.

Об этом Сирам знал раньше, а вчера понял со всей определенностью;

и теперь, обдумывая свое решение, уверился, что выхода нет - он

должен взяться за это дело.

Собственно, уже взялся, подумал он, взглянув на солнце.

После обеденной трапезы - четвертой, согласно его дневному распорядку,

- королевские воины должны привезти трех послов; затем, ближе к

вечеру, доставят кхитайца, а там явится и Альяс с подручными и

свежими новостями. Толковый парень этот Альяс, мелькнула мысль;

стигийский алфавит в обратном порядке перескажет и не собьется...

Сирам снова посмотрел на солнечный диск, до половины

поднявшийся над садовой стеной, и опустил веки. В тишине, тепле

и покое думалось ему хорошо.

Король толковал о послах и черном колдуне, но офирца,

зингарца и аргосца Сирам отмел сразу. Разумеется, это не исключало

допроса с пристрастием над бассейном Иракуса; у этой троицы были

преступные намерения, однако на роль исполнителей ни один из них

не подходил. Слишком неопытны и неуклюжи! Из нобиля и рыцаря никогда

не получится настоящего вора, так как, не обладая должным искусством,

нобиль обычно идет напролом: подкупает или травит стражу, сбивает

замки, не заботясь о том, чтоб запереть их за собой, лезет к

сокровищам, не задумываясь об охранных чарах и путях отступления.

Словом, человек благородных кровей действовал бы неумело, в точности

как сир Лайональ; и Сирам полагал, что любой из трех остальных

послов, рискни он приблизиться к талисману хоть с охапкой черного

лотоса, был бы пойман, уличен и отправлен в подвалы Железной Башни.

Но все же Алонзель, Каборра и Мантий Кроат представляли

несомненный интерес. Окажись один из них умным человеком, он

нанял бы опытного вора, а потом, дабы соблюсти тайну, воткнул

ему кинжал под ребро. Впрочем, в Тарантии, да и по всей Аквилонии,

и в Зингаре, и в Аргосе и других южных странах, не нашлось бы

столь ловкого грабителя, который смог бы проникнуть в королевскую

сокровищницу. Самых выдающихся представителей воровского ремесла

Сирам знал и не сомневался, что лишь заморанцы могли бы похитить

талисман. Да, в Шадизаре и Аренджуне нашлись бы три-четыре искусника,

способных на такое... Но никто из них в Тарантии не появлялся и

Замору не покидал, и посыльные голуби, прилетавшие к Сираму с

востока, таких вестей не приносили.

Возможно, троице послов, как и злосчастному Лайоналю, была

уготовлена другая роль - не удачливых похитителей, а подозреваемых.

Это означало, что они всего лишь куклы, коих дергает за ниточки

умелый кукловод; и Сирам в своих раздумьях все больше склонялся

к такому предположению. Истинный вор послал бы вперед глупцов -

на разведку, чтобы проверить возможные ловушки и отвести от себя

подозрение. Эта идея казалась гораздо плодотворней, чем прямой

умысел послов - тем более, что король упомянул о стигийском маге,

об этом загадочном Нох-Хоре. Стигиец мог связаться с Лайоналем и

с любым другим послом, и, оделив недоумка зельями да заклятьями,

отправить прямиком в мышеловку. Удастся кража, так легче выманить

камень у вора, чем самому лезть в сокровищницу; не удастся, так

будет известно, какие заклятья не сработали... Разумно, вполне

разумно и хитро! И сама мысль о том, что лучше не красть талисман,

а подменить его, тоже говорит о хитрости и осторожности...

Огромный нос Сирама задвигался, ноздри раздулись, как у

гончего пса, взявшего след, но через мгновенье он покачал огромной

головой. Нет, что-то здесь не так! Предположим, этот загадочный

стигиец хочет похитить талисман; предположим, он соблазнил послов

и начал подсылать их в сокровищницу, и первым - сира Лайоналя;

предположим, после двух или трех покушений, закончив с разведкой,

он собирался сам проникнуть в хранилище и завладеть камнем...

Разумный план, если позабыть, что талисман похитили еще раньше!

Когда Лайональ залез в сокровищницу, камня там уже не было!

Вот ключик ко всему делу, подумал Сирам. Если Сердце бога

украдено стигийцем, то он стал бы соблазнять Лайоналя и помогать

ему; это бессмысленно и опасно. Опасно, потому что Лайональ

выдал его - если не со всеми потрохами, то по крайней мере упомянул

и назвал имя. Овладев камнем, стигиец не стал бы затевать глупые

игры с послами, а отправился бы прямиком к берегам Стикса... Но

если он не знает о краже талисмана, о том, что опоздал, то план

его движется своим чередом и вскоре можно ожидать новых событий.

Или попытки опять прощупать двери сокровищницы, или чего-то в

таком роде... Любопытно, но не слишком важно, так как ни стигийский

колдун, ни болваны, коих он собирается подставить или уже подставил,

до Сердца Аримана не добрались.

Кто-то другой опередил этого Нох-Хора... Кто-то другой,

столь же искусный и осторожный, но еще более проворный...

Кто именно, Сирам почти не сомневался.

Кхитаец!

Он раскрыл глаза и начал загибать толстые пальцы, похожие

на гроздь копченых немедийских колбасок.

Во-первых, Минь Сао тоже был послом, что само по себе наводило

на кхитайца подозрения. Послу, обитавшему за стенами королевского

дворца, гораздо легче подобраться к сокровищу; особенно если он не

простой посол. Или, скажем определенней, представляет не только

нефритовую особу кхитайского властелина, но и других людей, тайных

владык восточного предела земли. Люди эти ничем не уступали магам

Черного Круга, а в коварстве и хитроумии, пожалуй, превосходили их.

К тому же Алое Кольцо унаследовало многие тайные знания лемуров,

и адепты его считались не менее опасными, чем жрецы Сета.

Во-вторых, Минь Сао, весьма возможно, принадлежал к их числу.

Он был стар, но бодр, и владел искусством кхиу-та, отделенным от

магии весьма призрачной гранью; сундуки его были полны загадочными

свитками, и каждый иероглиф в них мог оказаться могущественным

заклятьем.

В-третьих, кхитаец обладал несомненным умом и не пытался

его скрывать. С одной стороны, он не выдавал себя за чернокнижника

или мага, с другой - не утаивал неких своих познаний, которые

могли бы создать ему репутацию человека незаурядного и опасного;

к примеру, все знали, что он владеет приемами кхиу-та. Кхитаец был

способен замыслить похищение талисмана, ибо всякий магический орден,

в том числе и Алое Кольцо, пожертвовал бы многим, чтоб овладеть

такой древней и могущественной реликвией. Эта истина не требовала

доказательств, и Сирам загнул третий палец.

В-четвертых, талисман привлек внимание Минь Сао. Заявившись

с пятью другими послами на королевский прием, он дерзнул расспрашивать

владыку Аквилонии о делах давних и тайных, покрытый пологом смерти,

ибо те, чьи руки касались магического камня, по большей части ушли

в холод и мрак Серых Равнин. Но король достойно ответил ему - спроси

у демона!

И это было в-пятых.

Кто бы не устрашился такого ответа? Но кхитаец сказал -

спрошу! Как будто собирался потолковать с купцом, чей караван привез

из Вендии шкатулку с самоцветами.

Сирам поглядел на свой пухлый кулак с пятью поджатыми пальцами.

Похоже, разговор с этим Минь Сао обещает быть интересным! Очень

интересным! Справиться с ним будет нелегко, как со всяким магом,

но у Сирама на сей счет имелись свои методы. Колдуны слишком скользкий

народец, чтоб церемониться с ними; они умели и нападать, и убегать,

обращаясь в крыс, червей, птиц или волков, могли рассыпаться прахом,

рассеяться дымом, пролиться меж пальцев дождем. Однако ни одно их

заклинание не срабатывало быстрей, чем мешок в руках чернокожего

Салема - увесистый кожаный мешок, полный песка. Усыплял он не хуже,

чем черный лотос, а затем допрашиваемого помещали в железную клетку

над бассейном. Железо, как известно, лишает колдунов сил - в особенности

зачарованное, коего касалась в древности плоть богов. И сейчас

предусмотрительный Сирам мог не опасаться никакого колдовства, ибо

четыре года назад, когда ковали ему клетку, не поскупился, приобрел

за огромные деньги шкворень от колесницы Митры и пряжку с пояса

Мардука. Эти реликвии, расплавленные вместе с железом и слившиеся

с ним, гарантировали, что маг из клетки не ускользнет.

Что же касается магии как таковой, то Сирам ее не страшился.

Долгий жизненный опыт подсказывал шемиту: лишь то, что пугает

человека, имеет власть над ним, и любые чары бессильны, если не

веришь в них и пользуешься благоволением богов. И потому он испытывал

не больше боязни, чем Иракус, стигийский крокодил. Иракус никаким

чарам не поддавался и с равным успехом мог сожрать и упитанную

свинью, и грабителя из Заморы, и колдуна - Черного Круга или Алого

Кольца, без разницы.

Сирам не считал, что поступает с грабителями или колдунами

с излишней жестокостью; в конце концов, любые злоумышленники были

атакующей стороной, и обладали преимуществом внезапности. Железная

клетка над бассейном и челюсти Иракуса под ней уравнивали шансы;

затем начиналось состязание ума и воли, неизменно кончавшееся

победой шемита. Допрашиваемые могли молчать, но кормление Иракуса,

коему бросали живых крыс и поросят, делало их на диво разговорчивыми;

и Сирам не сомневался, что кхитаец тоже разговорится.

Солнце поднялось над садовой стеной на локоть, и нос его

уловил приятные ароматы - слуги готовились подать хозяину очередную

трапезу.

Ну, подумал он, откушаем второй раз, и третий, и четвертый,

а там придет время потрудиться - посыпать арену свежим песочком и

щелкнуть кнутом. Три раза щелкнуть - для Офира, Аргоса и Зингары.

А на закате придет очередь Кхитая... Не заказать ли по такому

случаю ужин из кхитайских блюд?..


* * *


Сбежавшего зингарца Паллантид взял на себя, так что забот

у десятника Альбана приуменьшилось: вместо четверых люди его должны

были скрутить троих. С офирцем и аргосцем все обошлось по-тихому;

сир Алонзель лишился чувств, увидев приготовленный ему мешок - видно,

подумал, что добавят туда увесистый камень да бросят в быстрые

воды Хорота. Офирец, воин бывалый, попробовал сопротивляться,

но, вытащив кинжал, тут же обмяк в руках Черных Драконов - один

гвардеец сунул ему кулаком под ребра, а другой слегка придавил

шею. Альбан распорядился, чтоб обоих послов упаковали аккуратно,

подстелили сена в закрытый возок и отправили по Северному тракту,

вдоль речного берега. Конвоировать телегу он выделил шестерых парней,

наказав им, чтоб доставили груз в целости и сохранности, и чтоб

с шемитом, коему груз предназначался, были почтительны: не гремели

доспехами, не говорили дерзких слов и слуг шемита не задирали. Так

повелел король! А королевскую волю десятник Альбан всегда исполнял

точно и быстро.

С кхитайцем, правда, могли возникнуть проблемы.

Поговаривали, что он маг, владеющий хитрыми боевыми приемами, что

может он перерезать глотку шелковой ниточкой, проткнуть пальцем живот,

ногтем выколоть глаза. За глотки и животы своих людей десятник не

тревожился, ибо были они защищены добрым аквилонским доспехом; но

палец кхитайца вполне бы влез в шлемную прорезь, и потому Альбан

велел гвардейцам смотреть в оба. Десяток его только назывался

десятком, а на самом деле включал двадцать восемь испытанных бойцов,

так что было кого выбрать и с кем отлавливать шустрого кхитайца.

Альбан взял с собой пятерых: двух сильных, как дикие гирканские

быки, двух ловких, словно пантеры из джунглей Вендии, и еще одного,

который ловко метал ножи. Но это уж - на всякий случай; Паллантид

приказал, чтоб увечья никому из послов не чинили.

Кхитаец, как и прочие чужеземцы, был, само собой, под

присмотром. Этим занимались другие десятники со своими людьми -

из тех, что доспехов не носили и не привлекали внимания блеском

стальных клинков и бронзовых львиных морд да черными перьями на

высоких шлемах. Доглядчиками было сказано, что со вчерашнего

вечера кхитаец не выходил; как вернулся от зингарца Винчета Каборры,

так и сидит у себя, не зажигая светильников и не требуя еды. Но

удивляться тут не приходилось, ибо кхитаец и раньше не покидал

своих покоев целый день, а то и два - видать, рылся в своих

свитках с иероглифами да творил всяческое колдовство. Колдовства

же Альбан не поощрял, считая его опасным мошенничеством; будь его

власть, все тарантийские колдуны и маги не сидели б сейчас в

Железной Башне, а булькали бы уже на дне Хорота, и кхитаец - вперед

всех.

Но власть была не у Альбана, а у великого короля, так что

кхитайца полагалось сунуть в мешок и отправить следом за офирцем

и аргосцем. Мешок этот из плотного полотна держали двое альбановых

парней, а еще трое, с веревками, застыли у стены, изготовившись

хватать, держать и вязать. Сам Альбан, приложив к двери ухо, слушал;

но из покоев кхитайца не доносилось ни звука.

Десятник осторожно постучал, стараясь, чтоб грохот кольчужной

перчатки о дерево не разносился окрест; других посланцев, из Бритунии,

Коринфии, Заморы и прочих земель, было велено не тревожить. Пожалуй,

можно не беспокоиться насчет шума, подумал он; сводчатый коридор,

тянувшийся вдоль посольских покоев, был перекрыт массивными дверьми

под арками, а соседи кхитайца уже отбыли в мешках по Северному тракту.

Альбан постучал снова. Кхитаец опять-таки не отозвался, и

тогда десятник, сняв с пояса кольцо с ключами, выбрал нужный, сунул

его в затворную щель и попытался провернуть. Безуспешно! Похоже,

дверь была закрыта на внутренний засов или подперта чем-то тяжелым.

Некоторое время Альбан пребывал в оцепенении, лихорадочно

соображая, не отправиться ли в сад, не опробовать ли выходившие

туда двери, и не забраться ли в окна. Но время торопило его, так

как кхитайца полагалось отправить на допрос еще до вечера, а

приказов короля и своих командиров Альбан нарушать не привык.

И потому, кивнув воинам, распорядился:

- Ломайте дверь, бездельники! И вперед, во имя Митры

и нашего короля!

Дверь рухнула под дружным напором сапог, кулаков и плеч

в стальных панцирях; Альбан ринулся внутрь, за ним - трое солдат

с веревками и двое с мешком. В комнате царил полумрак, ибо плотные

шторы на окнах были задернуты, и десятнику Черных Драконов не

сразу удалось разглядеть ковер в темных пятнах и валявшийся на

нем бесформенный обрубок. Он споткнулся обо что-то мягкое и,

выхватив меч, крикнул солдатам:

- Занавеси, парни! Сорвите занавеси!

Когда его приказ был исполнен, Альбан замер, выпучив глаза,

а потом медленно вложил клинок в ножны. Тут не с кем было сражаться,

некого вязать и прятать в мешок; мешок пригодился бы лишь затем,

чтоб дотащить мертвеца к погребальному костру, собрав разбросанные

тут и там останки.

Во многих битвах участвовал Альбан, славный воин и бывший

лицедей, и довелось ему повидать всякого - как на театральных

подмостках, так и в походах, битвах, стычках, атаках и отступлениях.

Но зрелища, подобного этому, он не видел никогда! И никогда не дышал

подобным смрадом! Весь покой, довольно просторный, был залит кровью;

темные пятна крови на ковре, на полу и на стенах, на развернутых

свитках, испещренных причудливыми иероглифами, на занавесях, мебели

и покрывале, валявшемся около ложа. Рядом, между кроватью и окном,

лежал синий витой шнур с разомкнутыми концами - словно некая ограда,

крепостная стена, рухнувшая под напором неведомой силы. Внутри

обозначенного шнуром пространства находилась жаровня; над ней еще

курился сизый дымок, и странные ароматы, смешиваясь с отвратительной

вонью, щекотали ноздри. Кровь также была свежей, будто выпустили ее

не раньше обеденного времени; только пятна на ковре начали уже буреть

и подсыхать.

Что касается самого кхитайца, то он был не просто покойником,

а трижды мертвецом. Альбан, ворочая головой, быстро произвел подсчеты,

установив, что Минь Сао расчленили на шесть частей; тело его валялось

у десятника под ногами, а конечности, вырванные с невероятной мощью,

были разбросаны по всей комнате. Голова с закрытыми глазами и

вываленным наружу языком обнаружилась под жаровней; рядом алела

лужица крови, вытекшей из шейных жил.

- Великий Митра! Ну и вонища! - с ужасом пробормотал один из

гвардейцев.

- Тигр, что ли, на него набросился? - сказал другой.

- Не тигр, - возразил третий. - Руки-то, гляди, не перекушены!

Вырваны! И ноги тоже! И голова! От звериных клыков другие отметины!

- Зато есть след когтей, - воин, державший мешок, кивнул

на останки кхитайца. Тут Альбан разглядел, что халат Минь Сао был

распорот на полосы, словно провели по нему огромной когтистой лапой.

Грудь и бок тоже были расцарапаны, с такой силой и так глубоко, что

обломки ребер торчали наружу; любой из этих ран хватило бы, чтоб

отправить человека на Серые Равнины.

Гвардейцы озирались вокруг, тяжело дыша и сжимая рукояти мечей,

поглядывая то на своего начальника, застывшего посреди ковра, то на

синий шнур и жаровню, то на бренные останки кхитайца, разбросанные по

комнате. Наконец кто-то из них пробормотал:

- Мерзкое и гнусное дело! Дело не для воинов, а для жрецов

пресветлого Митры! Не иначе, как тут повеселился сам Нергал!

Альбан очнулся и переступил с ноги на ногу.

- Вот что, парни, - произнес он. - Ты, Сайкар, вместе с

Триатом, стереги дверь; остальные пусть встанут к окнам. Мечи наголо,

никого не пускать, глядеть в оба!

- А ты куда, десятник? - спросил Сайкар.

- Я - за королем! Пусть сам понюхает, поглядит и решит, для

воинов это дело или для жрецов...

В последний раз оглядев покои кхитайца, Альбан выскочил

в коридор.


## Глава 8. Жрец Асуры


Перед тем, как войти в оружейную и сесть в кресло, Конан

оглядел свои сапоги и полы туники; не хотелось пачкать в своем

любимом покое кровью. Особенно кровью колдуна!

Теперь он не сомневался, что покойный Минь Сао принадлежал

к Алому Кольцу и прибыл в Аквилонию не только лишь затем, чтобы

донести слова приязни от кхитайского владыки его далекому западному

соседу. Послы, даже самые ученые, не жгут таинственных трав в

центре магического круга, не читают заклятий из непонятных книг

и, как правило, умирают в собственной постели. В дальних странствиях

приходится им, конечно, иметь дело с разбойниками, пиратами и

диким зверьем, но любой большой город вроде Тарантии обеспечивает

им покой и безопасность. Разумеется, если посол - нормальный

человек и не ищет беды на свою голову.

Кхитайца, судя по всему, нельзя было считать нормальным,

а это значило, что вокруг похищенного талисмана плетутся не

простые интриги, а волшебные сети. Сможет ли Сирам разобраться

с ними? Под силу ли ему такое? Ведь он не маг, не колдун... А с

чародеем дело должен иметь чародей... Во всяком случае, теперь

помощь чародея будет не лишней...

В дверь осторожно постучали, затем на пороге тенью возник

Паллантид; сапоги и плащ его были покрыты пылью. Неслышными шагами

он приблизился к королю и замер, ожидая приказа говорить.

Конан, вытянув ноги, сидел у окна, уставившись в одну

точку. Синие глаза его за последние дни словно бы потускнели; две

глубокие морщины прорезали лоб, а давние шрамы на смуглом лице

налились кровью и выделялись теперь особенно четко. Тревожен владыка,

с тоской подумал Паллантид, видя, что король не смотрит на него.

Прежде, бывало, лишь появишься на пороге, как уже слышно рычанье:

"Ну, Паллантид? Что скажешь, старый пес?" А сейчас...

- Ну, Паллантид? Что скажешь, старый пес? - не оборачиваясь

и не отрывая глаз от окна, произнес Конан.

Капитан Черных Драконов вздрогнул, затем, сделав шаг в сторону,

внимательно всмотрелся в своего повелителя. Да, и глаза потускнели,

и морщины прорезали лоб, но твердые губы упрямо сжаты, брови грозно

сдвинуты, и плечи такие же мощные и крепкие, как прежде... Паллантид

облегченно вздохнул и ухмыльнулся.

- Я отвез Каборру к шемиту. Голым! Ну и зрелище, мой государь!

- Где ты его изловил?

- У третьей заставы, на Южном тракте. Теперь нет сомнений,

что он собирался сбежать в Кордаву.

- А бежал почему?

- Решил отвезти туда камень - большой рубин, точь в точь

как Сердце Аримана. Подделка, я думаю. Зингарец, само собой, поумней

койфита, но и ему не забраться в сокровищницу. Однако хотелось бы я

знать, где он раздобыл такой прекрасный самоцвет!

- Сирам проведает, - сказал король. - Ты передал ему камень?

- Да. Вместе с голым зингарцем.

- Вместе с зингарцем... - задумчиво повторил Конан. - А

вот Минь Сао шемит сегодня не дождется! Ты уже знаешь?..

- Альбан рассказал. Прежде, чем зайти к тебе, государь, я

осмотрел покои кхитайца. Ну и смрад! Хуже, чем в клетке с шакалами!

Они замолчали, переглянулись, потом Конан буркнул:

- Странное дело, клянусь Кромом!

- Странное, - подтвердил Паллантид.

- Колдовское, а?

- Колдовское!

- Разберется ли с ним шемит?

Капитан Черных Драконов пожал плечами.

- Не знаю, владыка. Но времени этот Сирам не теряет; его

люди уже копаются в дворцовом саду, под окнами послов, ищут что-то

под розовыми кустами. Садовник с помощниками чуть не полез с ними в

драку, да стражи остановили.

- Пусть ищут! Проследи, чтоб им не мешали, и отправь к

Сираму гонца - надо передать, что кхитаец у него не появится. Ни

сегодня, ни завтра, никогда! А вскоре я сам к нему приеду. Утром!

- Можно успеть и нынешним вечером, - заметил Паллантид.

- Вечером я буду занят. Иди!

Когда начальник стражи покинул оружейную, Конан поднялся,

ударил в бронзовый доспех и велел мгновенно появившемуся Дамиуну

принести шерстяной плащ, простую тунику и полотняные штаны. Затем

старый слуга помог ему переодеться, застегнуть пояс с кинжалом,

мечом и кошельком, расправить плащ на могучих плечах. Отпустив

его, Конан вышел в коридор и направился к покоям королевы.

Зенобия сидела перед большим офирским зеркалом; две

хорошенькие служанки вертелись вокруг, расчесывая ее прекрасные

шелковистые локоны. Король шевельнул бровью, и обе девушки исчезли,

как листья, подхваченные порывом ветерка. Он склонился над супругой,

вдохнул аромат ее волос и кожи, коснулся виска губами.

- Ты странно одет, мой повелитель, - рука Зенобии легла

на грубую ткань плаща.

- Пойду в город. Нужно кое с кем потолковать. Но ты меня

жди! Этой ночью я буду в твоей постели.

- Как всегда?

- Как всегда.

Они улыбнулись друг другу, словно два заговорщика, и на душе

у Конана стало легче. Воистину женщины созданы Митрой на радость и

утешение мужчинам!

- Куда ты идешь? - спросила королева.

- Я выполнил первый твой совет - нашел человека, хитроумного

и сноровистого, который взялся разыскать талисман. Теперь выполню

второй.

- Ты говорил об этом искуснике-шемите, я помню... Но кажется,

мой владыка, других советов я тебе не давала. Только найти умельца,

подобного этому Сираму.

- Кром! Женщина, ты забываешь собственные слова! - Он с

притворной строгостью потрепал ее по точеному алебастровому плечу.

- А Хадрат? Мы ведь еще толковали о Хадрате!

- Это была твоя мысль, и я лишь сказала, что считаю ее

разумной. Но что случилось? Почему ты не отправился в храм Асуры

вчера или позавчера?

- Я думал, что дело обойдется без чар и колдовства. Но...

- Но? - повторила Зенобия.

- Погиб один из чужеземцев - Минь Сао, посланник. И умер

он непростой смертью, моя красавица! Не знаю, связано ли это с

талисманом... не знаю, чего искал кхитаец и что творил он в своих

покоях... и не ведаю, распутает ли сей клубок шемит... Так что я

решил, что пришла пора повидать Хадрата.

- Он предан и верен тебе. И он искусен в том, что для людей

обычных - тайна и божественный секрет... - Королева, поймав руку

Конана, прижала к своей щеке. - Так что, мой повелитель, пусть

ищет шемит, и пусть ищет жрец Асуры, каждый - своим способом и

своим путем. Я уверена, что кто-то из них добьется успеха и возвратит

талисман!

- Да, я помню, - сказал Конан, направляясь к двери. - Я

помню, ты говорила о своих добрых предчувствиях.

Зенобия глядела ему вслед, и на пороге он невольно

обернулся.

- Ты дала мне два совета, милая. Не хочешь одарить еще

одним?

- Каким же?

- Каким хочешь.

С алых губ Зенобии вспорхнула улыбка.

- Будь осторожен, мой повелитель.

- Теперь я стал осторожным, - буркнул Конан. - Теперь,

когда у меня есть жена и сын.


* * *


Близился вечер, и в Тарантии стало тише. Вместе с солнечным

светом постепенно таял и растворялся дневной гам: призывные крики

уличных торговцев, визг мальчишек, игравших в догонялки, топот

конских копыт и протяжные стоны верблюдов, свист и грохот колотушек

городских стражей, объезжавших свои кварталы, брань и смех, звон

железа и скрип телег. Казалось, все громкие звуки переместились с

улиц и площадей в кабаки и таверны, на постоялые дворы и в веселые

дома, где гибкие невольницы услаждали тарантийцев и заезжих гостей

плясками, песнями и собственной плотью. Во всех этих заведениях к

вечеру становилось так людно и шумно, что и на расстоянии вытянутой

руки трудно было расслышать соседа. Пиво тут лилось реками, вино

струилось ручьями, затевались шумные разговоры, а то и драки; хитрецы

обыгрывали в кости простаков, а те, чтоб утешиться, спускали последние

монеты за кувшин кислятины.

Тарантия была городом большим и богатым, с широкими улицами

и просторными площадями, с базарами и лавками, в которых шла бойкая

торговля, с портовым кварталом, выходившим к полноводному Хороту,

с речной гаванью и пирсами, где покачивались на мелких волнах

плоскодонные торговые баржи и лодки рыбаков. Но хватало в столице

и узких переулков, темных тупиков, подозрительных развалин, сточных

канав и свалок - особенно в древней части города, где стоял храм

Митры Тарантийского и высилась мрачная Железная Башня. Она торчала

в отдалении от городской цитадели и казарм, рядом с площадью,

местом казней; и со всех сторон ее окружал лабиринт узких темных

улочек и старых домишек, принадлежавших простому люду - горшечникам

и стеклодувам, кузнецам и плотникам, носильщикам и бродячим

торговцам, каменщикам и грузчикам. За ними, ближе к городским вратам,

селились погонщики и караванщики, а к северу от них, около гавани,

обитали рыбаки, наемные гребцы и прочие тарантийские жители,

кормившиеся от речных щедрот. В каждом из этих кварталов имелись

свои питейные заведения и свои способы поразвлечься; и Конан, не

в пример прежним аквилонским королям, знал их как свои пять пальцев.

Что же касается Железной Башни, вотчины мастера Хриса, то

она, в сущности, была целым замком, выстроенным в незапамятную

старину из огромных камней, скрепленных скобами из черного железа.

В давние времена эта цитадель играла роль крепости, последнего

прибежища, возведенного на тот случай, если враг прорвется за

городские стены. Но теперь в ее подземельях и многочисленных

камерах сидели узники, отбывавшие наказание или ждавшие справедливого

королевского суда; и, сколь бы много их не собиралось, в Железной

Башне хватало места для всех.

Неподалеку от нее, затерянный в хаосе маленьких домишек

и лавок, стоял еще один сторожевой донжон, такой же древний с виду

и, казалось бы, забытый и позаброшенный. Но внутри эта руина выглядела

совсем иначе - по крайней мере, первый ее этаж. Тут было круглое

пустое помещение с толстыми стенами, сложенными из каменных глыб,

мрачных, шершавых и грубых; ничто не украшало их темной поверхности.

Под ним проходил темный и узкий коридор, ведущий к Железной Башне

и дальше, к королевскому дворцу и его подвалам, располагавшимся и

под самим зданием, и под его боковыми флигелями, и под обширным

садом. Тайну этого подземного хода знали полдюжины людей во всем

аквилонском королевстве; сам Конан пользовался им, когда желал

внезапно и без помех добраться до кварталов тарантийской бедноты.

Поднявшись по каменным ступеням, он ощупал железную дверь,

что вела внутрь старой башни. Ее не своротил бы даже вендийский

носорог, но пальцы Конана привычно надавили на нужные заклепки,

и дверь распахнулась. Король очутился в круглом зале с полом из

вытертых гранитных плит; в стене напротив зияла глубокая ниша еще

с одной массивной дверью, что выводила наружу, в темный и безлюдный

проулок. Откинув запор, Конан проскользнул туда, огляделся по

сторонам и, не заметив ничего подозрительного, уверенно зашагал

к ближайшему кабаку.

Ему хотелось промочить горло - не игристым аргосским, не

пряным и изысканным офирским, а пивом, напитком простонародья и

солдат, предпочитавших его любому вину. Крепкое и неразбавленное

пиво подавали в "Храбром щитоносце", хозяин коего, низкорослый,

жирный и добродушный Жакон, в прошлом отличался завидной воинской

выправкой и служил наемником в разных армиях и разных землях.

Воспоминания о днях боевой молодости не оставляли его и теперь:

выпив пару-другую кружек, Жакон, вытирая испарину с жирных щек,

любил поведать своим посетителям о былых боях, стычках и победах;

со слов его выходило, что только его клинку обязана Аквилония

нынешним процветанием и богатством. В завершении своих историй

толстяк обычно начинал горячиться и клясться милостью Митры,

что все поведанное им - чистая истина, хоть никто с хозяином

"Щитоносца" и не собирался спорить. Порой доходило до того, что

Жакон, разволновавшись, сметал со стола посуду и еду, нанося тем

самым себе же урон и убыток. Над ним потешались - впрочем, не зло:

старого Жакона в городе уважали как человека, который никогда не

откажет ближнему в помощи и охотно даст в долг пару монет под самые

малые проценты.

Конан не раз жаловал "Храброго щитоносца" своими посещениями

- и ради его хозяина, и ради отменного пива. Правда, хоть он и

относился к Жакону с добродушной иронией и доверял ему, но рассказов

кабатчика слушать не любил, как не любил и всякого иного хвастовства.

Жакон это чувствовал и в присутствии короля никогда не позволял

себе выступать с недозволенными речами.

Едва лишь король появился на пороге кабака, как шум смолк,

все головы повернулись к нему, а затем, словно по команде, посетители

уткнули носы в свои тарелки, кружки и кубки. Здесь знали, что владыка

не поощряет излишнего внимания к своей особе - тем более тогда, когда

он собрался по старой памяти хорошенько выпить и закусить. Конечно,

во дворце и еда, и вино были получше, но пивом своим Жакон гордился

не зря. Но не только пиво привлекало Конана; случалось, желал он

посидеть в обычном кабаке, в компании кузнецов и горшечников,

отставных воинов, мелких торговцев и просто бездельников; посидеть

и послушать их ругань и цветистые проклятия, самому облегчить душу,

а порой и метнуть кости, выиграв или проиграв горсть медных монет.

Здесь ему было хорошо; прошлое вспоминалось уже без горечи и тоски,

да и прошлое словно бы не было прошлым, а обращалось в настоящее.

И временами представлял король, как выйдет он сейчас на узкую

грязную улочку, поправит на поясе меч, доберется до ближних

городских ворот, а там - снова в путь. Через леса, поля, другие

города и земли...

В кабаке вновь поднялся привычный шум; зазвенели кружки,

застучали кулаки по столам, сухо щелкнули кости в роговых стаканчиках.

Жизнь продолжалась!

Усевшись на огромном табурете, предназначенном только для него,

Конан тоже стукнул кулаком, подозвал хозяина и для начала потребовал

кувшин пива и баранью ногу. Кабатчик, гневным шипеньем отогнав

слугу-подавальщика, сам принес пиво и мясо, с поклоном поставил на

стол и наполнил вместительную кружку. Под одобрительный гул король

в три глотка опорожнил ее и, обтерев рот краем плаща, принялся за

баранину. Вцепившись крепкими зубами в мясо, он оторвал большой

кусок, проглотил его и покосился на кружку; Жакон тут же наполнил

сосуд. Сидевшие окрест искоса поглядывали на короля; одни знали

его, другие видели впервые, но ошибиться было трудно: массивная

фигура, огромный рост, черные волосы и синие глаза отличали его

от прочих людей больше бархатной туники с вышитыми львами, золотой

королевской цепи или богато украшенных доспехов.

Наконец грузный широколицый горожанин с тремя подбородками,

по виду напоминавший мелкого ремесленника или торговца, нерешительно

откашлялся, не решаясь заговорить, а потом, заметно побледнев,

произнес:

- Мой государь, если позволишь...

- Ну? - промычал король, не отрываясь от кружки с пивом.

- Прости, если покажусь тебе назойливым... Уже пару дней по

базарам ходят слухи, будто во дворце что-то неладно... Что чужеземные

послы - да провалятся они к Нергалу! - покушались на твою священную

особу, на королеву и на юного принца-наследника...

- Откуда ты это взял? - обглодав кость, Конан бросил ее

на блюдо.

- Люди говорят... И потом, позавчера собрали в твой дворец

всех магов, колдунов да тех искусников, что шарят по чужим кошелькам.

Маги сгинули, и никто о них не пожалеет, а искусники вышли назад и

поползли от них всякие слухи...

- Жаль! - сказал Конан. - Жаль, не подрезал я им длинных

языков!

В кабаке зашумели.

- Помилуй, владыка! - слышалось со всех сторон. - Помилуй и

поведай, благополучен ли ты!

- И твоя прекрасная королева!

- И наш принц!

- Не сотворили ли вам чужеземцы какого зла?

- Гнать их! Гнать - и все тут!

- Все они злодеи, поклонники Сета и Нергала!

- Пусть поразит их бесплодием Иштар! Пусть отсохнет у них

все от пупка до колена!

- Ну-ка, тихо! - гаркнул Конан.

Шум утих, но глаза, в которых король видел и вопрос, и

упрек, продолжали смотреть на него отовсюду. Конан встал, перевернул

пустой кувшин и стукнул по дну его кулаком, расколов на три части.

Затем он обвел взглядом кабак и собравшийся в нем народ, и, глубоко

вздохнув, пробурчал:

- Кром! Ничего не случилось. Видите, я силен и благополучен,

а значит, сильна и благополучна наша держава. А кто думает по-иному,

того я прикажу повесить вниз головой на городских стенах. Прочие же

могут жить спокойно. Так и живите! Ешьте, пейте, веселитесь и не

забывайте платить положенного в королевскую казну! А что касается

чужеземцев, так с ними я сам разберусь. Быстро и справедливо! Все,

злоумышлявшие против меня, уже в Железной Башне, и кишки их наматыватся

на клещи палача.

Он сел; облегченный вздох пронесся под низкими закопчеными

сводами. Какое-то время люди обсуждали королевские речи, делились

сплетнями да слухами, потом разговоры их незаметно перетекли к обычным

делам - о видах на урожай, о ценах на рыбу, вино и хлеб, о том, что

перед грядущей войной с южными соседями вздорожали все товары из кожи

и железа, а доброго коня теперь и днем с огнем не сыщешь. Конан снова

взялся за баранью ногу и, вгрызаясь в нее, понял вдруг, что не хочет

больше ни есть, ни пить. Нет, пить он, пожалуй, все-таки хотел, и

потому взглядом показал Жакону на кружку. Опрокинув ее в горло, он

положил на стол серебряную монету и поднялся.

- Государь, - робко молвил паренек, сидевший за столом

у самого входа, - скоро праздник в честь светлого Митры, день осеннего

солнцестояния... Ты покажешь нам талисман? Увидим ли мы Сердце бога?

- Нет. Меня не будет в Тарантии.

- Но, быть может, милостивая королева...

- Ее тоже не будет, - сказал Конан и быстрым шагом вышел

из дверей "Храброго щитоносца".


* * *


Ему потребовалось не слишком много времени, чтоб миновать

лабиринт извилистых улочек и добраться до нужного места. Перед

ним была дверь - совсем неприметная, выходившая в столь же

неприметный закоулок, каких в Тарантии насчитывалось сотня или

две. Ну, а если говорить о таких неприметных дверях, то их, вероятно,

оказалось бы не меньше десяти или пятнадцати тысяч.

Но эта дверь была особой, и Конан, застывший у ее порога,

почувствовал, как на него нахлынули воспоминания. О Валерии,

последнем из претендентов на аквилонский трон, о чужеземном воинстве,

подло занявшем Тарантию, о немедийцах и баронах-предателях, что

преследовали его по пятам; о светозарном камне, могущественном

талисмане, который он снова выпустил из рук... Но тогда, восемь лет

назад, он еще не знал и ведал о божественном Сердце; тогда он,

отчаявшийся король-изгнанник, уже готовился к последней смертельной

схватке. Но помощь подоспела вовремя: какие-то таинственные люди,

облаченные в плащи с глухими капюшонами, привели его сюда, к дверям,

что вели в подземелье и в тайное святилище Асуры.

И сейчас, стоя у этой же двери, он медлил. Здесь ли Хадрат,

верховный жрец, один из немногих магов, на которых он мог положиться?

Захочет ли он помочь? И сумеет ли? Королева считала это бесспорным,

ибо, чистая душой, не сомневалась в верности и преданности Хадрата.

Но Конан помнил, что со дня последней встречи с жрецом Асуры

протекло изрядное время, и все могло перемениться. Если не сам

Хадрат, так его тайное убежище.

Тряхнув головой, он отогнал ненужные страхи и сомнения;

затем постучался - трижды, чтоб показать, что перед дверью стоит

не случайный человек.

Его как будто ждали. Спустя мгновение дверь приоткрылась -

ровно настолько, чтобы король смог протиснуться внутрь - и быстро

захлопнулась за его спиной. Лязгнули засовы, чья-то мягкая холодная

рука легонько тронула его запястье, то ли знакомясь, то ли узнавая...

Конан крепко схватил эту руку, сжал ее и негромким шепотом произнес:

- Почтенный Хадрат, жрец Асуры, здесь? Я хочу его видеть.

В ответ послышалось что-то похожее на шелест осенних листьев;

затем тонкие холодные пальцы обхватили запястья короля, потянув его

за собой. На лестнице царил полумрак, но с каждым шагом Конан узнавал

эти стены, сложенные из едва отесаных каменных глыб, эти пологие

щербатые ступеньки и тоннель, что тянулся за ними. За миг до появления

тускло освещенного факелами прохода, ведущего в лабиринт, он уже

припомнил то, что находилось дальше - путаницу коридоров и узкие

щели в стенах, бесчисленные тупики, подземные галереи, уходившие,

казалось, в никуда... У входа в лабиринт привратник отпустил его

руку, оглянулся, словно желая успокоить короля, и быстро прошел

вперед. На длинной тощей его фигуре плащ болтался, как на древке

копья, полы путались в ногах, но жрецу это вроде бы ничуть не

мешало. Конан следовал за ним столь же уверенным и быстрым шагом,

с любопытством оглядываясь, хмуря брови и припоминая.

Жрецы Асуры обладали удивительным искусством скрывать свои

святыни. Культ Митры, солнечного божества, был главенствующим во

всех хайборийских землях, и во многих из них поклонение Асуре

существовало вопреки официальному запрету и всеобщей неприязни.

В свое время Конан слышал немало жутких историй о тайных храмах,

где густой дым день и ночь возносится над алтарями и где похищенных

людей приносят в жертву огромному змею; а то, что оставалось от

трапезы священного гада, якобы пожирали людоеды-жрецы. Самые ярые

сторонники Митры клялись, что этот мерзкий культ пришел их Стигии, и

что Асура не что иное, как воплощение Сета, древнего Змея Вечной Ночи,

явившегося соблазнить и сгубить солнцепоклонников-хайборийцев. Но все

это являлось лишь суеверием, ложью и предрассудками. Предки племен,

чтивших Асуру, пришли не из Стигии, а из Вендии, лежавшей за морем

Вилайет и голубыми Гимелианскими горами; они были детьми Востока,

а не Юга. Познания их были загадочны и огромны; к тому же у адептов

Асуры имелись свои тайные способы добывать истину - не менее надежные

и быстрые, чем у шемита Сирама.

Лабиринт кончился, и теперь король стоял в преддверии огромного

зала, ярко освещенного бронзовыми светильниками; большую часть мраморных

стен скрывали завесы из черного шелка, а мозаичный пол был устлан

толстыми мягкими коврами. Здесь, восемь лет назад, ему впервые довелось

увидеть лик Хадрата, жреца Асуры. Хадрату и его единоверцам было за

что благодарить аквилонского владыку, защитившего их от преследований

жрецов Митры и ярости подстрекаемого ими простонародья. Конан полагал,

что для верящих в Асуру этот бог ничем не хуже Митры или Крома, и под

властной его рукой потомки вендийских переселенцев чувствовали себя

в Аквилонии спокойно.

Но помнил ли Хадрат о том давнем благодеянии?

Помнил!

- Рад лицезреть тебя в добром здравии, государь! - на бледном

и суровом лице жреца промелькнуло подобие улыбки. Затем он низко

склонился перед Конаном и почтительным жестом указал на сиденье из

слоновой кости. Король хмыкнул, вспоминая и этот задрапированный черным

зал, и резное сиденье, и самого Хадрата, который вроде бы ничуть не

изменился: даже морщин не прибавилось на его чистом, с правильными

чертами, лице. Воистину говорят, что век магов долог, а плоть их не

подвержена бегу столетий!

- И я рад встретиться с тобой, Хадрат, - произнес король,

усаживаясь. Вот так же когда-то сидел он здесь, лишенный престола,

загнанный, словно дикий зверь, в каждом подозревая врага... Впрочем,

нет! И в те дни не отвернулись от него верные и преданные, а первым

из них был этот жрец, адепт Асуры... Память о Немедийской войне

вновь встревожила Конана; он думал о времени, когда грозил ему

Ксальтотун, призрак, оживленный Орастом, когда на троне его восседал

Валерий, когда орды немедийцев топтали аквилонскую землю... Где они,

враги его? Если не считать покорного ныне Тараска, их нет - даже

могущественного Ксальтотуна, исчезнувшего в небытие, откуда вызвали

его магические заклятья. Что ж, каждому отмерен богами свой земной

путь, и вмешиваться в их волю опасно...

На миг воспоминанья о былом заставили его забыть, что

в мире, собственно, ничего не изменилось: новые враги пришли на

место старых, а Сердце Аримана вновь похищено и пребывает неведомо

где. Быть может, в руках чародея, который превратится со временем

в такого же могущесвенного колдуна, как Ксальтотун, ахеронский

властитель... От этой мысли у Конана перехватило дух. Он прикусил

губу - капелька крови выступила на ней, зато ощущение бессилия и

надвигающейся опасности исчезло.

Он поднял взгляд на Хадрата. Жрец Асуры в молчании стоял

перед ним, согнувшись в неглубоком, но почтительном поклоне; кажется,

он догадывался, что творится с королем. Глаза его, полуприкрытые

ресницами, не мигали, и тревога, мерцавшая в темных зрачках,

подсказала Конану, что рядом с ним друг.

- Хадрат... Верный и мудрый Хадрат... - король протянул руку

и сжал тонкие сухие пальцы жреца. - Я вновь нуждаюсь в твоей помощи...

Готов ли ты выслушать то, что я скажу, и сохранить в тайне?

Жрец кивнул, придвинулся ближе к Конану, заглядывая ему в лицо,

и негромко спросил:

- Ты не ранен, владыка? И не голоден? Не желаешь ли...

- Нет! - нетерпеливо прервал его король. - Я не голоден и не

ранен, и чтоб доказать тебе это, выпью немного вина.

Хадрат ударил серебряной палочкой в золотой гонг, и в дверях

появилась фигура в плаще с капюшоном. Но это не был тот костлявый

жрец, что проводил Конана в святилище. Крепкий и широкоплечий, сей

служитель Асуры выглядел, несомненно, моложе; лица его, скрытого темной

шелковой повязкой, король рассмотреть не мог, но осанка и уверенная

поступь говорили сами за себя. Не иначе, как защитник храма, обученный

боевому искусству, решил Конан, знавший о том, что в традициях

вендийских племен было делить людей на касты. Жрецы считались самой

уважаемой из них и стояли на ступеньку выше благородных воинов-кшатриев.

Склонившись перед Хадратом, юноша в плаще выслушал тихое

приказание и бесшумно исчез из зала. Почти сразу он появился вновь:

в руках его был большой серебряный поднос с кубками и высоким узкогорлым

золотым кувшином. Скользящими шагами прислужник подошел к столу, снял

с подноса кувшин и кубки, поставил их перед Конаном, молча поклонился

и словно растаял в воздухе.

Хадрат, тоже не произнеся ни слова, разлил вино, и лишь когда

король прикоснулся к краю чаши губами, произнес:

- Что бы ни случилось с тобой, владыка, я готов слушать,

готов служить тебе и хранить твои тайны. Да будет в том порукой бог,

коему я поклоняюсь! - Он подождал, пока Конан выпьет вино, и

добавил: - Теперь поведай мне о том, что тревожит твое сердце.

Король огляделся.

- Мы одни, Хадрат?

- Да, повелитель.

- Тогда слушай, - склонившись к уху жреца, Конан прошептал:

- Сердце... Сердце Аримана... Его похитили, мудрейший! Подменили!

- Похитили? Подменили? - Лицо Хадрата разом посерело. - Но мои

заклятья!.. Я сделал все возможное, владыка...

- Да, сделал! Но ты лишь человек, Хадрат, мудрый человек,

и твои заклятья могут остановить лишь того, кто слабей или равен

тебе. А если это не так?

Хадрат приподнял правую бровь и шевельнулся, будто желая

что-то возразить, но тут из уст Конана полились торопливые речи,

и жрец Асуры не осмелился его перебивать. Когда же рассказ короля

был окончен, Хадрат погрузился в мрачное молчание. Текло время,

а он все стоял перед Конаном, похожий в своем плаще на статую из

черного базальта; лишь бледное лицо отливало мраморной белизной.

Наконец служитель Асуры произнес:

- Великие бедствия ждут страну, потерявшую свое сердце. Ни

армии, ни крепости, ни богатства жителей, ни разум и сила владык,

ни мудрость магов не защитят ее... Так некогда пал Ахерон, и ты,

мой повелитель, знаешь, почему это случилось. Если нам не удастся

вернуть талисман, Аквилония разделит судьбу Ахерона, а столица ее

станет новым Пифоном. Мы должны...

Он смолк, и Конан, выждав приличное время, переспросил:

- Мы?

- Мы, ибо в этом деле я буду рядом с тобой. Даже если

придется нам спуститься на Серые Равнины!

- Виновник, я думаю, поближе, - сказал король, и жрец Асуры

уставился на него своим немигающим взглядом.

- Ты подозреваешь этого кхитайца? Он, несомненно, принадлежал

к Алому Кольцу, чьи адепты столь же самонадеянны, как стигийские

маги... Они не всегда могут справиться с силами, что вызваны их

заклятьями, и...

- Я подозреваю всех - всех чужеземных послов! - прервал Конан

жреца. - Слишком много развелось в Тарантии поддельных талисманов,

мудрейший; один - у койфита, другой - у зингарца, а третий - в моей

сокровищнице. Кром! Целых три, только настоящего камня нет! И я не

могу понять, что происходит. Дело сие выше моего разумения!

Хадрат покачал головой, задумчиво глядя на свои белые холеные

руки.

- Нет дел, кроме божественных, которые превосходили бы

человеческое разумение, мой господин. Поищем вместе; твои люди и

мои - большая сила. Что же касается послов, то я повергну их к

стопам Асуры Всевидящего, призову его, и под взглядом божества ни

один из них не сумеет солгать. Так мы узнаем истину!

- Не тревожься о послах, Хадрат; они - мелочь, недостойная

твоей мудрости, и глядеть на них будет не бог, а стигийский

крокодил. Крокодил, принадлежащий одному шемиту по имени Сирам,

что согласился разобраться с людьми. А ты разберись с колдовством!

- А! - произнес жрец Асуры, - Сирам Авортиан Чандра Паландарус

из Эрука! Говорят, он так толст, что не может разглядеть своих

коленей... Я слышал о нем, владыка. Достойный человек!

- Если он о тебе тоже слышал, то знает, какой длины у тебя

нос, какого цвета глаза и сколько кубков с вином ты выпил сегодня

с рассвета до заката.

- Ни одного, мой господин, ни одного, - сказал Хадрат,

улыбаясь и показывая глазами на свою полную чашу. Затем лицо его

снова стало серьезным. - Значит, ты желаешь, чтоб я разведал, не

призваны ли похитителем злые чары и злые силы? Но я могу сделать

больше, повелитель, много больше! Камень, несомненно, очутился в

злых руках, в длани твоего недоброжелателя; а если так, я сумею

об этом узнать. Великий Асура и мое искусство покажут твоего

врага... Быть может, я не смогу назвать его имени и точного места,

где спрятан талисман, но злого умысла он от меня не скроет! И еще

одно... Кхитаец мертв, но ты говорил еще о стигийце... Так вот,

если в Тарантии появился маг из Кеми, Луксура или Птейона, я

почувствую это... почувствую, когда буду беседовать с богом...

ибо Асура не любит зла и поведает о нем, где б оно не затаилось.

- Это больше, чем я мог бы ожидать, - сказал Конан,

вставая. - Если наш толстяк из Эрука узнает что-то новое, я приду,

Хадрат. Возможно, завтра.

Жрец Асуры склонился перед ним, всколыхнув темную мантию, и

тут же в дверях возник юноша-воин с закрытым лицом; он поклонился еще

ниже Хадрата, сделал шаг в сторону, пропуская короля, а затем двинулся

по извилистым коридорам, показывая дорогу. В конце лабиринта маячила

длинная тощая фигура привратника, стража лабиринта; он молча

кивнул воину, будто отпуская его. Тонкие холодные пальцы осторожно

охватили королевское запястье, и жрец увлек Конана за собой - сначала

в полутьму подземного хода, а затем наверх, по лестнице, к незаметной

двери в самом незаметном из тарантийских переулков.

Очутившись под открытым вечерним небом, король глубоко

вздохнул и направился в сторону старой башни. Думы о пропавшем

талисмане сменялись мыслями о королеве, поджидавшей его в своих

уютных покоях, о ее ароматной коже, алых губах и волосах, подобных

шелковым нитям. Но вдруг в памяти Конана всплыли слова Хадрата:

в этом деле я буду с тобой, даже если нам придется спуститься на

Серые Равнины!

Перескажу их Зенобии, подумал он; ей будет приятно это

услышать.


## Глава 9. Три камня


- Значит, господин мой, ты говоришь, что вся комната была

залита кровью? Кровь на развернутых пергаментах, на коврах и полу?

Синий витой шнур с разомкнутыми концами? Жаровня и странный запах?

Смрад и вонь? А что же сам кхитаец? - Обхватив ладонью свой огромный

нос, Сирам потянул его к губе, словно желая превратить это украшение

в настоящий хобот.

- Сам кхитаец был расчленен на шесть частей, - хмуро сказал

Конан. - Ноги, руки, голова и туловище... Кром! Ни один палач не

сделал бы этого лучше!

- Палач? Орудие палача - меч или топор. Должен ли я понимать,

владыка, что расчленен - значит, разрублен?

- Нет, разорван. Просто разорван на части!

- Разорван... А есть ли следы зубов или клыков? Похоже ли,

что его растерзал дикий зверь?

Король покачал головой.

- Дикий - это само собой, но не тигр, не лев и не пантера,

из моего зверинца. Скорее, огромная обезьяна - из тех, что водятся

в джунглях Зархебы. На коже - кровавые царапины и отметины от когтей,

но нет следа укусов. Ему просто оторвали руки и ноги, а потом голову...

или наоборот!

Темные пронзительные глазки шемита уставились на Конана;

Конан, в свою очередь, обозревал огромное лицо Сирама с отвисшими

щеками, его тщательно завитую бороду, бычью шею и брюхо, пивным

бочонком бугрившееся под просторной серой хламидой. Как и в первый

раз, они сидели на веранде перед площадкой с бассейнами; в меньшем

из них вода была спокойной, в большем - пенилась вдоль бортов, и

временами над блестящей серебристой поверхностью возникала длинная

зубастая морда Иракуса. Час был ранний; солнце, яркое око Митры,

поднялось на локоть над белой стеной, ограждавшей сад.

- Демон, - произнес наконец Сирам. - Судя по твоему описанию,

повелитель, там поработал демон. Злобный дух, призванный кхитайцем!

- Зачем?

- Грр... Ты что же не понимаешь, зачем? - шемит пожал

пухлыми плечами. - Ты мог бы догадаться, откуда взялся сей демон.

Ведь был же о нем разговор! В тот день, когда ты принимал послов.

- Был, - согласился Конан. - Но дух, порождение Нергала,

что стережет подземелье под храмом Митры, не может оттуда уйти. Он

поставлен охранять пещеру, а не шататься по улицам Тарантии и моему

дворцу!

Сирам кивнул, поглаживая свой огромный нос.

- Заклятье Места, мой господин; Заклятье Места, так это

называется. Но я слышал, что его можно разрушить... по крайней мере,

на время...

- Так ты полагаешь?.. - начал Конан.

- Да. Да! Хрр... Этот Минь Сао последовал твоему совету.

Видишь ли, демоны, в отличие от магов, существа потусторонние и

обладают способностью проникать повсюду, за исключением святых мест.

Ни замки, ни запоры, ни двери, ни охрана их не остановят! И потому я

думаю, что кхитаец вызвал стража подземелья и заключил с ним союз: он

снимает заклятье, а дух переносится в твою сокровищницу и добывает

камень. Видимо, это устроило демона - ведь он уже долгие годы

стережет пустую пещеру!

- Не вижу смысла, почтеннейший. Клыки Нергала! - Конан

в возбуждении пристукнул по колену кулаком. - Если кхитаец собирался

завладеть Сердцем, то зачем он вызвал демона? Вряд ли демон отдал бы

ему талисман!

- Добром бы не отдал, - согласился шемит. - Но всякое дело,

особенно сложное и непростое, свершается по частям. Первое свершение

- похитить камень; второе - отнять его у демона хитростью или силой

заклятий. Таков был план, и в первой части наш кхитайский мудрец его

выполнил. А вот со второй - хрр! - просчитался!

Конан, не говоря ни слова, продолжал глядеть на шемита. Лоб

Сирама пошел морщинами, глаза как бы затуманились, рот приоткрылся,

и теперь толстая нижняя губа казалась розовым полумесяцем на фоне

черной смоляной бороды. Он размышлял; размышлял вслух.

- Этот синий шнур с разомкнутыми концами... Клянусь

Мардуком, магическое приспособление, защита от демона! Но тот сумел

вырваться... может, похищенный камень придал ему силы... Не знаю!

Не знаю и не буду морочить тебя, господин! Но так ли, иначе, кхитайцу

справиться с этой тварью не удалось - ни перехитрить, ни обмануть, ни

напугать, ни заколдовать... Демон вырвался, растерзал его и исчез со

своей добычей. И все свершилось быстро - так, что кхитаец и крикнуть

не успел. Вот почему мне кажется, что дух начал расчленение с головы...

- Сирам вскинул глаза на короля. - Ты спускался в сокровищницу, государь?

Вчера, после убийства Минь Сао?

- Нет. Вечером у меня были другие дела, - Конан нахмурил

брови, соображая, рассказать ли шемиту о посещении храма Асуры. Не

стоит торопиться, решил он; пусть Сирам пока не знает, что у него

появился конкурент в розысках. Правда, Хадрату были поручены

магические дела, и если он сумеет колдовскими способами уловить

злую эманацию, то поисками самого злодея все равно займется

Сирам.

Тем временем шемит продолжал толковать о сокровищнице.

- Загляни туда, мой господин. Так, из любопытства... Могу

поставить челюсть Иракуса против клюва канарейки, что талисмана

там уже нет.

- Но талисман-то поддельный! Выходит, дух не смог отличить

простой рубин от Сердца Аримана!

- Ну, и что с того? Он поставлен стеречь камень, а не

пользоваться его волшебством! Он мог обмануться, как любой человек,

зрящий не внутреннюю суть, а лишь внешнюю форму! Считай, государь,

что твой поддельный талисман уже у него и лежит в золотой шкатулке,

в той самой пещере под храмом Митры, под охраной демона...

- Проклятая тварь! - огромные кулаки Конана сжались. -

Может, он уволок и настоящий камень?

- Не думаю. Без помощи черного мага он не сумел бы покинуть

свое подземелье.

- И все же я хотел бы проверить... - взгляд короля устремился

вдаль, к дороге, что вела к Тарантии. - Да, проверить, - повторил

он, - спуститься в ту пещеру, в грязное логово, и посмотреть, что

за камень лежит в шкатулке... Кром! Вдруг это Сердце?

- Нет, государь! Клянусь тебе, нет! Это бессмысленно! Там

подделка! - Шемит вдруг заволновался, и щеки его вместе с носом

налились кровью. Видно не хотелось ему, чтоб демон растерзал

аквилонского короля на шесть частей.

Но Конан уже принял решение.

- Я спущусь, - сказал он, стиснув сильными пальцами рукоять

меча. - Спущусь и проверю! Не найду камня, так одной тварью станет

меньше!

- Грр! Или одним государем! Безрассудное деяние, мой повелитель!

Ненужное! И я тебе в нем не помощник!

Само собой, подумал Конан. В таком опасном предприятии шемит

годился лишь в качестве живого щита, ибо с расчленением его туши

даже демону пришлось бы повозиться. И за это время вполне можно было

бы разделаться с самим демоном.

Представив эту картину, Конан невольно ухмыльнулся и произнес:

- Я свершил немало безрассудных деяний; одним больше, одним

меньше - какая разница? Ты, почтенный, занимайся своим делом - ищи

камень в людских руках. Тварей тьмы я беру на себя.

И я буду не один, подумал он, вспомнив о вчерашнем обещании

Хадрата.

- Опасно связываться с порождениями Нергала, мой король. С

демонами не шутят! Ты, конечно, великий воин, но простой сталью демона

не поразишь и не одолеешь... А я - не волшебник, не колдун, и могу не

могу наложить чары на твой клинок.

- Найдется кому это сделать, - сказал король, и на мгновение

перед ним промелькнуло суровое бледное лицо Хадрата. Поколебавшись,

он все решился произнести имя жреца Асуры.

- Шесть локтей два пальца, глаза - черные, кожа - бледная,

загадочен и нелюдим, - тут же откликнулся шемит. - Я помню, ты

рассказывал прошлый раз об этом чародее... Кажется, он помог тебе

справиться с Ксальтотуном во время Немедийской войны?

- Да. Искусный маг, клянусь Кромом! И весьма достойный!

О тебе он знает, и отзывался хорошо. Он обещал помочь, Сирам!

- Хрр... Как?

- Ну, он собирается спросить Асуру о намерениях похитителя...

Он сказал, что этот ублюдок, питающий злобу ко мне, не скроется от

глаз всевидящего бога. Вызнать, кто он и где затаился, нельзя, однако

Хадрат утверждает, что мог бы уловить его злобные умыслы...

Сирам вроде бы успокоился.

- Ну, коль этот Хадрат - человек искусный и достойный, пусть

идет с тобой и прикрывает твою спину. Не хотелось бы мне, чтоб ты,

государь, разделил судьбу кхитайца.

Дельная мысль, решил Конан. Отчего бы не взять Хадрата с

собой в подземелье? Не Серые Равнины, конечно, но неприятное местечко,

где помощь мага не повредит... И нечего тянуть время; лучше наведаться

в пещеру сегодня же... Истекал четвертый день с того утра, когда в

сокровищнице изловили недоумка Лайоналя, а розыски не продвинулись

ни на шаг - если не считать поддельных талисманов и обещания Хадрата

разведать насчет злых умыслов. Еще десять-двенадцать дней, и надо

отправляться к войску, к армии Просперо, ожидавшего своего короля

на офирском рубеже... С чем он поедет? С этими фальшивыми талисманами?

Конан встряхнул головой и поглядел на шемита.

- Ну, ладно, хватит о кхитайце и демоне! Что ты узнал от

остальных послов? Скажем, от этого Каборры, пожелавшего сбежать в

Зингару?

- Немногое, государь, - Сирам развел руками, чуть приподнял

свой толстый зад с подушек и вытащил из-под них длинный узкий

ларец красного дерева. Поставив его на ковер перед королем, он

откинул крышку и вдруг замер, раскрыв рот и недоуменно мигая

набрякшими веками. Конан наклонился ближе. В шкатулке лежали два

больших сферических и совершенно одинаковых рубина размером почти

с мужской кулак и еще один камень - их крохотная копия величиной

с горошину.

- Клянусь огненным чревом Мардука! - шемит вцепился пальцами

в бороду. - Вчера все они были одинаковыми! - Он прищурил глаза,

задумался на миг, потом звонко шлепнул ладонью по лбу. - А, ясно!

Все ясно, мой господин! Третий камень принадлежал зингарцу! Он и

уменьшился! Так и должно быть, раз демон прикончил этого Минь Сао.

- О чем ты? - нахмурившись, спросил Конан. Он рассматривал

рубины, пытаясь догадаться, какой из них изготовлен Фарнаном и какой

передал вчера Сираму Паллантид, но оба больших камня казались совершенно

одинаковыми. Ладонь его легла поочередно на каждый самоцвет, но ни

один из них не откликнулся, не вспыхнул огненным сиянием, не исторг

фонтан магических лучей; оба, разумеется, были подделкой.

- Первый рубин, принадлежавший койфиту и ограненный

Фарнаном, ты передал мне сам, - толстые пальцы Сирама в свою очередь

бережно приласкали камень. - О втором я выведал у Мантия Кроата.

Предусмотрительный мерзавец! Он притащил его с собой - привез из Ианты,

офирской столицы, и спрятал, но не в своих покоях, а неподалеку, в

земле, под одним из розовых кустов.

- А! Вот зачем твои люди копались вчера в саду! И офирец

быстро признался?

Сирам, выпятив губы, поглядел на бассейн.

- Быстро и чистосердечно! Мои доводы показались ему весьма

убедительными! Итак, вот камень Кроата, а вот - беглеца Каборры,

которого твои люди доставили попозже, - он прикоснулся к третьему,

маленькому рубину. - Только вчера он был так же велик, как остальные

самоцветы, и в точности такой же огранки... Что касается аргосца

Алонзеля, то у него подделки не нашлось. Значит, подмены он не

замышлял и перед тобой не повинен. Почти не повинен!

- Что же случилось с третьим камнем? - спросил Конан, отметив

это "почти". - С тем, который нашли у зингарца?

- Всего лишь маленький магический фокус, мой господин.

Кроат, Каборра и Алонзель признались, что позавчера злословили

промеж собой, и кхитаец, бывший с ними, вел странные речи. Намекал,

что слишком большое могущество сосредоточено в твоей державе и в

твоих руках, и не худо бы сие могущество приуменьшить... Затем на

ладони его появился рубин - вот этот самый, маленький. Появился и

вырос, стал точным подобием талисмана, столь же округлым, со многими

гранями, багрового цвета... Кроат счел его иллюзией или подделкой и

удалился; ему подделка была не к чему, он привез такую же из Ианты.

Алонзель и Каборра заспорили; каждый хотел купить камень, и спор их

едва не кончился резней. Но потом Алонзель испугался - то ли клинка

Каборры, то ли магии кхитайца; испугался и ушел, так что камень

был передан Винчету Каборре. Денег с него кхитаец не взял, поставив

лишь одно условие: чтобы тот немедля отвез рубин в Кордаву. -

Сирам огладил выпуклое брюхо и добавил: - Ну, остальное ты знаешь,

повелитель. Думаю, твои люди доложили, что Каборра был пойман вчера

на Южном тракте, обыскан и отвезен ко мне.

- Но что случилось с камнем? - повторил король, разглядывая

лежавшие в шкатулке самоцветы.

- Демон убил кхитайца, и чары его рассеялись, вот и все! И

произошло это меж обеденной трапезой и вечерней, незадолго перед тем,

как твои стражи вошли в покои кхитайца... Впрочем, точное время уже

неважно; Минь Сао мертв, и значит, я его не допрошу, а ты - не

покараешь.

- Кром! Но почему он это устроил?

- Разве непонятно, мой государь? Он не знал, что талисман

подменили, и собирался похитить его с помощью демона. А тебе и

твоим людям хотел отвести глаза... Подсунуть зингарца! Пока б вы

ловили этого Каборру да разбирались с ним, кхитаец смог бы ускользнуть

или так припрятал камень, что его не нашли бы все колдуны Черного Круга!

Колдуны, подумал Конан, чародеи, коих обещал разыскать жрец

с помощью своего всевидящего Асуры... Интересно, кто преуспеет в

поисках первым - Хадрат или Сирам? Шемит начал искать раньше, но

жрецу повинуются магические силы...

Усмехнувшись этим мыслям, король спросил:

- Что слышно о стигийце? О том, который дал зелье недоумку

Лайоналю?

Шемит виновато вздохнул и развел руками.

- Ищем, мой господин, ищем! Ходят слухи об одном парне,

смуглом, тощем и горбоносом, но на жреца Сета он не похож - скорее,

на мелкого воришку из Кеми. Хрр... Не знаю, что и думать... - Он

встрепенулся, бросил взгляд в дальний конец веранды, откуда потянуло

мясным запахом, и спросил: - Так что прикажешь делать с послами? Мне

они больше не нужны, сидят в погребе да жрут объедки после слуг...

Может, пустить их на корм Иракусу?

- Нет. Даже я, король, должен соблюдать законы, и каждый

получит то, что заслужил. - Конан на мгновенье призадумался. -

Офирец и зингарец виновны, так пусть посидят в Железной Башне; к

вечеру я пришлю за ними людей. А аргосца прикажу отвезти на границу

к Алимане и дать хорошего пинка. Нергал с ним!

Он поднялся и притопнул, разминая затекшие ноги. Пора в

Тарантию... Надо вернуться во дворец, заглянуть в сокровищницу...

а до того - повидать Хадрата... может, он что узнал... Мысль

наведаться в подземелье к демону не оставляла короля, и он решил

исполнить это сегодняшней ночью. И прихватить с собой жреца Асуры!

Прав шемит: с демонами не шутят!

Конан поглядел на огромную тушу в серой хламиде, не в

первый раз удивляясь несоответствию меж острым разумом и оболочкой,

в которую его заключили боги. Теперь он убедился, что шемит умен

и действует без промедлений; пара дней, никакого колдовства, и с

послами покончено - виновные найдены, а умыслы их раскрыты, даже

в том случае, когда самый коварный из злодеев погиб. Быть может,

другая пара дней, и Сирам разыщет Сердце Аримана?

- Мне пора, - сказал король. - А ты поторопись, приятель,

поторопись! Времени у нас не так много. Я должен ехать к войску,

явить блеск талисмана своим рыцарям, стрелкам и щитоносцам... И

я сделаю это! Я или Конн! Мы покажем Сердце воинам Аквилонии!

- Конн? Твой сын, владыка? Ты берешь его с собой?

- Да. Его и королеву.

Шемит встрепенулся.

- Прошлый раз ты мне об этом не говорил. Сказал лишь, что

камень зачарован Хадратом, так что сущность его обнаруживается в

твоих руках, в руках твоей сиятельной супруги и молодого принца.

А теперь я узнаю, что они едут с тобой! Это важные сведения!

- Кром! Почему?

- Потому, что похититель камня может знать об этом, и я

должен знать тоже - знать все, что известно ему. Представь, что

вор желает удостовериться в подлинности камня... Тогда ему нужны

принц или королева, и одно дело подобраться к ним во дворце, а в

походе - совсем другое... Понимаешь, мой господин?

Брови Конана грозно сошлись под низким широким лбом, рука

легла на эфес.

- Ты хочешь сказать, что моему сыну и супруге грозит

опасность?

- Кто ведает? Во всяком случае, предостереги их, повелитель.

- Королева осторожна и мудра, - в раздумье сказал Конан. -

Ведь это ей пришло в голову, что талисман должен искать человек

сноровистый и хитроумный, вроде тебя... Нет, к королеве никто не

подберется, ни во дворце, ни в походе! А принц... Он, как горный

козленок, скачет тут и там, носится на коне в своих доспехах

повсюду, и присматривает за ним один Эвкад.

- Те самые доспехи, что украшены рубинами? - вдруг спросил

шемит.

- Да. Отличный панцирь, хороший шлем, меч и кинжал как раз

для его руки... Только щит великоват.

- Хрр... И об этом ты мне тоже не рассказывал!

- Я не могу рассказать о каждом вздохе, каждом шаге и каждом

слове всех, кто обитает во дворце! - раздраженно промолвил Конан.

- Про всех не надо, а вот о принце и сиятельной королеве я

бы послушал. Ты говоришь, что сын твой скачет, как горный козленок,

а супруга - осторожна и мудра?

- И прекрасна!

- Так пусть Ашторет хранит ее мудрость и красоту! А заодно и

тебя, мой владыка. Будь поосторожней с тем демоном!

Конан кивнул и спустился с веранды. У садовых ворот, заросших

жасминовыми кустами, чернокожий Салем с почтительной ухмылкой на

толстых губах подвел ему коня.


* * *


- Недоумок, задница Нергала, ослиная башка! - бормотал

Сирам, терзая бороду. Так ошибиться с этим кхитайцем!

Он разодрал на две части сочную утку, впился зубами в мясо,

прожевал, проглотил, запил из кубка, услужливо поданного Альясом.

Это его слегка утешило; но, поглощая нежную птицу и со вкусом

обсасывая косточки, он продолжал ругать себя последними словами.

Вины покойного Минь Сао были многочислены и неоспоримы: он,

разумеется, являлся магом Алого Кольца и проник во дворец обманным

путем, то ли выдав себя за посланника восточного владыки, то ли

прикрывшись посольскими верительными грамотами; он занимался черным

колдовством и вызвал опасную тварь, порождение тьмы и ужаса; он

подстрекал послов против государя Аквилонии и покушался на его

могущество и власть; наконец, он жаждал овладеть талисманом. Во

всех грехах был повинен кхитаец, кроме одного: похитить Сердце

Аримана ему не удалось. Кто-то опередил его; кто-то предусмотрительный

и ловкий, сумевший подменить сокровище. Кто?

От утки остались одни дочиста обглоданные косточки, и теперь

на очереди было большое блюдо печеных овощей по-вендийски, сдобренных

пряным и острым соусом. Сирам начал очищать его с середины, действуя

огромной ложной, походившей на суповой черпак. Слуги - Альяс, Салем

и Тульпа - взирали на хозяина в молчаливом благоговении, поджидая, когда

придет время подать ему кубок с вином, чашу с фруктовым напитком или

очередную перемену. Пожалуй, господин казался сейчас своим служителям

сказочным великаном, безотказно поглощавшим череду изысканных явств;

челюсти его были мельничными жерновами, а все перемолотое опускалось

в бездонный мешок его брюха. Но жизненные соки поднимались вверх,

питая мозг, и потому размышления Сирама двигались тем же размеренным

порядком, как и его огромная ложка.

Кхитаец не знал, что камень похищен, иначе все его поведение,

история с зингарцем, которого он подставил, как и попытка заручиться

помощью демона, выглядело совершенно бессмысленным. А такого быть

не могло! Этот Минь Сао - неглупый человек, и вряд ли он затеял бы

опасные игры с потусторонними силами, если б догадывался о том,

что в сокровищнице лежит подделка! Итак, кхитайца нужно сбросить

со счетов; он хотел украсть камень, он мог его украсть, но не украл.

Значит, оставался прежний вопрос: кто?

Расправляясь с овощами, Сирам еще раз обдумал версию,

связанную с офирцем, зингарцем и аргосцем, и отверг ее. Эти нобили

не могли действовать самостоятельно, без поддержки; слишком

неумелыми они были, слишком неопытными в воровском искусстве. Даже

Мантий Кроат, самый осторожный и хитрый из них! Аргосец был изнежен

и пуглив, а зингарец - напорист и груб, но легковерен. И все трое

- редкостные болваны! Вывод сей не затрагивал их держав, к которым

шемит относился без предубеждения и даже с симпатией. Волею судеб

три его повара, Кириум, Мортада и Антонион, были как раз из Офира,

Зингары и Аргоса; первый отлично готовил сладости, второй - мясные

блюда, тогда как Антонион был непревзойденным специалистом по части

рыбы, моллюсков и крабов. Нет, если говорить о поварском искусстве,

все три страны заслуживали глубочайшего уважения! Но их благородные

нобили да рыцари, способные лишь надувать щеки, не стоили ни гроша;

они не умелм ни кухарить, ни воровать.

Не исключалось, впрочем, вмешательство других послов, коих

при аквилонском дворе хватало. Были посланцы из Немедии и Бритунии,

из Турана и Иранистана; был гипербореец, был весьма хитроумный

заморанец, был чернокожий из Пунта, обряженный в перья и плащ из

леопардовой шкуры. Их, как возможных злоумышленников, Сирам тоже

отверг. Пунтиец, по слухам, лишь тряс своими перышками, соблазнял

хорошеньких служанок да поглощал на королевских приемах крепкие

напитки; гипербореец по части выпивки и девушек от него не отставал.

Оба они казались парнями простодушными и не склонными к интригам по

причине недостатка ума; шесть локтей мускулистой плоти, и не единой

мысли в голове, кроме как о женщинах и спиртном. Прочие посланцы,

если не считать прибывшего из Заморы, недалеко от них ушли; все

они являлись людьми благородными, предпочитавшими вершить грязные

делишки с помощью чужих рук. Что касается заморанца, то он, быть

может, как и Мантий Кроат, привез с собой из Аренджуна подходящий

камешек, однако до сих пор ничем своих намерений не выдал. Сираму

казалось, что можно и его освободить от подозрений; случись иначе,

заморанец притащил бы не только рубин, но и пару искусников из

Шадизара, способных пробраться в королевскую сокровищницу и подменить

талисман. Однако, как сообщала голубиная почта, никто из шадизарских

ночных умельцев в Тарантию не отправлялся.

Покончив с овощами, Сирам уделил внимание слоеному пирогу с

орехами и медом, изготовленному как раз по шадизарскому рецепту, тайна

коего обошлась ему в мешочек золотых монет. Но пирог того стоил; он

таял во рту, ласкал небо и проскальзывал в желудок без малейших усилий.

Вот разве что запить его глотком холодного шербета...

Итак, оставался стигиец, таинственный Нох-Хор, снабдивший

Лайоналя порошком черного лотоса и зельем, от коего вмиг проржавели

прочные замки. Стигиец или, быть может, некто иной, до сих пор не

учтенный в рассуждениях Сирама; эту неизвестную личность он обозначил

"сир Хитрец".

О стигийце было уже кое-что известно. Первым делом, сведения,

выжатые королем из Лайоналя, утверждавшего, что стигиец встречался

с ним на базаре и окраине Тарантии, за городскими воротами, в начале

Южного тракта - той самой дороги, по которой вчера попробовал сбежать

злополучный Винчет Каборра. Нох-Хор, по словам Лайоналя, был

неизменно облачен в черную хламиду и походил на стигийского жреца

- выглядел высоким, тощим, грязным и страшным. По слухам, собранным

Альясом на тарантийских базарах, там появлялся высокий стигиец, однако

не маг и не жрец, а мелкий жулик, выдававший себя за гадателя и знахаря.

Он предлагал легковерным настойки из трав, помогавших якобы в любовных

делах, а также от бесплодия и корчей, что случаются с перепившими вина;

мог, при случае, и утащить кошель либо ценную безделушку с прилавка.

Альяс с Тульпой даже вызнали, где он обитает - как раз в предместье

за Южными вратами, в хибарке на улице Вздохов. Там селилась голь

перекатная и там все тоскливо вздыхали - от безденежья и хронической

жажды.

Нет, сей стигиец на адепта Черного Круга никак не тянул!

Жрецы Сета были людьми коварными, хитроумными, но гордыми; если

уж они маскировались, то предпочитали избрать личину купца, богатого

паломника, властительного князя, но никак не знахаря-воришки. Были

среди них высокие, тощие и страшные, но не было грязных; их религия

предписывала блюсти чистоту - если не помыслов, так плоти.

Подумав об этом, Сирам судорожно сглотнул, едва не подавившись

пирогом. Грязный! Такого быть не могло!

Он прожевал очередной кусок и уставился невидящими глазами

на бассейн Иракуса. Грязный! Великий Мардук!

С другой стороны, сир Лайональ не утверждал наверняка, что

грязнуля Нох-Хор - стигийский жрец; он говорил, что тот п о х о ж

на жреца. Но вряд ли койфиту за всю его жизнь довелось лицезреть

настоящего мага из Кеми, Луксура или Птейона; такой недоумок любого

стигийца в черном плаще мог принять за грозного колдуна, допущенного

к великим и жутким таинствам.

Болван, сын болвана!

Сирам не мог сказать, к кому относится последняя мысль - то

ли к сиру Лайоналю, то ли к нему самому. Однако, аккуратно подобрав

с блюда крошки пирога, он обратил взор к Альясу и пробормотал:

- Хрр... Чтоб мне пить одну мочу кастрированного шакала!

Альяс склонился к нему:

- Что повелишь, хозяин? Ты помянул шакала, или я не расслышал?

Сирам прикрыл глаза.

- Забудь, сын мой; я хотел сказать нечто иное... нечто

значительное... - Он подумал, отхлебнул вина и произнес: - Вот что:

случившее вчерашним днем определяет то, что произойдет завтра... Да,

так и только так!

- А что произойдет завтра, хозяин? - с любопытством спросил

Альяс.

- Завтра поутру ты прогуляешься в город и узнаешь точно, в

какой развалюхе на улице Вздохов прячется стигийский мошенник. Узнав

же сие, иди к почтенному Паллантиду, капитану королевской стражи, и

скажи ему, чтоб того стигийца разыскали и предъявили койфиту Лайоналю,

что сидит в Железной Башне. О том, что будет, расскажешь мне.

- Может, надо отправиться сейчас?

- Нет. Сейчас мы заняты другим делом. Что там у нас на очереди,

сын мой?

- Фрукты с офирской подливкой, хозяин.

- Вот и давай их сюда!

Со стигийцем можно не торопиться, думал Сирам, вылавливая

из сладкого сиропа половинку персика. Кем бы этот тип не оказался,

магом или мошенником, он тоже не успел: когда сир Лайональ проник

в сокровищницу, талисмана там уже не было. Если только вся история

с Лайоналем не задумана для отвода глаз, как бегство Винчета Каборры...

Тогда камень все ж таки похитил стигиец, и надо думать, что его уже

и след простыл...

Впрочем, это предположение казалось Сираму весьма зыбким

и не достойным пристального внимания. В конце концов, он должен

искать талисман, а не какого-то стигийского жулика! Он попытался

сосредоточиться на загадочной фигуре сира Хитреца, истинного

похитителя, обскакавшего и стигийца, и злонамеренных послов, и

кхитайца с его демоном, но этот таинственный незнакомец словно

тонул в тумане, временами выглядывая из-за смутной пелены и

насмешливо ухмыляясь Сираму. Тому казалось, что он вот-вот

ухватит путеводную ниточку и доберется до Хитреца, однако его

физиономия таяла, расплывалась, меркла...

Но был какой-то ключик! Было нечто сказанное королем, что

давало надежду подобраться к сиру Хитрецу! Так случается нередко;

люди говорят, говорят и говорят, и в шелухе пустых слов вдруг

сверкнет алмаз истины. Углядеть его - великое искусство, коим Сирам

гордился, справедливо полагая, что многие фокусники могут вытащить

кролика из шляпы, а вот извлечь шляпу из кролика дано не всем. Да,

не всем! А лишь тому, кто знает, где и как надрезать кожуру пустых

речей, дабы выдавить из них сок истины!

Так о чем же говорил король?

О Хадрате, жреце Асуры, который собирался расспросить своего

бога о злобных намерениях похитителя... Ха! И что ж ответит Асура?

Что Хитрец, укравший камень, ненавидит аквилонского владыку,

желает бед его стране, мечтает сокрушить могущество Аквилонии?

Полезные сведения, ничего не скажешь! Все это и так ясно и прозрачно,

как офирское стекло, и польза от Асуры может быть лишь в одном:

если он намекнет, что похититель - чародей. Но в этом Сирам уже

не сомневался; кто, кроме колдуна, мог незаметно проникнуть в

королевскую сокровищницу? Разве что демон...

Король говорил и о демоне - вернее, о том, что желает

проверить и очистить пещеру под храмом Митры. Опасное занятие! Опасное

и ненужное, ибо сир Хитрец обманул демона - точно так же, как Минь Сао,

Нох-Хора и всех прочих. От этих прочих демон отличался, пожалуй, лишь

тем, что наверняка похитил бы талисман, если б в сокровищнице не лежала

уже подделка... если б сир Хитрец не поспел вперед гнусной твари...

Мысль эта показалась Сираму весьма значительной, но в чем

ее значение, он никак не мог сообразить. Он вертел ее так и этак,

не забывая поглощать персики, фиги и абрикосы со сладкой подливкой,

шевелил губами и шептал: камень был бы похищен демоном... похищен...

похищен... если б Хитрец не поспел... не поспел... Чаша с фруктами

опустела, а он так и не разглядел алмаз истины за шелухой собственных

слов.

Но не только о Хадрате и демоне толковал король; еще было

сказано, что он должен вскоре ехать к войску, чтобы явить блеск

талисмана своим рыцарям, стрелкам и щитоносцам, вселяя в их сердца

мужество и уверенность в победе. И он собирался взять с собой

наследника, юного принца Конна, и свою королеву! Почему-то эти

сведения тоже представлялись Сираму очень важными - важными сами

по себе, а не потому лишь, что он боялся, будто похититель

попытается проверить камень, и ради этого украдет еще и принца с

королевой. Да, он сказал об этих опасениях владыке, ибо они пришли

ему в голову, но сейчас, по зрелом размышлении, счел, что его

предположение абсурдно: вор не станет рисковать и приближаться

с камнем к любой из трех властительных особ, включая короля. К

тому же владыка не зря назвал свою королеву мудрой; это, как было

известно Сираму, отвечало действительности. А мудрая мать присмотрит

и за своим сыном... за юным принцем, что скачет, как горный козленок,

тут и там, носится на коне в своих доспехах, украшенных рубинами...

Внезапно Сирам ощутил, что изнемогает от размышлений. Его

вдруг начало клонить ко сну, и разум его был не в силах сопротивляться

дремоте; он откинулся на подушки, чувствуя, как заботливые руки

Альяса, Салема и Тульпы устраивают его поудобнее. Надо вздремнуть,

решил он; во сне могут родиться хорошие мысли - о сире Хитреце,

успевшем обскакать демона, и о путешествии королевского семейства

к южным рубежам. На миг лицо чернокожего Салема мелькнуло перед ним,

будто еще раз напоминая о мраке, о тьме и ее порождениях.

Демон, подумал Сирам, демон! Как бы он не расправился и с

королем, и с магом! Пустое дело этот поход в пещеру... Пустое и

опасное!


## Глава 10. Демон


Видно, мысли Конана перекликались с дремотными размышлениями

Сирама: он тоже думал о демоне и пещере под храмом Митры, однако

затею свою пустой не считал. Опасной - да! Но сколько опасностей

встретил он за свои полвека? Другим их хватило бы на сотню жизней

и осталось бы что завещать потомкам!

А посему он не волновался; опять, как вчерашним вечером,

сменил с помощью старого Дамиуна королевские одежды на незаметную

тунику, натянул поверх нее кольчугу, застегнул пояс с мечом и,

подумавши, снял со стены оружейной добрую асгардскую секиру. Затем

он набросил плащ и велел Дамиуну передать королеве, что этой ночью

скорей всего не придет, разве только на рассвете; желает, дескать,

поразмышлять в своих покоях над планами южной кампании и хочет, чтоб

его не тревожили.

Проверяя, хорошо ли заточена секира, легко ли выходит из

ножен клинок и не торчит ли из-под плаща кольчуга, Конан испытывал

некое неудобство, если не стыд. Задуманное им плохо вязалось

с теми словами, что были сказаны возлюбленной королеве прошлым

вечером - мол, теперь он осторожен и помнит о том, что есть у

него сын и супруга. А ведь вчера он всего лишь навестил Хадрата,

заглянув по пути в кабак! Сегодня же ему предстояло рискнуть

жизнью, и один пресветлый Митра знал, выберется ли он целым и

невредимым из проклятого подземелья или останется там разорванный

в клочья и истекающий кровью.

И все что-то заставляло его идти - что-то более сильное,

чем любовь к жене и сыну, чем надежда обрести похищенный талисман,

чем забота о своей державе. Он говорил себе, что исполняет

божественное предназначение, готовится послужить Митре, под храмом

коего тысячелетиями обреталась гнусная тварь; он думал о том, что

если и не вернет магического Сердца, так по крайней мере очистит

святилище от древнего демона, как то повелевают его королевский

долг и воинская честь. Но он знал, что все эти рассуждения - пустые

отговорки. Запах опасности манил его; кровь кипела в жилах, привычки

молодых лет снова овладевали им, и сброшенные королевские одежды

казались старой змеиной кожей, ненужной и забытой. Он опять был

юным авантиристом, Конаном-варваром из Киммерии, истоптавшим

тысячи дорог на севере и юге, на востоке и западе, на суше и

в море. Это ощущение пьянило сильней вина, больше кружило голову,

чем самое крепкое пиво.

Дамиун, старый верный слуга, выслушав королевский приказ,

не сказал ничего, а только молча поклонился, вышел за дверь и

направился с вестью к покоям Зенобии. Он привык повиноваться,

и если б господин сказал, что взлетит сейчас в ночное небо и

попробует выдрать из хрустального купола звезду, Дамиун всего

лишь постарался бы найти ему кинжал поострее. А затем приготовил

бы кувшин вина, чтоб хозяин мог освежиться после тяжелой работы.

Конан, усмехнувшись, посмотрел ему вслед, запер двери

оружейной и подошел в камину. Потянув за незаметную бронзовую рукоять

и приоткрыв узкую щель, за которой начиналась лестница с крутыми

ступеньками, он протиснулся между каменными стенами, спустился вниз

и запалил факел. Перед ним тянулась низкая каменная галерея -

подземный ход, что вел к старому донжону и Железной Башне, тот самый

коридор, которым он воспользовался вчера и в другие дни своего

царствования; тайная и проверенная дорога в город. Он быстро одолел

ее, поднялся в круглый зал под руинами старой башни, выскользнул

в переулок, притворив за собой окованную металлом створку и исчез

в вечернем полумраке. Сегодня он направлялся не к "Храброму щитоносцу"

и не к тайному святилищу Асуры, а к храму Митры. У незаметной двери,

что вела в убежище Хадрата, он уже побывал - в полдень, когда

возвращался от шемита; побывал, вызвал привратника и велел передать

жрецу Асуры, что ждет его около главного храма, в тот час, когда на

небе зажигаются первые звезды. Время это приближалось, и потому Конан

торопился.

Древний храм пресветлого Митры гордо возносил свои шпили и

купола на одной из главных тарантийских площадей; его колонны, кровля

и стены сверкали полированным гранитом, мрамором и серебром в лучах

заходящего солнца, а гигантские бронзовые врата казались выпуклой

спиной исполина, притаившегося в главном храмовом зале и охранявшего

его сокровища. Место это издревле считалось священным и днем кишело

народом, желавшим приобщиться божественной благодати, но с наступленим

вечера людские толпы рассеивались, а перед закатом исчезали совсем.

Солнце, светлое око Митры, шло на покой, и бог уходил вместе с ним,

дабы отдохнуть от лицезрения человеческих грехов, коварства, жестокости

и несправедливости. Тревожить его в ночное время не полагалось.

Конан заметил, как врата святилища чуть приоткрылись,

молодой безусый жрец выглянул на площадь, обозрел ее и, убедившись,

что молящиеся разошлись, исчез внутри, предварительно закрыв тяжелую

створку. Чуть слышно лязгнули засовы, и свет в узких окнах храма

погас.

Быстро перебежав площадь, король миновал главный вход в святую

обитель и огляделся. Площадь перед ним и ведущие к ней улицы были

пустынны и безлюдны; здесь, вблизи храма, запрещалось держать лавки

и кабаки, в коих человек продает душу Нергалу за хмельное питье.

Конан прислонился спиной к стене святилища; его гигантская фигура,

плотная и крепкая, могла бы привлечь внимания случайных прохожих,

хоть и скрывал ее темный плащ с капюшоном, накинутый на широкие плечи,

но солнце садилось, сумерки окутывали город, и на фоне серой гранитной

стены король был незаметен.

Когда солнце скрылось за городскими стенами и крышами,

когда в небесах редкой россыпью зажглись первые звезды, на площади

появился еще один человек - высокий, худой, в таком же плаще с

капюшоном, как тот, что скрывал Конана. Быстрым шагом он подошел

к своему повелителю, едва заметно поклонился и негромко произнес:

- Мой господин, я не опоздал?

- Нет, Хадрат, звезды только вспыхнули. Ты знаешь, зачем я

тебя вызвал?

- Догадываюсь, владыка. Хмм... Раз встреча назначена у храма

Митры, значит... - он помедлил. - Хочешь спуститься в подземелье?

- Да. Спуститься и проведать демона. А заодно взглянуть, что

лежит в золотой шкатулке.

Жрец покачал головой.

- Прости, но это зряшная затея, повелитель. Я вопрошал

всевидящего Асуру, и знаю, что у демона талисмана нет.

- Вот как! И у кого же он? Бог подсказал тебе? - Почувствовав

волнение, король всмотрелся в бледное лицо Хадрата, но тот смущенно

отвел глаза.

- Я не могу сказать, ибо Асура мне этого не открыл. Таинство

было совершено по всем правилам; я принес жертвы цветами, маслом

и вином, я зажег ароматические снадобья, я погрузился в транс и

слился с божеством... И - ничего! Ничего, мой господин! Странное

дело: бог не видит зла!

Конан нахмурился.

- Может быть, он ослеп? Или ты плохо просил его?

- Ни то и ни другое! Он не видит зла, потому что его нет.

- Кром! Этого я не понимаю! Не хочешь же ты сказать, что...

- ...что похититель камня не злоумышляет против тебя. Именно

так, мой повелитель! И я тоже этого не понимаю, но уверен, что демон

здесь не при чем. Вряд ли он питает к тебе теплые чувства.

Брови короля сошлись еще сильней, а лицо помрачнело; сказанное

Хадратом поразило его. Как мог вор, укравший сокровище, не желать

ему зла? Ему, королю, его королеве и их сыну? Его приближенным, его

вассалам и войску, его народу? Его землям и городам, всей Аквилонии?

В этом таилось что-то неправильное и нелепое, и Конан решил, что

полагаться на божественную помощь Асуры и магию Хадрата не стоит;

шемит Сирам хоть и обыкновенный человек, а действует надежнее. Правда,

шемит и маг сходились в одном - в том, что посещение пещеры бессмысленно

и опасно; однако король не желал отказывать себе в этом приключении.

Поразмыслив, он произнес:

- Я тоже не люблю демонов, Хадрат, и спущусь в подземелье не

ради поисков пропавшего, а чтоб разделаться с гнусной тварью, что

обитает там.

- Это опасно, мой господин.

- Опасно? Смотри! - Конан завернул полу своего плаща, показав

жрецу Асуры свой меч и топор. Асгардская секира была огромной и

тяжелой; вряд ли нашлось в Таринтии много людей, способных поднять

ее хотя бы на уровень плеча. Но королю это страшное оружие было как

раз по руке.

Он бросил на Хадрата испытующий взгляд.

- Ну? Пойдешь со мной? Все же это проклятое подземелье - не

Серые Равнины!

Словно подражая королю, жрец молча распахнул свой плащ. У

пояса его тоже кое-что висело: объемистая фляга и секира, не менее

огромная, чем асгардская, но совсем иного вида и другой работы.

Лезвие ее было широким, но изящным, и даже у обуха не превышало

толщиною пальца; полукруглое, напоминающее лунный серп, украшенное

неведомыми письменами, оно сияло неярким серебристым светом. Рукоять,

которую венчал хрустальный шарик, показалась Конану слишком тонкой,

хотя и длинной; на ней тоже были вырезаны руны, но не угловатые

хайборийские, а совсем иных очертаний, более плавных и мягких,

напоминавших иранистанское или вендийское письмо. Оружие выглядело

совсем новым, но руны подсказывали, что топор этот, скорей всего,

древнее Великой Катастрофы, случившейся четыре или пять тысячелетий

назад.

- Что это? - спросил Конан.

- Тебе ведь придется драться, - чуть приподняв брови,

невозмутимо заметил Хадрат. - И потому Асура на эту ночь готов

одолжить тебе свое божественное оружие.

- Моя секира кажется надежней.

- Только кажется, мой государь. Сотворенное людьми не

может равняться с изделием богов!

Жрец отцепил оружие и сунул Конану в руки. Топор был на диво

легок, и древко его устроилось в ладони короля, как младенец в

колыбели. Лезвие было заточено с неимоверной остротой, и он подумал,

что в сравнении с ним лучшая из булатных иранистанских сабель

выглядит палкой, которой погоняют ослов.

- Хорошо! - Конан сунул секиру за пояс. - Хоть Асура и

не разглядел моего врага, зато поможет нам разделаться с мерзкой

тварью. А теперь, Хадрат, подумай-ка вот о чем: как нам пробраться

в эту проклятую пещеру? Жрецам Митры не обязательно знать, что мы

затеяли... Лучше им не знать ничего!

- Тогда, мой господин, мы зря потеряли время, встретившись

тут. Известно ли тебе, что лабиринт Асуры не только храм божества,

не только наше святилище и наша обитель? Вижу, что нет... Так знай

же: это центр, куда сходится паутина подземных ходов, идущих под всем

городом, и ведут они и в твой дворец, и в Железную Башню, и в цитадель,

и во множество других мест, о коих я не буду сейчас говорить. И в

пещеру демона мы тоже можем попасть без труда.

- Тогда идем, - сказал Конан, запахивая плащ. - Идем, ибо

к рассвету я хотел бы возвратиться во дворец и увидеть свою королеву.


* * *


Вслед за жрецом Асуры Конан нырнул в неприметную дверь,

оставил у входа свое оружие, меч да тяжелую асгардскую секиру,

и снова очутился в знакомом тоннеле. На этот раз его проводником

был сам Хадрат; он уверенно вел короля извилистыми коридорами, где

не мерцали ни светильники, ни факелы. Конан, однако, с легкостью

ориентировался по звуку шагов жреца; чем дальше шли они, тем уже

становился проход, а стены, к которым иногда случайно прикасался

руками король, были мокры, шершавы и неровны. Тоннель, как показалось

Конану, сперва уходил глубоко под землю: они почти бежали, словно

спускаясь с пригорка. Но затем сырой, даже сквозь подошву сапог

холодивший ноги камень вдруг становился сухим, и тоннель резко

взмывал вверх. Так повторялось дважды; затем Хадрат остановился.

- Мой господин, мы пришли, - шепотом сказал он, прикасаясь

к руке короля.

- Где же вход в подземелье?

- Здесь, - жрец Асуры указал на глубокую нишу в стене. Глаза

Конана уже привыкли к мраку, и он сумел различить смутные очертания

каменной двери; затем ощупал поверхность ладонью. Собственно, ее

вряд ли можно было назвать дверью: неровные, словно сбитые чем-то

края выступающего камня и бугристая плита напоминали скорее

каприз природы, вздумавшей подразнить любопытных намеком на вход,

ведущий в неизвестное - туда, где, быть может, хранятся великие

богатства. Впрочем, когда-то так оно и было; мир не знал сокровища,

подобного Сердцу Аримана, а оно хранилось именно здесь, пока

грабители из Заморы не перехитрили его жуткого стража.

Хадрат, потянувшись к уху короля, прошептал:

- Теперь подожди немного, мой господин. Мне нужно привести

в порядок свои мысли, уравновесить стремления и чувства, не то

существо, обитающее в этих стенах, справится и со мной, и с тобой.

- С нами обоими? - Конан усмехнулся и вытащил из-за пояса

секиру. - Не думаю! Ведь у нас оружие Асуры! Но ты, конечно, должен

привести свои мысли в порядок, ибо никому неизвестно, когда придет

его срок отправляться на Серые Равнины. Я подожду.

Жрец замер в молитвенной позе, опустив голову и сложив руки

на груди, а король упер секиру рукоятью в пол и сам присел, прижавшись

спиной к грубым камням стены. Ему тоже было о чем подумать. Нити,

связавшие его с Сердцем Аримана и с неведомым похитителем, переплелись

таким удивительным узором, как то случается с великими событиями, с

вещами божественной силы и причастными к ним людьми. Здесь, в темном

мрачном подземелье, в гнетущие мгновенья тишины, Конан пытался

осознать свою собственную роль в загадочной и жуткой жизни камня,

дающего силу, и смерть, и власть...

Каким ветром занесло его в сей круговорот? Его, варвара

из далекой Киммерии? Тем же самым, что носил его в иные страны и

города, но землям и морям, в иные приключения и авантюры, коими так

богата была его жизнь? Видимо, так! Видимо, в том и заключено его

предназначение в подлунном мире, чтобы сражаться с тьмой, с демонами,

с Черным Кругом и Алым Кольцом! Сражаться самому и вести в бой свои

армии... Но если удел его таков, то светлые боги должны - обязаны!

- вернуть ему талисман! Ибо он - их воитель!

Однако в глубине души он сомневался, что Сердце Аримана

находится здесь, в пещере под святилищем Митры. Сирам прав: та

безмозглая и злобная тварь, с которой ему предстоит сейчас встретиться,

вряд ли способна отличить настоящий талисман от поддельного. Пожалуй,

главное для нее, что в золотой шкатулке лежит некий камень, сходный по

виду с Сердцем, а колдовской ли это амулет или обычный рубин демону не

сообразить... В конце концов, он охраняет камень, и только!

- Я готов, мой господин, - тихий голос Хадрата заставил

Конана вздрогнуть, прервав его раздумья.

- Раз готов, идем, - коротко сказал король, поднялся и

протянул руку к выступу в стене. Но Хадрат, мягко отстранив его, сам

встал у двери, пошуршал, поскребся, и каменная плита медленно и

бесшумно поехала в сторону.

Из приоткрывшегося отверстия на них пахнуло сырым гниловатым

воздухом. Казалось, то был даже не воздух, а один смрад; воздух давно

уже умер здесь, и теперь от него, как от любого трупа, отвратительно

смердело. Эта мысль об умершем воздухе неожиданно развеселила Конана;

он хмыкнул, решительно отодвинул Хадрата, и перешагнул порог.

Поначалу он не увидел ничего - здесь царила такая непроглядная

тьма, что по сравнению с ней мрак подземного хода выглядел солнечным

светом. Но эта тьма будто бы растворялась и светлела с необыкновенной

быстротой, и, спустя мгновенье, Конану почудилось, что в пещере словно

бы зажглись невидимые свечи. Теперь он мог легко разглядеть просторное

помещение в форме квадрата, посреди которого возвышался черный каменный

алтарь. Больше тут не было ничего, кроме золотой шкатулки, напоминавшей

чуть приоткрытую двустворчатую раковину; в ней прежде хранилось Сердце

Аримана.

Приподняв секиру, Конан облизнул пересохшие губы и сделал

шаг к черному мраморному пьедесталу. Шкатулка загадочно мерцала перед

ним; чудилось, что она словно вырастает из каменного алтаря, сливается

с мрамором воедино. Массивная и, в то же время, изящная, она была

отделана по краю крошечными драгоценными камнями; названия некоторых

из них были Конану известны, но большинство показались ему незнакомыми.

Странное дело! За свою жизнь он перевидал такое множество самоцветов,

держал их в руках, владел ими, что, вроде бы, знал их все наперечет.

Воистину этот ларец, как и серебряный топор Асуры в руках

короля, являлся изделием богов! Но созерцать эту красоту, размышляя

о том, что за самоцветы украшают створки, было некогда. Конан решительно

протянул руку и схватился за край ларца, но тот будто бы и в самом деле

был приклеен к камню. Тогда он вытащил из-за пояса кинжал, просунул

его меж створок золотой раковины и с силой надавил. Крышка отскочила

с едва слышным звоном, явив взору короля огромный сферический рубин,

багровевший в своем драгоценном убежище словно капля крови, выпущенной

из жил неведомого гиганта.

Сердце Конана дрогнуло и замерло; на миг ему почудилось,

что внутри рубиновой сферы горит искра живого огня. Да, таким и должен

быть настоящий талисман, его камень - темным снаружи и пылающим внутри,

тускло-багровым, пока не коснутся его руки властителей аквилонского

королевства...

- Возьми его, мой господин, проверь и убедись, - шепот Хадрата

вывел короля из оцепенения. Он вновь протянул руку и сначала осторожно

коснулся граненой поверхности, потом взял камень, покатал его в

широкой ладони, затаив дыхание и не спуская с кристалла настороженных

глаз. В звенящей тишине он слышал только стук своего сердца; затем из

уст Хадрата вырвался то ли вздох, то ли стон.

- О, мой господин, - пробормотал он, - я ведь говорил тебе...

Асура не ошибается! Это подделка... Всего лишь подделка!

Конан швырнул камень обратно в ларец; лицо его было

непроницаемым и мрачным, однако ни словом, ни жестом, ни взглядом он

не выдал своего разочарования. Все-таки шемит был прав, промелькнуло

у него в голове; прав в том, что талисмана он здесь не найдет. Но

было еще одна задача, и Конан собирался разрешить ее раз и навсегда.

- Пойдем назад, мой повелитель? - произнес жрец, оглядывая

шкатулку и высокий черный алтарь. - Задерживаться тут было бы

неблагоразумно.

Но благоразумие в число достоинств Конана не входило - тем

более, что он слышал уже странные вздохи и ощущал усиливающийся смрад,

такой же, как в покоях растерзанного кхитайца. Он быстро оттолкнул

Хадрата от алтаря, жестом показав, чтоб тот держался за его спиной,

сбросил плащ и поднял секиру. Некоторое время они прислушивались

к стонам демона; в его глубоких прерывистых вздохах было что-то

тоскливое, будто приговоренный к смерти оплакивал свою участь в

тесной тюремной каморе. Но эта тварь явно не собиралась умирать!

Теперь Конан различал в издаваемых ею звуках нечто вроде насмешки

над ними: демон словно наслаждался растерянностью и ужасом незваных

гостей, проникших в его подземелье. Быть может, потому он и не

торопился нападать; быть может, это являлось единственным его

развлечением - разглядывать будущие свои жертвы, трепещущие от

страха.

Но эти пришельцы не трепетали; они готовились к бою. Конан

пригнулся, ссутулил плечи, приподнял сияющий лунный серп топора;

за его спиной Хадрат торопливо бормотал заклинания, призывая демона

явить свое обличье, обнаружить свою сущность, встать во плоти перед

священной секирой всевидящего бога. Возможно, эти заклятья помогли,

или твари просто надоело ждать, но вдруг ее стоны сменились

хриплым ворчаньем и чмоканьем; затем вонь стала сильнее, и демон

материализовался, будто вынырнув из воздуха в пяти шагах от жреца

и короля.

В лицо Конану пахнуло едкой вонью, вышибавшей слезы из

глаз; отступив на пару шагов, он осмотрел чудовище.

Древнему шаману, победителю Ксальтотуна, воистину удалось

пленить демона тьмы! Один вид его вызывал безотчетный ужас; люди,

слабые духом, могли бы сойти с ума при одном взгляде на эту огромную,

отвратительную, расплывшуюся фигуру. Но вряд ли безумие узревших эту

тварь продолжалось бы слишком долго - демон никого не оставлял в живых.

Рассматривая его, Конан ощутил тот первобытный ужас, что, порождаемый

инстинктами, оживает в душе в моменты смертельной опасности; но

длилось это лишь миг. Жрец Асуры, искоса взглянув на демона, продолжал

творить свои заклятья, а Конан, злобно сплюнув, поднял секиру и шагнул

вперед.

Лапы монстра шаркнули по каменному полу, его огромное

расплывчатое тело неопреденных форм, черное и мохнатое, покачнулось,

обретая равновесие, и на аквилонского короля уставились маленькие,

злобные и тупые глазки, едва заметные в густой шерсти. Под ними

багровело щупальце - хобот, служивший демону то ли носом, то ли ртом;

клыков Конан у него не разглядел, но когти на передних лапах были

огромными, кривыми и острыми, как туранские ятаганы.

С чудищами подобного или иного обличья киммерийцу приходилось

встречаться не раз, и он замечал, что не столько вид их, жутковатый и

мерзкий, приводит человека в ужас и отчаяние, сколько что-то непонятное,

таинственное, потустороннее, обитавшее внутри демонической твари и

каким-то образом ощущаемое сразу любым живым существом - некая злая

сила, которой Нергал, Сет и другие черные боги наделяли своих

служителей. И в этой бесформенной мохнатой твари чувствовалась та

же дикая мощь, то же стремление к убийству и крови, та же разрушительная

страсть к уничтожению, та же необоримая тяга к злу. Впрочем, стоило ли

упрекать ее? Какой создал эту тварь Нергал, такой она и была; а к

Нергалу у Конана претензий не имелось.

Со свистом втянув смрадный воздух, монстр качнулся огромным

телом к королю, будто хотел расплющить его. В лицо Конану вновь

пахнуло холодом и смрадом, но глаза его уже не слезились и оружие

не дрожало в руках. Он ударил; протяжно свистнула секира, сверкнул

венчающий ее хрустальный шарик, лунное лезвие описало дугу, опустилось,

проникло в грудь и брюхо твари, разрезало их, рассекло... Монстр

отпрянул с пронзительным визгом, но след, оставленный топором, уже

исчезал, словно плоть демона состояла не из мяса и костей, а из

расплавленного воска, из дыма или из воды. Быть может, подумал

Конан, снова вскидывая секиру, плоть эта и не существует на самом

деле, а значит, демона нельзя убить при помощи оружия, пусть и

врученного самим всевидящим Асурой... Если так, остается рассчитывать

лишь на заклятия Хадрата!

Он решил дать жрецу время. Хадрат по-прежнему что-то бормотал

у него спиной, то повышая голос, то почти шепча, то вдруг принимаясь

петь; краем глаза Конан заметил, что воздух вокруг адепта Асуры

начинает светиться, а над головой, разбрасывая синеватые искры,

встает высокая огненная тиара, пламенный ореол, парящий над темным

капюшоном. Он дрожал и мерцал, и в такт его сиянию хрустальный

шарик на рукояти секиры то наливался яростным светом, то пригасал,

становясь почти черным, словно бы вырезанным из обсидиана.

Конан, прикрывая жреца, рубил и рубил, оттеснял тварь к алтарю.

Свистело лунное лезвие, пролетавшее перед красноватым хоботом монстра,

впивалось в его зыбкую плоть, жалило, жгло, рассекало бесплотную тушу,

и с каждым ударом раны демона затягивались все медленнее, а визг его

делался все пронзительней и громче. Вероятно, он ощущал боль, хотя

топор Асуры не наносил чудовищу зримых повреждений; но лишь боги

ведали, где запрятана смерть этой твари, порождения Серых Равнин.

Во всяком случае, асгардская секира и клинок короля, выкованные

человеческими руками, вреда бы ей не нанесли.

Внезапно демон взвыл, то ли с яростью, то ли с насмешкой, и

тело его начало пухнуть, расползаться, заполняя пещеру с необыкновенной

быстротой. Он растекался по полу зловонной бурой массой, словно сгнившая

на солнце медуза; бурая слизь затопила мраморный пьедестал, потом

ринулась к стенам, выбрасывая бесчисленные щупальцы с остроконечными

когтями. Смрад стоял жуткий, и Конан почувствовал, что начинает

задыхаться. Его волшебное оружие не тяготило рук, но каждый удар,

каждый выпад отнимал частицу силы, и постепенно движения короля

лишались стремительности. Испарина выступила у него на лбу, старые

шрамы побагровели и налились кровью, грозный свист секиры сделался

тише; холодная склизкая масса, ускользающая от ударов, стала

окружать его, она тряслась и обжигала кожу, вооруженные когтями

щупальцы рвали стальные звенья кольчуги, норовили ужалить в лицо...

Склонив голову к плечу, Хадрат уже не шептал, не бормотал,

а в полный голос творил свои заклятья. Матовая кожа жреца совсем

побелела, пот крупными каплями скатывался по щекам, но окружавшее

его сияние становилось все более ярким, и обжигало Конану спину.

Раскат грома ударил под сводами подземелья; голос жреца поднимался

все выше и выше, затем зазвенел, будто бронзовый гонг, эхом отзываясь

от влажных стен пещеры.

Но Конан ничего не слышал. Желеобразное тело монстра окутывало

его, он извивался и барахтался, рубил отвратительную склизкую массу;

кожа его горела от ожогов, кольчуга была прорвана в десятке мест, в

голове мутилось от отвратительного запаха. Смрад этот был настолько

силен, что обжигал гортань и веки, и каждый вздох казался Конану

глотком яда. Он изнемогал; руки его то и дело соскальзывали с

залитого слизью топорища, свет мерк перед глазами, а лезвие секиры

уже не мерцало серебристым лунным сиянием, а багровело, напоминая

оттенком кровавую вечернюю зарю.

Вдруг шарик, венчавший рукоять, померк, вспыхнул и засиял

ровным ослепительным блеском. Спину, плечи и затылок Конана окатило

жаром; пламенная стена миновала его, палящим занавесом придвинулась

к желеобразному телу монстра, огненными языками заплясала над ним.

Гром вновь раскатился под сводами пещеры, но сквозь этот грозный

рокочущий гул до Конана долетели слова жреца:

- Асура с нами! - кричал он. - Всевидящий глядит на нас! Он

даровал силу! Руби! Руби, мой повелитель!

Асура и в самом деле великий бог, думал Конан, нанося

последний удар. Но лезвие его секиры еще не успело погрузиться в

плоть чудовища, как с серебристого лунного серпа сорвалась молния,

фонтаны пламени взмыли к потолку, огонь взревел, алые языки прошлись

по стенам, по полу, по мраморному пьедесталу и золотому ларцу, будто

вылизывая их; затем опали, как лепестки увядшего цветка. Нестерпимый

смрад исчез, в пещере сгустился полумрак, но сквозь едкие слезы, что

еще бежали из глаз, Конан увидел, что в воздухе медленно кружится

черная пыль.

- Был он загустевшей вонючей влагой, а обратился прахом и

пеплом, - пробормотал Хадрат. - И хоть секира Асуры не справилась

с ним, палящий божественный огонь сделал свое дело. Так восславим

же очищающее пламя, что сильнее всякой тьмы, что выжигает зло,

карает мерзость и мрак!

- Восславим, - откликнулся король, отряхивая пепел со своей

кольчуги. Кожу его перестало жечь, но в горле он ощущал страшную

сухость, будто туда насыпали раскаленных углей.

- Опасная тварь, - продолжал Хадрат. - Не ожидал я, что

сей выродок из темных бездн окажется метаморфом!

- Метаморфом? Что это значит? - спросил Конан, с трудом

ворочая меж десен распухший язык.

- Метаморф есть тварь, могущая изменять свой облик,

обращаться в любую форму, становясь по желанию своему зверем или

птицей, человеком или чудищем, деревом или травой, камнем или водой.

Прости, мой господин, я слишком поздно догадался, кто или что

противостоит нам! Даже божественный топор Асуры не уничтожит такого

демона, ибо он слишком изменчив и живуч. Лишь пламя может сокрушить

его, но не обычный огонь, а тот, коим повелевает один из светлых

богов. Я призвал Асуру на помощь, и он пришел, явился на единый миг,

вдохнув в нас частицу своей силы. И этого оказалось довольно! - Жрец

торжественным движеньем поднял руки к потолку и снова произнес:

- Так восславим же его, мой господин!

- Восславим, - снова повторил Конан. - И я готов восславить

его дважды и трижды, если он явится еще раз, но не с огнем и пламенем,

а с чашей вина. Кром! Мне кажется, что в моей глотке клокочет яд!

На суровом лице жреца промелькнула улыбка.

- Не стоит призывать божественного Асуру ради чаши вина,

- промолвил он. - С таким делом может справиться любой из его

ничтожных слуг.

С этими словами Хадрат снял с пояса объемистую флягу и

протянул королю. Вино было кисловатым и холодным; жадно поглощая

его, Конан, как и обещал, вознес хвалу Асуре. Поистине заслуженную

хвалу! Ведь древний вендийский бог не только даровал ему победу,

но и спас от жажды! И второе являлось в глазах Конана не меньшей

услугой, чем первое. Если б Асура еще подсказал, где искать

талисман...

Ополовинив флягу, король вернул ее Хадрату вместе с

секирой, потом бросил взгляд на золотой ларец с откинутой крышкой

и нахмурился. Рука его дрогнула, потянулась к камню, сильные пальцы

стиснули рубин; поразмыслив несколько мгновений, он сунул багровую

сферу за пазуху.

- Отдам шемиту за труды, коль он разыщет истинный талисман.

А не разыщет, притащу его сюда и оставлю до скончания веков! Вместе

с кувшином ослиной мочи и парой сухих лепешек!

Король и жрец направились к выходу. В молчании и тишине они

миновали сотню поворотов, то поднимаясь к поверхности земли, то

опускаясь в ее глубины; каменные плиты, влажные или сухие, шуршали

и поскрипывали под их шагами. Наконец коридоры, которыми они шли,

показались Конану знакомыми, и он понял, что святилище Асуры со

стенами, завешанными черным шелком, находится где-то близко. Вскоре

показалась и лестница, ведущая к незаметной двери в одном из

городских переулков. Здесь лежало оружие короля; он поднял его,

надел перевязь с мечом, пристегнул к поясу асгардскую секиру.

- Зайди к нам, владыка, - сказал Хадрат, остановившись у

истертых ступеней. - Ночь была тяжела, и ты устал; теперь ты должен

вкусить пищи, выпить вина, отдохнуть и помолиться богам.

- Нет, - голова Конана отрицательно качнулась. - Я хочу

вернуться во дворец до рассвета, смыть с себя прах и пепел, останки

этой твари, а потом увидеть мою королеву. Быть может, она не спит

и тревожится обо мне...

Они помолчали.

- Жаль, что я не смог помочь, - после паузы пробормотал жрец.

- Я говорю не о сражении с демоном, а о поисках талисмана... Тут я

скажу тебе лишь одно, мой господин: раз всевидящий Асура не узрел зла,

значит, его не существует. Подумай сам, кому известны пути богов и

тех магических сокровищ, что они изредка даруют людям? Пути их воистину

загадочны и скрыты мраком тайны; они могут уходить и приходить по своей

воле, менять хозяина, ускользая из нечистых рук, прятаться и вновь

появляться на свет... И кто знает, украден ли в самом деле твой

волшебный камень? Возможно, он всего лишь затаился до срока и явится

в самый нужный момент? И все окончится хорошо?

- Вот и моя королева толкует о том же, - сказал Конан и

начал подниматься по ступеням.


## Глава 11. Стигиец


На следущий день король покинул опочивальню Зенобии,

когда солнце уже стояло в зените. Редкий случай, по правде говоря;

он любил вставать рано и до утренней трапезы занимался делами в

приемном покое или в своей оружейной. Но в этот раз ему надо было

выспаться, и королева не разрешила тревожить его. Все утро она

просидела у постели, разглядывая обнаженные руки, грудь и плечи

спящего супруга, покрытые множеством царапин; когда же он проснулся

и поймал вопросительный взгляд Зенобии, брови его изогнулись, а на

губах заиграла смущенная улыбка.

- Вчера, когда на небе загорелись звезды, - начал Конан с

задумчивостью, - вышел я в сад и увидел, что персики этим летом

уродились на диво сочными и крупными. Полез я к ним, чтоб сорвать

тебе десяток, да ночь была темна, а ветки - слишком тонкими. Так

я до них и не добрался! Грохнулся о землю, исцарапался и тунику

порвал!

- В другой раз, когда ты решишь нарвать персиков, я

прикажу подать тебе самую прочную лестницу, - сказала Зенобия. -

А теперь я хотела бы знать, что ты все-таки делал прошлой ночью?

Размышлял над картами в оружейной, как было сказано мне Дамиуном,

или сражался с пантерами в нашем зверинце?

- Кром! Клянусь тебе, женщина, все дело в персиках! В персиках!

С этими словами Конан выбрался из постели, торопливо натянул

одежду, поцеловал королеву в алые уста и выскочил в коридор. Там уже

поджидал Паллантид, шагавший в нетерпении мимо двух Черных Драконов,

застывших у дверей королевской опочивальни. По вискам воинов текли

струйки пота, а руки, сжимавшие оружие, окостенели; видно, они

боялись пошевелить пальцем в присутствии своего капитана.

Оглядев стражей, Конан хмыкнул, приказал им расслабиться

и зашагал по коридору в приемный покой. Паллантид спешил следом.

- Два дела, мой государь, не считая сотни прочих. Но эти

связаны с нашей пропажей.

- Говори! - велел король, не замедляя шага.

- Явился ювелир Фарнан и нижайше просит у тебя аудиенции.

Ждет с самого утра.

- Что еще?

- Явился парень от шемита, зовут Альяс. Говорит, что разведал,

где можно найти стигийца. Хочет, чтоб я отправился с ним.

- Вот как! - Конан остановился у окна, что выходило в сад,

сунул руку за вырез туники и поскреб грудь: царапины сильно чесались.

- Наш Сирам не теряет зря времени, а? - заметил он. - Съезжу-ка я к

нему вечером, когда ты притащишь стигийца и вытряхнешь из него душу!

- Ты оказываешь много чести этому шемиту, государь. Видано

ли - ездишь к нему сам!

- По уму и честь, - сказал король, выглядывая в окно. Как

всегда, на площадке перед дворцом он увидел сына и его наставника,

рыцаря Эвкада из благородной фамилии Тересиев. Сегодня Конн был

без доспехов, ибо занимался метанием стрел; и, кроме Эвкада, при

нем находились четверо гвардейцев. Увидев это, король кивнул головой;

отданный им вчера приказ о неусыпной охране принца уже был выполнен.

Он повернулся к Паллантиду и сказал:

- Легче мне съездить к шемиту, чем привезти его сюда. Клянусь

Кромом! Для этого понадобилась бы упряжка с дюжиной лошадей и воз

такой величины, что он не прошел бы в дворцовые ворота! Пришлось бы

стену ломать.

- Это верно, - согласился Паллантид. - А если б он пожелал

у тебя отобедать, то разорил бы дворцовую кухню.

Еще раз поглядев на принца, Конан направился к приемному

покою.

- Езжай с этим Альясом, - сказал он капитану стражи, - да

излови мне стигийца. Талисман, я думаю, не у него, однако хотел

бы я знать, зачем он дал зелье койфитской крысе. Разузнай все об

этом, а затем я решу, то ли сгноить его в Железной Башне, то ли

отвезти к Сираму. Иди!

- А что с ювелиром, государь?

- Пусть Альбан приведет его ко мне.

Паллантид исчез. В одиночестве Конан перешагнул порог

приемного покоя и, не садясь в кресло, принялся расхаживать из

угла в угол. Он выспался и хорошо отдохнул, но мышцы после вчерашней

безумной схватки еще отзывались болью, и король подумал, что уже

немолод и что выслеживание демонов, пожалуй, уже не подобает

его положению и сану. Разумные эти мысли сильно отличались от тех,

с коими он собирался вчера на битву с порождением тьмы, что было

неудивительно: вчера демон еще жил, а сегодня превратился в горсть

пепла. Мысли диктуются обстоятельствами; и Конан подозревал, что,

найдись в Тарантии еще одна такая же тварь, все благоразумие разом

выскочило бы из его головы, а руки опять потянулись к клинку и

секире.

Однако сейчас он был спокоен и доволен. Пусть он не нашел

магического камня, но сам этот факт казался ему подтверждением того,

что шемит Сирам на верном пути и, быть может сегодня, завтра или

послезавтра разыщет драгоценный талисман. Были и другие причины,

чтоб испытывать довольство: демон уничтожен, пусть с божественной

помощью, но все-таки его рукой, а Хадрат, жрец Асуры, вновь

доказал свою преданность и верность. Жаль, конечно, что Хадрат

не нашел талисмана, зато он сделал хорошее предсказание. Доброе,

хоть и удивительное!

Конан как раз размышлял об этом, когда Альбан ввел в приемный

покой ювелира. Фарнан повалился на колени у самого порога да так

и пополз к королю, подметая пол краем туники. Лицо его показалось

Конану странным; радость и страх отражались на нем, так что

выглядел Фарнан подобно жалкому куску угля в бесценной золотой

оправе.

Он дополз до Конана и, на кхитайский манер, ткнулся лбом

в пол.

- Что скажешь? - произнес король.

- Великая радость посетила мой дом, государь! Сын мой

исцелился! Сам! Без всякого лечения, без знахарей и колдунов,

без зелий и бальзамов, и без созерцания божественного талисмана!

- Хорошо! Выходит, суд Митры свершен, и я был прав,

когда отдал тебя в руки бога. Коль ты чист перед ним, то чист

и передо мной, Фарнан.

- Не совсем, повелитель, - теперь на лице ювелира было

больше страха, чем радости. - Сын мой здоров, и это не только знак

благоволения Митры, но и его приказ повиниться перед тобой.

- Повиниться? Ну, винись, - сказал Конан, нахмурив брови и

пытаясь сообразить, какие еще грехи перед аквилонским престолом и

властью короля числятся за Фарнаном.

Ювелир облобызал носки его сапог.

- Прости, государь, прости меня, неразумного... Тот рубин,

что я огранил для койфита Лайоналя, был не первой из подделок...

Полгода назад мне принесли камень, прекраснейший из самоцветов,

багровый, большой, совершенный, без трещин и пороков... И я,

прельстившись деньгами, сделал из него точную копию божественного

Сердца... Прости!

На мгновение Конан застыл с раскрытым ртом, а после,

справившись с изумлением, подошел к креслу и вытащил из-под него

шкатулку. В этот ларец, вернувшись вчера от Хадрата, он спрятал

отнятый у демона камень - самый первый из фальшивых талисманов,

который был обнаружен в сокровищнице во время пленения сира

Лайоналя.

Подойдя к ювелиру, Конан приподнял его за шиворот и

вложил рубиновую сферу в дрожащие пальцы.

- Этот?

- Этот, - подтвердил Фарнан, внимательно осмотрев камень.

- Понимаешь, мой государь, никто не отличит искусную подделку от

истинного талисмана, кроме изготовившего ее мастера. Этот кристалл

помнит тепло моих рук... а я помню его цвет, все переливы оттенков,

каждую грань, которой касались мой резец и шлифовальный круг...

Да, это тот самый камень!

Важные сведения, подумал Конан. Выходит, этой подделкой

вор заменил настоящий талисман, потом ею завладела демоническая

тварь - с помощью кхитайца! - а вчера камень перебрался из золотой

шкатулки в подземелье в ларец под креслом аквилонского короля.

Забавные приключения! Но самым важным в них было то, что ювелир

Фарнан трудился над этим самоцветом полгода назад. Вор, несомненно,

был человеком предусмотрительным и приготовил фальшивый талисман

задолго до того, как решил воспользоваться им.

- Кто твой заказчик? - грозно вопросил Конан, глядя на

скорчившегося у его ног ювелира. - Для кого ты огранил камень?

- Не знаю, великий государь... клянусь жизнью сына, не

знаю! Тот человек был закутан в плащ с ног до головы, не открывал

лица, и голос его показался мне нарочито искаженным... Но выглядел

он невысоким, хрупким и изящным, и пахло от него приятно... Рядом

с ним казалось мне, что я попал в благоухающий сад Митры.

- Почему он выбрал тебя?

Ювелир в смущении потупил взгляд.

- Видишь ли, владыка, знающие люди говорят, что я - один

из лучших мастеров...

- В Тарантии?

- Нет, во всем подлунном мире... Прости мою самонадеянность,

но таково мнение людей. Равные мне мастера есть только в Офире, в

Заморе и, по слухам, в Кхитае... Только мы четверо могли бы подделать

талисман, либо увидев камень воочию, либо взглянув на его изображение.

- Ручаешься в том? - спросил Конан.

- Своей головой, повелитель! Если ты, конечно, ее мне

оставишь...

- Оставлю! Ты достоин наказания, ювелир, но Митра простил

тебя, послал тебе знак, и ты повиновался его божественной воле...

И тем заслужил награду! Твоя вина и твой добрый поступок уравновешивают

друг друга, и потому я говорю тебе: живи! Живи, трудись над изумрудами

и жемчугами, над сапфирами и алмазами, над аметистами и янтарем, но

пусть твой резец и шлифовальный круг не коснуться больше рубинов! Я

сказал!

- Ты справедлив, государь, - произнес Фарнан, поднимаясь с

колен. - Справедлив и милостив! Ты - солнце, взошедшее над Аквилонией!

Ты - звезда надежды нашей! Ты - огонь мудрости! Ты...

- Хватит слов! Иди! - Конан повелительно взмахнул рукой.

Оставшись в одиночестве, он опустился в кресло, подпер массивный

подбородок кулаком и задумался. Он не медля хотел бы отправиться

к шемиту и обсудить с ним все случившееся вчера и сегодня утром; с

другой стороны, было бы разумно дождаться Паллантида. Капитан Черных

Драконов быстр и решителен; время он тянуть не станет и вернется во

дворец к обеденной трапезе.

Но найдет ли он стигийца? И что вызнает у него?


* * *


Хитроглазый Альяс, летевший впереди, вдруг осадил коня и,

привстав в седле, вытянул руку, указывая на небольшой старенький

и покосившийся на бок домишко.

- Вот он, мой господин! Переулок Вздохов, семнадцатый дом

от перекрестка по левую сторону! Та самая хибара!

Легким кивком Паллантид велел проводнику посторониться,

подъехал к двери и неторопливо спешился. Десяток гвардейцев,

стараясь не громыхать доспехами, оцепили дом; другие, не слезая

с коней, принялись разгонять любопытных. Вблизи это строение показалось

капитану стражи еще древнее, чем издалека. В окнах темнели ошметки

бычьего пузыря, с крыши свисала какая-то дрянь - по всей видимости,

прутья и перепревшая солома из гнезда аиста, поселившегося там; в

стене, сплошь покрытой желтоватым, высохшим на солнце мхом, зияли

глубокие трещины, а обе ступеньки ветхого крыльца были проломлены,

и в дырах росли огромные лопухи. Неподобающая обитель для стигийского

мага, подумал Паллантид, толкнул ногой низенькую дверь, болтавшуюся

на ржавых петлях, и, согнувшись, вошел внутрь. Альяс юркнул следом.

Либо тут никто не жил, либо обитала самая мерзкая и грязная

гиена в подлунном мире. На земляном полу валялись осколки глиняных

кувшинов и кружек, тряпки, кости с огрызками жил и засохшие корки.

Посредине громоздился трехногий стол; его четвертая ножка лежала

рядом, серая от пыли. Впрочем, пылью здесь было покрыто все - и

громадные покосившиеся табуреты, и дубовый топчан, на котором могли

бы поместиться три бритунских наемника со своими подружками, и полки

с растрескавшейся посудой... Паллантид наморщил нос и хмыкнул. Хозяина

этой лачуги вполне можно было бы переселить в королевский зверинец,

в клетку к самым грязным тварям вроде краснозадых дарфарских обезьян!

Он негромко свистнул и замер, прислушиваясь; Альяс за его

спиной почти не душал. Нет ответа! Однако чутье, никогда не подводившее

Паллантида, подсказывало, что в доме кто-то есть - зверь или человек,

но какое-то живое существо, быть может, спрятавшееся или погруженное

в дремоту.

Пробормотав проклятье, капитан Черных Драконов снова свистнул,

погромче. В ответ за стеной раздалось неясное урчание или храп; то

ли там кого-то душили, то ли под ножом мясника расставался с жизнью

годовалый кабанчик. Паллантид выхватил свой широкий прямой меч,

кивнул Альясу и решительно двинулся в соседнюю комнату.

Там, на огромном топчане, родном брате первого лежбища,

валялось нечто храпящее и стонущее, что-то неопределенных очертаний,

продолговатое и длинное, заваленное грудой тряпья - будто бревно,

накрытое одеялами. Капитан покосился в сторону Альяса, и тот, вытащив

кинжал с изогнутым лезвием, брезгливо подцепил концом клинка ворох

грязных тряпкок и сдернул его. Бревно оказалось одетым - в потрепанную

черную хламиду и разбитые сандалии, торчавшие из-под нее. С другой

стороны находилась голова с ястребиным носом и темной клочкастой

бородой, с распяленным ртом, издававшим временами хриплые стонущие

звуки. Воздух над спящим насыщали винные пары и, судя по запаху,

пойло, которое он потреблял, было из самых дешевых и самых крепких.

- Стигиец, - заметил Паллантид, обозревая смуглую физиономию

с загнутым крючком носом.

- Стигиец, - поддакнул Альяс. - Тощий, длинный и грязный,

как говорили на базаре. А хозяин мой добавил, что нужно поберечься,

дабы он не превратил нас в червей или тараканов.

- Этот ублюдок способен только превращать вино в мочу, а

хлеб - в дерьмо, - сказал капитан гвардейцев. Альяс, присмотревшись

к спящему, ухмыльнулся.

- Пожалуй, ты прав, господин, на мага он не похож.

- Не похож. Не церемонься с ним, парень! Буди!

Поколебавшись мгновение, Альяс ткнул своим ножом в ребро

стигийца. Храп смолк, сменившись сонным вскриком; затем лежавший

на топчане человек приоткрыл глаза - черные, как маслины, мрачные

и затуманенные с похмелья. Рука его шевельнулась, потерла бок,

ужаленный клинком, под пальцами проступила капля крови. Видимо,

он почувствовал боль; лоб пошел морщинами, глаза недоуменно

уставились на Паллантида.

- Ты - Нох-Хор? - спросил капитан. - Нох-Хор, стигиец?

Человек в черной хламиде моргнул, присипел что-то неразборчивое

и попытался сесть, но члены плохо ему повиновались. Паллантид сильно

ударил его мечом по ногам, хлестнул плашмя, словно плетью.

- Отвечай, пес! Отвечай слуге короля, стигийская собака! Ты

- Нох-Хор?

Вскрикнув, стигиец поджал ноги и все же ухитрился усесться

на своем топчане, скорчившись и обхватив колени.

- В Луксуре меня звали Нахаасом, - пробурчал он.

- Господин! Ты забыл добавить - господин! Ну-ка, повтори!

- Клинок Паллантида ударил стигийца по плечу.

- Мое имя - Нахаас, господин! - выкрикнул тот, прикрывая

голову руками.

- Вот, уже лучше, вонючий шакал... Но говорят, иногда ты

называешься Нох-Хором?

Стигиец вроде бы начал трезветь и с ужасом уставился на меч

в руках капитана гвардейцев; потом глаза его метнулись к кривому

ножу Альяса.

- Нох-Хор, - пробормотал он, - да, Нох-Хор... Так велел мне

назваться желтокожий... Богатый господин, щедрый! Велел проследить

кое за кем, назваться жрецом Сета и кое-что передать... Хорошо

заплатил!

Густые брови Паллантида полезли вверх.

- За кем проследить и что передать? И этот желтокожий...

Какой он из себя? Говори, шакал!

- Желтокожий и узкоглазый... видать, из Кхитая или Камбуи...

Старый, рожа плоская, как доска... Одет был богато...

- Минь Сао, - заметил Альяс. - Ну, хозяин мой удивится!

- Как звали его, не знаю, - монотонно пробубнил

стигиец. - Встретился он мне на базаре, где я снадобьями торговал...

Присматривался ко мне, присматривался, потом велел службу сослужить...

Заплатил хорошо...

- Это я уже слышал! - Нахаас испуганно сжался от рыка

Паллантида. - Что он велел передать? И кому?

- Дал мне ларец с мешочком и склянкой, господин. В мешочке

- порошок черного лотоса, а в склянке - такое зелье!.. Такое зелье!..

- Нахаас мечтательно закатил глаза. - Любой замок - твой! Капнешь, и

железо осыпается пылью! Я попробовал...

- Дальше!

- Этот ларец я должен был передать одному койфиту... щуплый

такой, с мордой, как у крысы... Подстеречь, назначить встречу и

передать, не говоря, что ларец тот получен от желтокожего... Ну,

я все и сделал... сделал по-честному, разве что из склянки две

капли себе отлил... только две капли, клянусь, господин!

- Чтоб от этих капель сам ты обратился в ржавчину! -

Паллантид в раздражении вскинул клинок. - Я не о том спрашиваю,

сколько ты зелья уворовал, вонючая гиена! Ты мне скажи, что

желтокожий велел передать койфиту! И лгать не смей, ибо моими

устами тебя спрашивает король! А рука короля - длинная, сильная

и жесткая, как стальные клещи!

От этих грозных слов Нахаас окончательно протрезвел,

сполз с топчана и повалился Паллантиду в ноги.

- Не погуби, господин! Виновен я, виновен в дурном умысле!

Соблазнился проклятым золотом кхитайца, да впрок оно мне не пошло,

все пропил, прогулял! Пощади! - вопли его перешли в неясное бормотание,

и капитан стражи ткнул Нахааса сапогом в грудь.

- Виновен, так признавайся! Или хочешь свести знакомство

с королевским палачом?

- Не хочу, господин, - стигиец поднял залитое потом лицо

и забубнил: - Полагалось мне напугать и ободрить койфита - прикинуться

Нох-Хором, жрецом из Кеми, великим магом, чародеем из тех чародеев, что

взысканы Великим Сетом... И должен был я сказать койфиту, что задуманное

им будет поддержано мной, а в знак этой поддержки и передать ему

ларец с зельями да объяснить, какое зелье к чему, и как надлежит

ими пользоваться. А о том, что собирался сделать койфит, я знать не

знаю и ведать не ведаю, милостивый господин! О том желтокожий мне

не говорил, но велел только, чтоб койфит от вида моего устрашился

и поверил, что я - великий маг!

- Твоим видом не напугать даже шакала, - усмехнулся капитан

Черных Драконов. - Ты выглядишь не колдуном, а пьянчугой и мошенником!

Нахаас робко ухмыльнулся в ответ.

- Так ведь и койфит этот был не мудрее осла! Увидел, что

я стигиец, что у меня шкатулка с колдовскими зельями, и затрясся,

как страусиный хвост! Не знаю, чего он потом натворил, и знать не

хочу! Я к его делам непричастен!

- Причастен или нет - то решать королю, - сказал Паллантид,

сунул меч в ножны и поволок стигийца к двери. Тот не сопротивлялся;

видно совсем сомлел от страха. Альяс, хитроглазый служитель шемита,

шел следом, пинал пленника в тощий зад и приговаривал:

- Вот колдун, так колдун! Ни кожи, ни мяса! Тебя Иракус

жрать не станет, великий чародей! Ну, ты не беспокойся: откормишься

у моего хозяина на объедках, отмоют тебя да сунут в бассейн...

Глядишь, зубастый и не побрезгает!

Нахаас, стигийский мошенник из Луксура, тихонько подвывал

от ужаса.


* * *


- Ты жив и благополучен, мой государь!

- Я - жив! А демон сгинул. Рассыпался прахом!

Они обменялись приветствиями, и Конан уселся напротив шемита,

подложив под спину жесткие кожаные подушки, принесенные Салемом

специально для него. Кусты и деревья тихо шелестели под вечерним

ветерком, дувшим с речного берега; солнце, глаз Митры, касалось

нижним краем беленой садовой стены, в бассейне плескал водой

Иракус, почесывал шипастую спину о столбы, на которых держалась

клетка. Обозрев эту мирную картину, король перевел взгляд на

кувшин и полные кубки, стоявшие перед Сирамом, и на самого хозяина,

облаченного, как всегда, в серую хламиду.

- Третий раз ты в моем доме, господин, - произнес шемит,

- но ничего не ешь, а только пьешь. Это вредно для здоровья! И

потому я велел сегодня приготовить такое блюдо, от коего ты не

откажешься ни за что.

- Какое?

- Не торопить, мой господин! Сначала мы отведаем кровяной

перченой колбасы из Шамара, потом - гуся, фаршированного лимонами

и яйцами, запеченого в гранатовом соку, потом передохнем, пожевав

туранских лепешек с начинкой из мака, фисташек и сладкого творога...

А вот потом!.. Потом я предложу тебе отведать нежнейшего козленка

по-киммерийски! Что скажешь?

- Скажу, что в Киммерии козлятину едят сырой или слегка

прожареной над костром. Я-то съем, а вот тебе такое блюдо будет

не по вкусу!

Сирам надул пухлые щеки.

- Клянусь Мардуком, господин, мой повар Кириум из Офира

непревзойденный мастер по мясным блюдам! И он знает, как готовить

козленка по-киммерийски лучше самих киммерийцев! Он подаст его нам

с приправой из соленого козьего сыра, а уж сыр-то этот мне доставили

прямиком из Киммерии!

- Ну, раз так, - сказал Конан, - я с тобой сегодня потрапезую.

Любопытно мне поглядеть, как офирец приготовит жаркое из киммерийского

козла.

- Козлик - аквилонский, рецепт - киммерийский, - уточнил

Сирам.

- Пестрая будет компания за нашим столом. Ты - шемит, я -

киммериец, а козел - из Аквилонии... Может, еще и стигийца пригласить?

Этого Нох-Хора, луксурского жулика?

- Нет, не нужен он нам, повелитель. Альяс, мои уши и глаза,

все передал, все рассказал в подробностях, и теперь могу я тебе

поведать, что не было многих воров, стийского мага и демона, Лайоналя

и Каборры, а был один вор, чародей Алого Кольца, что пробрался к

тебе под личиной посланника Минь Сао. Это он так и этак прощупывал

двери твоей сокровищницы, наводил на ложный след, старался запутать

тебя и подставить под твою карающую руку всяких недоумков. Ну,

теперь он мертв, и это все о нем!

- Он мертв, а камень не найден.

- Зато все лишнее отброшено, все странное объяснено, так

что нам легче добраться до истины. И думаю я, мой государь, что

сегодня все и разрешится. Думаю, что скажешь ты мне что-то такое...

- Сирам неопределенно пошевелил толстыми пальцами, - что-то важное,

решающее для всего дела. Вот припомни-ка, с кем ты встречался

прошлой ночью, утром и днем?

- Демон... - произнес Конан.

- Забудем о демоне! Он, как ты сказал, рассыпался прахом!

И пусть над ним проливает слезы Нергал!

- Тогда о стигийце...

- И о нем забудем тоже! Он - выжатый плод, и пусть сидит

в башне под надзором твоих палачей. Кого еще ты видел?

- Приходил Фарнан. Парень его здоров, и Митра надоумил

ювелира сознаться во всех грехах.

Вытащив из-за пазухи рубин, король бросил его на колени

Сираму, а потом принялся рассказывать о мастере и его таинственном

заказчике, тонком и хрупком, благоухавшем благовониями. Глаза шемита

раскрывались все шире и шире, а когда речь зашла о сладких запахах,

исходивших от незнакомца, он как бы подпрыгнул - вернее, совершил

попытку приподняться, но тут же осел на мягкие подушки.

- Видишь, государь, вот еще одно следствие смерти кхитайца.

Погиб он, чары рассеялись, и большой камень, соблазнивший Каборру,

стал маленьким, а сын ювелира исцелился...

- Так ты полагаешь?.. - Конан вопросительно изогнул бровь.

- Конечно, мой господин! Неспроста заболел этот мальчик,

неспроста! Сглаз и наговор - простая работа для искусного мага...

И он знал, к кому пойдет Лайональ, знал! Ибо этот Фарнан и в самом

деле искуснейший мастер! - Шемит поднял рубиновую сферу на трех

растопыренных пальцах и залюбовался игрой багрового и алого.

- Оставь и этот камень себе, - сказал Конан.

Сирам вытащил из-под седалища шкатулку, бережно поместил

в нее третий огромный самоцвет и поставил ларчик у коленей.

- Ты щедр, владыка! Ты даровал мне три рубина, каких не

видел мир! Это слишком большая плата за мои труды.

- Найдешь талисман, получишь еще больше.

- Грр... Не хочу ловить тебя на слове, мой господин, но я

уже его нашел. Я чувствовал, что ты скажешь нечто...

Но король не дал ему закончить речи. Его огромная рука

потянулась к вороту шемита, щеки побледнели, а шрамы налились кровью;

в синих грозных глазах вспыхнул огонек. Затем, опомнившись, он отвел

руку, приподнялся на коленях и придвинулся ближе к спокойно взиравшему

на него Сираму.

- Перестань болтать, приятель! Где талисман? Где он?

Шемит ухмыльнулся прямо в лицо королю.

- Не ведаю! Точно знаю, кто его взял, а вот куда положил,

о том могу лишь догадываться... Ну, рубин рубины любит! Так что...

- Кто взял?! - взревев, Конан обрушил кулаки на пол веранды.

- Кто?! Кишки на меч намотаю! Печень вырву! Вырежу сердце! И кожу...

кожу... полосками... Кто?!

Сирам, однако, не испугался королевского гнева, а подвинул

ему кубок и сказал:

- Выпей, господин мой, успокойся и выслушай меня.

Вино и в самом деле немного успокоило Конана. Он был

по-прежнему возбужден, но теперь жаждал выслушать шемита, ибо

услышанное им оставалось пока неясным. Как это понимать: нашел

камень, но не ведает, где он? В точности знает вора, однако...

Голос Сирама прервал его лихорадочные размышления.

- Помнишь ли, владыка мой, что я говорил тебе о тайнах?

Тайна лишь то, о чем знал один человек, да забыл! Вот и я уже

забыл эту тайну, ибо она не моя. Ты же не гневайся и рассуди по

разумному: нужен ли тебе сейчас талисман?.. и нужен ли похитивший

его?.. Нет, не нужны! Камень понадобится тебе там, на южных

рубежах, когда ты будешь стоять перед войском вместе со своей

прекрасной королевой и наследным принцем. Вот тогда он и явится,

клянусь утробой Мардука!

Конан, успокоившись после гневной вспышки, допил вино и в

удивлении покачал головой.

- Странно! Ты произнес почти те же слова, что и Хадрат,

жрец Асуры... Странно и поразительно!

Глазки шемита сверкнули любопытством.

- Вот как! А что говорил тебе почтенный Хадрат? Ты можешь

вспомнить поточнее, мой повелитель?

- Сказано было, что раз бог его, всевидящий Асура не узрел

зла, значит, его не существует. И еще сказано, что пути богов, как

и магических сокровищ, даруемых ими людям, неведомы никому, загадочны

и скрыты мраком тайны; что сокровища эти могут уходить и приходить по

своей воле, менять господина, ускользать из нечистых рук, прятаться и

вновь появляться на свет... И потом он сказал непонятное: кто знает,

украден ли в самом деле твой камень? Возможно, он лишь затаился до

срока и явится в самый нужный момент...

- Хмм... А что ты ему ответил?

- Что моя королева толкует о том же.

Шемит в задумчивости сгреб в кулак свой огромный нос и

дернул его, будто собирался выдрать с корнем, как бесполезный сорняк,

выросший у него на лице вместо сладкой моркови. Потом он почесал

левую щеку, правую, огладил бороду, завитую в мелкие колечки, и

пробормотал:

- Счастлив мой жребий! Счастлив, ибо в последние дни

узнал я тебя, великий владыка, а через тебя - двух мудрых людей:

твою королеву и почтенного Хадрата. А что в этом мире, полном

пакости, мерзости и всяческого непотребства, может быть приятнее?

Прикосновение к мыслям мудрых всегда дарует мне счастье... да,

счастье и сознание того, что я не менее мудр, раз могу оценить

их по достоинству...

- Перестань хвалиться своей мудростью, - сказал Конан.

- Лучше не крути и не морочь мне голову своими тайнами, а расскажи,

что ты знаешь о талисмане.

- Доподлино лишь одно: в нужное время он будет у тебя в

руках. Не беспокойся, мой владыка, я не пытаюсь ни утешить, ни

обмануть тебя; я говоорю правду!

- А если нет?

- Тогда... - взгляд шемита устремился к раскрытой шкатулке

у его колен. - Тогда я проглочу эти три огромных камня и сдохну в

мучениях! Умру на твоих глазах! Ибо я не беру платы зря, мой господин.

Конан вздохнул, в свой черед посмотрел на три больших рубина

и на четвертый, с горошину, затерявшийся меж ними, и произнес:

- Ну, Нергал с тобой! Сохрани эти камни до моего возвращения;

может, тебе и придется их проглотить. А сейчас... сейчас пусть твой

офирец тащит нам козла по-киммерийски. Но если жаркое будет не той

сочности, как полагается, я брошу его крокодилу - вместе с поваром!


## Глава 12. На рубеже Офира


Строй закованных в сталь воинов перегородил равнину.

Здесь, в холмистой степи, сходились границы трех держав.

Отправившись на север, путник за три дня мог достичь стен Бельверуса,

немедийской столицы; на северо-западе лежали аквилонские города,

Шамар на Тайборе и Тарантия, раскинувшаяся на берегу Хорота; а если

двигаться на юго-восток, то вскоре над горизонтом должны замаячить

башни древней Ианты, первого и богатейшего из городов обильного

золотом Офира. До Ианты было ближе всего - два дня пути; и туда

Конан, король Аквилонии, собирался вести свое войско.

Сорок шесть тысяч бойцов замерли перед ним, ожидая сигнала

боевых труб и барабанов.

В центре стояли пешие гандерландские легионы, непобедимая

пехота гандеров, коей не было равных в хайборийском мире. Впереди

- щитоносцы, с широкими мечами в полтора локтя и прямоугольными

щитами, что прикрывали воинов от подбородка до коленей; они казались

стальным змеем из множества сегментов, вытянувшим свое огромное

бронированное тело поперек равнины. Над его чудовищным туловом

сверкали короткие и длинные шипы; короткие - оружие меченосцев,

двуручные клинки и секиры на дубовых рукоятях, длинные - древки

с наконечниками в две ладони, торчавшие словно иглы ежа над шлемами

копейщиков. Недвижно и грозно стояли гандерландцы; стая волков,

знающих себе цену, уверенных в собственной силе, но покорных

повелениям льва.

На флангах и за гандерландскими легионами собралась в три

плотных квадрата конница. Половину ее составляли рыцари, воины

из благородных аквилонских родов, сидевшие на могучих жеребцах;

щиты у них были круглыми, шлемы - высокими и украшенными плюмажами

из перьев, пики достигали девяти локтей в длину, мечи, боевые топоры,

молоты и палицы позволяли сечь и бить с седла. Доспехи, прикрывавшие

всадника и коня, делали их почти неуязвимимы, ибо немногим супротивникам

удалось бы пробить панцирную пластину, кольчугу под ней и толстую

кожаную куртку рыцаря или покрытую железной чешуей попону скакуна.

Это конное воинство было цветом Аквилонии, символом ее могущества и

непобедимости; никто, исключая стойких гандерландцев, не мог выдержать

удара этих конных бронированных тысяч, подминавших любого противника

будто гигантский каменный жернов, пущенный с высокой горы.

Позади строя рыцарей располагалась легкая кавалерия, набранная

из жителей плодородных равнин, что лежали на западе страны, меж

Хоротом и рекой Ширкой. В тех краях паслись табуны лошадей аквилонской

породы; не столь резвые, как туранцы, эти скакуны были, однако,

крепкими, длинноногими и выносливыми. Скотоводы, что разводили их

и поставляли королю, и сами охотно шли в войско; с детства привычные

к седлу, они становились отличными кавалеристами, конной волной

второго удара, что катилась вслед за бронированными рыцарями,

добивая дротиками и легким своим оружие рассеянные орды врагов или

преследуя его, если противник отступал или ударялся в бегство.

Меж тремя конными региментами и дальше, за ними, растягивая

вторую линию войска до шести или семи тысяч локтей, располагались

пешие отряды легковооруженных. Были тут пехотинцы-дротикометатели

из-под Шамара, Танасула, Галпарана и других городов; облаченные в

легкие шлемы и доспехи из бычьей кожи с металлическими пластинами

на груди, они прикрывались небольшими, но прочными щитами и, кроме

десятка дротиков, были вооружены мечами - такими же короткими,

широкими и губительными, как у гандерландских щитоносцев. Были тут

арбалетчики, набранные под Тарантией, в королевском домене - рослые

светловолосые и светлоглазые хайборийцы, потомки племен, сокрушивших

некогда твердыни Ахерона. Каждый нес тяжелый самострел и три дюжины

железных болтов, способных пронизать дубовую доску с расстояния

двухсот шагов. Кроме стрелкового оружия, имелись у арбалетчиков еще

и длинные кинжалы, топорики с двумя лезвиями, крюком и острием,

перевязи с метательными ножами и шипастые кистени.

Были тут и знаменитые боссонские стрелки со своими огромными

луками, метавшими стрелы на тысячу локтей; они выпускали снаряд за

время трех вздохов, и никто на всем просторном Гирканском материке,

никто от Западного океана до Восточного, не умел метать стрелы

быстрей, дальше и точнее. Но боссонцы были не только непревзойденными

лучниками; они, жители Пограничья, закаленные в схватках с пиктами,

не боялись и рукопашной схватки. Щитов у них не имелось, ибо щит -

помеха лучнику; но секиры и клинки в их руках косили врагов с той

же губительной силой, как ливень длинных стрел с гусиными перьями

и гранеными наконечниками. Боссонцы, как и гандеры, были упрямым

народом и не ведали, что такое отступление и бегство; они дрались,

побеждали либо умирали, и строй их был подобен крепостной стене,

скрепленой черным железом.

В третьей линии войск стояли отряды отборных мастеров - тех,

что способны вырубить дорогу в лесах и скалах, снести холм и выкопать

ров, выстроить мост или подготовить переправу из надутых воздухом

бурдюков, починить оружие, выковать клинок и топор, выточить стрелу.

Иные же искусники трудились во время сражения или осады у катапульт

и баллист, метавших камни, глиняные ядра и горшки с горючим зельем,

у таранов, прошибавших ворота, и высоких голенастых "журавлей",

поднимавших на стены осаждаемого города платформы с воинами. Были

и те, что занимались врачеванием - ученики из храмов Митры, еще не

прошедшие посвящения в жреческий сан, не давшие священных обетов и

потому могущие не только лечить, но и прервать нити жизней, когда

исцеление невозможно, а муки смертельно раненого лишь тешат Нергала.

Были еще погонщики и конюхи, охотники и разведчики, пастухи и возницы,

повара и слуги, и те, кто приглядывал за обозом, за лошадьми, собаками

и посыльными голубями, за палатками и сундуками нобилей и королевским

добром. Но эти люди в число бойцов не входили, и потому, вместе с ними,

в армии было тысяч под шестьдесят.

Могучее войско, великая сила, собранная в крепкий кулак!

Однако мощь этой армии заключалась не только в ее многочисленности

и воинском искусстве, не только в превосходном вооружении, отваге

бойцов и мудрости полководцев, но и в верности. Все они были аквилонцами

- и те, что пришли из Боссонских Топей и с гор Гандерланда, и те, что

явились с равнин меж Ширкой и Хоротом, и те, что услышали королевский

призыв в стенах Велитриума и Галпарана, Танасула и Тарантии, Шамара и

Таброния. Среди них не имелось чужеземных наемников, ни бритунцев,

ни немедийцев, ни туранцев, ни воинов ледяного Ванахейма, снежного

Асгарда или холодной Гипербореи. Правда, киммерийцы и гирканцы были:

сам король, поверитель страны и армии, и неизменный его наперстник

Паллантид.

Конан, в броне и короне, сверкавшей в черных волосах,

возвышался на своем могучем скакуне будто скала - лицом к войску,

спиной к офирскому рубежу, который его солдаты должны были вскоре

переступить; слева от него, на караковой кобыле под алой попоной,

сидела Зенобия, справа, в сопровождении наставника Эвкада, гарцевал

юный принц, сверкая оружием и доспехами. Его шлем и панцирь, вместе

с наплечниками, налокотниками и набедренниками, был выкован и набран

превосходно - из аквилонской стали, сиявшей серебром в лучах утреннего

солнца. На груди грозили друг другу рубиновыми когтями два золотых

льва; еще один лев, тоже отлитый из золота, распластался в прыжке над

шлемом, сжимая в зубах рубиновый шар. Такие же шары, только побольше,

украшали рукояти кинжала и меча. Отличный и надежный доспех! Вот только

щит великоват для детской руки... Однако красив - тоже с двумя чеканными

золотыми львами, с окованным сталью краем и выпуклым заостренным рогом

в центре.

Зенобия тоже сверкала и сияла - в короне и алом бархатном

платье, с рубиновой заколкой на груди и с золотым поясом. Но богатое

убранство лишь оттеняло ее красоту, ее глубокие темные глаза, ее

белые руки и плечи, казавшиеся изваянными из алебастра, ее губы и

тонкие пальцы, стрелы черных ресниц и волосы, походившие на морскую

волну. Лицо ее было спокойным, но Конану чудилось, что оно озарено

каким-то затаенным светом, будто Зенобия чего-то ждет, готовится к

некоему торжеству, и ликующее предвкушение радости вот-вот вспыхнет

в ее агатовых зрачках.

Но контрасту с королевой Паллантид, восседавший на коне перед

строем Черных Драконов, смотрелся угрюмым; если не считать Зенобии

и Конана, он единственный знал, что Сердце бога разыскать не удалось,

и что этим ярким солнечным утром войско талисмана не узрит. Вероятно

по сей причине смуглое лицо Паллантида казалось еще темней; брови

его хмурились, губы кривились, а на лбу пролегли глубокие морщины.

Глядя на него, Конан подумал, что и сам, пожалуй, выглядит мрачновато;

хоть и помнил он заверения Сирама, но с каждым мигом надежда обрести

талисман таяла, как ванахеймские льды под летним солнцем. Вот стоит

он на склоне пологого холма, с женой, сыном и свитой; стоит перед

многотысячным своим войском, а камня все нет и нет... Да и откуда

он возьмется? Упадет с неба или вырастет из-под земли подобно

сверкающему волшебному цветку?

Что ж, промелькнуло в голове у короля, не в одном камне

заключены могущество и сила Аквилонии. Они в нем самом и в его воинах,

которых он поведет на юг; с талисманом или без него, но поведет! И

добьется победы!

Взгляд его скользнул по застывшему воинству, по всадникам,

замершим точно статуи, откованные из железа, по ровным и грозным

шеренгам гандерландцев; Просперо, его полководец, кончил объезжать

их строй и сейчас, нахлестывая коня, приближался к своему владыке. За

ним мчались предводители отрядов, звеня оружием и броней; сотня высших

командиров, тысячники, графы и бароны, сопровождаемые посыльными,

гонцами и стражей. Их пестрая кавалькада достигла подножия холма,

на котором расположился король с Черными Драконами, и остановилась;

дальше Просперо поехал один. Он был в панцире и синем плаще, но без

шлема; он улыбался и склонял голову, приветствуя своего короля.

- Великий день, мой владыка! Столь же великий, как тот,

когда мы разгромили полчища Тараска!

- Великие дни еще впереди, - сказал Конан. - Дни, когда

падут стены Ианты и Хоршемиша, когда флот Аргоса и Зингары выйдет

в море под аквилонским флагом.

- Но можно ли в том сомневаться, мой господин? Можно ли

сомневаться в победе? - Просперо поклонился, вытянул руку в кольчужной

чешуе к Конану, королеве и юному принцу, и голос его загремел над

равниной и притихшим войском. - Ведь вы с нами, повелители, все трое!

Ты, наш могучий владыка, подобный урагану над степью, сокрушающий

стены городов, несущий погибель врагам! Ты, наша прекрасная владычица,

чья мудрость - щит за спиной короля, чье милосердие - узы его ярости

и гнева! И ты, молодой Конн, львенок из логова львов; ты, юный воин,

чьи свершения еще впереди, чьи победы - в грядущем, чья зрелость

станет торжеством Аквилонии! Вы с нами, все трое! Вы с нами, и с

нами великий талисман, божественное Сердце! Кто же из вас явит его

войску? В чьих руках сверкнет его пламя?

Наступило молчание, и в груди Конана что-то тревожно сжалось.

Он оглянулся на жену и сына; Зенобия была спокойной, а юный принц

с восторгом озирал шеренги всадников, стрелков и пехотинцев. Он

был еще слишком молод, чтобы понимать значение символов; он не

знал еще, что храбрость и воодушевление сильней стальных клинков,

копий и стрел.

Пальцы Конана с силой стиснули узду вороного жеребца, лицо

окаменело. Просперо повторил:

- Кто из вас, владыки, явит нам сокровище, Сердце Аримана,

что хранит и ведет к победам великую Аквилонию?

И тогда над равниной и замершим войском прозвучал негромкий

и чистый голос Зенобии:

- Король! Король, ваш владыка, явит камень!

Медленно и торжественно она повернулась к принцу, оглядела

его гибкую ладную фигурку, сверкающую золотом, серебром и алыми

рубиновыми огнями, а потом произнесла:

- Сын мой, дай свой щит королю. Он слишком тяжел для тебя

и слишком дорог, чтоб его изрубили офирские клинки. Наступит время,

ты вырастешь и обретешь силу мужа; тогда этот щит будет твоим. И

щит, и то, что сокрыто в нем.

Принц, скорчив удивленную гримаску, отцепил от седла тяжелый

сверкающий обод, приподнял его обеими руками и протянулся отцу.

Зенобия, улыбаясь, следила за ними; ее глаза сияли, как два черных

алмаза.

- Он под рогом, мой муж и повелитель. Под рогом, что в

середине щита. Возьми его!

Сильные руки Конана вмиг сорвали стальное острие, широкое

в основании и походившее на миниатюрный шлем с заточенным граненым

шпилем. Под ним было отверстие величиной с ладонь - тайник, в

котором сияло нечто багряное, яркое, переливавшееся в солнечном

свете тысячью полированных граней, метавшее алые сполохи, пылавшее

яростным пламенем негасимого звезного огня.

Конан в ошеломлении держал щит перед собой как большое блюдо,

а на нем, между двух золотых аквилонских львов, огромной каплей крови

багровело Сердце бога, магическая искра, озаряющая тьму, в коей равно

были заключены спасение и проклятие; великий талисман, пришедший

издалека, из неведомых пространств и древних времен. На мгновение

королю почудилось, что в мерцающей его глубине всплывают образы тех,

кто пытался похитить или защитить сокровище: хищная физиономия Каборры,

глуповатая - Лайоналя, надменная - Мантия Кроата, невозмутимая - Минь

Сао; маячили там и одутловатое насмешливое лицо шемита Сирама, и строгие

глаза Хадрата, жреца Асуры, и бледные щеки ювелира Фарнана, и смуглый

лик Паллантида, и жуткое виденье твари из подземелья под тарантийским

святилищем. Всех, всех показал ему магический камень, а последним,

затмевая череду иных обличий, всплыло лицо королевы, и Конан будто

бы вновь услышал ее слова: "Ты замыслил великое, муж мой, так будь

же осторожен! И знай, что враги наши многочисленны и коварны, и они

не дремлют! Им не сломить нас силой; значит, жди какой-то хитрости.

Любой! Чародейства, измены, кражи!"

Но королева защитила талисман. Защитила от всего - от злого

чародейства, от измены, от кражи! Спрятала так, как может сделать

лишь мудрая женщина, чей разум опережает и коварство мага, и ловкость

вора, и грубую силу грабителя, и мощь демонической твари.

Он поднял взгляд на Зенобию, будто вопрошая - что ж ты мне

не сказала, красавица моя? Почему заставила тревожиться? Почему не

объяснила прямо, но лишь намекнула на добрые свои предчувствия?

Почему? Почему?..

Но Зенобия лишь молчаливо улыбалась в ответ, и магия алых ее

губ и сияющего торжеством взгляда пробудила в памяти Конана другие

слова, сказанные шемитом Сирамом, хитроумнейшим из хитроумных. Что он

толковал о тайнах и секретах? Что тайна, о которой знают четверо, трое

или хотя бы двое, не тайна; тайна лишь то, о чем знал ты один, да забыл!

Вот и Зенобия забыла; забыла до этого мига, чтобы вручить ему тайну как

драгоценный дар, достойный короля. Был, правда, человек, разгадавший ее

секреты и хитрости, но и он промолчал, схоронив тайну в своей необъятной

утробе как лакомое блюдо. И это доказывало, что среди мужчин тоже

встречаются мудрецы.

Конан поднял щит, коснулся талисмана, и в глубине его вспыхнул

багровый огонь. Сияющий шар, источник космической мощи, похожий на

огромный драгоценный рубин, запульсировал и замерцал ослепительным

светом; живое пламя билось в нем, вздымалось над тысячами граней

словно струя алого неиссякающего гейзера, соперничая яркостью с

утренним солнцем. Кровавый луч потянулся к югу, пал на офирский

рубеж, пронизал незримую границу, пролетел над Офиром, над Кофом,

над Шемом, пронесся алой молнией над водами Стикса и, магическим

предвестнико грядущего, пал на Стигию.

Солдаты взревели, но голос Просперо перекрыл шум, грохот

и лязг острой стали, звенящей о щиты.

- Аквилония, вперед! - ревел полководец.

- Аквилония, вперед! - вскричал Паллантид; смуглое лицо

лицо его сияло, зубы щерились в хищной улыбке.

- Аквилония, вперед! - повторил Конан, владыка и повелитель,

господин над жизнью и смертью, избранник богов.

Потом он склонился в седле, поцеловал тонкие пальцы своей

королевы и махнул рукой. Громами Крона грохнули барабаны, протяжный

стон боевых труб взвился к небесам; колыхнулись знамена, затрепетали

вымпелы на длинных пиках, засверкала на солнце бронза и сталь,

заржали кони, и мерный топот тысяч копыт и подкованных железом сапог

разнесся над равниной.

Армия Конана, аквилонского короля, двинулась на Ианту.