# Заклинатель джиннов

Михаил Ахманов

Михаил Ахманов


ЗАКЛИНАТЕЛЬ ДЖИННОВ


Хорошо живет на свете

Винни-Пух!

Оттого поет он эти

Песни вслух!


А.Милн "Винни-Пух и

все-все-все"


## Глава 1. ХОРОШО ЖИВЕТ НА СВЕТЕ ВИННИ-ПУХ


Сегодня филенка была на месте.

Недели три назад, как раз к Новому Году, кооперативные боссы

сделали нам сюрприз, установив в каждом подъезде внутреннюю дверку

с кодовым замком. Хорошую дверь, из цельной сосновой доски, с двумя

широкими филенками вверху и внизу, и еще одной, узкой - посередине.

Чтоб мы, жильцы - упаси бог! - не вымерзли в январские холода, чтоб

нам не надуло в уши, и чтобы какой-нибудь отморозок не проник на

лестницу и не пришиб старушку с седьмого этажа... Но отморозок нашелся

прямо среди нас: нижнюю филенку уже трижды вышибали и уволакивали в

неизвестном направлении. Я думаю, на тот же седьмой этаж, где кроме

старушки проживал дядя Коля Аляпин, мужчина небогатый, но прижимистый

и хозяйственный.

Однако сегодня, как я уже говорил, филенка была на месте.

Отметив сей отрадный факт, я направился к почтовым ящикам

и вытащил из своего, изломанного и побитого жизнью, запечатанную

повестку. В ней значилось: Невлюдов Сергей Михайлович, инженер-лейтенант

войск связи, тридцати двух лет от роду, обязан явиться во Фрунзенский

райвоенкомат города Санкт-Петербурга 19 января, к двенадцати ноль-ноль.

С паспортом, военным билетом и дипломами о высшем образовании. При

всех регалиях, значит, и к двенадцати-ноль-ноль... Что ж, превосходно;

посплю до девяти вместо восьми.

Разглядывая клочок бумаги с расплывчатой военкоматской печатью,

я думал: все из ящика прут, и журналы, и газеты, и даже письма, а вот

на такие повестки преступная рука не поднимается. То ли из злорадства,

то ли из жалости... мол, хоть повестку ему оставим, раз газеты сперли...

Газеты действительно сперли - и "Вечерку", и "Невское время".

Впрочем, вызов в военкомат, извлеченный мной из почтового

ящика со сломанным замком, с лихвой компенсировал эти потери. Завтра

- вторник, день кафедрального семинара, а тащиться в Петергоф мне

совсем не хотелось, даже из уважения к Вил Абрамычу. Шеф мой - добрый

старикан, страдающий хроническим мягкосердечием, что не позволяет ему

резать профанов и четвертовать невежд. А длинноухий нахрапистый Юрик

Лажевич был профаном и невеждой, и сидеть на его предзащите с прибитым

к небу языком я решительно не собирался. С другой стороны, кто ищет

хлопот на свою голову?.. Критика рождает недоброжелателей, и отсутствие

на семинаре было бы для меня наилучшим выходом. An ounce of discretion

is worth a pound of wit, - говорят англичане, и они правы: унция

благоразумия в самом деле стоит фунта остроумия.

Решив, что повестка - верный шанс прогулять семинар и

разобраться с кое-какими личными делами, я бодро затопал вверх

по лестнице, прикидывая завтрашнюю диспозицию. Может, к Михалеву

заглянуть?.. Глеб Кириллыч, эпикуреец и шалун, был давним отцовым

приятелем; жил он вблизи военкомата, на углу Фонтанки и Графского,

строгал фантастические романы и отличался гостеприимством, обширным

брюхом и житейской мудростью. Нет, не успею, с сожалением подумал я.

Если в полдень не наденут каску и не пошлют стрелять дыркачей, то

к часу доберусь на истфак, увижусь с Бянусом и одарю его обещанной

программой; в четыре буду в Павловске, у моих хрумков-гарантов, а в

шесть, пожалуй, дома, у компьютера. И если мои работодатели справились

с финансовым вопросом, мне хватит развлечений до полуночи. Или до утра

- смотря по тому, какой суммой меня осчастливит Ичкеров...

С этой мыслью я вставил ключ в прорезь замка, нажал, распахнул

дверь, отряхнул снег с шапки, разделся и решительно направился к

телефону. Телефон висел над диванчиком в прихожей, точно на том месте,

где его пристроил отец четверть века назад. Древняя модель, с диском

и громоздкой трубкой, но я ее не менял; я вообще старался ничего не

менять в родительской квартире.

Примчалась Белладонна, неслышно ступая на бархатных лапах,

вспрыгнула на табурет, потерлась о мои колени и мяукнула, требуя

рыбки, но я не отреагировал. Первым делом бизнес! Первым делом мне

нужно было позвонить в "Гарантию", Ичкерову. От разговора с ним

зависели и рыбка, и молочко, и все наше благосостояние на текущий

период.

Я набрал номер. Послышались гудки, потом трубку сняли.

- Керим?

- Йа! - подтвердил гортанный голос.

- Это Сергей. Могу подъехать завтра. От четырех до пяти.

- Под'жжай. - Кроме акцента, Керим отличался уникальной

лаконичностью.

- Сумму набрали?

- Йа.

- Сколько?

- Пол'рра.

Очевидно, это значило "полтора", и я успокоился. Полтора

миллиона, пятнадцать тысяч стодолларовых купюр - минимум того, что

мне требовалось. Оставалось уточнить только один вопрос:

- Не мятые? Новые?

- Как жж'па младенца.

- Тогда до завтра.

В трубке что-то проворчали - то ли бай-бай, то ли о'кей.

Нажав на рычаг, я помедлил секунду и принялся дозваниваться Сашке.

Это было непростой задачей, ибо у доцента Александра Бранникова по

кличке Бянус имелись разнообразные интересы и обширные знакомства,

особенно среди милых дам. Будучи мужчиной в самом расцвете лет,

пьющим, неженатым и угнетаемым строгими родителями, он посвящал

вечера телефонному общению с прекрасным полом, намекая при случае,

что есть-де у него верный друг с трехкомнатной квартиркой в Купчине,

а в квартире той найдутся ванна, бар и мягкая постель. Иными словами,

душ на двоих, бутылка и диван в гостиной, так как в мамину спальню я

развратного Бянуса не допускал.

Белладонна подняла ко мне снежную мордочку с большими,

бирюзовой голубизны глазами, рассеченными черными щелями зрачков.

Она молчала, как положено воспитанному зверю, но уши и чуть заметно

подрагивающий хвост выражали явное неодобрение. Что ж ты, хозяин

- вернулся домой, а кошку свою не кормишь! Хоть бы приласкал,

недотепа...

Я коснулся ее спины, и Белладонна, изящно склонив головку,

ткнулась носом в мою ладонь.

- Сейчас, красавица. Будет тебе рыбка, и не простая, а из

минтая...

Наконец-то мне удалось прорваться к Бянусу, и я сухо сообщил,

что пи-эйч-ди *) Невлюдов, старший научный сотрудник НИИ Кибернетики,

пожалует к пи-эйч-ди Бранникову, доценту кафедры древних культур,

завтра, в час пополудни.

- Народ благодарен и ждет, - откликнулся Сашка. - А какие будут

предложения на вечер?

- Ровным счетом никаких, - отрезал я. - Мне нужно работать.

- Грррм... Ты, Серый, учти: народ любит работать, но еще больше

народ любит отдыхать. С пивом и девочками. И с плясками под гармонь.

Белладонна, будто подслушав, протестующе мяукнула, я буркнул:

"Обойдешься!" - и повесил трубку. Но телефон тут же зазвонил; Бянусу

не терпелось.

- Согласен без пива и девочек, - сообщил он. - Пусть

будет Аллигатор с коньячной подливкой, а вместо плясок под гармонь

займемся теорией позитивной реморализации. Очень даже опохмеляет!

- Бянус выдержал паузу и тонко намекнул: - Ну, приглашаешь в гости?

- Черт с вами, приходите, - сдался я, выдернул телефонную

вилку из розетки и двинул на кухню. Верно сказано: приятели -

это удовольствие, друзья - хлопоты. А если вы дружите с нежных

младенческих лет с Бянусом и Аллигатором, то хлопоты вам обеспечены.

Похмельные хлопоты, я имею ввиду.

Но сейчас мы с Белладонной могли отужинать и отдохнуть в

трезвости и нерушимом покое. Белладонна с деликатным урчанием уминала

рыбку, я молча ел сосиски и прихлебывал кофе. В выходные и будние

дни я пью кофе из отцовой чашки, а из маминой - только по большим

праздникам. Чашки видом своим напоминают мне родителей: отцова -

массивная, капитальная и как бы даже мускулистая; это впечатление

создает утолщенный ободок по верхнему краю и резкий изгиб толстой

ручки. Мамина чашка из костяного фарфора была как сама мама - тонкой,

хрупкой, элегантной. Я пил свой кофе и думал о руках мамы и отца,

которые касались этих чашек тысячи раз; когда я размышляю об этом,

мне становится спокойно - так спокойно, будто они сидят сейчас в

гостиной и обсуждают, не сходить ли нам троим в театр в ближайший

выходной.

О одиночество, как твой характер крут!..

Впрочем, кто сказал, что я одинок? Вовсе не одинок. У меня

десятки добрых знакомых по ту и по эту сторону океана, у меня есть

парочка друзей, есть Белладонна и даже ребенок - правда, чужой. Как-то

не получилось, чтоб это дитя стало моим, хотя какое-то время все шло к

тому... Но женщины более разборчивы - или более капризны - чем дети.

Прикончив сосиски, я пожалел себя в последний раз, пощекотал

Белладонну под брюшком и отправился в свой кабинет. У одной его

стенки располагается мое лежбище под пестрым покрывалом, у другой -

компьютерный стол с контактным креслом, а весь остальной периметр, за

исключением зеркала, окна и двери, занят книжными полками. Пятьдесят

шесть полок и ровно столько же погонных метров книг; книги моего

прадеда, деда, отца и мои собственные. Что не поместилось в комнате,

держу в коридоре. Мамина медицинская библиотека хранится в спальне,

в ореховом книжном шкафу; и в нем же, на верхней полке - коллекция

коранов, которую собирал мой дад. **) Помнится, коран на английском

я приволок ему из Штатов в девяносто шестом, вернувшись домой на

каникулы... Или в девяносто восьмом? Нет, тогда был доставлен

роскошный индейский убор из вороньих перьев, что висит теперь над

зеркалом, и пара томагавков...

Я уселся в кресло, но шлем надевать не стал. Тришка, мой

компьютер, глядел на меня своим огромным плоским стеклянным глазом,

серым и безжизненным, как могильная плита на заброшенном погосте.

Но он не был мертв; он лишь дремал, прислушиваясь в своем полусне

к призрачным голосам, к электронному шепоту и вскрикам, журчанью

и посвисту, которыми говорила с ним Сеть. Даже дремлющий, он мог

разобраться с этой Ниагарой информации, с буйными потоками, что

хлестали в его приемный канал ежеминутно, ежесекундно; мог найти

и опознать то, что было предназначено для меня, Сергея Невлюдова,

абонента "bi@nvl.spb.ru". Все это он запоминал, сортировал и хранил,

поджидая, когда придет команда пробуждения.

Коснувшись сенсора, я перевел Тришку в активный режим.

Его серый глаз ожил, стал наливаться многоцветьем радужных красок;

негромко щелкнула обойма с дисками, мягко прожурчал модем, в колонках

вокодера зародилась нежная мелодия, а тройлер и операционные пульты,

встроенные в ручки кресла, откликнулись тонкими пронзительными

сигналами готовности. "Three Shark", ***) мой Тришка, добрый приятель,

тихая радость холостяка! Окно в мир, что ни говори... Крохотное

оконце в очень большой мир...

Я проверил почту - писем мне не поступало. Ни из Кембриджа,

ни из Саламанки, ни из иных мест. Пришла обычная информация - статьи,

реклама и краткий синопсис по страницам новостей, на которые я был

подписан. Байки, сплетни, слухи...

Белладонна явилась следом за мной, и, увидев, что я

активировал Тришку, прыгнула на стол и расположилась на своем

обычном месте, у теплого компьютерного бока. Ее белоснежная шерсть

лежала волосок к волоску, ушки были насторожены, а дымчатый пепельный

хвост изогнут знаком интеграла. Сейчас она казалась мне не просто

кошкой, пусть редкой и необычной масти, а компьютерным духом, маленьким

джинном, явившимся из таинственного электронного сосуда, дабы исполнить

все мои желания. Почему бы и нет? Японцы (а в бытность мою в Штатах и

в Англии я познакомился со многими японцами) считают кошек загадочными

существами, наделенными магической силой. Их колдовская мощь тем больше,

чем редкостней окрас, и если исходить из этого принципа, то Белладонна

- настощий Мерлин в своем кошачьем племени. В самом деле, часто ли

встретишь белую кошку с пепельно-серым хвостом и голубыми глазами?..

Глаза у нее совсем человечьи, вроде моих, только чуть-чуть посветлее.

Чтобы убедиться в этом, я вызвал на экран собственную

фотографию - из последних, летних. Можно было взглянуть в зеркало,

но снимок лучше: во-первых, не гримасничает, а, во-вторых, выражение

лица самое благородное.

Ну, и что же мы тут имеем? Лоб - один (высокий, с залысинами),

пара бровей и пара глаз (хотелось бы думать, стального оттенка, но

они и в самом деле синие, как у Белладонны); еще - две губы, ниже -

подбородок, выше - нос (прямой, аккуратный, отметил я с удовольствием),

две щеки (впалые) и левое ухо (правое на снимке не получилось). Все

вроде бы на месте и если рассматривать в деталях, очень даже ничего.

А вот в комплекте что-то не вытанцовывается... Суровости, может, не

хватает? Решительности? Или обаяния?

Вот у Белладонны бездна обаяния: Олюшка, моя соседка по

этажу, (та, что чуть не сделалась моим ребенком), рядом с Белладонной

просто млеет. Как и все коты из нашего подъезда, коих еще не успели

кастрировать... Как и хозяева котов и кошек, хотя к их восторгам

примешивается капелька зависти... Как и гордые владельцы всяких

блохастых псин... Как и сами псины, взирающие на Белладонну с острым

и дружелюбным интересом...

Да, великая вещь - обаяние! А я вот его лишен.

Хотя, если подумать, дело это поправимое - стоит лишь

разжиться шрамом на роже и романтическим ореолом авантюриста. Судя

по новостям, свалившимся Тришке в память, возможности к тому имелись.

Во-первых, объявления: требуются крепкие молодые мужчины, мечтающие о

подвигах, работа - опасная, но высокооплачиваемая. Во-вторых, прямо из

военкоматских кабинетов я мог броситься в бой с отложившимся приморским

регионом и схлопотать пулю от дыркачей; в-третьих, поучаствовать в

крымской кампании, пристрелить десяток громадян. Впрочем, ни то, ни

другое меня не соблазняло. И там, и тут свои били своих, и я решил,

что лучше уж вернуться в Штаты и взбунтовать индейцев. Если, конечно,

удастся склонить их к бунту и выбиться в индейские вожди... Кстати,

похож ли я на индейца? Пойдут за мною апачи? Или, скажем, черноногие

из резервации Сан-Паулу?

Нет, не похож! Решительно не похож! Типичный петебургский

бледнолицый. В скулах, правда, намечается что-то монголоидное, и глаза

косоватого разреза, но это не от индейцев, это от татарских предков.

А если скорчить рожу погрознее?

Повернувшись к зеркалу, я ощерился и рыкнул, перепугав

Белладонну. Она с неодобрением следила за мной, пока я изучал свои

зубы.

Хорошие зубы, крепкие, и все на месте. Никогда их не

лечил. Даже странно для мужика, которому за тридцать. У Аллигатора,

к примеру, половины нет. Или четверти. Проел на тортах и пирожных,

чревоугодник! Я его поддразниваю, а он отбрехивается: мол, бандитская

пуля вышибла. Знаем мы эти пули! Знаем, в каких кабинетах они жужжат!

Воистину, стоматологи хуже бандитов. А если еще о ценах вспомнить...

Я встал, подошел к зеркалу, напялил индейский убор и обозрел

себя от кончиков черных вороньих перьев до колен. Может, сойду за

ирокеза или пауни? Телом я сухощав; кость широкая, в отца, но мяса

на костях немного - это уже в мать. Она была миниатюрной, грациозной

и двигалась так, будто танцевала вальс или медленное танго. Но я не

унаследовал ее изящества. Я напоминаю не газель, а недокормленного

бычка: скелет крепкий, а на нем одни жилы. Конституция номада,

говаривал мой дад. Такими, по его мнению, были мои пращуры - татары

и те, другие, что пасли коз в Синайской пустыне.

Вернувшись на место и вспомнив, что газеты мои похищены, я

вызвал страницы новостей - сначала обычных, которые передавало агенство

"Российский Интернет", а затем международные "Amazing News". ****) В

обычных новостях сообщались вещи обычные: о резне в Крыму, где боевики

украинской "Громады" сцепились с татарами и так называемом "русскоязычным

населением"; о наборе крымским парламентом добровольцев среди россиян

- с целью защиты Симферополя; о карательных операциях в Чечне и поимке

пятидесятого по счету полевого командира; о вялых боях на дальневосточном

фронте, где три бронетанковые дивизии застряли под Хабаровском в снегах

и льдах; о происках китайцев, снабжавших, по непроверенным слухам,

отпавшее Приморье (оно же - ДР, "дырка" или Дальневосточная Республика)

боеприпасами и техникой; об очередных событиях в Государственной Думе

- кто-то кого-то облил нарзаном, а лидера фракции ХЛР уличили в

трансвестизме или копролагнии ****) - словом, в чем-то нехорошем.

Малоприятные известия, зато "Amazing News" меня развеселили.

Пропустив голливудские сплетни и описание свадьбы двух голубых

шоу-менов, я погрузился в разделы магии и уфологии. Судя по заголовкам,

в последние дни в мире творилось что-то невероятное: повсюду наблюдался

электронный полтергейст, лампочки, телевизоры и стиральные машины

включались и выключались сами собой, в Глобальной Компьютерной Сети

бушевали штормы, приливы и отливы, телекоммуникационные устройства

по непонятным причинам сбоили, а затем, без всякого вмешательства

ремонтных служб, вдруг восстанавливалось статус кво. По мнению уфологов

и магов наука была бессильна объяснить всю эту чехарду, так как комет,

магнитных бурь, протуберанцев и вспышек сверхновых в природе не

наблюдалось. Что до самих уфологов и магов, они выдвигали пару гипотез,

вполне адекватных их профессиональной ориентации. Согласно гипотезе

номер один, космические пришельцы, решив активнее влиять на земные

дела, подбросили вирусы в Сеть - то ли по злобе, то ли с намеком на

свое всемогущество, то ли отреагировав на смутные планы насчет

марсианской экспедиции. Им, пришельцам, не нравится наша активность в

космосе, где нету места для варваров и дикарей; и потому они, пришельцы,

предупреждают: сидите тихо, веники, или будете спать под цветочками.

Вторая гипотеза в сущности ничем не отличалась от первой, но вместо

пришельцев в ней фигурировали адские силы зла, прорыв отрицательных

астральных энергий либо Господня воля. По утверждениям очевидцев,

вступивших в контакт с ангелами, Господь был многим недоволен, но

в особенности - нечестивыми экспериментами по клонированию человека,

коими занимались Ричард Сид и добрая сотня его последователей.

Читать всю эту белиберду было временами страшно, временами

весело, и я, подхихикивая в самых пикантных местах, процитировал

пару заметок Белладонне. Она деликатно зевнула, показав острые зубки

и розовый длинный язычок; все эти людские измышления, причуды и

закидоны были ей, как говорится, до лампочки.

А вот и зря! Кое над чем тут стоило поразмышлять или хотя

бы принюхаться. Конечно, не с таким интересом, как к свежей рыбке, но

рыбку мы уже съели, и сосиски тоже; пришла пора вкусить пищи духовной.

К примеру, такой: о лазере с американской космической платформы, который

взял и вдруг разрядился в сторону Луны. На мой взгляд, это событие

принципиально отличалось от баек об электронном полтергейсте: отраженный

сигнал перехватили еще два спутника, российский и французский. Любопытная

история! И страшненькая, должен заметить! Теперь сотрудники НАСА искали

ошибку в своих программах, агенты ФБР шерстили их вдоль и поперек в

поисках то ли китайских шпионов, то ли террористов бен Ладена, а

Госдепартамент давал мировой общественности туманные объяснения. В том

смысле, что Луна - это вам не Земля, и палить в нее не грех, что из этого

факта не надо делать поспешных выводов, и что лазер был вовсе не боевой,

а так, хлопушка. Совсем безобидный прибор для любознательных ученых,

который крыльев комарику не обожжет! И вообще, боевые лазеры - чистая

фантастика, а слухи о них - происки умалишенных пацифистов. Тех, из

Гринписа, что несут всякую ерунду о психотронном оружии, тетрачуме и

прочих воображаемых страшилках.

В одной из прочитанных мною заметок МИД России авторитетно

подтверждал: да, все это чушь, происки и слухи, игра воображения! Никто

не видел этих лазеров, ни в космосе, ни на Земле, никто не пытался их

проектировать, никто не использовал их в военных целях, так как - по

мнению крупных шишек Икс, Игрек и Зет - сие выходит за рамки реальности.

Словом, современная наука до этого не доросла, и Россия таким оружием

не располагает. Как, разумеется, и Соединенные Штаты.

Ознакомившись с этой реляцией, я скептически прищурил глаз.

По выражению одного из моих друзей, каким притыркам тут крутили

динаму? Есть лазеры, нет лазеров... В лазерах ли дело? Сбой случился

в системе управления, а это значит, что сегодня лазер пальнул в Луну,

а завтра сами собой взлетят ракеты и прочая беспилотная машинерия.

И куда свалится это добро?

На фоне таких перспектив все мои планы, все неприятности

вроде пропавших газет, военкоматской повестки и отсутствия обаяния,

казались сущей чепухой. Равным образом, как и мои успехи в сфере

компьютерных наук и сопредельных областях.

- Плохи наши делишки, Белладонна, - сказал я. - He should

have a long spoon that sups with the devil... Не понимаешь?

Перевести? - Она просительно мяукнула; она любит, когда я с ней

разговариваю. - Смысл тут такой, моя красавица: если сел обедать

с дьяволом, запасись длинной ложкой. А у нас, людей-людишек, ложка

коротковата. Или разум?.. Это что же выходит? Накрыли столик,

пригласили черта, глядь - а с длинными ложками напряженка!

Коснувшись клавиши сенсора, я перевел Тришку в привычный

полусон, затем встал и направился к кровати, разоблачаясь на ходу.

Белладонна, прижмурив веки, следила за мной.

- Представь, - бурчал я, стягивая рубаху, - что наш Тришка

взбесился... все Тришки в мире взбесились... и безобидные, вроде

нашего, и те, которые при погонах да орденах... взбесились, значит,

и пошли палить туда-сюда... Это что же получится? Страшный Суд, моя

дорогая! - Я справился с рубашкой и начал расстегивать брючный ремень.

- Во-первых, мы с тобой не успеем потратить гонорар от Ичкерова...

во-вторых, Бянус не расшифрует свои письмена... в-третьих, Алику

некого будет ловить... преступников не останется, понимаешь?.. Ни

деловых, ни честных фраеров... все будем жмурики... И тогда наступит

на Земле сплошное кошачье царство! Одни коты да кошки, и никаких

людей! Ты как, не против?

Я был уже в постели, и Белладонна, покинув Тришку, перебралась

ко мне под правый бок. Мы посмотрели друг на друга и улыбнулись; в ее

глазах я прочел обещание, что в том грядущем кошачьем царстве найдется

место для одного человечка. Если он, само собой, не попадется дьяволу

на зуб.

Протянув руку, я выключил свет.


---------------------------------------------------------------------

*) Пи-эйч-ди - PhD, степень доктора философии, которую

присваивают в европейских и американских университетах. В России, где

все не так, как у нормальных людей, эта степень считается эквивалентной

кандидату наук. В нынешние тяжелые времена материальных преимуществ

не дает и в основном используется для украшения визитных карточек

(примечание Сергея Невлюдова).

**) Dad - дад, отец. Когда я учился в Штатах, отец слал мне

письма по е-мейлу через день и подписывался: dad. Для меня это было

самое важное из всех английских слов (примечание Сергея Невлюдова).

***) "Three Shark" - "Три акулы", компьютер фирмы "US Robotics",

потомок лаптопов и ноутбуков. Раньше меня удивляло, отчего ему присвоили

название, подходящее больше для пиратского брига, но как-то я нашел

дряхлый мамин зонтик "Три слона" и перестал удивляться. Тайна названий

непостижима, и не стоит углубляться в этот вопрос, ибо, как говорят

англичане, "too much curiosity lost Paradise" - слишком любопытных

выгнали из рая (примечание Сергея Невлюдова).

****) "Amazing News" - "Поразительные новости". Я регулярно

знакомлюсь с ними, так как испытываю нездоровый интерес к феноменам

аномального порядка - телепатии, полтергейсту и НЛО. К сожалению,

в последний год эту страницу стали засорять интимные подробности из

жизни кинозвезд и фотомоделей. На мой взгляд, как бы они не извращались

в своих кроватях с водяными матрасами, такую информацию нельзя считать

поразительной (примечание Сергея Невлюдова).

*****) Как известно, трансвестизм - половой фетишизм, а копролагния

- необоримое желание пачкаться в экскрементах. Поскольку речь шла о

христианских либерал-реформаторах (черносотенцы и живодеры, партия

ХЛР, а в просторечии - "холера"), я склонен считать, что говорилось

все же о копролагнии (примечание Сергея Невлюдова).


Мой дух скитаньями пресытился вполне,

Но денег, как и прежде, нет в казне.


Омар Хайям "Рубаи"


## Глава 2. ДУХ СКИТАНИЙ


Утром, когда я спустился с лестницы, нижней филенки уже

не было. Зато сверху - с седьмого этажа?.. - доносилось бодрое

постукивание. Возможно, дядя Коля Аляпин строил из филенок забор

или возводил фазенду.

Дверь хлопнула за моей спиной. Резкий январский ветерок тут же

ударил в лицо, швырнул горсть колючих снежинок, заставив прищуриться;

холод, пробравшись сквозь теплую куртку, начал щекотать позвоночник

ледяными лапами. Когда я оклемался и проморгался, то обнаружил у

подъезда меховой шарик - соседку Олюшку в пышной шубке с капюшоном.

Из-под него торчали только светлые брови да курносый нос.

Олюшка, шестилетняя самостоятельная девица, направлялась

в детский садик, да видно снежные сугробы ее соблазнили: в одном

она прокопала пещерку и что-то прятала в ней, посапывая от натуги.

Увидев меня, дитя отряхнуло варежки, поднялось с коленок и вцепилось

в мой рукав.

- Дядя Сережа, а, дядя Сережа! Беляночка ест сливу в шоколаде?

Беляночка - это моя кошка. Оля зовет ее Беляночкой, Белкой,

Донюшкой, Ладушкой, и вообще отношения у них такие нежные, что

временами я испытываю ревность. Оля гладит ее и воркует, а Белладонна

мурлыкает ей в ответ, да так ласково, как никогда не мурлыкала мне,

своему законному хозяину и кормильцу! Но сердцу, как утверждают, не

прикажешь.

Я доложил Олюшке, что Белладонна конфет не ест, в отличие

от дяди Сережи. А вот дядя Сережа большой охотник до конфет,

поэтому милости просим в гости, только не сегодня, а завтра, так

как сегодня к нам приходят Бянус с Аллигатором, а им сливу в шоколаде

лучше не показывать - сожрут вместе с коробкой.

Олюшка понимающе кивнула.

- Аллигатор - это дядя Алик, да? А Бянус - дядя Саша? Дядя

Алик - большой и толстый, а дядя Саша - низенький и тощий, но едят они

вровень. Оч-чень много!

- И пьют тоже, - добавил я. - А выпивши, поют. Так что вы

с мамой сегодня вечером не пугайтесь.

- Мы люди привычные, - сказала Олюшка. - Но если дядя Алик

будет петь очень громко и мешать мне спать, ты ему передай, что за это

положена сказка.

- Внепременно, - подтвердил я и откланялся.

Удивительное дело, лет до двадцати пяти я как бы не замечал

детишек. Нет, конечно, замечал, но они меня не волновали, и никакого

интереса к ним, спиногрызам, я ощутить не мог. Даже наоборот, чувствовал

неприязнь. Подростки казались мне нахальными и нескладными, младенцы -

мокрыми и пухлыми, как подушки на поролоне, а промежуточная стадия была

жутко крикливой, сопливой и донельзя утомительной. Потом все переменилось,

как-то сразу и вдруг - дети, особенно в возрасте Олюшки, стали меня

привлекать, и при взгляде на них в голове зарождались смутные мысли

семейной ориентации. Мой дад говорил, что я превратился в мужчину - то

есть не только вырос до метра семидесяти восьми, но и дозрел до нужной

мужицкой кондиции. Наверное, он был прав.

Года четыре назад, когда я вернулся домой, к двум могилам

и осиротевшему жилью, выяснилось, что прежние соседи по лестничной

площадке разъехались кто куда, и теперь рядом со мной обитает Катерина

с малолетней Олюшкой. Катерина была женщиной в самом цветущем возрасте,

интересной, страстной и вдовой; на первых порах она меня, сироту,

пригрела, и у нас даже наметился роман. К счастью, до постели (как с

Танечкой, секретаршей Вил Абрамыча) дело не дошло. Повторяю - к счастью;

ведь жизнь рядом с женщиной, с которой ты переспал и которая тебя бросила,

превратилась бы в нелегкое испытание - во всяком случае, для меня.

Но Катерина, при всем своем темпераменте, отличалась профессиональным

бухгалтерским здравомыслием. Выведав, что хоть я учился и трудился за

бугром, но богатств никаких не привез, она решила, что научный кадр,

даже с двумя степенями PhD, плавает мелковато. Тут страсти и увяли, что

не отразилось на наших добрососедских отношениях: Катерина не возражает

против песен Алика, а я всегда готов присмотреть за Олюшкой. Особенно

в то время, когда у моей соседки наступает период активного секса.

Рассуждая об этих вещах, я незаметно добрался до метро,

миновал череду женщин, что торговали пивом, колготками и жвачкой,

скосил глаз на двух нищенок, дежуривших при входе, однако рука в

карман не потянулась. У пропускных турникетов играл на свирели

лохматый мужчина с интеллигентным обвисшим лицом. Я кинул в его

шапку два рубля; протяжные жалобные звуки, будто примета времени,

плыли за мной, когда я шагал по перрону.

В теплом вагоне мне удалось отогреться. Доехав до станции

"Владимирская", я выбрался на поверхность, снова прошел сквозь строй

торговок и попрошаек, и ровно в полдень деликатно постучал согнутым

пальцем в дверь третьего отделения. Не надо путать его с царской

охранкой темных самодержавных времен; третье отделение райвоенкомата

всего лишь курирует господ офицеров, пребывающих на скамье запасных.

Я представился - скромно, но с достоинством, и выложил на стол суровой

дамы в квадратных очках пачку документов. Памятуя отцовы житейские

уроки, я знал, что и в каком порядке класть. Первым - российский

паспорт в коричневой обложке, вторым - зеленый воинский билет с

повесткой, третьим - красный диплом об окончании физфака, а затем

всякую шелупонь - пестрые заокеанские бумаги о степенях, присвоенных

мне университетом Саламанки, штат Огайо, и их перевод на русский.

Такой порядок четко классифицировал меня в том уголке Мироздания,

который назывался Землей; прежде всего я был гражданином России,

потом - лейтенантом запаса, а уж напоследок - ученым-физиком,

закончившим Петербургский университет, прошедшим аспирантуру в

Штатах и стажировку в Кембридже.

Мымра в очках с непроницаемой физиономией просмотрела мои

бумаги, хмыкнула при виде зарубежных дипломов, сделала какую-то

пометку в воинском билете, и я затрепетал. Я уже видел, как отправляюсь

в очередное долгое-предолгое странствие, куда-нибудь на монгольскую

границу или под Хабаровск, на усиление нашим дивизиям, потонувшим в

дальневосточных снегах. Это был ужасный миг! Мне было ясно - в полный

разрез со вчерашними наивными мечтами! - что дух скитаний окончательно

меня покинул, что воевать я не хочу, что меня не тянет ни в Грозный,

ни в Хабаровск, ни даже в резервацию Сан-Паулу к угнетаемым индейцам

из племени черноногих. Я - пацифист! Такой же свихнутый миролюб, как

заклейменные Госдепартаментом США уроды! Я тоже боюсь страшного лазера,

психотронных бомб и тетрачумы! И я не хочу иметь никакого дела со

всеми этими ужасами!

Дама сняла очки, протерла их, надела вновь и поднялась. Рост

у нее был гренадерский, на пять дюймов выше меня, хоть сам я отнюдь

не карлик.

- Поздравляю, Сергей Михайлович, с присвоением звания

старшего инженер-лейтенанта, - промолвила дама официальным тоном.

- Служу демократической России! - с невольным облегчением

буркнул я. Затем перевел дух, склонил голову к плечу и интимным шепотом

поинтересовался: - Есть ли шанс, что к сорока годам я дослужусь до

капитана?

- Нет, Сергей Михайлович, - с той же интимностью ответствовала

очкастая. - Тем, кто не служил действительной, хватит трех звездочек.

Но если вы интересуетесь карьерой в армии... особенно в местах военных

действий... В общем, советую заглянуть в седьмой кабинет к подполковнику

Чередниченко. Он вас проинформирует.

- А можно не заглядывать? - содрогнувшись, спросил я. - Можно

отметить повестку и удалиться старшим лейтенантом? С тремя ма-аленькими

звездочками?

- Можно, - со вздохом согласилась дама. - Хотя жалко. Такой

бравый молодой человек...

Я сгреб повестку и свои бумаги и ринулся к выходу, невнятно

пробормотав:

- Уже не очень молодой, не очень бравый, зато умный...

Мымра с сожалением смотрела мне вслед сквозь квадратные

очки.

Лишь на углу Невского и Фонтанки, миновав поворот к жилищу

Глеб Кириллыча и добравшись до Аничкова моста, я обрел душевное

равновесие. Пробежка при крепком морозце - градусов этак пятнадцать

- меня освежила; полуденное солнышко меня приласкало, а Невский

проспект сыграл успокоительную мелодию из шороха шин и людских

голосов. Стоя здесь, у копыт взметнувшегося на дыбы бронзового

коня, над скованной льдом Фонтанкой, я чувствовал, что нахожусь в

предназначенном мне месте, именно там, где полагается мне пребывать

- ныне, присно и во веки веков. Это был мой Питер, город, где

родились мой отец, дед и прадед, и где родился я сам; и тот факт,

что я покинул его на время ради других городов, стран и весей,

значил теперь меньше нуля, помноженного на ноль. Покинул? Ну и что

же? Ведь я вернулся! Мог ли я променять его на Лондон, Бостон или

Лос-Анжелес? Ни в коем случае! Быть может, на минареты, зной и пыль

сказочно-экзотического Багдада - и то лишь потому, что там царствовал

во время оно Харун ар-Рашид.

Город это прежде всего люди, а русский человек ленив,

мечтателен и склонен к героизму, что роднит его, на мой взгляд, с

арабами. Именно с арабами, а не с американцами и не с другими народами,

могу в том поручиться. Я провел четыре года в Штатах и два - в Британии,

я побывал в Париже и Монреале, в Стокгольме и Мехико, в Венеции и

Мюнхене, я даже добрался до Каира и Буэнос-Айреса... Словом, я знаю,

о чем говорю. У нас с американцами и европейцами ментальность разная,

примерно как у дельфинов и осьминогов, так что одно и то же событие

мы оцениваем с различных позиций. Взять хотя бы Сашу Матросова - таких

солдат, что грудью легли на амбразуру, в России считают сотнями, и все

они для нас герои. А в Штатах, как мне говорили, нашелся один, и для

кого он герой, а для кого - психопат и неврастеник.

Я рассуждал на эти темы уже в троллейбусе, стиснутый моими

ленивыми мечтательными согражданами как рубль в кулаке цыганенка.

Песец с дамской шапки щекотал мне нос, чей-то локоть упирался в спину,

острый край "дипломата" давил под копчик, но я терпел, обороняя сумку

с документами, бутербродами и диском. Диск, к счастью, был упакован

надежно, в металлический футляр, рассчитанный как раз на случай давки,

мятежа, цунами, землетрясений и других катаклизмов, так что я за него

не боялся. Беспокоился за свои ребра.

На остановке у Эрмитажа народ ринулся к дверям, а меня

притиснули к сиденью, к какому-то старику в долгополом пальто и

черной каракулевой шапке пирожком. Я взглянул на него и почувствовал,

как замерло сердце. Я видел его лицо сверху и в профиль, и в этом

необычном ракурсе он так походил на отца! Смугловатая кожа, густая

нависшая бровь, тонкий хрящеватый нос, резкие морщины у рта, чуть

раздвоенный подбородок в серебристых точечках щетины, будто тронутый

инеем... Старик шевельнулся, поднял голову, взглянул на меня, и

иллюзия исчезла. Похож, да не слишком... Ему было не меньше семидесяти,

а дад умер в пятьдесят восемь, от внезапного инфаркта. Скончался

прямо за своим рабочим столом... божья смерть, как говорится, без

мучений и ужаса, который испытывает человек в преддверии наступающего

небытия... Мама была старше отца на шесть лет - тоже не слишком

преклонный возраст - но умерла тремя днями позже, вроде бы без видимых

причин. Будто в ней что-то надломилось, сказали мне в больнице...

Одним словом, почти как у Грина: хоть жили они недолго, да счастливо,

и умерли в один день. Иногда я думаю: наверное, мама любила отца

больше, чем меня. Кощунственная мысль! Можно ли считать любовь как

деньги или оценивать наподобие имущества? Но ведь она ушла за ним, а

не осталась со мной...

В те печальные дни я находился в Париже, на конференции

по квантовой химии, и потому разыскали меня не сразу. Михалев Глеб

Кириллыч - тот самый друг отца и коллега по писательскому ремеслу,

обитавший в Графском - нашел мой телефон (мама уже лежала без

сознания в реанимации) и принялся названивать в Кембридж, объясняя

на пиджин-инглише и вологодско-французском диалекте, что у Сержа

Невлюдова, ассистента профессора Диша, умер отец и умирает мать. Пока

его поняли, пока разобрались, что он не шутит, пока связались со мной,

пока я метался в поисках билета... Пока, пока, пока... Словом, когда я

прилетел в Питер, все уже было кончено; дад и мама лежат в морге тридцать

третьей больницы, а в пустой квартире жалобно мяукает забытый голодный

котенок. Я не знал, не ведал, что родители завели кошку. Я и сейчас не

знаю, какое имя они ей дали. Но в том ли суть?.. Белладонна напоминает

мне о них, и я ее люблю.

Троллейбус форсировал Дворцовый мост, остановился меж

ростральных колонн и с облегчением изверг наружу десяток пассажиров,

вместе с Сергеем Невлюдовым. Сергей Невлюдов - то есть я - огляделся,

отринул грустные мысли, почистил перышки и поскакал на истфак, прижав

к груди сумку с драгоценным диском и своими дипломами. Вообще говоря,

в здании истфака обитают еще философский и экономический факультеты,

военная кафедра, а также университетская поликлиника, но историки

доминируют над всеми, не исключая военных и докторов. Почему? -

удивится какой-нибудь наивный веник. Но личность искушенная усмотрит

в том неоспоримый и ясный смысл: история - это политика, а под ее

дудку пляшут все, и философы, и экономисты, и генералы, и даже

врачи-гинекологи. Во всяком случае, так повелось у нас в России.

Истфак, как и ожидалось, оказался на месте - стоял себе на

Менделеевской линии, напротив Двенадцати Коллегий, красуясь скромной

своей коллонадой и заиндевевшими стенами, с которых осыпалась

штукатурка. Впрочем, осыпалась она не первый год, а потому, не

обращая внимания на эти мелочи, я юркнул в исторический вестибюль,

стрелой промчался мимо буфета с туалетом, и ринулся на второй этаж.

Моя поспешность была не лишней - буквально в пяти шагах,

за Двенадцатью Коллегиями, в старом университетском дворике, прямом

и длинном, как атакующая анаконда, располагался дом не дом, терем

не терем, но некое древнее капитальное строение, отданное щедротами

ректората НИИ Кибернетики. Вот в нем-то я и трудился, из дальних

странствий возвратясь, и мог вполне нарваться на приятеля где-нибудь

у исторического буфета или туалета. Конечно, у нас, кибернетиков, имелась

своя столовая, но в буфете истфака встречались та-акие студенточки!..

Вдобавок пиво там было на десять копеек дешевле, сметана гуще, сыр на

бутербродах толще, и потому кибернетики исправно паслись на истфаке.

Я не хотел мозолить коллегам глаза. Сами понимаете: военкомат - святое

дело; после него нормальный кадр должен кейфовать, вкушать шашлык и

чебуреки, лечить нервы горячительным, а не шататься у служебных мест.

Итак, я поднялся по лестнице, прошел по коридору с грязноватыми

стенами и выщербленным паркетом в елочку, миновал кафедры новейшей

истории России, просто истории России и истории политических учений

(все три - догнивающие останки бывшей кафедры истории КПСС); срезал

угол у лекционного зала, где кто-то бубнил о скифах и сарматах, и

уперся в скромную дверь с надписью: "Кафедра древних культур". Эти

культуры делились тут на-трое: греко-римская, древнеславянская и все

остальные. Бянус относился к остальным. Предметом его интереса были

доколумбовы цивилизации Месоамерики - ольмеки, толтеки, ацтеки и прочие

инки да майя. В данное время он занимался расшифровкой узелковых

письмен и жаждал осуществить этот научный подвиг с помощью какой-нибудь

подходящей программы.

Разумеется, речь шла не о том, чтобы подать на вход

закодированные условными символами тексты, и получить на выходе

индейский эквивалент "Одиссеи" или, скажем, "Слова о полку Игореве".

Чудес на свете не бывает, и все обычные программы-переводчики могут

работать лишь при наличии словаря и правил, фиксирующих соответствия

между грамматическими конструкциями двух языков - иными словами,

эти языки должны быть вам известны. Если же язык мертв и существует

лишь в виде непонятной письменности, иероглифов ронго-ронго или

узелков на цветных веревочках, то разобраться с ним не проще, чем

побеседовать с дельфином. В таких случаях ищут билингву - двуязычную

надпись на какой-нибудь стеле вроде Розетского камня, где сообщается

об одном и том же на двух языках, знакомом и неизвестном. Но если вы

имеете дело с древней Америкой и Океанией, то этот метод не применим

- ведь в те края не добирались ни финикийцы, ни эллины, ни латиняне.

Тут надо идти тропинками поизвилистей, сплетая точный

математический метод с эмпирикой и счастливой догадкой. На первом

этапе неведомый текст, представленный набором символов, подвергают

кластерному анализу, цель которого - распознать устойчиво повторяющиеся

кластеры или смысловые группы. Предположим, что это слова или числа;

чем больше таких кластеров вы ухитритесь найти, тем более полный словарь

получится в результате. Разумеется, вам неизвестно, что означают все

эти слова, но одни из них повторяются часто, другие - реже, а третьи

- совсем редко. Это, само собой, примитивное качественное описание, а

количественным будет частотная характеристика распределения кластеров,

их статистический вес в текстах. Когда такая функция получена, вы можете

предположить, что чаще всего повторяются слова "царь", "бог", "маис",

"жертва" и, к примеру, "зарезать". Сообщив о своих догадках компьютеру,

отправляйтесь пить кофе, ибо теперь начнется долгий и муторный процесс:

перестановка значений между словами, их идентификация и попытка на

этой основе разобраться с предложенным текстом. Возможно, через пару

часов или суток вы получите одну-единственную осмысленную фразу, что-то

вроде: "царь ... бог ... маис ... жертва". Пляшите - ведь это великое

достижение! Теперь вам осталось только заполнить пропуски между словами

(конечно, от фонаря) и прочитать: "царь возблагодарил богов за щедрый

урожай маиса и повелел принести им жертву".

К сожалению, ваш коллега, пессимист и старый циник,

интерпретирует эту надпись совсем иначе: "царь не угоден богам, и

солнце по их велению сожгло маис, несмотря на щедрые жертвы". Выяснить,

кто же прав, можно только одним способом - снова запустить тексты в

программу и посмотреть, в каком из двух вариантов получится больше

осмысленных фраз. Итак, вы повторяете этот процесс снова и снова, и

наконец коллега посрамлен: боги все-таки не поскупились на маис для

индейцев. Теперь сядьте за стол и напишите дюжину статей.

Но у Бянуса - то есть у доцента Бранникова - дела до статей не

дошли, так как он застрял на самом первом этапе, на поиске символьных

групп. Он клялся и божился, что перекодировал свои узелки в символьную

запись с величайшим тщанием, учитывая их расположение, размеры, способ

вывязки, цвет и даже фактуру нитей. В результате каждый узелок был описан

десятком признаков, а узлов этих насчитывалось двадцать тысяч без малого.

С одной стороны, хорошо - большой исходный массив гарантировал приличную

статистику; с другой, катастрофически плохо - ведь с матрицей двадцать

на двадцать тысяч, заданной в десятимерном пространстве признаков, не

справилась бы ни одна программа кластеризации.

Ни одна в мире, кроме моего Джека-Потрошителя. Не буду

распространяться, как он умудрялся это делать - надежды на медаль

Вавилова или иной приятный знак отличия меня еще не оставляют. Я

совершенствовал свою методу уже шесть лет, еще со времен стажировки

в Кембридже, где хитрый старый Томас Диш подкинул мне одну проблемку.

Вопрос касался классификации химических связей в солидной выборке

веществ; выделение аналогов позволило бы прогнозировать синтез других

соединений со сходными свойствами, что являлось весьма непростым и

хорошо финансируемым промышленным заказом. Мне повезло с этой задачей:

программист, не понимающий физических нюансов, ее бы не решил, а физик

или химик, решив, не смог бы написать программу. Но я был един в двух

лицах и, как бог Саваоф, породил Джека - тогда еще просто Джека-малютку,

Джека-младенца. Потрошителем он стал уже здесь, на кафедре Вил Абрамыча,

когда я довел до кондиции шестнадцатый или семнадцатый вариант; и

отличался он от первого как шотландское виски от пива "Балтика". Я

подразумеваю не столько крепость этих напитков, сколько разницу в

цене - в цене моих бессонных ночей и бдений у экрана Тришки.

Но результат того стоил. Теперь мой Джек потрошил любую

проблему, связанную с классификацией, как повар - дохлого кролика;

он мог переварить гигантские массивы, найти сходство и разницу между

объектами в поле десятков параметров, собрать их в группы, выявить их

кластерную структуру, аппроксимировать недостающие признаки - и так

далее, и тому подобное. Он мог обрабатывать информацию визуального

и звукового ряда: тексты, спектры, кардиограммы, отпечатки пальцев,

подписи, изображения человеческих лиц и денежных знаков, сонаты

Шуберта и птичий щебет - словом, все, что можно загнать на диск

через тройлер. Еще он мог...

Тут я обнаружил, что толкаюсь в дверь кабинета, который

доцент Бранников делил с доцентом Сурабовым, специалистом по халдеям.

Или, возможно, по ассирийцам.

Дверь была заперта, но за нею что-то мелодично позвякивало.

- Тук-тук, - сказал я.

- Кого черт принес? - откликнулись из-за двери. Судя по

бодрой реакции на мое "тук-тук", это был не вежливый престарелый

Сурабов, а нечто более молодое и грубое.

- Здесь Чингачгук Зеленый Змей с Кецалькоатлем, - вполголоса

рявкнул я. - Открывай, шланг бледнолицый!

- Сначала посоветуюсь с Великим Духом Маниту, - отозвался

Бянус, но дверь все-таки открыл. Потом оглядел меня, нахально прищурив

глаз, и вымолвил: - Зеленого Змея вижу, а где же Перистый? *)

- Будет тебе и Перистый, - сказал я, направляясь к сашкиному

столу с компьютером и расстегивая сумку. - Твой друг-Чингачгук теперь

за старшего лейтенанта у могикан, с тремя перышками в хвосте. Распущу,

сам пересчитаешь.

Сашка восхитился.

- Ну, Серый, молодец! Хоть и не майор, как наш Симагин, но

все же... Надо отметить! - Он шагнул к столу и вытащил невесть откуда

ополовиненную бутылку и стакан. Какой он шустрый, если дело касается

горячительного!

- Вечером отметим, - сурово произнес я, включая компьютер.

- Придете вы с Симагиным ко мне, и отметим. Но умеренно, как люди

культурные! А сейчас замечу, мой бледнолицый брат, что ты слишком

много пьешь при закрытых дверях. Мама мне говорила, что пристрастие

к алкоголю ведет к импотенции.

Пропустив последнее замечание мимо ушей, Сашка приласкал

бутылку нежным взглядом.

- Разве я пью, Серый? Я выпиваю! Изредка! По поводу и случаю...

Вот кто действительно пьет, так это археологи.

- Работа у них такая, - заметил я, отсоединив от сашкиного

пентюха модем. **) - Археологи - мотыга и плуг вашей науки. Всякий

историк пашет на археологе... Так что им полагается. За вредность.

Разглядев мои манипуляции с модемом, Бянус встрепенулся,

забыв про свою бутылку.

- Ты что делаешь, начальник? Совсем обездолить хочешь? Я ведь

ни одной новой статьи не получу!

- Не получишь, - согласился я. - Но вспомни, друг мой: little

pitchers have long ears. ***) Я не хочу, чтоб мою программу украли

с твоего компьютера. Убери модем подальше и не пытайся выйти в Сеть.

Если подключишься, узнаю!

- А как? - спросил он с любопытством неофита.

- Узнаю. Есть способы... Кстати, ты слышал, что похоронные

венки налогом не облагаются?

Бянус чиркнул ребром ладони поперек горла.

- Клянусь! Чтоб мне увидеть тепловую смерть Вселенной! Я уже

забыл про всякие сети и неводы! Ты только скажи - это надолго?

- На все время, пока работаешь с Джеком, - буркнул я,

вкладывая диск с программой в приемную щель. На сашкином компьютере

(весьма убогом, даже учитывая состояние университетских финансов) не

было обоймы с автоматической подачей дисков, и эту операцию приходилось

выполнять вручную. Впрочем, у историков работа сидячая, так что им

полезно слегка размяться.

- На все время? - протянул Бянус с ошеломленным видом. - Да

я ведь могу возиться с расшифровкой целый год! А как же контакты с

научной общественностью?

- Контактируй через коллегу, - я покосился на стол Сурабова,

где матово поблескивал точно такой же компьютер, как у Сашки. - Он

ведь не откажет?

- Не откажет, - со вздохом согласился Бянус.

Я переписал инструкцию, инициировал Джека и принялся

объяснять, как должны быть подготовлены исходные данные, что означает

каждая позиция меню, и какие промежуточные сообщения могут появляться

в окнах. ****) Все это содержалось в инструкции, но Бянус, в силу

своего гуманитарного образования, разбирался в таких вещах как

мусульманин в ветчине, иными словами - на уровне "чайника". Так что

мои комментарии были отнюдь не лишними.

Он уважительно внимал мне и что-то бормотал под нос. Не

прерывая лекции, я прислушался.

- ...высочайшее достижение нейтронной мегалоплазмы... Ротор

поля наподобие дивергенции градуирует себя вдоль спина, и там, внутре,

обращает материю вопроса в спиритуальные электрические вихри, из коих

возникает синекдоха отвечания...

Бянус цитировал "Сказку о Тройке" братьев Стругацких, и

это сразу напомнило мне детство. Наша шайка-лейка - я имею ввиду

Сашку, Алика и себя самого - открыла Стругацких в пятом классе и до

шестого проглотила все, от рассказов до "Града обреченного", благо в

отцовой библиотеке каждый роман и каждый рассказ имелись как минимум

в двух экземплярах. Дальнейшие наши школьные годы прошли под знаком

Стругацких, да и университетские тоже, когда я учился на физфаке, Алик

- на юридическом, а Бянус грыз исторический гранит. Где-то на первом

курсе мы вдруг сообразили, что можем поддерживать связную и даже

остроумную беседу, оперируя цитатами из "Понедельника", "Тройки" и

"Гадких лебедей" - с некоторыми добавками из обожаемого Высоцкого.

Эта полудетская привычка не сохранилась у нас с Симагиным (Алик теперь

чаще "ботает по фене"), но Сашка, самый начитанный и памятливый из

нашей троицы, ее не отринул. До сих пор он мог цитировать Стругацких

страницами и в незнакомой компании представлялся так: Рем Квадрига,

доктор "гонорис кауза". На девушек-интеллектуалочек это производило

впечатление; они принимали Сашку то ли за светило юридической науки,

то ли за модного гинеколога, специалиста по гонорее.

Итак, он бормотал себе под нос, а я, закончив объяснения,

взглянул на свой стодолларовый ханд-таймер. *****) В овальном

продолговатом оконце горели цифры "14:33", ежеминутно сменявшиеся

расписанием павловских электричек. На ту, что отправлялась из

Купчина в пятнадцать пятьдесят, я еще успевал.

Мы порешили, что Бянус созвонится с Аликом, а я буду ждать

их к восьми, с закуской плюс средства доставки "пузырь-поддувало".

Затем я поспешно сжевал бутеброд, отверг поползновения Сашки насчет

горячительного и покинул его обитель. У лекционной аудитории мне

довелось столкнуться с Сурабовым Мусой Сулеймановичем и раскланяться

с ним. Сурабов был достоин уважения как человек интеллигентный,

немолодой, и в силу этого мудрый и терпеливый; впрочем, другой не

ужился бы с Сашкой в одном кабинете.


* * *


В Павловск я добрался во-время, в пятом часу. Сумерки над

парком и привокзальной площадью уже сгущались, и плавное кружение

снежинок, поблескивающих серебром в свете редких фонарей, напомнило

мне сцену из классического балета - то ли крохотные лебеди, то ли

эльфы в белых камзольчиках плясали в холодном обсидиановом воздухе,

на фоне темнеющего неба и елей с разлапистыми ветвями. Я глубоко

вздохнул, подумав, что вся эта нетленная красота имеет еще одно

преимущество: от Павловска до моего Купчина было двенадцать минут

езды на электричке, и значит, я находился почти дома. Это вдохновляло

и успокаивало.

Странная приверженность домашнему очагу! Особенно для того,

кто молод еще годами, но успел поскитаться по Америкам и Европам...

Однако чем старше становишься, тем лучше себя понимаешь, и я уже

не первый год догадывался, в чем тут причина. Я вовсе не домосед;

напротив, я люблю постранствовать, я легок на подъем и дальние

дороги мне не в тягость. К тому же в душе я романтик, и все необычное,

таинственное, притягивает и манит меня, как минареты зачарованных

дворцов в Аравийской пустыне. Но даже романтику нужен дом, надежное

прибежище, гавань стабильности и покоя; и этой гаванью были отец и

мама. Где бы я ни учился, куда бы ни ездил, где бы ни жил, дом мой

всегда пребывал в точном и определенном месте, и под крышей его

меня всегда ждали.

Но больше не ждут. Теперь я сам себе дом, а это, что ни

говори, налагает определенные обязательства. Хотя бы в отношении

моей кошки.

Я обогнул парк справа и очутился на заснеженной улице,

где в двухэтажном флигеле с обширным подвалом размещалась фирма

"ХРМ "Гарантия". Вернее, "Художественно-реставрационные мастерские

"Гарантия", акционерное общество с ограниченной ответственностью.

Это наименование давало массу поводов для словесных извращений, и я

звал своих работодателей то гарантами, то реставраторами, то хрумками.

Познакомились мы прошлым летом, когда я разыскивал умельцев, способных

привести в порядок старинный книжный шкаф - тот самый, где хранятся

мамины книги вместе с отцовскими коранами. Хрумки заказ исполнили в

самом лучшем виде и взяли недорого, а я помог им купить компьютеры для

бухгалтерии и дирекции; так у нас наладилось что-то вроде сотрудничества.

Вскоре я узнал, что занимаются они не только реставрацией, но всяким

иным промыслом, вроде бы законным и легальным - словом, всем, где пахнет

прибылью. Надо сказать, сей аромат меня равнодушным не оставил. Мои

расходы никак не желали мириться с доходами; собственно, расходов было

много, от квартплаты до рыбки для Белладонны, а доход - один: скромное

содержание государственного служащего четырнадцатого разряда. Именно

таков ранг старшего научного сотрудника в новой демократической России,

и должен сказать, что это совсем не сахар; коллежкому ассесору при

проклятом царизме жилось куда сытнее.

В общем, гаранты взялись меня подкармливать, подбрасывая

кое-какую программистскую работенку. Не знаю уж, отчего: по доброте

душевной или связав со мной некие перспективы, как с человеком

молодым, повидавшим свет и всякие языки и племена. Может, языки их

и соблазнили: английский я знаю не хуже русского, на французском

говорю свободно, а на немецком, испанском, татарском и идише могу

объясниться. Так ли, иначе, но мы добрались до нашего нынешнего

проекта, в котором Джек играл первостепенную роль; и оплачивались

эти игры с весьма пристойной щедростью.

Я поднялся на невысокое крылечко, позвонил и был допущен

в нижний вестибюль, скромно отделанный светлыми сосновыми панелями.

Тут всегда дежурили пятеро мордоворотов из "Новгородской Дружины" и

милиционер-автоматчик, причем понять, кто у кого на подхвате, было

абсолютно невозможно. Милиционер, крупный парень симагинских пропорций,

ошивался у дверей бухгалтерии, а дружиннички резались в карты, да не

в какое-нибудь очко, а в преферанс. Бесспорный признак высокого

интеллекта!

На второй этаж вела деревянная лестница с резными балясинами,

выходившая в верхний холл (панели из бука, палисандровые шкафчики с

образцами изделий, подвесной потолок и хрустальные светильники). Среди

этого великолепия восседала красотка-секретарша в жемчугах и брильянтах

- куда там нашей Танечке, с которой я крутил любовь! Напротив этой

красавицы (двадцать шесть лет, зовут Инессой, рост метр семьдесят, три

четверти приходится на ноги) был небольшой коридорчик с тремя дверями:

левая - в кабинет директора, две правые - к его заместителям. Двери

выглядели очень солидно, как и кабинеты, отделанные каждый на свой

манер. Я называл их "усыпальницей", "Фоли-Бержер" и "скотобойней".

Мои работодатели были людьми бывалыми и не бедными; судя

по всему, их реставрационный бизнес процветал, подпитываемый с двух

сторон заказами городской и областной администраций. Их бригады

трудились в Петропавловке и в Эрмитаже, в Павловском, Пушкинском и

Гатчинском дворцах и в Казанском соборе; были у них даже альпинисты,

полировавший адмиралтейский шпиль, и спецкоманда по свержению монументов

советской эпохи - тех самых статуй и стел, к коим без пятидесятитонного

крана не подберешься. Этой производственной деятельностью руководил

лично Петр Петрович Пыж, генеральный директор, бывший сибиряк, бывший

искусствовед, бывший скульптор и бывший чего-то там еще, крепкий

мужчина лет пятидесяти. Керим Ичкеров, гарант помельче, занимался

финансами и перспективными проектами, а Альберт Максимович Салудо

ведал безопасностью. Безопасности хрумки придавали очень большое

значение.

Взобравшись на второй этаж, я обнаружил секретаршу Инессу в

самой соблазнительной позиции: в глубоком кресле, нога на ногу, ручки

за головой, грудь колесом. И какая грудь! Хоть был я с мороза, но

сразу вспотел.

Инесса бросила на меня небрежный взгляд из-под темных шелковых

ресниц. Я призывно улыбнулся ей - как всегда, без видимых результатов.

Где ты, мое мужское обаяние?!

Покачав длинной ножкой в ажурном чулке, секретарша молвила:

- К господину Ичкерову?

- К нему, may fair lady. ******)

Языки не были ее сильной стороной, но, уловив что-то про леди,

Инесса соизволила чуть-чуть растянуть губы - не улыбка, а скорее намек

на улыбку. Затем она потянулась к селектору, щелкнула клавишей и с

придыханием произнесла:

- Господин финансовый директор? К вам господин Невлюдов.

- Селектор что-то буркнул в ответ, и секретарша кивнула в сторону

коридорчика: - Проходите, Сергей Михайлович. Господин Ичкеров ждет.

Но я стоял и молчал, растягивая удовольствие. Хоть было ясней

ясного, что ничего мне тут не обломится и пора изображать сквозняк,

все-таки глядеть на Инессу было приятно. Куда приятней, чем на

очкастого гренадера в военкомате!

Молчание затягивалось, и, почувствовав неловкость, я спросил:

- А здесь ли нынче Север Исаакович?

Этот Север Исаакович, по фамилии Зон, по кличке Сизо, был

камнерезом-умельцем, алкоголиком и моим приятелем. Располагался он в

подвале, где у гарантов были оборудованы мастерские, и я мог бы лично

прогуляться в это производственное помещение. С другой стороны, нельзя

же беспардонно пялиться на девушку и ничего не говорить?..

Инесса снова качнула ножкой и хлопнула ресницами.

- Севера Исааковича сегодня в дирекцию не вызывали, и мне

он не встречался. А вас вызывали, Сергей Михайлович. И ждут!

Она снова показала взглядом на коридорчик.

Я направился туда, обернувшись разок-другой по дороге, чтобы

полюбоваться на Инессу. Что за фактура! Какой пейзаж! Достоин кисти

Сезанна. Или Гогена. Или даже самого Франсиско Гойи... Словом, кто

прекрасней всех на свете? Вы - в колготках "голден леди"!

А эту мымру из военкомата только Дейнеке рисовать, мстительно

подумал я, открывая дверь в кабинет Ичкерова.

Господин финансовый директор сидел в кресле за серповидным

столом, положив на него короткие мускулистые ноги в начищенных до

блеска ботинках. Был он похож на мамелюка с картинки: усы торчком,

нос крючком, антрацитовые зрачки плюс золотая серьга в левом ухе.

Этническая принадлежность Керима оставалась для меня тайной. Не

чеченец, не лезгин, не осетин и не азербайджанец... Может, что-то

экзотическое? Сван, пшав или хевсур? Может, вообще не кавказец, а

сын турецкоподданного, как Остап Бендер?..

Помещение у Керима было отделано в нежных розовых тонах,

с розовыми шторами и золотистой обивкой кресел; висели в нем

портреты кинозвезд в самом натуральном виде - то есть в чем мать

родила. Поэтому я называл керимову обитель "Фоли-Бержером"; она

будила во мне смутные воспоминания о Франции и прочие грешные мысли.

Рядом с сейфом, на столике красного дерева, располагался компьютер:

снаружи - бронза и золото, спецзаказ для нуворишей, внутри - весьма

приличный квинтяк, *******) приобретенный при моем посредстве.

Керим энергично махнул рукой, указав мне на кресло. Я сел

и утонул в пуховом сиденьи; мои колени задрались выше подбородка.

- Счас п'эдем.

- Поедем? Куда? - я с удивлением воззрился на финансового

директора.

- К тэбе. С качками. Пол'рра лымона, как-ныкак... Ба-алшие

башлы! Охранат нада.

Вот что значит практический ум! А я-то думал, что получу

сейчас чемоданчик, а в нем - полтора миллиона долларов плюс

вспомогательные материалы... Как бы не так! Ба-алшие башлы, охранат

нада! И правильно.

Толстым коротким пальцем Керим ткнул в пульт селектора.

- Ныколай, ты? Мой бронэход к под'эзду!

Он встал, облачился в дубленку из серой замши и начал колдовать

у сейфа - огромного сооружения, обшитого розовым буком, с блестящей

анодированной дверцей. На дверце тоже был портрет нагой красотки, в

панике привставшей над унитазом. Из унитаза высовывалась страшная

волосатая лапа и тянулась к ее розовому задку.

Раздался жуткий вопль, затем - дробная пулеметная очередь,

и сейф раскрылся. Керим отключил сигнализацию, вытащил большой

алюминиевый чемодан и захлопнул дверцу.

- Пой'ддем, бабай. Пора тэбе наши дэнги отрабатыват.

- Пой'ддем, шашлык, - ответствовал я, поднимаясь. - Мой готов.

Этот наш "базар на фене" - вполне допустимая вольность меж

добрыми знакомыми. Фени я нахватался у Симагина, и на этом странном

языке "бабай" означает "азиат", а "шашлык" - "кавказец". Керим звал

меня бабаем, потому что я наполовину татарин, на четверть еврей и

еще на четверть белорус или литовец (последнее даже отцу не было

точно известно). А я звал господина директора шашлыком. Вот и квиты.

Все по совести, все по чести... Оно и к лучшему. Как говорят британцы,

full of courtesy, full of craft. ********)

Мы спустились вниз (дорогой я снова полюбовался на Инессу)

и залезли в керимов бронеход - джип "Мистраль" с пуленепробиваемыми

стеклами. То есть я так думал, что стекла непробиваемые, поскольку

были они толщиною в палец.

Господин финансовый директор устроился рядом с шофером, я сел

сзади, промеж двух новгородских дружинничков. Под курткой у того, что

сидел справа, прощупывалось что-то твердое и длинное - ручной пулемет

или - бери выше! - базука.

Салон "Мистраля" был широк и высок, но просторным сейчас

совсем не казался. Мебели было многовато - пара шкафов рядом со мной,

да еще водитель, тоже комод не из последних. В сравнении с этой троицей

мы с Керимом выглядели как две тумбочки для постельного белья: одна -

повыше и постройней, другая - пониже и пошире. Но все-таки тумбы, а

не шкафы, считались главными: их охраняли, их берегли, а пуще того -

чемодан, упакованный в первую тумбочку. Да и то сказать - пол'рра

лымона, как-ныкак!..

Водитель дал по газам, и мы рванули. "Мистраль", похожий на

боевую машину пехоты, с гулом и грохотом рассекал атмосферу; она,

побежденная, стонала и выла за кормой, разорванная в клочья. Широкие

шины подминали снег, мощно урчал мотор, поскрипывали сиденья натуральной

кожи, и всякий встречный, поперечный и продольный шарахался от нас как

от чумы. Словом, берегись, мелюзга - стопчем!

До моего дома на углу Дунайского и Будапештской мы домчались

за девять минут двенадцать секунд и тормознули на углу, не заезжая во

двор. Уже почти стемнело. Снег больше не падал.

- Вылэзай, - сказал Керим, поворачиваясь ко мне.

- А ближе не подъедем?

- Нэт. Нэ надо, чтоб видэли, на чем ты приэхал. Йа зайду с

тобой, а Ныколай с Борысом принэсут кэйс.

Нелишние предосторожности, подумал я, вспомнив о глазастых

дворовых бабках и вороватых тинейджерах. Возможно, гуляли у нашего

дома и другие люди, у коих керимов драндулет, вкупе с чемоданом,

вызвал бы нездоровое любопытство.

Николай - тот, с гранатометом под курткой, спросил:

- Парадная на замке?

- Да. Код шестьсот десять. Нажать разом три кнопки.

- Нищий у тебя замок, - проворчал Николай. - Даже куска не

набрать.

Мы с Керимом покинули бронеход, обогнули угол дома, прошли

под аркой и направились к подъезду. Филенку еще не вставили, так что

кодовый замок был чистой условностью - в дыру под ним мог пролезть

любой и каждый. Почти любой - все-таки у Николая были выдающиеся

габариты.

Белладонна приветствовала нас сдержанным урчаньем. Керим

искоса взглянул на нее, сбросил дубленку на диванчик и прошелся по

коридору, небрежным хозяйским жестом отворяя двери. Потом спросил:

- Адын живешь?

- С кошкой.

- Правылно, - одобрил мой работодатель. - Пака маладой,

нада жит адын. Бэз баб.

- Тяжко без них, - признался я.

- Прыводи! Хот каждый ночь. Будут денги, будут и бабы.

На этом наша дискуссия закончилась: Николай с Борисом

приволокли чемодан и, вручив его в хозяйские руки, уселись покурить

в прихожей. Белладонна неприязненно осмотрела их, задрала серый хвост

и с гордым видом удалилась на кухню. Я проводил господина Ичкерова

в комнату, к тришкому столу, и активировал компьютер.

Раскрыв чемодан, он вручил мне пакетик, лежавший сверху.

- Твое. За январ.

Затем выгрузил шесть коробок с аккуратными надписями, пять

составил штабелем в кресло, а последнюю водрузил на стол. Пометка на

ней гласила: "US. $1500000". На остальных емкостях числа были такими

же, но география - иной: Сингапур, Гондурас, Польша, Швейцария и еще

что-то непонятное - Фанора или Факора. Я такой страны не знал.

Керим пошевелил усами, хлопнул по штабелю в кресле короткопалой

ладонью и распорядился:

- Эти оставлу на нэделу. Толко ты поосторожнэй - людам нада

вернут. Это, - он показал на последнюю коробку, - сдэлай сечас, бабай.

- Сдэлаю, шашлык, - сказал я и раскрыл коробку.

Там лежали пятнадцать тугих серо-зеленоватых пачек, новенькие

стодолларовые банкноты, и с каждой сурово взирал на меня президент

Франклин. За всю свою жизнь я не видел такого богатства наличными;

наличность в местах цивилизованных не в почете и демонстрировать

ее - признак дурного тона. Есть карточки, есть чеки, есть "Вестерн

Юнион"... За океаном живые деньги медленно, но верно, превращаются в

раритет; бумажки никому не интересны, а монеты все больше выпускают

юбилейные, вроде канадских авиационных долларов.

Есть, однако, свое нездоровое очарование в наличных...

Керим испытующе уставился на меня, но я и бровью не повел:

взяв первую пачку, вложил ее в приемный паз тройлера, уже подогнанный

к размерам банкноты. Тройлер не стоит путать с трейлером, бойлером и

бройлером; в бройлере, к примеру, выращивают цыплят, а в тройлере -

информацию. Это устройство заменило всевозможные сканеры, принтеры и

магнитофоны; с его помощью можно ввести в компьютер и перекачать на

диск любые изображения, равным образом как и вывести их - на бумагу,

пленку или магнитный носитель. Благодаря щедрости гарантов, тройлер

у меня был навысшего класса: книжки по восемьсот страниц считывал за

минуту.

Зеленые пролетели со свистом, и каждый подмигнул

мне овальным зрачком с физиономией президента Франклина. Я сунул

в паз вторую стопку, затем - третью и четвертую, наблюдая, как

на экране, параллельно с формированием входных массивов, плавно

сдвигаются указатели - каждый в своем окне, голубом, желтом или

оранжевом. Эти массивы являлись многомерными матрицами, причем

желтая и оранжевая хранили вид купюр с лицевой и оборотной стороны,

а в голубой фиксировалась картинка "на просвет", позволявшая уловить

нюансы, связанные с водяными знаками, текстурой бумаги, запрессованной

в нее станиолевой полоской и другими заокеанскими хитростями и

прибамбасами. Формирование матриц было лишь начальной стадией моих

трудов; на следующем этапе аналитический модуль Джека произведет

селекцию, выделит явные признаки и займется классификацией. А после

мы доберемся до признаков тайных...

Тройлер стремительно пролистал пятнадцатую пачку, в

стереоколонках раздался мелодичный звон, указатели в окнах сдвинулись

вправо, сканирование закончилось; теперь диск данных хранил подробнейшую

информацию о пятнадцати тысячах купюр. О н а с т о я щ и х долларах.

Прочие, поджидавшие в кресле, этим похвастать не могли.

Керим любовно упаковал зеленые в коробку и упрятал ее в

чемодан.

- Черэз нэделу пришлу Ныколая. Он заберот картынки.

Я кивнул. То, что лежало в кресле, действительно было

картинками, шедеврами подпольного искусства разной степени достоверности

и правдоподобия. Где "гаранты" откопали их? Я был не настолько наивен,

чтоб задавать подобный вопрос. Ask no questions and be told no lies,

говорят англичане; не спрашивай, и тебе не солгут. Кстати, и глотку

не перережут.

Когда Ичкеров удалился вместе со своей командой, я заглянул

в конвертик, где лежало "мое, за январ". Вдвое больше, чем за "дэкабр

и ноябр"; видимо, намек, что от меня ждут небывалых трудовых подвигов.

Я спрятал конверт и убрал коробки с кресла под тришкин стол,

с глаз долой. Через пару часов ко мне пожалует инспектор налоговой

полиции, а нюх у него как у ищейки - точь в точь доберман-пинчер,

только на двух ногах... Вспомнив об ищейках, я вызвал своего

стража-Добермана, вспомогательный джеков модуль, и ввел адрес

сашкиной машины. Пусть только попробует выйти в Сеть!

Засим я отправился на кухню, готовиться к дружеской встрече.

Белладонна сидела на табуретке и умывалась; нижние лапки обнимал

серый хвост, передние вылизывал розовый язычок. В такой позе она

напоминала алебастровые изваяния священных кошек, виденные мной в

каирском музее - их извлекли из захоронений трехтысячелетней давности.

Но Белладонна была теплой, мягкой, живой.

Я погладил ее по спинке.

- Мы при деньгах, красавица. Пожалуй, вместо минтая куплю

тебе трески... или даже окуня. Ты ведь любишь окуньков? Я думаю,

окунь повкусней трески?

- Мяууу, - согласилась Белладонна, облизнувшись.


-----------------------------------------------------------------

*) Тем, кто не изучал в гимназии язык индейцев майя,

напомню, что Кецалькоатль означает Перистый Змей (примечание Сергея

Невлюдова).

**) Поясню суть моих манипуляций. Модем - это устройство, через

которое компьютер связан с Глобальной Сетью; если вы подключились к

Сети через модем, то ваша машина стала одним из звеньев гигантской

общепланетной системы, включающей сотни миллионов компьютеров, что

трудятся в банках и научных лабораториях, в библиотеках и издательствах,

на почтах, телефонных станциях и частных квартирах, в Пентагоне, ЦРУ

и ФСБ. Вы можете получить любую открытую информацию - письма, книги,

фильмы, электронные газеты и журналы. Если вы опытны и искусны, вы

можете добраться до информации закрытой, сломав защитные пароли или

подобрав коды доступа. Но любой другой искусник, какой-нибудь хакер

с длинным хоботом, тоже способен залезть в вашу машину и поживиться

чем-нибудь занимательным, если вы не приняли мер предосторожности.

Я вот просто отключаюсь от Сети, когда работаю с Джеком (примечание

Сергея Невлюдова).

***) Little pitchers have long ears - у маленьких кувшинчиков

длинные ушки (примечание редакции).

****) Разумеется, я толковал не о том меню, что подают в

ресторанах, и не о том окне, открыв которое можно оплевать прохожих.

Меню в нашем программистском деле - это список команд, выполняемых

программой, а окна - всевозможные рамки, что появляются на экране;

в них могут быть выведены команды, результаты расчетов, а также

инструкции и запросы к пользователю. Запрос означает, что программа

в затруднении, и пользователь должен подсказать, куда ей двигаться

дальше. Такой режим взаимодействия между человеком и компьютером

называется интерактивным диалогом в реальном времени (примечание

Сергея Невлюдова).

*****) Hand-timer - ханд-таймер, наручные часы, сблокированные с

мини-компом, электронной записной книжкой и пейджером. Лет пять назад,

когда я еще трудился в Кембридже, такая штучка была непозволительной

роскошью для ассистента профессора Диша, но наука, как и промышленность,

не стоят на месте. Теперь японцы штампуют эти часики десятками миллионов

(примечание Сергея Невлюдова) .

******) May fair lady - моя прекрасная леди (примечание редакции).

*******) Напомню, что с недавних времен компьютеры ранжируются

по мощности на четыре класса, обозначенные латинскими числительными:

квинкве, секс, септем, окто (пять, шесть, семь, восемь). Пятая модель,

квинтяк, заменила устаревший пентиум (или пентюх); шестая модель, сиксот

- профессиональный компьютер класса моего Тришки; что касается септяков

и октяков, то это машины специального назначения и очень дорогие - каждая

тянет от двадцати тысяч долларов до полумиллиона (примечание Сергея

Невлюдова).

********) Full of courtesy, full of craft - много учтивости, много

обмана (примечание редакции).