Громов Александр Николаевич
Повышение по службе

Lib.ru/Фантастика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
  • Оставить комментарий
  • © Copyright Громов Александр Николаевич
  • Размещен: 22/03/2021, изменен: 22/03/2021. 203k. Статистика.
  • Фрагмент: Фантастика
  • Скачать FB2
  •  Ваша оценка:
  • Аннотация:


  •    Данный отрывок - начало романа "Повышение по службе", который то ли будет когда-нибудь дописан, то ли нет (подозреваю, что нет). Неорганизованные фрагменты выброшены, ибо незачем автору демонстрировать свою "кухню". Главы 7 и 8 не окончены, но оставлены в тексте.
      
      
      
      
      
       Александр Громов
      
       ПОВЫШЕНИЕ ПО СЛУЖБЕ
       Роман
      
      
      -- Глава 1. Разгильдяй премиум-класса
      
       Скверно, если твоя машина вдруг ни с того взрывается. Хуже этого только одно: если она взрывается именно в тот момент, когда ты в ней находишься.
       Судьба - или дурная случайность? - выбрала для меня еще не самый худший вариант. Я находился в стороне от машины, поэтому меня не убило, а только швырнуло вперед, впечатав лицом в осклизлый древесный ствол. Сзади налетел воздушный кулак, что-то крупное по-разбойничьи просвистело над самым ухом, но ни один осколок меня не задел. Я просто остался без машины. Один. С расквашенным носом и перемазанным зеленой слизью лицом.
       Хорошо, что у здешних деревьев толстая и мягкая кора...
       Я потер нос и оглянулся на то, что осталось от моей "бабочки". Осталось в общем довольно много, сильнее всего пострадала кабина, потому что как раз под ней помещался аккумулятор, который, собственно, и рванул. А без питания, как известно, не заработает ни двигатель, ни антиграв. Не умеют они работать без питания, вот в чем штука... И теперь машина не висела над слоем гниющего валежника, как ей полагалось, а ушла в него больше чем наполовину и, кажется, намеревалась провалиться еще глубже. Когда начнется прилив, она утонет просто и без затей.
       Хотя нет - раньше.
       Дерьмо эти новые аккумуляторы. Да-да, я все знаю, они легкие и емкие, энергии в них хватает минимум на сутки активного полета, реклама не врала, но это уже третий известный мне случай взрыва. И главное, ни с того ни с сего.
       Случись такое на Земле, я погнал бы такую волну, что "Глобал электрик" была бы рада откупиться, не доводя дело до суда. Но здесь?.. Где мои свидетели? Где записанные независимо от меня показания приборов, неопровержимо доказывающие, что изделие эксплуатировалось в допустимых режимах и допустимых же природных условиях? Увы, не наблюдается ни того, ни другого. Жив остался - вот и вся моя выгода, она же награда. Радуйся.
       Радуешься?
       Ну, в какой-то мере, в какой-то мере...
       На Земле, отклеив физиономию от дерева, я мог бы еще подумать, что мою малютку грохнули каким-нибудь оружием. Но то на Земле, а не на Реплике. Местные формы жизни никогда не разовьются до такой степени, чтобы выдумать специальное оружие для уничтожения летающих машин. Времени у них не хватит отрастить мозги.
       До лагеря было не так уж далеко, километров шесть по прямой. Но два из них мне предстояло пройти по здешнему лесу. Опасно? Не очень. Но и не сказать, чтобы совсем безопасно. И уж наверняка крайне утомительно.
       Два километра по той несусветной дряни, что называется здесь лесом за отсутствием на Реплике привычных землянину лесов... Если повезет, то часа за три доберусь до твердой почвы.
       Леса-водоемы - вот что это такое. Как утверждают биологи (и геологи с ними согласны) - почти точная копия тех верхнедевонских или нижнекарбоновых зарослей, какие существовали у нас на Земле в то время, когда до первого динозавра еще оставалось двести миллионов лет. Тем эти мокрые заросли и интересны биологам. Но здесь динозавров не будет...
       Ветер дул с моря. До начала прилива оставалось около двух часов, и мешкать не стоило. Я с неодобрением посмотрел на крупную бледную луну, чей серп напомнил мне сейчас лезвие бердыша, стряхнул с рукава черно-красную пиявку, наметил направление и двинулся в путь. С одного поваленного ствола на другой, с другого - на третий... Здоровенные стволы с толстой, вечно покрытой склизкой гадостью зеленой корой торчали там и сям среди завалов мертвой древесины, прорастали откуда-то снизу из никогда не покидающей эти леса солоноватой воды, пробивались наружу, торчали и жили неизвестно зачем. На другой планете спустя сотню-другую миллионов лет в этом месте образовался бы неслабый каменноугольный бассейн. Но не здесь. Здесь - не успеет.
       Потому что местное солнце уже понемногу превращается в красный гигант. Процесс этот нетороплив, но неуклонен. Через пятьдесят миллионов лет на планете не останется ничего живого, а еще спустя такой же срок выкипят и океаны. Дольше других продержатся термоустойчивые глубинные бактерии, но в конце концов сварятся и они. Мир без перспективы - и уж конечно, без понимания, что ее нет. Мир, где жизни местами нет вовсе, а кое-где она так и прет сдуру.
       Не повезло планете...
       Глупый в общем-то мир. Интересный лишь тем, что очень уж он оказался похожим на палеозойскую Землю...
       И силой тяжести.
       И плотностью атмосферы.
       И ее составом - с поправкой на палеозой.
       И наклоном орбиты.
       И средним уровнем инсоляции.
       И крупным - даже более крупным, чем наша Луна - спутником.
       Ну и жизнью, конечно. Недаром в нашей экспедиции из шестнадцати научников всего три геолога, причем один из них гидролог, а биологов аж целых восемь! Им тут непочатый край. Прилечь некогда. Цокают языками, таращат глаза, как ночные лемуры, и аж повизгивают от восторга.
       Роб Тернер, открывший этот мир буйной и мокрой жизни, пришел в восторг и без особого взлета фантазии окрестил планету Палеоной, но название не прижилось. Зато после того как по причине взрыва Бетельгейзе траектории субпространственных каналов в этом секторе Галактики исказились до неузнаваемости и ни один звездолет не мог пробиться сюда в течение двадцати лет, то есть ровно столько же времени, сколько мечтал о доме Одиссей, планету стали называть Итакой. Некоторые земляне, живущие в городишках с тем же названием, аж возгордились. Еще позднее планету переименовали в Реплику - в смысле, копию Земли, созданную, вестимо, позднее оригинала. Не такое уж плохое имечко. Хотя, по-моему, какую кличку планете ни дай, лучше или хуже она от того не станет.
       За десять минут я одолел метров сто. Уже хотелось отдышаться. Дрянной желтый стручок, торчавший прямо из зеленого ствола, вдруг взорвался с негромким хлопком, выбросив сизое облако спор. Я чихнул и мысленно высказал пару ласковых в адрес палеозоя. Скользко. Жарко. Влажно. Кислорода в атмосфере хватает, а дышать все равно трудно. Пот ест глаза. Стоило бы назвать планету Сауной. А тут еще допотопной флоре приспичило размножаться, как будто в этом есть великий смысл...
       Врать не стану: геологу на Реплике тоже интересно, пусть даже интерес этот чисто академический. Никогда тут не возникнут поселения вокруг шахт и рудных карьеров, потому что колонизировать эту планету никто не станет. Здесь пока не найдены уникальные месторождения, ради которых можно было бы решить, что игра стоит свеч. Богатые ценным сырьем планеты есть и поближе. Да, найти кислородный мир - редкая удача, но что с нее толку, если это обреченный мир? Он нам не нужен. Человечеству хочется продолжить себя в вечность, а не на какие-то жалкие миллионы лет. От скромности мы не умрем.
       Здоровенное - с ворону - насекомое басовито прожужжало над самым ухом; с древесного ствола на него прыгнул, растопырив мохнатые лапы, полосатый паук. Промахнулся. Насекомое умчалось. Что-то внятно хлюпнуло внизу, под слоем мертвой древесины - примитивная жизнь кишела и там. По осклизлому бурелому я выбрался на то, что условно назвал поляной (древесные стволы торчали здесь пореже), еще раз сопоставил скорость моего передвижения с расстоянием до края леса, вздохнул и пустил сигнальную ракету.
       Единственную.
       В индивидуальном аварийном комплекте только одна и есть. Знаю, знаю: в одиночку вообще не положено удаляться от лагеря за пределы прямой видимости. Но если твой друг внезапно заболел, а ему позарез нужно расставить по этому гнилому лесоболоту ловушки на мелкую фауну, то как не нарушить инструкцию? Все нарушают. Вот только аккумуляторы взрываются не у всех...
       Ракета пошла как надо: сначала с жутким свистом взвилась на тысячу метров, оставляя за собой коричневый, фосфоресцирующий в темноте - жаль, сейчас не ночь - след, и в верхней точке грохнула так, что я не зря заранее зажал уши. Наверное, в радиусе трех километров все пауки попрыгали с деревьев от испуга. Там и сям зашевелился валежник - очевидно, грохот не сильно понравился затаившимся в мокрых берлогах местным земноводным гадам, вчерашним рыбам, завтрашним саламандрам. Вообще-то почти все эти твари из породы "ни рыба ни мясо" считаются неопасными, мелковаты они, чтобы одолеть человека, но кто может знать, чем кончится дело, если эта безмозглая дрянь по-бульдожьи цапнет тебя за лодыжку? Не заражением ли крови?
       Словом, ракета пошла - и ушла, и жахнула, и оставила за собой след, уже понемногу поплывший в глубь материка под несильным бризом с моря... По идее мне осталось только ждать, когда кто-нибудь прилетит и заберет меня из этого земноводного "рая". Ага, как же!..
       Совсем не факт, что мои друзья-коллеги увидят и услышат мою ракету - это я знал прекрасно. Половина людей в разгоне, добывают каждый свое, а вторая половина описывает и систематизирует находки, то и дело ломая головы над какой-нибудь очередной загадкой натуры - чаще всего без особого успеха. Они ругают этот мир за то, что слишком уж он похож на позднедевонскую Землю, а все равно находят что-нибудь необъяснимое... А кто-то непременно занят бытовыми надобностями экспедиции, ему тоже нет интереса смотреть в небо и держать уши открытыми... Короче говоря, я понимал, что, пуская ракету, увеличиваю свои шансы, но не более того. Шансы - это еще далеко не определенность, а я всегда считал себя реалистом, от беспочвенных фантазеров меня мутит.
       Средних размеров - в руку длиной - многоножка, вся в мелькании лапок-жгутиков, шустро вытекла из валежника и замерла передо мной, подняв переднюю часть туловища, как кобра. Жвалы ее мне не понравились. Я от души пнул тварь ногой, заставив ее совершить небольшой полет. Шмякнувшись о древесный ствол, многоножка предпочла унести ноги. Это правильно. Даже без оружия я все-таки ощущал здесь себя царем природы. Особенно в отлив. Нет, во время прилива я никакой не царь, меня запросто свергнет с престола и сожрет любой крупный хищник из тех, что заходят сюда с моря подкормиться мелочевкой... но я не собирался ждать прилива. Успею уйти от него, не успею - идти все равно надо. Планида моя такая. Если в лагере видели ракету, меня отыщут. А если не видели, то сидеть на месте и вовсе глупо.
       Жаль только, что мой радиомаячок остался в "бабочке". И зачем я, идиот, выложил его из кармана? Мешал он мне? Не говоря уже о рации, оставшейся там же. Или я не знал, что инструкции по поведению на иных планетах напоминают военные уставы именно тем, что оба вида этой литературы, фигурально выражаясь, написаны кровью?
       Знал ведь...
       Ругать себя, оставаясь в зоне опасности, занятие довольно бессмысленное, и я честил себя на все корки лишь потому, что моему продвижению это в общем не мешало, а поддерживать здоровую злость - наоборот, помогало. Мешала не ругань - мешал ландшафт. Перед каждым шагом я тщательно выбирал, куда поставить ногу, затем ступал, переносил на нее тяжесть, и мокрый насквозь валежник не хрустел, а пищал под моим весом. Я пробирался вдоль упавших мертвых стволов, покрытых такой скользкой слизью, что пройти по ним не рискнул бы и самый отчаянный эквилибрист, я обходил ямы и завалы и в целом приближался к берегу леса-водоема. Правда, очень уж медленно приближался...
       Помощь не шла. Обыкновенный разгильдяй почему-то воображает, что окружающие его люди уж никак не разгильдяи, а потому его непременно спасут вопреки всякой логике... Прошел час, и я окончательно уверился: помощь не придет, никто не заметил мою ракету, и рассчитывать мне придется только на себя. Из этого умозаключения я сделал вывод: знаешь, Стас, ты, конечно, разгильдяй, но разгильдяй необыкновенный. Премиум-класса.
       Мысль не грела.
       Пот щипал глаза не хуже мыла. Очень хотелось пить. Дважды я зачерпывал горстью тухлую соленую воду и обтирал ею лицо. В третий раз едва успел отдернуть руку - из бочажка к ней метнулась голая пятнистая зверюга с алчно разинутой пастью, усаженной ненормальным количеством мелких зубов. Одна из тех тварей, которые "ни рыба ни мясо", сдуру вздумала обогатить мною свой рацион. Я шуганул ее, с неудовольствием подумав, что было бы, повисни она у меня на руке. Пришлось бы колотить земноводной тварью о ближайшее дерево, деликатно намекая, что человек ей не по зубам, так что пора бы тритону-переростку включить мозг - уж какой есть - и разжать челюсти... Вот уж всю жизнь мечтал вправлять мозги тритонам!
       Шаг... Еще шаг...
       Сказать по правде, я изрядно устал, только не хотел себе в этом признаться. В общем направлении движения я ошибиться не мог, но сколько я уже прошел? Вряд ли более километра. Значит, до твердой почвы осталось как минимум столько же. Если бы я еще мог двигаться по прямой! Но нет - то и дело приходилось забирать то вправо, то влево, обходя совсем уж ненадежные места, и дважды я возвращался, упершись в лагуну. Скрипя зубами, что, по правде говоря, мало помогало.
       Добраться до сухой безжизненной земли, прежде чем меня застигнет прилив - вот и все, чего я хотел. Неужели это так много?
       Прилив, кажется, уже начинался - пока очень медленно, как это обычно и бывает. Потом вода начнет подниматься гораздо быстрее. Подлая луна гнала с моря водяной горб, не желая считаться с моими намерениями. Наверное, она ждала, когда намерения превратятся в жаркие молитвы и жалкие мольбы, чтобы вволю потешиться над ними.
       Я захрустел зубами и наддал, если можно так выразиться. Какое-то время я умудрялся держать фантастическую скорость не менее полутора километров в час, и мне казалось, что вон за той группой древовидных хвощей уже желтеют сложенные твердым песчаником скалы... берег...
       А потом я поскользнулся.
       Надо было сразу падать - тогда, наверное, я остался бы цел. Но я замахал руками и постарался восстановить равновесие - точнее, это сделал мой мозжечок или, может быть, спинной мозг, а уровень мыслительных способностей того и другого человеческого органа хорошо известен. Треск и хлюпанье под ногами, последние судорожные попытки за что-нибудь ухватиться, острая ослепляющая боль...
       Когда я пришел в себя, то сразу понял: дела плохи. Я лежал в теплой тухлой воде посреди все того же осклизлого бурелома, правая голень застряла между двумя лежащими мертвыми стволами и искривилась так, словно там был еще один сустав. Перелом обеих берцовых, ясное дело. Хорошо еще, что вроде бы закрытый...
       Я попробовал вытащить ногу и едва не потерял сознание от боли. Накатила чернота, но все же рассеялась понемногу. Тогда я попытался сесть, что получилось не сразу, и, бережно придерживая ногу обеими руками, умудрился вытащить ее из плена. Шина... Шина на голень... Нужны две недлинные ровные палки и чем примотать...
       Куда только девалась духота? Меня колотил озноб. Палки я нашел, достал из аварийного комплекта нож и кое-как довел их до ума. Разрезал штанину на полоски. Кое-как, с темнотой в глазах и разными словами, выпрямил голень и худо-бедно сумел наложил шину.
       Н-да, это-то я сумел. Суметь бы еще добраться до сухого места...
       При одной мысли передвигаться на своих двоих озноб усиливался. Нет у меня больше тех двоих - осталась одна. Здесь не поскачешь на одной ножке и не будет толку от самодельного костыля. Ползти?
       Да, ползти. А когда прилив затопит весь этот осклизлый валежник - плыть.
       Когда осознаешь, что выбора нет, голова как-то очищается. Я пополз. Наука в общем нехитрая: перевалиться через один ствол, потом через другой, потом по грязи на брюхе... Мелкие и не очень мелкие многоножки не слишком проворно разбегались от меня во все стороны, одни прятались, а другие, отбежав, принимали угрожающие позы. Одна куснула. Из бочага тупо таращилась на меня голая плоскоголовая тварь, схожая с земным доисторическим лабиринтодонтом, и, должно быть прикидывала зачаточным мозгом, опасен ли я или, наоборот, гожусь в пищу. Крупный паук свалился прямо на голову и немедленно укусил в шею. У членистоногих было еще меньше ума, чем у рептилий. Они просто хотели жрать. Местную ли пищу, земную ли - без разницы.
       Они почему-то вообразили, что я идеально подхожу для решения этой проблемы.
       Стряхнув паука и еще какую-то гадость, пытающуюся заползти мне за воротник, я отполз подальше от развесистого дерева, откуда на меня могли пикировать любители кусаться, поднял голову и в очередной раз огляделся. Вода уже заметно прибывала, а до края леса, или, вернее, до берега, оставался еще порядочный кусок пути. Озноб, что удивительно, не прекращался. Я счел это дурным признаком.
       Одно радовало: направление я не потерял. Дурная это привычка - терять направление, особенно если имеешь компас в кармане и солнце в небе.
       Интересно, подумал я, когда меня хватятся? Очень может быть, что не раньше вечера. За это время вполне можно отбросить коньки или копыта - словом, все, что в таких случаях отбрасывают.
       Кое-как одолев еще метров сорок, я решил передохнуть. Ползти было уже поздно, плыть - рано, а набираться сил перед решающим и последним, как мне думалось, рывком - самое время.
       Озноб внезапно сменился таким жаром, что удивительно, как это уши не свернулись в трубочку и не захрустели. Сердце, по-моему, вообще остановилось. Продолжалось это недолго, наверное, секунд десять, но за это время я приблизительно понял, что чувствуют люди, когда умирают. Мне не понравилось. И сразу, без предупреждения кто-то вновь сунул меня в криогенную установку.
       Лихорадка. Самая обыкновенная. Но что-то очень быстро.
       И я не сказал бы, что очень вовремя.
       Я проглотил тонизирующую таблетку. Подумал - и принял еще одну. Лучше мне не стало, но если организм хоть на время перестанет расклеиваться - уже хорошо. Вода поднималась, затапливая первобытный лес. Она и пахла теперь так, как положено пахнуть морской воде, загнанной в мелкую теплую лагуну, - солью, водорослями и лишь немного тухлой гнилью. Море без всяких затей показывало, кто здесь главный.
       Когда вода поднялась настолько, что риск распороть себе живот о какой-нибудь торчащий сук сильно уменьшился, я поплыл. Лес медленно тонул, пауки и многоножки спасались на деревьях, а по воде там и сям пробегала рябь - надо полагать, амфибии бросили отсиживаться в укромных местах и принялись охотиться. Ко мне они не приближались. Доплыву! Я твердо верил в это. Четыре километра по твердой почве уже казались мне большей проблемой, чем этот сравнительно небольшой заплыв.
       Большинство людей вообще склонно предаваться розовым иллюзиям. Они приятны, а кто же не любит приятное?
       Прошло какое-то время, и я начал уставать. Не очень-то легко плыть, когда одна нога не действует да еще отзывается болью при каждом движении. Мертвую древесину затопило повсеместно, из воды торчали лишь зеленые стволы местных древовидных хвощей и плаунов, а за ними уже желтел и круто поднимался вверх берег. Доплыву, уже гораздо увереннее подумал я. Найду промоину и вскарабкаюсь... Сил мало, но на это хватит...
       Откуда-то пришла волна, меня качнуло. Полуметровый зеленый тритон вдруг выскочил из воды, как ошпаренный, и, запрыгнув на наклонный ствол, шустро замельтешил лапками, торопясь забраться повыше. Тритону отчаянно не хотелось быть съеденным.
       Мне тоже. И когда, оглянувшись назад между двумя взмахами, я увидел, что под поверхностью мутной воды ко мне целеустремленно движется нечто большое, я не стал тратить время на осмысление, что бы это могло быть, а равно и на бестолковую суету, способную лишь взбаламутить воду. Я рванул вперед со всей скоростью, на какую был способен, умудряясь даже подгребать сломанной ногой. Боль в ноге сразу перестала беспокоить меня, что и неудивительно: ко мне приближался куда больший предмет для беспокойства.
       Рыба из океана? Возможно. Здоровенная такая рыбина, метров пяти в длину, то ли еще панцирная, то ли уже костистая, явилась в прилив перекусить недоделанными земноводными, прячущимися от нее в поросших девонским лесом лагунах, явилась - и обнаружила меня. Более продвинутый хищник начал бы кружить возле незнакомой добычи, прикидывая, стоит ли нападать, - но эта примитивная тварь видела перед собою лишь пищу.
       Это я-то пища?
       Нечего и говорить, что у меня было другое мнение на этот счет!
       Самообладания я не потерял, у меня вообще хорошие психологические тесты, поэтому сразу решил: деревья - побоку. На дереве мне не спастись хотя бы потому, что нипочем не забраться на скользкий ствол даже со здоровой ногой, не говоря уже о сломанной. Я сразу устремился к куче мертвых стволов, вынесенных сюда, наверное, потопом после хорошего ливня. И знаете - я успел! Причем даже не в последнюю секунду.
       В предпоследнюю. Себя-то я выдернул из воды на хаос мертвой древесины одним могучим рывком, какой даже не буду пытаться повторить, а ногу не уберег. Стукнувшись обо что-то, она взорвалась такой адской вспышкой боли, что на секунду я потерял сознание. А когда тьма перед глазами рассеялась, понял: ничего еще не кончено.
       Тварь лезла из воды за мной.
       Огромная плоская голова, широченная пасть, мокрая бурая кожа с глянцевым отсветом, два выпученных глаза... Конечно, это была не рыба. На меня охотилось такое же земноводное, какие водились здесь в изобилии, но гораздо больших размеров. Этакий царь здешнего леса-водоема, пожирающий своих мелких собратьев во время прилива и отдыхающий в отлив где-нибудь под корягой за невозможностью двигаться... Я поразился, какие у него тонкие и слабые лапы. Достаточно быстрое в водной среде, чудовище переваливалось через первый ствол натужно, как параличное. Задние лапы и хвост все еще находились в воде. У меня появился шанс.
       Эх, если бы не нога!..
       Весь заляпанный зеленой слизью, я отползал и отползал. Накидайте кучу бревен, полейте ее гелем для душа, и вы поймете, сколь медленно я полз. Тварь двигалась ничуть не быстрее, но я понимал, что как только она сгонит меня с этой кучи, я труп. Проглоченный и переваренный труп.
       Тварь разинула пасть, оказавшуюся, едва ли не шире морды, и испустила крик. Самый искусный звукоподражатель не сумел бы воспроизвести эту смесь кваканья, рычания и писка. Я даже не сообразил, что охотники так не кричат...
       В следующее мгновение кто-то дернул тварь за хвост с такой силой, что она наполовину съехала в воду. Захлопнула пасть, замотала башкой, заелозила - но куда там! Не ее слабым лапам было сопротивляться тому локомотиву, что тянул ее назад, в воду. Тварь корчилась, извивалась, выражала извечный протест жертвы, угодившей на зуб более крупному хищнику, и лишь глаза ее оставались такими же бессмысленными, какими были до перемены ролей. Затем последовал новый мощный рывок, и тварь исчезла, обрушив крайнее бревно, а вода возле моего убежища взбурлила. На поверхности показался очень солидных размеров плавник. Ага, понятно... Местный тритон-переросток не был здесь гегемоном, царем и вершиной пищевой пирамиды - на эту роль, как я и думал, вполне успешно претендовали огромные рыбы, терроризирующие в прилив обитателей леса-водоема. Что ж, знай. тритон, свое место в пищевой цепи...
       Рыба меня спасла - так на моем месте подумал бы стопроцентный оптимист, а я подумал: она дала мне время. Даже не столько мне, сколько моим товарищам и коллегам. Должны же они рано или поздно хватиться, что меня нет подозрительно долго!
       Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем я впал в забытье. Может, час, может, больше. Все сильнее болела проклятая нога. Я лежал наполовину в воде, наполовину на мертвой древесине, найдя такое положение тела, чтобы не утонуть, если отключится сознание. Рыба, сожравшая тритона-переростка, уплыла по своим рыбьим делам. Прямой опасности вроде не наблюдалось.
       Я думал о многом: о Реплике, чья участь быть поджаренной, о нашей экспедиции, о том, как мы наконец закончим работу и вряд ли сюда вернемся... Кислородных миров, где кишмя кишит жизнь, крайне мало только в процентном отношении, а в абсолютных цифрах их в Галактике более чем достаточно. Я вспоминал, как Веня Фейгенбойм, крутя свою дурацкую эспаньолку (когда-нибудь он ее оторвет), сказал мне: "Знаешь, Стас, это ясно даже дебилу: Реплике нужны не ксенозоологи, а палеонтологи. Вот эта тварь, которую я нескромно назвал в свою честь, - почти наша, земная, палеозойская сеймурия. Ну, у моей лишняя пара ребер - вот и все отличие. Понимаешь, Стас, мне скучно здесь!"
       Я знаю, когда он перестанет скучать: когда найдет животное, у которого ноги растут из спины, живот помещается в голове, и в том животе три печени и четырнадцать желудков. Вот тогда он будет счастлив. Ему, видите ли, скучно здесь. А мне? Гм, как-то не думал раньше об этом. Ну да, на Реплике я нашел и описал новый минерал, каких нет на Земле, внес вклад в науку... Опять-таки интересно было поначалу, глаза разбегались... А по большому счету?
       Зарабатываю деньги, занимаясь тем, чему меня учили, не замахиваясь на великое, - вот как оно выглядит в действительности. И только.
       Хреново это, если хорошенько подумать. Но большинство людей живет именно так, а разве есть во мне силы гордо оставаться в меньшинстве? Никогда их не было, мечты только, да и то не всегда, а от случая к случаю, под настроение...
       Шевелились и еще какие-то мысли, однако они были прерваны, потому что в глазах вдруг стало темно. "Умираю?" - подумал я, успев еще удивиться тому, что это, оказывается, вовсе не страшно, а всего лишь грустно, - и отключился.
       Включившись вновь - увидел над собой тускло светящийся потолок корабельного медотсека и физиономию Вени Фейгенбойма с зажатой по обыкновению в кулаке эспаньолкой. Физиономия была озабоченная.
       - Слышишь меня? - проговорил Веня таким голосом, каким говорят с детьми и умалишенными. - Моргни, если слышишь. - Я поморгал. - Ну, все путем, все замечательно, теперь ты пойдешь на поправку...
       Секунду-другую я размышлял на тему: как в туземном лесу-водоеме, набитом примитивными земноводными и доисторическими акулами, оказались медотсек и Веня, кто и зачем их сюда приволок? Затем все-таки сообразил, где я нахожусь и как все было.
       Натурально, меня нашли, а найдя - доставили в медотсек корабля, где всяким травматикам и место. Тела я не чувствовал - следовательно, был помещен в ванну с гелем-регенератором. Скосив глаза, я убедился, что так оно и есть. В гелевой ванне никогда не ощущаешь своего тела, я это уже проходил. Голова, естественно, помещается над слоем геля и фиксируется, чтобы врачуемый не захлебнулся во сне.
       - Со мной... серьезно? - не без труда высипел я.
       - Не очень. - Я знал, что Веня врать мне не станет. - Но сутки пролежишь как миленький. Кстати, где "бабочка"?
       - Взорвалась. Аккумулятор.
       - Да ну? - Веня выпучил глаза и даже перестал жамкать в кулаке эспаньолку. - Слушай, я чувствую себя негодяем...
       - Перестань... Ты не мог знать...
       - Мог, не мог - все равно. Это я должен был лететь, а не ты.
       - Тебя там только не хватало... - Я представил себе, как долговязый и сутулый Веня Фейгенбойм, совсем не гимнаст и очень скверный пловец, выжил бы там, где сумел выжить я, и тут же мне пришлось представить сцену символических похорон с траурными речами возле вытесанного из песчаника надгробья над пустой могилой. Останков бы не нашли. - Как твоя лихорадка?
       - Прошла. Не поверишь, совсем прошла. Слабаки эти местные бациллы. - Веня заулыбался. - Если по-честному, еще бы часика три - и я вполне мог бы лететь.
       - Ладно, я помню, что сам напросился, - проворчал я. Язык во рту уже не лежал студнем, а шевелился нормально, и слова давались мне без проблем. - Какие еще новости?
       - Симпсон всем шею намылила, а Дютертру в особенности, - сказал Веня. - Он дежурил по лагерю. Говорит, что слышал твою ракету, но принял за отдаленный гром и не придал значения. То ли возился со своей почвенной фауной, то ли обед переваривал. Клянется, что все время был на связи, и если бы что, так он бы сразу... Откуда ему было знать, что твоя "бабочка" взорвется. Террористов, мол, здесь нет. Ну, Этель ему и выдала. Ротозей, говорит, хуже террориста. И пять нарядов ему вне очереди. Дютертр, по-моему, обиделся.
       - Считай, что я тоже обиделся, - сказал я. - Пять нарядов - мало. Гром ему... В это время года - гроза?
       - Ну, ты у нас экстремист, ты бы его вообще расстрелял... Учти, он еще извиняться к тебе придет. Парень он хороший, переживает. Успокой его, ладно?
       - Посмотрим...
       - Понимаю. - Веня сочувственно покивал. - Ты, конечно, решил, что все о тебе забыли?
       - А разве не так?
       - Не так.
       - А как? Кто тревогу-то поднял?
       - Я.
       - Ну вот видишь. Значит, все, кроме тебя. Да и ты не слишком торопился... Ладно, ладно, не оправдывайся, проехали. Что еще новенького?
       - Восемьдесят пять и две, - сказал Веня.
       - Если это моя температура в градусах Цельсия, то странно, что я еще не мумифицировался, - кое-как сострил я. - Заметно усох?
       - Восемьдесят пять пиявок с тебя сняли, - пояснил Веня. - Среди них два новых вида - по одному экземпляру. Одна гигантская, вот такая вот. - Веня растопырил пальцы. - Вторая - красная с продольными черными полосами...
       - Тьфу, мерзость, - скривился я. - Зачем ты мне это рассказал?
       - Я думал, тебе будет интересно, - кротко ответствовал Веня. - Похоже, ты залез в самый пиявковый питомник да там и отключился. Литр крови потерял, не меньше. Они все толстые были, когда отваливались...
       - Замолчи, будь любезен. - Меня замутило.
       - С обоих новых экземпляров я взял образцы покровных тканей и отсеквенировал их, - как ни в чем не бывало продолжал Веня. - Большая черная - довольно типичный вид, ничем особым, кроме размеров, не интересна. А вот полосатая - это нечто! - Глаза Вени сверкнули, он дернул себя за бородку, и я только сейчас догадался: все это время Веня тщательно маскировал свое торжество. - Это то, что может оправдать в глазах большой науки всю нашу экспедицию. Там такой геном... Это совсем-совсем иное, понимаешь?
       - Нет.
       - Куда тебе. Мне самому еще разбираться и разбираться. Но там - это уже точно! - наследственный код, записанный на молекуле, свернутой не двойной, а тройной спиралью! В точности по Лайнусу Полингу! - Веня сам не заметил, как перешел почти на крик. Он ликовал. Ему хотелось скакать и вопить. - Это тебе как?!.
       Как, как, подумал я. Да никак. Если бы он спросил меня, чем жила отличается от дайки, ретинит от риденита и автометаморфизм от аллометаморфизма, я оказался бы в своей стихии, а геномом пиявки пусть интересуются те, у кого мозги устроены иначе. По мне, лучше бы уж не было на свете ни этого генома, ни самих пиявок.
       Литр крови им отдал - это же надо! Мне этот литр самому пригодился бы. Не без труда выпростав из геля правую руку, я убедился в Вениной правоте: рука была усеяна пятнами синяков. Раз, два, три... много. По всему телу их, стало быть, восемьдесят пять? Проверять незачем - и так верю. Гель медленно стекал с руки, и мокрая скользкая кожа глянцево отсвечивала - совсем как у недоделанных местных амфибий, которые "ни рыба ни мясо". Из-за синяков она была столь же мерзко пятнистой.
       Пришла Лора Паттертон, наш врач, и выгнала Веню за дверь, а мне включила гипносон. Я уснул и видел сны. В них я был, естественно, пятнистым земноводным существом, сидел в залитом водой коряжнике, раздувал горловой мешок и временами пытался цапнуть то проплывающую мимо рыбку, то гигантское насекомое, пролетающее над плоской моей башкой. Порой это удавалось. Мне было тепло и сытно, никакие пиявки не сосали мою кровь, где-то поблизости плавали, шевеля налимьими хвостами, сговорчивые самки, и мир был бы прекрасен, не водись в нем большие рыбы со страшными зубами. Я гнал от себя видение зубастой рыбьей пасти, чтобы на меня сошло полное умиротворение, но тут в мутной воде передо мной появлялась та самая пасть, стремительно наплывающая на меня, и сновидение обрывалось.
       Увы, лишь на время. Оно возвращалось снова и снова, повторяясь в удручающем однообразии. И каждый раз я либо не мог шевельнуться, либо мог, но бежать мне было некуда, что в общем-то сводилось к тому же. Типичный посттравматический кошмар. Уж не знаю, для чего они существуют, - наверное, для того, чтобы человеку и во сне жизнь медом не казалась.
       Найти бы того, кто решает, что должно и чего не должно мне казаться, поймать и отделать так, чтобы мать родная не узнала!
       И еще я видел человека, очень странного человека, и мне до боли непонятно было, что он делает на болоте, битком набитом пиявками и зубастыми пастями. Он не проваливался, не тонул и, кажется, улыбался. Темен и смутен был этот человек, скорее силуэт, чем объемная фигура, и к его подбородку была приделана эспаньолка, как у Вени. Но то был не Веня.
      
      
       Глава 2. Несколько ранее
      
       Что такое пятьсот лет для нашей Галактики?
       Правильно, ничто. Ну почти ничто. Даже рисунок созвездий толком не изменится. А уж внешний наблюдатель вообще не заметит никакой разницы.
       И пусть крохотная космическая пылинка по имени Земля намотает за это время пять сотен оборотов вокруг довольно тусклой желтой звезды - это ничуть не меняет дела. Пылинкам вообще свойственно суетиться, и чем мельче пылинка, тем сильнее ее тянет поучаствовать в общем мельтешении. Она и сама шустрит, и других пинает: двигайся! Живи здесь и сейчас! На всю катушку! Пятьсот лет - вечность, тебе столько не просуществовать, торопись!
       Это резон. Особенно если забыть, что ты мельчайшая пылинка, ползающая на пылинке покрупнее - Земле, принять постулат о достижении в обозримом будущем безграничного могущества и без всяких оснований присвоить себе титул пупа и потрясателя Вселенной.
       Люди это умеют. Им не с кем сравнить себя. На острове, населенном единственным человеком, этот единственный - царь. И такой подход приносит плоды: вон куда шагнуло человечество за ничтожный срок - к звездам! Оно захватывает для себя бесхозные миры, оно стремительно расширяет свой ареал и когда-нибудь обживет всю Галактику. Если его не остановят извне или не иссякнет запал изнутри. Впрочем, до этого еще далеко. Пока же переключим внимание с одной планеты-пылинки на другую, дадим ей мысленного щелчка, чтобы побежала по орбите в обратную сторону, и отсчитаем примерно пятьсот оборотов.
       Сделали? Сделали. Теперь возьмем сильную лупу и начнем следить.
       В один ничем не примечательный апрельский день...
       Стоп. Прервемся, пока не разогнались. Некоторые думают, что апрель - это месяц, и до некоторой степени они правы. Но тому, кто глубже проник в суть вещей, ясно иное: апрель - это климатическое недоразумение. Хуже того, это климатическая насмешка над человеком. То пригреет солнышко, и размякшему прохожему мнится, что он живет в лучшем из миров, то исподтишка налетит клубящаяся серая муть, утопит город, завоет в переулках, нашвыряет в морду и за воротник мокрого снега. Терпи, человече! Думаешь, в сказку попал?
       А хоть бы и так. Сказки ведь тоже бывают разные.
       И хочется человеку уже не мурлыкать неслышно, улыбаясь во весь рот неведомо чему, а хочется ему в лучшем случае напиться; в худшем же - удавиться или, скажем, влезть куда повыше да и спрыгнуть оттуда раскоряченной лягушкой, чтобы хлоп и амба.
       Итак, в один ничем не примечательный апрельский день некий молодой человек астенического телосложения, стоял у перил косо переброшенного через Москву-реку пешеходного моста и смотрел вниз, туда, где в сморщенные ветром воды валились с неба серые неопрятные хлопья. Валились они также за воротник дешевенькой куртки молодого человека, на что он не обращал никакого внимания. Лицо молодой человек имел узкое, скорбно-задумчивое, глаза желто-зеленые, как у кота, а рыжевато-соломенную бородку, оставленную лишь на самом подбородке одиноким островом, - короткую, редкую и в целом неубедительную. Облик дополняли длинные волосы, собранные на затылке в хвост, и серьга в левом ухе. Словом, классический интеллигентный вьюнош, доросший до вопроса о цели и смысле бытия, поискавший там и сям ответ на этот вопрос и не нашедший его, а следовательно - без пяти минут самоубийца.
       Кто же еще пойдет в такую погоду через пешеходный мост не по стеклянному коридору, проложенному от берега до берега вроде оранжереи для теплолюбивых овощей, а снаружи, возле самых перил, где и проход-то не разрешен? Только тот, кому уже все безразлично и наплевать на весь мир.
       Однако молодой человек не плевал в зябкую морщинистую воду. Он настроился дождаться проходящей под мостом баржи и ждал ее стоически, без ропота снося непогоду. Напоследок ведь можно и потерпеть, верно?
       Способы лишить себя жизни многочисленны и разнообразны. Яды - это, скорее, женское. Вешаться - мучительно, не говоря уже об отъявленно мерзком зрелище, каковое представляет собой удавленник. Топиться попросту не хотелось. С выстрелом себе в висок молодой человек в сущности готов был примириться, но отродясь не имел огнестрельного оружия и не собирался предпринимать каких бы то ни было действий, чтобы заполучить его. Дольше всего он обдумывал вариант с горячей ванной и бритвенным лезвием, однако, во-первых, этот вариант тоже казался не вполне мужским, а во-вторых, здравый смысл говорил о высокой вероятности испугаться и прекратить суицид. Оставалось падение с высоты.
       Полет с крыши не устраивал: было страшно. Несколько дилетантских попыток научиться наслаждаться страхом не дали результата. Внезапно блеснула мысль: а ведь падать в воду не так жутко, как на асфальт или, скажем, на чью-нибудь припаркованную возле дома машину! Пустив корни, мысль дозрела: падение в воду не дает гарантии. А вот упасть, желательно плашмя, на палубу проходящей под мостом порожней баржи - это совсем другое дело. Во-первых, не так страшно, поскольку сохраняется иллюзия прыжка в реку, а во-вторых, железо баржи ничуть не мягче асфальта. Хлоп - и готово.
       В-третьих, никто не виноват. Это ведь не броситься под мчащуюся машину, после чего из водителя всю душу вытрясут, не говоря уже о незаслуженно причиненном душевном потрясении незнакомому и скорее всего ни в чем не виновному человеку. Речники, наверное, народ простой и на нервы крепкий - обругают придурка, чего тот, понятно, уже не услышит, сдадут тело полицейскому наряду на ближайшей грузовой пристани, наряд вызовет труповозку, тем дело и кончится. Минимум проблем.
       Баржа, как назло, не шла, сколько молодой человек ее ни высматривал. Мутна и неуютна, а, главное, пуста была рябая жидкая поверхность. Не наблюдалось ни вожделенной баржи, ни теплоходика, ни даже какого-нибудь завалящего буксира. Вообще никаких плавсредств. Возникла было гипотеза о еще не начавшейся навигации, побултыхалась немного в голове и сгинула, отвергнутая, чуть только из-под моста вынеслась белая чайка на распростертых крыльях. А ведь чайки - перелетные птицы. Значит, точно весна. И непрочный лед на Москве-реке еще когда сошел...
       По какой-то причине белоснежная чайка особенно расстроила молодого человека. Настроение не располагало любоваться изяществом.
       - Сволочь, - сказал он с чувством, имея в виду, собственно, не только птицу, но и отсутствующую баржу, и погоду, и вообще жизнь такую. Что это за жизнь, которая не позволяет прервать ее единственно приемлемым, любовно выбранным способом? Дрянь, а не жизнь.
       Он еще раз внимательно посмотрел вперед себя, но ничего интересного не высмотрел. Были там два моста - автомобильный и для метропоездов, - но баржи не наблюдалось. Тогда он обернулся, привстал на цыпочки и посмотрел назад сквозь стеклянную оранжерею. Не было ничего и там, если не считать редких пешеходов за стеклом. Ни порожней баржи, ни груженой. Сошла бы баржа, груженая, скажем, углем или щебнем...
       А груженая песком - не сошла бы. Ибо амортизирующие свойства.
       Внизу каркнуло. Из-под моста вновь вынеслась давешняя чайка, неведомо когда успевшая сделать полный круг, а может быть, вовсе не та чайка, а другая. Но теперь за чайкой, старательно работая крыльями и постепенно сокращая отрыв, гналась большая серая ворона. Того и гляди вцепится в хвост или долбанет клювом по копчику.
       Белоснежная красавица чуть шевельнула головой, грамотно, как опытный пилот, отслеживая заднюю полусферу. Когда расстояние между перьями ее хвоста и вороньим клювом сократилось до незаметной величины, чайка заложила резкий вираж, а одураченная ворона, проскочив по инерции мимо, возмущенно каркнула. Суетливо замолотив крыльями, она вновь тяжело и неуклюже попыталась зайти чайке в хвост. Та никуда не делась: парила в пределах досягаемости, словно приглашая серую разбойницу повторить попытку.
       И серая - даром что вороны считаются умными птицами - повторила, и вновь с тем же результатом. И повторила еще раз и еще. По прямой она летала быстрее, но тот, кто конструировал летательный аппарат типа "ворона", по-видимому, мало заботился о маневренности. Чайка ни разу не дала застигнуть себя врасплох, в последний момент изящным маневром уходя от атаки и ни разу не попытавшись атаковать в ответ. Происходящее ей явно нравилось. Наверное, она поставила перед собой задачу загонять ворону до полусмерти.
       "Развлекается, зараза, - неприязненно подумал молодой человек о чайке. - А серая - просто дура".
       Мелькнувшая мысль о встрече "МиГ-17" с "Фантомом" над джунглями Вьетнама показалась ненужной и неуместной. Суицид - дело ответственное и серьезное, отвлекающие факторы здесь недопустимы. Какие могут быть вороны с чайками и какой Вьетнам, когда настала пора осуществить последнее и самое важное решение в жизни? Сам решил, и не с бухты-барахты, не вдруг, а тщательно обдумав и взвесив решение, сам выбрал место и время - а тут, понимаете ли, дурацкие забавы пернатых!
       Мешают. Сбивают настрой.
       Взвихрился воздух, как гигантской ложкой взбаламученный, и новая порция мокрого снега ударила в лицо, убив наповал всякое легкомыслие. Вот сейчас бы и броситься плашмя с моста... Самый подходящий момент. Одна беда: проклятая баржа все не шла и не шла ни спереди, ни сзади, а плашмя о воду - еще расшибешься ли насмерть и сразу? Уйти восвояси, что ли?
       Ага. И потом ругать себя придурком, а обнаружив в себе толику радости, животной радости организма, - еще и малодушным сукиным сыном. И вновь настраиваться... Очень надо!
       Господи, как тошно... Заснули речники, что ли? Забастовка у них? Ну когда же подойдет эта чертова баржа?..
       - Через девять минут с секундами, - послышался справа звучный баритон с хрипотцой. - Со стороны центра города.
       Другой бы, находясь в столь издерганном состоянии души, подпрыгнул от неожиданности. Подпрыгнуть молодой человек не подпрыгнул, но вздрогнуть - вздрогнул. Нормальный рефлекс. Пока тело живо, оно во власти всякого непотребства вроде физиологии, а значит, отзывается на рефлексы. Но это временно и поправимо...
       Шагах в пяти справа от себя молодой человек обнаружил мужчину лет сорока, непринужденно сидящего на перилах и свесившего ноги в сторону реки. Обоих можно было принять за собратьев по духу с той разницей, что мужчина был изжелта-смугл, горбонос, одет в черную кожаную куртку и черные же кожаные брюки, бороды не имел вовсе, а перетянутый резинкой хвост на затылке отливал не блеклой соломой, а вороненой сталью.
       - Вам бы надо сместиться метров на двадцать - двадцать пять вон туда, - как ни в чем не бывало продолжал незнакомец, указав рукой в сторону Киевского вокзала. - Тогда баржа пройдет прямо под вами.
       В ответ молодой человек лишь дико посмотрел на незнакомца и ничего не сказал. Просто не нашелся с ответом, что в общем понятно и простительно. Не каждый же, подобно голливудскому киногерою, никогда не лезет в карман ни за словом, ни за пистолетом.
       - Я знаю, где проходит фарватер, - пояснил незнакомец.
       Тут только молодой человек начал приходить в себя.
       - Какого... - приступил он к произнесению гневной и вряд ли цензурной тирады, целиком оправданной в данном случае, ибо в некоторых ситуациях непрошеный советчик ничем не лучше помехи, - и осекся. До серого вещества наконец дошли и поразительная догадливость незнакомца, и странная его внешность, и не менее странное место, выбранное им для сидения, и то, что позади него сквозь стеклянный туннель по-прежнему двигались спешащие и не очень спешащие пешеходы - причем хоть бы один из них повернул головы кочан! Никому не был интересен сидящий на перилах моста черный человек. Воробей, усевшийся там же, наверное, привлек бы к себе больше внимания.
       Тут молодой человек потерялся и забормотал вначале шепотом, потом непроизвольно взвил голос до петушиного дисканта, и вновь зашептал:
       - Вы кто?.. Вы... зачем?! Что... вам надо?..
       Черный человек расхохотался.
       - Вы бы сначала определились с тем, что надо вам, - веско сказал он. - Разбиться о баржу? Ну-ну. Через восемь с половиной минут у вас будет такая возможность. Однако я замечаю в вас нерешительность и, простите, некоторую жалость к себе. Это видно по выбранному вами способу самоубийства. Кто хочет уйти из этого мира, тот просто уходит, не изобретая для этого сложных сценариев. Вы не хотите уйти, я это вижу. Вам просто желательно, чтобы мир вокруг вас изменился настолько, чтобы вы чувствовали себя в нем более приемлемо. Жаль, что с вашими средствами эта задача неосуществима. И никому вы ничего не докажете вашим суицидом, потому что всем в общем и целом наплевать, разве нет? От вашего ухода ровным счетом ничего в мироздании не изменится, уж мне-то вы можете поверить...
       Кем бы ни был незнакомец, пришлось признать: он глядит в корень. Но не его, едрена-матрена, собачье дело лезть в душу первому подвернувшемуся человеку со своей непрошеной правдой!
       - Настроение дрянь, понимаю, - продолжал тем временем незнакомец. - Погода тоже дрянь. Одна дрянь влияет на другую, получается суперпозиция и интерференция дряни. Оттого и кажется, что и люди поголовно дрянь, и весь мир вокруг дрянь, и конца этому не будет. А это несерьезно и может быть объяснено лишь слабостью логики или узостью кругозора. Погода... пф! Тоже мне причина!..
       - Погода... - забормотал молодой человек, находясь в том странном состоянии, когда соображалка не подсказывает адекватного ответа, а толика разума, затаившись в глубине и не высовываясь, с болезненным интересом ждет, какой фортель выкинет остальной организм. - При чем тут погода?..
       - Наступит ведь и лето, - вкрадчиво молвил черный незнакомец.
       - Наступит, - без энтузиазма согласился молодой астеник. - Жара. Пот. Мухи. Комары.
       - Слепни, - подсказал собеседник и отчего-то хихикнул.
       - Да, и слепни, - терпеливо согласился молодой человек.
       - Энцефалитные клещи, - вкрадчивым голосом продолжил незнакомец.
       Молчание.
       - Муха цеце...
       - Ну, может, хватит издеваться? - возопил молодой человек по привычке не употреблять походя грязных слов. Потом все-таки употребил.
       Черный человек захохотал, раскачиваясь на перилах моста. Казалось, он вот-вот потеряет равновесие и свалится в реку, - однако качался и качался в свое удовольствие, невообразимо кренясь, и вопреки законам физики не падал.
       А потом вдруг и вовсе учудил: плавно взмыл на полметра и продолжал сидеть прямо на воздухе, не касаясь перил. Качаться, впрочем, перестал. Смеяться тоже.
       - Ну что вы рот разинули? - напустился он на молодого человека. - Ох, люди!.. Одно и то же, всегда и везде одно и то же! Кого ни возьми, все до одного как штампованные, никакого разнообразия реакций. Ну что, теперь небось пуститесь наутек? Валяйте, догонять не стану...
       Молодой человек молчал. Закрыть рот ему удалось сразу, а вот отрицательно помотать головой вышло только со второй попытки, да и то мотание получилось неубедительным, словно у заржавленного флюгера.
       Но незнакомец понял.
       - И на том спасибо, - сказал он язвительно. - Полагаю, теперь вы сообразили, что со мною следует хотя бы побеседовать? Или надо предъявить вам рога и копыта?
       Бросив взгляд на ноги черного незнакомца, незадачливый самоубийца установил наличие на ногах ботинок - очень хороших черных ботинок с высокой шнуровкой, то ли дорогих туристских, то ли спецназовских. Но что в них пряталось, ступни или копыта, понять было невозможно.
       - Ну-ну, - поощрил незнакомец. - Неужели вам не интересно, какие копыта у дьявола: раздвоенные, как у коровы, или цельные, как у лошади? Парнокопытный он или непарнокопытный? А может, мозоленогий, как верблюд? Да, чуть не забыл, еще ведь хвост! Как вы думаете, есть у моего хвоста кисточка на конце?
       - А вы покажите, - нашелся молодой человек.
       - Еще чего - штаны снимать у всех на виду, - брюзгливо молвил незнакомец, кивнув на стеклянный туннель, хотя никому из проходящих по туннелю пешеходов был решительно не интересен зависший в воздухе черный человек. - Но мне нравится, что вам не очень страшно, и нравится, что хамить вы начали не в полную силу, а так, чуть-чуть... Может, поверите на слово? Нет хвоста. И копыт нет, и рогов. Голову могу дать пощупать... хотя нет. Сделаем иначе.
       Черная фигура стала бледнеть. Исчезла кожаная куртка, ее заменил белоснежный балахон до пят, расположившийся на фигуре незнакомца красивыми складками, а на спине выросли солидных размеров крылья такого ослепительно-белого цвета, что захотелось зажмуриться. Трансформировать свою голову незнакомец то ли не смог, то ли посчитал излишним, вследствие чего остался таким же смуглым седеющим брюнетом, каким был. Лишь вокруг головы сгустилось из пустоты радужное сияние в форме нимба.
       - Так вам удобнее со мной разговаривать? - с плохо скрываемым сарказмом проговорил незнакомец. - Или когнитивный диссонанс мешает? Мешает? Тогда давайте разберемся, какого рода этот диссонанс. Вы верующий? Ну-ну, не тушуйтесь. Понимаю, что сейчас вам больше всего хочется не отвечать на вопросы, а оказаться в мире привычных для вас представлений... понимаю и терпеливо жду. Кстати, я не дьявол и не собираюсь покупать вашу душу. Я также и не ангел, не смотрите на мой временный облик. Хвоста у меня нет, и отращивать его ради вашего удовольствия я не собираюсь. Будет с вас и крыльев. Итак, вы верующий?
       - Не сказал бы, - выдавил из себя молодой человек.
       - Даже сейчас? Замечательно. Значит, атеист?
       - М-м... тоже не сказал бы. Вера в отсутствие бога...
       - Можете не продолжать. Она тоже вера. Это тривиально. Следовательно, вы агностик?
       - Ну... наверное.
       - Прекрасно. Для того чтобы сознавать, что на свете есть и всегда останутся истины, не доступные человеческому разуму, нужно иметь какое-никакое мужество. А для того чтобы продолжать жить с этим пониманием, нужно еще большее мужество, которого некоторым недостает, а уверовать в божественное для них невозможно, психотип не тот, вот и остается поджидать баржу, чтобы разбить о нее голову... Не дергайтесь! С вашим, без сомнения глубоким, внутренним миром мы разберемся немного позже. Сейчас же меня интересует...
       - А скажите, - вдруг перебил молодой человек, - это вы были вороной? Ну, той, что гонялась за чайкой?
       - И чайкой был тоже я, - ответил собеседник. - Знаете, что такое ворона? Та же чайка, только в переводе Гоблина. Вам не смешно? Мне смешно. Думать люди, конечно, не умеют, но их афоризмы порой неплохи. Кстати, я попросил бы вас не перебивать меня. Итак, вопрос чисто для проформы: причина вашего намерения прервать свое существование? Надеюсь, дело не в изменившей вам девушке?
       - Нет...
       - Очень хорошо. Хотя немного жаль: в этом мире осталось так мало романтиков! И не в неоплатных долгах?
       - Нет...
       - Совсем хорошо. Значит, кое в чем вы уже не слабак. Впрочем, многие ваши знакомые не примут это во внимание. Все равно скажут: хлюпик, ничтожество. И забудут вас. Не пугает?
       - Нет.
       - Вероятно, дело в общей неудовлетворенности жизнью?
       - Ну, можно и так сказать...
       - Приспособиться пробовали?
       - Разумеется.
       - О результатах не спрашиваю. Карьера не задалась?
       - Знаете, а идите вы!.. - вспылил молодой человек.
       Незнакомец в униформе ангела расхохотался.
       - Могу пойти, - весело сказал он. - Могу полететь. А могу просто исчезнуть, и вы останетесь один на один с вашими проблемами. Хотите? Баржа пройдет под вами примерно через три с половиной минуты... Нет, я одного не понимаю! Ему предлагают надежду на совсем иную жизнь, ему только что перевернули вверх дном все убогие представления в его бестолковой голове, перед ним могут раскрыться такие горизонты, о которых он за скудостью фантазии и мечтать не мог, - а он воротит нос! Что меня всегда удручало, так это человеческая психология. Не желаете показаться смешным, жалким, зависимым, так ведь? А вам не все равно за три-то минуты до смерти? Вон она, баржа. Ждать недолго.
       - Свинство это - читать чужие мысли, - пробормотал молодой человек, со злобой и ненавистью глядя на незнакомца. А мысли были, и не только перечисленные собеседником. Кто он такой? Галлюцинация? Гм, вряд ли... Если ангел, то фальшивый. Да и не бывает никаких ангелов, ни фальшивых, ни настоящих! Дьявол? Та же фигня: дьявола тоже нет... Кто он?
       - Я читаю мысли? - возмутился незнакомец. - По-моему, вы слишком много возомнили о себе. Зачем мне читать ваши мысли, когда я и так их знаю? Никакого смысла нет их читать. У людей вообще не мысли, а мыслишки. Полуфабрикаты и отбросы. Зачем бы я задавал вам вопросы, если бы рылся в мусоре? Я, например, не знаю, как вас зовут. Может, представитесь? - Поглядев на свинцовую воду Москвы-реки у себя под ногами, он добавил: - Напоследок...
       - Василий, - с явственным отвращением процедил молодой человек.
       - Рудра, - в свою очередь представился незнакомец и даже слегка наклонил голову, причем нимб вокруг нее успел за это короткое время растаять бесследно. - Профессия: ну, скажем упрощенно, бог. Подробности - со временем. Служебная обязанность: надзор за этой планетой. Хобби: изучение человеческих экземпляров. Не всех подряд, естественно. Вы, например, мне интересны... пока. Итак, продолжим. Верно ли я понял, что ваша неудовлетворенность жизнью проистекает не от вашего скромного места в человеческой иерархии, а, так сказать, вообще?.. Ну, хоть кивните... Та-ак. Значит, у вас философская неудовлетворенность. Забавно... Знавал я в былые времена одного такого, соотечественники прозвали его Плачущим философом. Толковый был парень, диалектику выдумал, а это не каждому дано, и мог бы стать еще толковее, если бы не плакал и не темнил... Ну, темнил - ладно... а плакать-то зачем? Не понимаю. Между нами говоря, и философствовать-то ему было совершенно незачем, как и вам. Много вы нафилософствуете, толком не зная мира, в котором живете, а? Я вас спрашиваю. - Василий молчал. Но если бы даже он попытался возразить, незнакомец, назвавшийся Рудрой, не дал бы ему и рта раскрыть. - Ну что вы можете знать? - бушевал он. - Физику этого мира? Не смешите. Люди никогда не познают ее до конца. Ваши теоретики не в состоянии просто представить себе то, что они насчитали в своих моделях, а ведь они только подбираются к таким безднам, перед которыми пасую даже я! Может, вы убеждены, что знаете людей? Тоже смешно: даже я не всегда могу предсказать, чего от них ждать. Только в общих чертах... Ну а вы? Набрали в свое очень серое вещество толику информации, сделали скоропалительные выводы и решили, что вы слишком хороши для этого мира?
       - Может быть, - зло бросил Василий.
       Поражало его только одно: то, что он вовсе не удивляется беседе с этим типом, ангел он там, дьявол или бог. Как он сказал - Рудра?.. Э, стоп! Рудра! Кажется, об этом Рудре что-то когда-то было читано...
       Точно! Древнеиндийский бог сил природы, причем бог грозный, родившийся из земли в виде языка пламени... можно себе представить, каков был тот язык - как у взорвавшейся нефтяной платформы, наверное... Людей вроде не любил, а губил, всячески безобразил, предпочитая, чтобы его боялись, а не обожали. Потом... потом вроде смягчился, стал называться Шивой...
       - А почему у вас только две руки? - спросил Василий, впервые за время беседы проявив к чему-то неподдельный интерес.
       - А сколько бы вам хотелось? - огрызнулся Рудра. - Шесть? Шесть рук плюс две ноги - будет восемь. Паук. Когда я разговариваю с человеком, не желая его напугать, я не арахнид, а человек. Ну что ты будешь делать! Один раз пошутил на сельском празднике - так дураки вообразили себе, что я и впрямь шестирукий... Нет никакого Шивы, Василий, уж мне-то вы можете поверить. И Вишну нет, и Брахмы, и Иеговы. Вицлипуцли - и того нет... Я один. Вы не возражаете, если я приму привычный мне вид?
       - Пожалуйста, пожалуйста, - пробормотал Василий.
       О барже он уже забыл, как и о своем намерении. Любопытство - наверное, самая великая сила на свете, только не все это понимают.
       Крылья исчезли, белоснежный балахон растаял, черная фигура опустилась ниже. Теперь назвавшийся Рудрой незнакомец вновь стал выглядеть как человек, и уже не сидел на перилах моста и не висел над ними, а стоял в трех шагах от Василия, грубо копируя его позу.
       - Униформа, - ткнул он пальцем себе в грудь, вероятно, имея в виду не только одежду, но и свой телесный облик. - Упрощенный вариант. Некоторые думают, что Рудре полагается еще лук с черными стрелами, но это от невежества. Зачем мне лук? Если уж пугать современных людей, то хотя бы огнеметом... Впрочем, к делу! Верно ли я понял, что вы не верите в бессмертие души?
       - Да, - подтвердил Василий, подумав со страхом, что теперь уже, пожалуй, ни в чем не уверен. И с еще большим страхом подумал он о том, чтО может сделать с ним этот черный тип, кем бы он ни был, богом или не богом... Пожалуй, что захочет, то и сделает...
       - Вы грубый материалист, - упрекнул Рудра. - Но знаете, в подавляющем большинстве случаев вы правы. Души... душонки... нематериальная субстанция... информация, одним словом. Человек умирает, и составляющие его тело химические элементы возвращаются в естественный круговорот веществ, а информация, или, если угодно, душа, теряется при этом процессе безвозвратно. На информацию не распространяются законы сохранения, что, между прочим, математически доказано. То есть чтобы сохранить душу какого-нибудь человека, чье пребывание в числе живых заканчивается, мне пришлось бы предпринять определенные действия, конкретно - переписать информацию на другой носитель, хотя бы и временный... Нудная, утомительная, а главное, почти всегда совершенно бессмысленная работа. Нет, этим я занимаюсь лишь в совершенно исключительных случаях... - Он замолк и выжидательно поглядел на жертву когнитивного диссонанса.
       - Например? - как-то само собой выскочило из Василия, и он похолодел при мысли о том, что разговаривать подобным образом с богом, пожалуй, чересчур самонадеянно.
       - Скажите, чего бы вам хотелось, - ушел от прямого ответа Рудра. - Что бы вы желали получить прямо сейчас для того, чтобы навсегда отказаться от вашего глупого намерения лишить себя жизни и впоследствии вспоминать о нем с неловкостью или снисходительной усмешкой? Ну? Не стесняйтесь. Вам нужно денег? Всемирной славы? Любви женщины? Может, всеобщего обожания?
       - И вы все это мне дадите?
       - Не исключено. Но если дам, то лишь то, что в моей власти и что не нанесет никому особого вреда. Вдруг вам придет в голову фантазия уронить Землю на Солнце? Я буду вынужден отказать вам в этой причуде. Не требуйте также, чтобы я прекратил мое существование, - это в принципе возможно, но я, знаете ли, против... - Последовала усмешка. - Итак, подумайте хорошенько: чего вам недостает?
       - Ума, - буркнул Василий.
       - О! - просиял Рудра и даже всплеснул руками. - Потрясающе! Редкий случай. Но зачем вам лишний ум, коль скоро вы ощущаете его нехватку? Ведь это по минимуму означает, что вы уже не дурак. А о том, что во многой мудрости много печали, вы, надеюсь, слышали?.. Гм, ну если вам так хочется, я, пожалуй, смогу пойти вам навстречу, но только не вдруг. Или вы куда-то торопитесь?
       Василий сам не знал, торопится ли он теперь и куда. На всякий случай он пожал плечами.
       - Вы получите шанс стать богом, - без обиняков заявил Рудра, по-видимому, воспринявший жест Василия как надо. - Бог, как вы понимаете, теоретически бессмертен. Он также мудрее большинства людей, поскольку имеет время подучиться на своих и чужих ошибках. Мне нужно только ваше согласие. Прошу внимания: речь идет не о вашем согласии стать богом, а только лишь о согласии получить шанс сделать это. Ничего еще не решено, так что потом не жалуйтесь. Не трудитесь задавать вопрос, почему я предлагаю шанс именно вам. Возможно, это просто мой каприз, но лучше считайте, что я нашел вас подходящим кандидатом на данную роль. Подходящим, но, заметьте, не единственным! Если вы не подойдете, я обязуюсь вернуть вас в исходное состояние, то есть поместить в эту же пространственно-временную точку с подчищенной памятью, и делайте с собою что хотите. Годится?
       Василий наморщил лоб.
       - А можно не стирать память? - спросил он, и в его голосе впервые за весь разговор проявились робкие нотки.
       - Можно, можно, - засмеялся Рудра. - Так и быть, я спрошу вас, стирать или не стирать. Неужели вы думаете, что я боюсь огласки информации обо мне? Кричите хоть на каждом углу, никто не поверит. Рудра! Рудра! Да кто он такой? Три четверти людей о нем вообще ничего не слыхали, прочие же решат, что еще у одного придурка окончательно съехала крыша. Все боятся когнитивного диссонанса, а что до вас лично, то вы в качестве отвергнутого претендента будете мне уже совсем не интересны, и какое мне дело до ваших душевных метаний? Хоть самозажарьтесь на газовой плите, хоть сами себя посадите на кол, мне безразлично. Ежедневно сколько-то людей погибает не менее мучительным образом, так почему же меня должна волновать именно ваша судьба? Быть может, вы сами будете умолять меня стереть ту часть вашей памяти, которая касается упущенного вами шанса, откуда мне знать? Я ведь бог простой, не всеведущий. Хотя на вашем месте я бы не слишком держался за лишние воспоминания, потому что вы, насколько я понял, уже и без меня раздумали самоубиться. Ну и останетесь целы, будете жить-поживать, как всякие прочие, и добра, естественно, наживать... Ну что, согласны?
       Василий молчал, морща лоб. Великая путаница царила в его голове.
       - Подвох ищете? - совсем развеселился Рудра. - Ну-ну, валяйте. Не стану уверять вас, что его нет, все равно ведь не поверите. Просто приведу понятную вам аналогию: что теряет абитуриент, не прошедший по конкурсу? Ничего он не теряет - он просто ничего не приобретает. А если стереть ему память о неудачной попытке, то он даже не огорчится... Итак?..
       - Согласен, - сказал Василий. - А когда...
       - Первое испытание? Прямо сейчас. Через сорок пять секунд из-под моста покажется нос баржи. Где - вы знаете. Вы прыгнете с моста на баржу именно так, как хотели - плашмя. Задание понятно?
       - Да... - вымолвил Василий, чувствуя, как внезапно побежали мурашки по коже. - Но... зачем?
       - Для проверки силы вашего желания стать богом, - сурово молвил Рудра. - Вы ведь не думаете, что мне нужны нерешительные кандидаты, сами не знающие, чего им хочется? Нет, не думаете?.. Тогда делайте, что вам говорят.
       В голове Василия бушевал шторм баллов на двенадцать. Перестаньте уговаривать самоубийцу отменить свое решение или хотя бы повременить с его исполнением, заявите ему, что он не просто имеет право, а попросту обязан перейти в мир иной, - и ему неудержимо захочется жить. Кто он, этот тип, назвавший себя Рудрой, - действительно бог, что бы ни подразумевалось под этим словом, или просто развлекающийся гипнотизер? Но даже если он бог, то чем закончится падение на баржу?..
       Неужели тем, чем оно должно закончиться по законам физики?
       Неужели тот, древнеиндийский Рудра предпочитает теперь убивать не черными стрелами, а вульгарным обманом?
       Очень хотелось выругаться, плюнуть и уйти. Да, потом будет стыдно. Удастся ли когда-нибудь забыть этот стыд?
       Очень вряд ли.
       Хорошо, что Василий не видел себя в этот момент. Расширенные глаза безумца и деревянные непослушные ноги. На деревянных ногах он удалился шагов на тридцать и глянул вниз. Долго ждать не пришлось - из-под моста сейчас же показался черный мятый нос идущей порожняком баржи, широкий, как шоссе, и тупой, как сама идея прыгнуть вниз. Он выползал, как кит, как чудовищный Моби Дик, надменный, безобразный и равнодушный ко всякой мелюзге, и грубые сварные швы походили на боевые шрамы старого кашалота.
       Со второй попытки Василий перебрался через перила. Ох, как не хватало руки, могучей руки, чтобы взяла за шиворот и властно толкнула вниз! Секунда... еще одна... и еще...
       Нос баржи ушел далеко вперед. Как ни длинна была посудина, а всему есть предел, и Василий почувствовал, что скоро под ним появится рубка, если баржа самоходная, или буксир-толкач, если простая. Не выдержал - оглянулся на Рудру. Тот стоял у перил и улыбался, кажется, насмешливо.
       - Ну и хрен с ним, - прошептал Василий. - Плевать. Решил - сделаю. Хрен с ними со всеми...
       Кого он имел в виду под "всеми", он и сам не смог бы объяснить в этот момент.
       А в следующий - выпустил перила и, оттолкнувшись от них задом, рывком наклонился над пустотой. Ощутив начало падения, дернулся было вновь вцепиться в ускользающую опору, но каким-то чудом поборол малодушие. Не закричал, хоть и было нестерпимо жутко. Просто падал плашмя, как и собирался, и наблюдал стремительное приближение грязной палубы.
       Две секунды свободного полета - это очень немного.
       Для самоубийцы, впрочем, более чем достаточно.
       Для бога, как оказалось, тоже. Неудержимое падение внезапно прервалось в полуметре от грязного железа, и целое мгновение изумленный Василий наблюдал под собой проплывающие вмятины, швы и пятна ржавчины.
       Потом все завертелось перед глазами, и накатила темень.
      
      
      -- Глава 3. Чемпион среди феноменов
      
       Веня соврал: я не выздоровел ни через сутки, ни через двое. Переломы, правда, срослись за считанные часы, как им и положено, и я теперь не плавал в ванне с гелем, а просто лежал на больничной койке в корабельном медотсеке, но встать с нее не мог, хоть и пытался. Кружилась голова, падал. Наша красотка Лора удивилась и прописала мне серию инъекций. Когда не помогли и они - помрачнела и взялась за меня по-настоящему.
       А я умирал. Наверное, мой организм умудрился совершить невозможное - подцепил-таки смертельный местный вирус или бациллу. Я всерьез нацелился переселиться в лучший мир, и мой личный "всерьез" свирепо, как разъяренный хищник, боролся с Лориным обстоятельным врачебным "всерьезом". Я знал, что, выживу я или нет, мой случай попадет в анналы как редчайший пример инфицирования человека инопланетным возбудителем, миллионами лет эволюции вовсе не к человеку приспособленным. Никогда я не стремился к такой славе, да и кто к ней стремится? Но мне уже было все равно.
       Умирать от болезни не страшно, нет. Подлая хвороба сначала вымотает жертву так, что та охотно согласится принять любой исход, и будь что будет. Я и принял. Помру так помру, не помру так не помру. Очень просто. Хотелось только, чтобы все это поскорее кончилось.
       Но оно не кончалось. Страшный жар внезапно сменялся ледяным ознобом, я стучал зубами, затем вновь потел, проваливался в жуткие кошмары и выныривал из них, адски болели суставы, из пор сочилась сукровица, которую едва успевала впитывать адаптивная койка. Неизвестная геморрагическая лихорадка, что же еще. Прогноз, как водится, плохой, а ощущения - как при колесовании. Впрочем, не уверен, не подвергался.
       Мелкие букашки-роботы ползали по мне, силясь помочь. По-моему, Лора науськала на меня сразу три комплекта этих букашек. Они массировали меня, они собирали кучу информации и передавали ее в молекулярные мозги задействованного ради меня "Парацельса", они даже дрались между собой за особо привлекательную для них точку на коже, куда так сладко воткнуть тончайшую иглу с микроинъекцией. Они были заняты своим делом, я - своим.
       Я попросту умирал.
       Это тоже дело, и довольно ответственное. А вы что думали? Глупо испортить конец жизни мольбой или истерикой - и стыдно, и толку нет никакого. Из набора атомов родился, в набор атомов возвращаешься. Разве кто-то обещал тебе, что будет иначе? Ведь только в раннем детстве ты верил, что к твоей старости ученые обязательно изобретут некий эликсир бессмертия. Повзрослев, понял: нет такого эликсира, никогда его не будет, да и не надо.
       Словом, мне снились - если бредовые видения можно назвать снами, - что мое бренное тело рано или поздно превратится в межзвездную пыль. Если меня закопают на Репдике, это произойдет довольно скоро по астрономическим меркам - когда местное солнце станет красным гигантом и понемногу испарит планету. Если же мои товарищи и коллеги окажутся настолько глупы, что заморозят труп и повезут его на Землю, ждать придется несколько дольше - не менее пяти миллиардов лет.
       Ну скажите, велика ли разница для того, кто уже не существует? Очень "мудрые" мысли возникают порой у умирающего!
       Зато я не ныл.
       По правде говоря, особой моей заслуги в том не было. Непросто ныть тому, кто выплывает из бреда лишь изредка и только для того, чтобы вспомнить, кто он такой и где находится. Вроде глотка воздуха перед очередным нырком. На жалобы просто не остается времени.
       Сны скоро изменились, и были они чудовищны. В них я летал по воздуху и в космосе, нырял в звезды и планеты, без труда протыкая собой конвекционные слои плазмы и древние геологические пласты, вновь устремлялся в черную пустоту, и не было мне ни весело, ни жутко. Мои полеты были не удовольствием, а работой, каким-то очень важным и довольно скучным делом, которому отдаешься только потому, что надо, надо, иначе никак нельзя, это неизбежность, надо начать и кончить, впереди отдых, но работа никак не кончалась, не отвязывалась, и я таскал на себе груз недоделок, как баран таскает курдюк, не имея с него никакой пользы. Иногда полеты на время прерывались, и тогда я превращался в грозного судию, кого-то карал, кого-то миловал, а кого именно - не мог понять. Какую-то безликую толпу. Качались люди с белесыми пузырями вместо голов, и никто не смел, да куда там не смел - даже в мыслях не держал оспорить мой самый дикий приговор, и это было самое страшное. Я жалел их, но карал, ибо было за что, жалел и все равно карал, и они пели мне хвалу, корчились в муках, но все равно пели, а я покрывался липким потом. Мне не было противно - было страшно.
       Никогда не думал, что из человеческого тела может выйти столько пота! Я буквально плавал в нем, как селедка в рассоле, и, вываливаясь ненадолго из сна, мечтал нырнуть в прохладную воду, и нырял, конечно, но уже снова во сне, и опять летал, уже понимая, что лечу не просто так, а спешу туда, где опять надо карать и миловать, разрушать и строить...
       Хуже всего было то, что мне это порой нравилось. Даже разрушать. Даже обрекать на казнь. И это пугало меня еще сильнее, чем муки осужденных мною людей. Я понимал, что со временем привыкну, но эта перспектива не приносила мне облегчения, а в точности наоборот. Что-то случилось со мной, и я откуда-то знал, что уже никогда не стану таким, как прежде. "Никогда" и "навсегда" - вот самые страшные на свете слова. И ни повернуть, ни отказаться, завопив жалобно, замахав руками, спрятав голову под подушку... Дело сделано, рыбка задом не плывет. За что мне такое, господи, за что?
       А не позволяй кусать себя заразным пиявкам, вот за что!
       Галлюцинируешь? Валяй дальше. Если можешь, постарайся не помереть, и это все, что от тебя требуется...
       И вновь появлялся темный силуэт с острой бородкой, он говорил мне что-то, а я его не понимал. Но чувствовал, что его появление как-то связано и с болотом, и с пиявками, и с навязанной мне ролью судии и демиурга. Не раз я хотел прогнать темного человека, однако не решался сделать это и понимал: никогда не решусь. Странно... Я боюсь? Я трус?! Не замечал этого за собой. А получается, что все-таки трус!
       В очередной раз выпав из сна, я вдруг понял, что больше не хочу спать. Журчала специальная подстилка, отсасывающая пот, тело было липким. Из вены на сгибе правой руки змеилась трубочка, и еще какие-то провода тянулись к приборам от датчиков, прилепленных там и сям к моему телу. Кожу щекотали букашки-роботы, тихо гудел "Парацельс", думая свои медицинские думы. В медотсеке никого не было. Я только собрался стряхнуть с себя букашек, как "Парацельс" пискнул, и тут же вошла Лора.
       Одарила меня профессиональным взглядом и уставилась на экран.
       - Однако! - Скрыть удивление ей не удалось. - Тебя можно поздравить. Как самочувствие, Стас?
       - Ты же видишь, - сказал я. - Буду жить, а?
       - Будешь.
       - Тогда сними с меня этих клопов, не то я сам это сделаю.
       Лора поколебалась и задала команду. Букашки побежали по мне галопом, и через полминуты ни одной не осталось. Тогда я вволю и с наслаждением почесался там и сям.
       - Ну так как же ты все-таки себя чувствуешь? - спросила Лора. - Изложи как можно подробнее.
       - Статью напишешь? - прищурился я.
       - Конечно.
       - Валяй. Могу встать, могу работать - вот как я себя чувствую. Кстати, завтрак не помешал бы. Посытнее.
       - О! - сказала Лора. - Аппетит - это уже кое-что. Это просто замечательно. А скажи...
       Прежде чем я получил завтрак, мне пришлось ответить на добрую сотню вопросов в диапазоне от не болит ли у меня чего до здоровья моих прабабушек. Кажется, Лора все-таки осталась недовольна. Врачам не нравится, когда организм пациента ведет себя вопреки их прогнозам.
       - Я могу встать?
       - Полежи еще хотя бы сутки. Тебя надо понаблюдать в стационарных условиях. Возможен рецидив.
       Ну вот, так я и думал.
       - Сутки, пожалуй, вытерплю, - проворчал я. - Но не больше.
       - Это как Этель скажет...
       Что да, то да. Наша Этель Симпсон - кремень-женщина, да другую бы и не назначили начальником экспедиции. Препираться с Этель - дохлый номер.
       - Пусть она для начала скажет, чтобы мне поесть дали...
       Еда оказалась превыше всяких похвал: мало того, что расстарался дежурный по кухне, так еще и личный состав прислал мне вкусные заначки. Плохо только, что Лора торчала в медотсеке, вероятно, опасаясь, что пища полезет из меня обратно. И напрасно торчала.
       Она даже не возразила, когда в медотсек шумно, как горный обвал, ворвался Веня. То ли Симпсон распорядилась пускать ко мне посетителей, то ли Веня наплевал на риск получить наряд вне очереди.
       - Стас! - завопил он так, что у меня зазвенели барабанные перепонки. - Стас, ты глянь, что творится!..
       - Алмазные копи нашел? - съехидничал я. - Или пиявку нового вида?
       - Какие еще копи! Дютертр летал в лес проверить свои ловушки, так там знаешь что?..
       - Неужели мамонты?
       - Да не в ловушках! Дурень! Не в ловушках, а во всем этом палеозойском лесу-водоеме! В недоделанном угольном бассейне! Известкование всего и вся! Я тоже летал, образцы взял. Вот глянь пока снимки...
       Я просмотрел снимки, затем взялся за образцы. Да, это был банальный известняк, простой и доломитизированный... Натеки кальцита, какие бывают в карстовых полостях. Повертел в руках кристаллик исландского шпата, и посмотрел сквозь него на Веню. Веня, конечно, удвоился. Да и без удвоения исландский шпат ни с чем не спутаешь.
       - Ну и где ты его добыл?
       - Прямо на стволе местного хвоща! - выпалил Веня. - И ствол весь кальцитом покрылся... Да вот же снимок, я сначала снял этот кристалл, а потом уже отколол...
       - Плохо снял. Я его за чешуйку на стволе принял.
       - Сам ты чешуйка! Кто из нас биолог, а кто только и умеет, что молотком махать? Не бывает на хвощах таких чешуек...
       - Там еще есть такое?
       Веня замахал руками.
       - Сколько угодно! Этот известняк прямо на глазах растет. Слушай, я чего-то в этой жизни не понимаю...
       Я и сам не понимал.
       - Полетели.
       - Э, куда? - встрепенулась Лора. - Тебе лежать надо.
       - Еще успею после смерти, - отрезал я. - Портки отдай, а?
       Плох тот медик, который дает пациенту много воли. Разумеется, никакой одежды я не получил, а Лора после перепалки унеслась к Симпсон за поддержкой. Мне только этого и надо было. Завернувшись в полотенце и оставляя на полу следы потных ног, я проник в свою каюту, оделся в запасное и принялся понукать Веню, как понукают лошадь. Скорее, черт, пока не засыпались! Взяли дежурную "бабочку" - чего мелочиться, так и так Симпсон мне шею намылит.
       Лес-водоем обмелел - это я увидел еще издали. А вблизи оказалось, что странный цвет древесных стволов не игра светотени, а самое настоящее известкование. Белые и серые тона легли на первобытный лес, как будто кто-то сверху щедро присыпал его известкой, только искорки кристаллов сверкали на солнце так, что резало глаз. Что же это?.. Обычно я понимаю, когда Веня пытается разыграть меня, и в этот раз четко видел, что он не разыгрывает, даже не думает разыгрывать, но, оказывается, поверил в это не до конца... Да и как прикажете трактовать такой феномен? Все, чему меня учили, вся геологическая наука, весь мой полевой опыт рухнули ко всем чертям. Хлоп - и нет их, и оказывается, что на этой поганой планете иные законы природы, и постигай их заново, если только планета разрешит... Мы сели на сером от известняка островке и принялись осматриваться.
       - Вот здесь я и был, - сказал Веня. - А вот отсюда, значит...
       Он осекся. Древовидный хвощ, точнее, его местный аналог, был весь покрыт коркой известняка. Там, где Веня отколол кристалл, выросла целая друза прозрачных кристаллов в форме параллелограмма, почти ромба. Но не исландский шпат привлек мое внимание. В нескольких местах на стволе пучились наросты извести, похожие на каповые, они шевелились, точно живые, они бугрились и увеличивались в размере. Я стукнул один геологическим молотком, чтобы убедиться в том, что и так видел: на стволе, появившись непонятно откуда - не из атмосферы же, - бурно росла рыхлая влажная известь, она быстро твердела, реагируя с углекислотой, и застывала твердым панцирем. Да что же это такое...
       Этого не могло быть, но это было. Перистые листья плаунов поникли под нежданным грузом, с них звучно падали мутные капли, буквально на глазах росли сталактиты. То и дело слышался громкий треск, а затем либо всплеск, либо каменный стук - обламывались ветви, не выдержавшие тяжести. Причем стук слышался чаще - лес-водоем сильно обмелел, вода ушла обнажив мертвые стволы и коряги, также одетые в известковую броню. С шумом рухнуло дерево, заслонявшее соседнюю крону, поросшую мириадами кристалликов арагонита, и они так засверкали, что я зажмурился. Ущипнуть себя, что ли? Не поможет...
       Некоторое время мне казалось, что я все еще сплю и вижу сон. Эту гипотезу пришлось отбросить как несостоятельную.
       Мы перелетали с места на место. Я собирал и собирал образцы, хоть и понимал уже, что они не дадут мне понимания, я просвечивал дно леса-водоема на пятьдесят метров, то есть на предельную для моего портативного геолокатора глубину, и не видел там ничего, что могло бы вызвать такой феномен. Не было там избытка соединений кальция, магния и стронция, ну не было! Откуда же они тогда взялись? Я пойму, мысленно твердил я себе, я обязательно пойму, вот только разберусь вон с тем местом... и с этим... и вон с тем еще... И я "разбирался" - осматривал, фотографировал, скалывал, просвечивал, то есть делал все, что полагается делать в поле, но ничегошеньки не понимал в том, что происходит, а понимал лишь то, что на самом-то деле я ни с чем не разберусь, потому что не умею переть против моих же представлений о природе. Все это было похоже не на природный процесс, а на чью-то глупою выходку, на выдумку воспаленного ума, которая вдруг взяла и решила овеществиться. Знать бы еще - зачем...
       Чтобы свести меня с ума? А что, это тоже версия.
       Творилось что-то неописуемое. Растительность не только покрывалась известняковой коркой - она сама становилась известняком. Сверкающие кристаллы с одинаковой легкостью обволакивали тонкие былинки и толстенные стволы, это творилось прямо на глазах, и двоились внутри исландского шпата поглощенные растения, вначале четкие, как нарисованные, а потом лишь зыбкие полупрозрачные тени, замещение живой ткани карбонатом кальция происходило стремительно, как в анимационном фильме, и плевать было природе на то, что обычно этот процесс требует минимум десятков лет и обязательно идет в растворах. Я-то видел: бурное, практически взрывное известкование шло повсюду. Природа насмехалась над нами, известняк глумился, арагонит назойливо сверкал, вкрапления желтоватого магнезита и бурого сидерита сводили с ума, удивительной красоты сростки кристаллов гипса попросту издевались, и только зависшее вблизи зенита солнце по-прежнему жарило, делая вид, что ничего не изменилось, да дул с моря слабый ветерок. Вода куда-то уходила, а та, что не успела уйти, прямо на глазах покрывалась прочной известковой коркой. По ней можно было пройти от острова к острову, и я ходил, а Веня Фейгенбойм тащился следом, снимал кадры направо и налево, собирал образцы в набрюшный контейнер и все время бубнил, что пора возвращаться. Куда? В скучный медотсек?
       Больше всего меня поразила гигантская морда одной земноводной твари, торчащая из доломитовой корки. Местный владыка, гегемон этих полузатонувших зарослей, был еще жив, но уже не мог дышать. Плоская бородавчатая морда чудовища уже окаменела, лишь глаза, два темных глаза навыкате еще шевелились через силу. Но вскоре застыли и они, а спустя несколько минут побелели. Хоть бери молоток да откалывай эту голову - вот, мол, изваяние один в один, никакой скульптор не сделает лучше...
       - Как бы нам самим не обызвестковаться, - громко сказал теряющий терпение Веня.
       Между прочим, резонное опасение.
       - Сейчас, сейчас... - пробормотал я, еще на что-то надеясь и понимая, что надежды понять все это нет никакой. - Еще пять минут...
       Какие пять минут? О чем я? На что надеюсь - на озарение? Так оно не приходит по заказу. Или на то, что ополоумевшая действительность вдруг сама собой произведет на свет нечто объясняющее смысл и причину феномена? Так и это вряд ли.
       Вокруг творилось до боли непонятное. Что это - неравнодушная природа? Природа, которой вдруг стало не наплевать? Чушь... И на что ей не наплевать, спрашивается? И почему она хулиганит?
       - Опасно здесь, говорю, - в который раз пробубнил Веня.
       - Ты уже известкуешься? По-моему, нет.
       - Когда до нас дойдет, поздно будет.
       Я проигнорировал это паническое высказывание. Веня помолчал и сказал:
       - Два. - У него вообще есть привычка изъясняться числительными.
       - Чего два?
       - Два придурка. Сунулись в то, чего не знают. Видел, как муха вязнет в варенье?
       - Ладно, - сказал я. - Мотаем отсюда. Где наша "бабочка"?
       - Да вроде там, - со вздохом облегчения показал Веня.
       - Тогда веди.
       У меня хорошее чувство направления, но Веня просто родился с компасом в голове. Тут с ним лучше не спорить.
       Известкование не затронуло и "бабочку" - как мы ее поставили на островке, примяв днищем мелкие хвощи и ветвистые водоросли, так она и стояла, только уже не на живом, а на мертвом, да и островок исчез, слившись с известковой твердью. Напоследок я отломил красивую, всю в мелких кристалликах веточку папоротника. Подарю Лоре, авось не станет злиться на меня за побег...
       Лора не злилась - злилась Этель, и я ее понимал. Кто, как не начальник экспедиции, отвечает за выполнение программы, и что ей, начальнице, делать, когда программа под угрозой? Наплевать на природный феномен и продолжать работать по плану? Или бросить все силы на изучение феномена?
       Она даже забыла наказать нас с Веней, тем более что Дютертр, слетавший к морю посмотреть, как ведет себя растительность на литорали, вернулся сконфуженный и совершенно голый, а жизнерадостное ржание всех, кто находился в лагере, довело его до исступления. "Придурки вы! - кричал он. - Вас бы туда! Поглядел бы я, как вы..." Подколки быстро сошли на нет - уж очень Дютертр был расстроен.
       - Что с одеждой-то случилось?
       - Что-что... Рассыпалась прямо на мне. Побелела, сделалась хрупкой и давай отламываться да отваливаться... Думал, и мне каюк. Останусь на берегу, как те каменные рыбы...
       На литорали он наблюдал примерно ту же картину, что мы с Веней в лесу-водоеме. То есть в бывшем лесу-водоеме, который теперь не лес и не водоем... Только Дютертру повезло чуточку меньше, чем нам.
       Всех троих Симпсон сдала Лоре на предмет проверки - не несем ли мы в себе заразу известкования. Никто даже не посмел вякнуть, что это-де ненаучно. Так что я вновь оказался в медотсеке, причем в изоляции от всех, кроме Лоры. Почти в одиночном заключении, спасибо, что хоть в исподнем, а не нагишом, как в прошлый раз.
       Как и следовало ожидать, никакой таинственной заразы "Парацельс" во мне не выявил. И все же я не был выпущен - остался на койке в изоляторе, причем Лора настаивала, чтобы я не сидел, а лежал. К моим просьбам она оставалась глуха, шуток не понимала, и апеллировать к нашим особым в недавнем прошлом отношениям было бесперспективно. Эх, Лора, Лора...
       - Хорошая ты женщина, - вздохнул я. Правда иногда такова, что ее не произнесешь без вздоха.
       - А ты не подлизывайся, - одернула Лора.
       - Больно надо. Я вот лежу и думаю: что ты нашла в этом Гарсиа?
       - Тебе не понять.
       - Нет, правда. Размер инструмента имеет значение?
       - Конечно, имеет.
       - Не упрощай. Ты ушла от меня не из-за этого.
       - А ты не усложняй. Расстались - и расстались. Ты переживал?
       - Немного.
       - Так я и думала. Раз немного, так и жалеть особенно не о чем. Встретились, посовокуплялись и разбежались без претензий. У меня-то к тебе претензий нет. Если тебе так легче, считай, что это я тебе надоела, а не ты мне. Попробуй самогипноз, побормочи формулы самовнушения, помогает.
       Она ушла, а я остался лежать не в самом лучшем настроении. Да, мы с Лорой остались друзьями и, положа руку на сердце, наш спокойный, без истерик, разрыв устроил бы меня... если бы не этот бык Гарсиа. Чем я хуже его - тем, что не бык? Или все-таки размером инструмента? Или он предложил ей замуж? Да, это возможно. Я-то не предлагал...
       Через минуту я решил больше не растравливать себе желчь. Ну, ушла от меня женщина и ушла. Что такого? Это случается. К тому же ушла она не к Гарсиа, то есть не сразу к Гарсиа, а был некоторый перерыв... Тем лучше, и нет оснований противопоставлять свои стати статям быка. Пусть Лора будет счастлива, я только порадуюсь за нее.
       Однако в душе у меня все равно шевелился какой-то червячок. Не кусал, не грыз, но присутствовал.
       Я велел себе забыть о нем и стал думать об известковании. Ничего, конечно, не надумал, только стал еще тупее, чем был. Объяснить феномен я не мог, хоть бы и перерыл все справочники. То, что я видел, не имело права существовать, и точка. Прикажете верить в чудо? В общем-то в чудо я верил... теоретически. Но в заведомые чудеса, с которыми можно встретиться в быту или на работе, - увольте. Не бывает в двадцать третьем веке необъяснимых чудес. И не должно быть. Ни на Земле, ни на Реплике, ни в самом дальнем уголке Вселенной, куда наши потомки попадут не раньше, чем через тысячелетие. Попадут, поглядят и скажут: никакие это не чудеса, это всего лишь местная специфика, а в общем везде одно и то же, скучно жить на свете, господа...
       А когда не скучно просто потому, что тихо шизеешь, - лучше?
       И еще я несамокритично думал, что мозги у всех нас - не только у меня - куриные, или, вернее, слегка модифицированные австралопитечьи, и что не с такими мозгами понимают Природу. Объяснить-то мы можем что угодно, но понять - это уже совсем иное дело, и ничего-то мы не поймем, как бы ни тужились понять... А ведь как тужимся! Сколько экспедиций работает одновременно с нами в Галактике? Сорок? Пятьдесят? Да уж не меньше. И везде одно и то же. Если по результатам экспедиции планету признают перспективной, мы будем считать, что все основное уже поняли, а с мелочами и тонкостями разберемся в рабочем порядке. И тут нам - хлоп по морде! Очень правильно это. Дураков бьют, это их удел и даже свойство. Мудрых бьют редко, но ведь мудрые куда попало не лезут...
       Я проснулся от дурного сна, в котором ходил по потолку и сердился на всех, кто ходит по полу. По потолку же ходить удобнее, разве не ясно? Во-первых, на нем меньше пыли, во-вторых, он не загроможден предметами, а в-третьих...
       Что "в-третьих", я не сформулировал, потому что посмотрел вверх. На потолке изолятора отпечатались следы чьих-то потных ног. Они быстро таяли, но не настолько быстро, чтобы я не мог проследить, как тот человек двигался. Он пошел сначала в сторону двери, там постоял немного, потом вернулся другой дорогой, обогнув светильник... Следы обрывались как раз над моей койкой. Я вдруг понял, что лежу поверх одеяла и весь покрыт потом. А когда осознал, что это мои следы, - вспотел вторично.
       Некоторое время я лежал и ужасался. Лунатизм - это с людьми еще случается, но человек не геккон, чтобы бродить по стенам и потолкам хоть во сне, хоть наяву. И ни в какого человека от рождения не встроен антигравитационный привод.
       Это что же, я - феномен? В цирке меня показывать, в лабораториях на части разбирать?
       Собравшись с мыслями, я напрягся и приказал себе воспарить над койкой на метр. С тем же успехом я мог бы приказать Галактике перестать вращаться. Значит, я нормален... А следы?
       Следы на потолке уже растаяли. Да и были ли они вообще? Мало ли что померещится со сна. Наверное, я досматривал наяву занимательное сновидение...
       Так я убеждал себя, разве что не бормоча "я нормален, я нормален", и к появлению Лоры почти убедил.
       - Как самочувствие? - осведомилась она.
       - Как у всякого нормального лодыря. Скоро это кончится?
       - Потерпи еще. Думаю, скоро.
       - Что там наша Этель?
       - Собирается отрядить вас троих на изучение феномена. У остальных программа прежняя.
       - Она не может быть прежней. Она уплотнится.
       - Тебе-то что за дело? - Лора уставилась на меня с усмешечкой. - У них работа как работа, а у тебя риск.
       - Ага, - сказал я. - Обызвесткуюсь и буду торчать на окаменелом болоте вроде памятника. Ты мне цветы носить будешь?
       - На Реплике нет цветов. Принесу веник из хвощей.
       Мы еще немного потрепались. Приятная все же женщина Лора, и плохо в ней только одно: этот орангутанг Гарсиа. Конечно, он не позвал ее замуж, это я зря нафантазировал. Он просто старший офицер нашего "Неустрашимого" и на Реплике занят куда меньше научников. Отчего бы ему не покрутить роман, о котором будет приятно вспомнить в отставке? Один из многих и многих подобных романов...
       Быть не может, чтобы Лора этого не понимала. Она же умница. Выходит... Да ерунда сплошная выходит! Читай: я худший кандидат на эпизодический роман, чем этот Гарсиа. А почему? Со мною хоть есть о чем поговорить...
       - Анализы у тебя приличные, - сказала Лора. - Думаю, на этот раз не обызвесткуешься.
       Ну вот, подумал я, не хочет она со мною говорить. Кто о чем, а она об анализах.
       - А те двое?
       - Фейгенбойм в норме. Дютертра еще понаблюдаю сутки-двое.
       Бедный Шарль...
       Он ведь тоже подбивал клинья под Лору, он завидовал мне, когда я владел ею, а теперь быть ему даже не на втором, а на третьем месте. С его-то темпераментом! Это же мука адова.
       Черта с два я его жалел. Я ему завидовал. Ну и что, что с Лорой теперь спит космофлотская дубина в аксельбантах? Зато пациент может видеть ее каждый день.
       Влюблен я, что ли?.. Нет, конечно, нет. Это во мне взыграли собственнические инстинкты, сейчас мы их подавим. В два счета. Ну что такое Лора? Если объективно - женщина, каких много. Давно уже не юница, пользуется омолаживающими процедурами. Не всякий юмор понимает. Себе на уме. Знаем мы таких, видели их сотнями, шеренгами и батальонными коробками! Будут у тебя, Стас, еще такие. И даже не такие будут, а куда лучше!
       Лора ушла, а я завершил сеанс психотерапии и почувствовал себя гораздо бодрее. Захотелось даже пробежать кросс - по первобытной безжизненной пустыне, по окаменевшему лесу, затем по литорали... Посмотреть, не окаменел ли океан, пнуть в каменную морду какое-нибудь туземное страшилище, насобирать хрупких кальцитовых насекомых... В этот момент я не думал о причинах феномена. Я мечтал, и было мне легко-легко.
       Вот и потолок почему-то приблизился... Странно. Зачем он это сделал?..
       Внезапно я обнаружил, что парю над койкой. Это было даже интересно. Очень, очень яркая галлюцинация, весьма правдоподобная... Мне захотелось узнать, что это я такое съел, раз галлюцинирую? Или чем Лора меня напичкала? Или...
       Я понял, что нет никакого "или". Я летал, просто летал, точнее, висел в воздухе. Мне захотелось подняться повыше, и потолок послушно приблизился к самым глазам. Тогда я увидел на нем свои следы, высохшие, едва заметные, но все же различимые, если приглядеться. Стереть их или оставить так? Пожалуй, стирать незачем: все равно снизу их никто не увидит.
       А если и разглядит, то примет за чей-то неумный розыгрыш. Или за галлюцинацию, ха-ха.
       Без всяких мускульных усилий я перенесся к левой переборке, затем к правой. Заложил полубочку, перевернувшись на живот. Сгруппировался и кувыркнулся в воздухе. Опустился к полу и ввинтился спиралью снизу вверх и наискось. Все это получалось легко и естественно, как дыхание. Как ходьба. Так вот в чем дело!.. В прошлый раз я приказывал себе воспарить над койкой, а делать этого не следовало. Прикажите-ка себе поехать на велосипеде, если ни разу не ездили. Прикажите каждой мышце сокращаться именно тогда, когда надо, и именно с нужным усилием! Приказы тут бесполезны. Нужно просто один раз научиться, а потом достаточно захотеть.
       Я все-таки ушибся о потолок. Наверное, я сделал это достаточно громко, потому что вскоре услышал шаги Лоры. Едва успел приземлиться на койку и кое-как набросить на себя одеяло.
       - Ты чего буянишь? - строго осведомилась она.
       - Размышляю, как отсюда выбраться, - нашелся я.
       - Ты всегда так шумно размышляешь?
       - Не без этого. Зато выработал план действий.
       - Может, поделишься?
       - Буду делать подкоп. Как граф Монте-Кристо.
       Она даже не улыбнулась.
       - Серьезно, - сказал я, - когда ты меня выпустишь?
       - Если все будет нормально, то утром.
       - А сейчас - ночь?
       - Сейчас вечер, - сказала Лора. - Пойду принесу тебе ужин.
       Голода я не чувствовал, но решил не отказываться: некоторые медики любят принимать отсутствие аппетита за грозный симптом.
       - Почитай или посмотри что-нибудь легкое на сон грядущий, - посоветовала мне Лора, запихнув в утилизатор грязные тарелки. Я изобразил готовность просмотреть хоть всю корабельную фильмотеку, и она ушла, пожелав мне спокойной ночи. А я остался размышлять.
       Легко сказать "размышлять". Голова шла кругом. Я все еще не был до конца убежден, что не галлюцинирую. С чего бы человеку левитировать в гравитационном поле? Нет таких причин в природе. Вот сейчас попробую - и ничегошеньки у меня не получится...
       Я попробовал. Когда тело вместе с одеялом приподнялось над койкой сантиметров на десять, я быстренько уронил его обратно. Значит, все-таки летаю. Левитирую. Неясно, зачем это мне, но интересно...
       Может быть, могу что-нибудь еще? Как насчет телекинеза?
       На этот раз я остался лежать на койке, а мое одеяло, взметнув вихрь, устремилось к потолку с такой скороподъемностью, что куда там ковру-самолету. Я велел ему упасть, но подхватил взглядом на полпути, заставил зависнуть, расправил на нем складки и аккуратно опустил на себя. Передвинул чашку на столе. Заставил мои тапочки сплясать трепака. Ладно, это я умею. Что еще?..
       Я решил поиграть с освещением, но с этим делом не справился и оставил попытки. Да оно и к лучшему. Пусть Лора думает, что я готовлюсь ко сну или уже уснул. Лучше продолжу эксперименты с бытовыми предметами, тихие такие эксперименты, без шума, без вони, без световых эффектов...
       По моей воле мой правый тапок взлетел и завис посреди медотсека. Тапка мне было не жать; не получится вернуть ему прежний облик - невелика беда. Ну-с, попробуем растянуть его от пола до потолка...
       Тапок начал было растягиваться - и порвался. Я состыковал обе половинки (с непривычки управлять сразу двумя предметами оказалось непросто) и срастил их. Все правильно: если хочешь менять геометрию предмета, позаботься о том, чтобы предмет это выдержал. Сделай его хотя бы из латекса.
       Я сделал - и на сей раз преуспел в задуманном. Тапок растянулся по моему приказу и сжался, чуть только я ему велел вновь стать добропорядочным тапком. Что бы еще попробовать? Менять геометрию предметов мне больше не хотелось, и я решил поупражняться в трансформации химсостава.
       Черт возьми! Не успел я придумать, каким материалом я хочу заменить латекс, как тапок побелел и, если я не зря изучал петрографию, превратился в чистый известняк. Я до того растерялся, что чуть было не уронил свое "изделие", едва успев подхватить его взглядом у самого пола. Велел висеть. Страшное подозрение зародилось в моей душе. Почему известняк? Потому что я предостаточно насмотрелся на него сегодня? Или - страшно подумать - известкование леса-водоема вместе со всеми его обитателями моих рук дело?!
       А что, очень может быть, что моих. Помню, снились мне кошмары, я был земноводной тварью, сидел в болоте и... и что? Мог я хотя бы мельком подумать во сне, что мне больше пристало ходить по твердому, нежели сидеть по горло в тухлой жиже? Подумать и тут же забыть?
       Мог.
       Могла ли эта мимолетная мысль оформиться в неосознанный приказ?
       Почему бы нет.
       Я чуть не вспотел от такой мысли - и вспотел бы, если бы не приказал себе остаться сухим. Ну, если так, то завтра же я верну палеозойскому ландшафту свойственный ему палеозойский облик... Ладно, это будет завтра. А сегодня...
       По моей команде тапок стал золотым. Мне не было тяжело держать его в воздухе, но я ощутил его инерцию, когда подвигал им туда-сюда. Все-таки золото куда массивнее известняка. Вслед за этим я приподнял над полом второй тапок и проделал с ним ту же процедуру. Еще один приказ - и оба золотых тапка выросли до размеров крупной собаки. Ба, да я же богач!.. Впрочем, тьфу на богатство, я нутром чувствовал, что все это не более чем мелкая чепуха, какое там богатство, когда у меня такие возможности! А что если превратить это золото в чистый уран-235 и как следует шмякнуть тапки друг о друга?
       Мысль не успела развиться. Воздух в медотсеке потемнел, и в нем возник человек, еще более темный, чем воздух. Белело только его лицо, а пониже лица я разглядел остренькую бородку, почти как у Вени.
       - А вот этого не надо, - молвил человек и погрозил мне пальцем.
      
      
       Глава 4. Кандидаты
      
       После кружения головы люди обычно неважно соображают - спросите любого, кто перекатался на карусели. Еще их тошнит, но Василия не затошнило.
       А вот голова кружилась нешуточно.
       - Новенький, - расслышал Василий сквозь белый шум, сопровождавший мучительные попытки осколков мира собраться во что-то целостное.
       - Еще один, - равнодушно констатировал другой голос.
       И мир наконец склеился воедино. Он оказался большой круглой комнатой, меблированной несколькими журнальными столиками и десятком мягких кресел. На полу имелся пушистый ковер преогромных размеров, и на этом ковре Василий обнаружил себя в горизонтальном положении. Для гроба мир был велик, для Вселенной - мал. Рудры в этом мире не было.
       Зато в нем находились два человека: смуглый - смуглее Рудры - курчавоволосый крепыш с широким скуластым лицом и рослый нордический блондин с тонкими бескровными губами и квадратным подбородком. Оба уютно устроились в креслах, причем крепыш расставил короткие толстые ноги и поместил между ними выпирающее брюшко, а блондин закинул свою левую голенастую конечность на правую.
       - Очухался? - без особого любопытства спросил крепыш. Василий лишь помотал головой и дико вытаращился на сидящих.
       - Сейчас вопросы начнет задавать, - утвердительным тоном молвил блондин и, зевнув, снял ногу с ноги. - Я, пожалуй, пойду к себе.
       - Что так?
       - Надоело.
       - Давно ли сам был таким? - подколол смуглый.
       - Время - понятие относительное, - сухо ответствовал блондин.
       Однако с места не двинулся. Оба замолчали, без особого любопытства оглядывая Василия, и тот мог бы поклясться, что понимает их мысли. "Повадился Рудра таскать сюда кого ни попадя", - нелюбезно думал один. "Безрыбье", - соглашался другой.
       Василий поднялся на четвереньки, но и в этом не очень-то приличествующем человеку положении его шатнуло. Пытаться воздвигнуться вертикально было бы, пожалуй, опрометчиво. Тогда Василий сел на ковер, подобрав под себя ноги, как заправский турок.
       Он спросил бы, конечно, у этих двоих, куда он попал и кто они такие, и ему очень хотелось спросить. Мешала пойманная чужая фраза "сейчас вопросы начнет задавать". А вот не начну, подумал Василий, напрягаясь и чуточку злясь. Где Рудра, черт его побери? Откуда эта комната и эти люди? Кто они? Белая чайка, серая ворона, черный человек, холод в животе и потрясающее чувство падения, стремительно летящее прямо в лицо мятое железо баржи... все это было или нет? Захотелось даже ущипнуть себя, но так поступают лишь книжные герои и дураки, поэтому щипаться Василий не стал и глупую мысль из головы выгнал.
       Он молчал, глядя на этих двоих, и эти двое тоже молчали, глядя на него, с той разницей, что Василий глядел угрюмо, а эти двое - со смесью скуки и иронии. Секунды примерно с тридцатой молчания ситуация стала напоминать упражнение "кто кого переупрямит". Переупрямил Василий: самоубийцам упрямства не занимать.
       Смуглый скосил глаза на блондина, блондин - на смуглого. Смуглый поджал губы и чуть заметно кивнул со значением: тяжелый, мол, случай. Блондин молчаливо согласился с данным мнением. Еще секунда - и кто-нибудь из них первым начал бы разговор с Василием, но секунда - достаточный срок, чтобы в него могло уложиться хотя бы одно событие.
       Оно и уложилось.
       Вспышка заставила ненадолго ослепнуть, а уж грохнуло просто неописуемо. Василию показалось, что у него взорвалась голова. С потолка посыпалась пыль. Стеклянная столешница одного из журнальных столиков раскололась с тупым звуком, по ковру запрыгали осколки. Оконные стекла не лопнули лишь потому, что комната не имела окон; Василий только сейчас это заметил.
       А следом за вспышкой и грохотом в комнате неизвестно откуда появилось голое, мокрое, как из бани, человеческое с виду существо. Материализовавшись прямо в воздухе, оно обрушилось на пол, огласило помещение жалобным воем, скорчилось на ковре в позе эмбриона, явно стараясь занимать в этом мире как можно меньше места, задрожало и вдруг исчезло. Осталась оседающая с потолка пыль, осколки стекла да влажное пятно на ковре.
       Все трое дернулись, но из троих лишь Василий не знал, что он будет делать в следующую секунду. А смуглый с белобрысым знали.
       - Опять этот идиот!.. - зарычал смуглый, проворно вскочив с кресла.
       - А кто же еще? - проскрежетал блондин, морщась и ковыряя длинным мизинцем в ухе.
       - Он допросится!
       - Тихо, тихо... Не делай резких движений... Да, допросится. Кто бы сомневался. Но не от нас.
       - Ага, ага... - Курчавый крепыш потоптался и сел на прежнее место. - Откуда тебе знать, что не от нас? Может, Рудра так и запланировал, что как раз от нас?
       Белокурая бестия погрузилась в задумчивость. Курчавый победно сверкнул глазами, после чего уставился на разбитый столик и срастил его взглядом. Один длинный стеклянный осколок переполз через ногу Василия, извиваясь червяком, как гуттаперчевый. Но не это поразило сильнее всего.
       - Вы знаете Рудру? - спросил он.
       - Да кто ж его не знает... - пробурчал курчавый, уничтожая взглядом пыль на ковре и в воздухе. Мокрое пятно также съежилось и пропало. - Слышь, парень, ты уже в себе? Тогда сядь нормально, вон кресло... Ты уж прости, но боги между собой не "выкают", им на "ты" как-то проще...
       - Боги? - тупо спросил Василий.
       - Потенциальные, - признался курчавый. - Но по мелочи и мы кое-что можем. А уж понять, зачем ты здесь, сможет кто угодно. Ведь Рудра и тебе предложил стать богом, верно? И ты согласился. Я потому так уверенно говорю, что знаю. Кто отказывается, тот сюда не попадает. Значит, богом, говоришь?..
       Василий уже и сам не знал, кем он хочет стать.
       - Что молчишь? - напирал курчавый. - Все еще в себя прийти не можешь? Пора бы уже. Раз уж ты здесь, так давай садись, как подобает богу, а не рабу. Или помочь?
       - Не надо. - Василий сам дотащил себя до кресла. Ноги хоть с трудом, но слушались, а общее самочувствие вполне можно было выразить словами "отсидел весь организм".
       "Это нервное", - подумал Василий, отметив, что, кажется, начинает приходить в себя. Контуженные барабанные перепонки и сетчатка тоже не беспокоили.
       - Значит, боги, - пробормотал он, попытавшись состроить ухмылку, в чем не слишком преуспел. - Вообще-то я, можно сказать, атеист...
       Это заявление насмешило странную парочку. Смуглый запустил пальцы в курчавую шевелюру и зашелся оглушительным хохотом. Раскачиваясь, он бил себя короткой рукой по толстому колену, бросал счастливый, как у ребенка в цирке, взгляд на Василия и снова хохотал. Белобрысый веселился сдержаннее.
       - Как же ты... ох, не могу... как же ты согласился стать богом, раз в бога не веришь? Ты Рудру-то видел?
       - Видел.
       - И все равно не поверил? Ой, у меня сейчас что-нибудь лопнет внутри... - Курчавый трясся и булькал. - А самому стать тем, в кого ты не веришь, - это тебе как, ничего? Вписывается в твою гносеологию?
       Василий угрюмо молчал.
       - Ладно, в кого ты там веришь, а в кого нет, это твое дело, - отсмеявшись, заявил смуглый. - Звать-то тебя как?.. Впрочем, знаю: Василием. Ничего, нормальное имя, бывают и похуже. Ты русский. Я Хорхе из Панамы, а вот этот долговязый неудачник - Ральф из Австрии. Оба - кандидаты в боги, прошу любить и жаловать.
       При слове "неудачник" белобрысый, названный Ральфом, едва заметно усмехнулся, и Василий подметил презрение в той усмешке. Подметил - и спрятал в память. Сейчас его жгуче интересовало иное.
       - Как вы узнали мое имя?
       - Ну не Рудра же нашептал! - прыснул Хорхе. - Как кандидаты мы тоже кое-что можем, я ведь тебе уже говорил. И ты сможешь. Пыль уничтожать, стекло сращивать... словом, всякие несложные манипуляции с предметами. Скорее всего, уже можешь, только еще не осознал это. А на каком языке, по-твоему, мы говорим?
       - На русском.
       - Ага, ага. А мне поначалу казалось, что на испанском, тут у нас до тебя один монгол был, так я удивлялся: откуда он знает испанский? А монгол, как попал сюда, был уверен, что все кандидаты говорят на монгольском...
       - Монгол - был? - со значением спросил Василий. - И куда он делся?
       - Рудра его отчислил, - без особой охоты подал наконец голос белобрысый Ральф. - И не только его... Слышь, Хорхе, а этот новичок довольно быстро соображает, ты не находишь?
       - Исмаил соображал еще быстрее, и где тот Исмаил? - возразил панамец.
       - И Витольд, - заметил Ральф.
       - Точно. И Витольд. И еще кое-кто. Не знаю, как в женской группе, но держу пари, что и там кто-нибудь недавно попал под отчисление, хоть одна кандидатка да вылетела. Чувствую... Рудра терпелив, но до поры до времени. Другой на моем месте сказал бы тебе: не распаковывай вещи...
       - Другой - это я? - осведомился Ральф.
       - Какая догадливость! - просиял Хорхе.
       Ральф лишь снисходительно усмехнулся. Понятно, подумал Василий. Этот белобрысый индюк считает себя кандидатом номер один, чего и не скрывает. Наверное, втихую сетует на бестолковость Рудры: пора бы, мол, уже сделать выбор, он же очевиден! Любопытно...
       - А мне нечего распаковывать, - заявил он. - Вещей нет.
       - Тебе они и не нужны, - холодно сообщил Ральф.
       По-видимому, он не собирался менять свою манеру разговаривать со всеми несколько свысока. Интересно, подумал Василий, как он держит себя с Рудрой? Впрочем, будет шанс увидеть...
       - Вообще-то мне нужны вещи, - сказал Василий, решив стойко пройти этап "шлифовки" новичка. - Как же совсем без вещей?
       - А что тебе нужно? - юмористически улыбаясь, спросил Хорхе.
       - Ну... хотя бы зубную щетку.
       - Захочешь - сделаешь. Зайди-ка для начала к себе, попривыкни, потренируйся... Потом возвращайся. Глядишь, вопросов поубавится.
       Только теперь, обведя взглядом стены, Василий осознал, что круглая комната лишена не только окон, но и дверей.
       - Выйти-то как? - беспомощно спросил он, борясь с нарастающим раздражением. Этот курчавый панамец Хорхе был еще ничего себе, Василий чувствовал, что смог бы подружиться с ним, но и Хорхе не избежал покровительственного тона. Ральф же не внушал ничего, кроме неприязни. Не то индюк, не то павлин.
       - Выйти? Да ты, главное, иди... Выйдешь как-нибудь.
       - М-м... куда?
       - Куда тебе надо, туда и выйдешь, - сказал, как отмахнулся, Хорхе и стал глядеть в потолок.
       Василий уставился на панамца, но помощи не дождался. Тогда Василий встал и вновь оглядел комнату. Гм... круглая. Без окон, без дверей, полна самовлюбленных личностей... Попадают в нее, а равно и выходят наружу только чудом, как тот голый и мокрый тип, что расколотил столешницу. Значит, требуется сотворить чудо?
       Впоследствии он сам удивлялся, что в тот момент еще не полностью утратил способность рассуждать хоть сколько-нибудь логично. Хотя, если подумать, чего еще ждать от кандидата в боги? Ошалелых метаний? Вот уж вряд ли.
       Хорхе все смотрел в потолок, собираясь, наверное, устроить так, чтобы в следующий раз пыль с него не сыпалась. Высокомерная белокурая бестия по имени Ральф делала вид, что погружена в некие раздумья, хотя Василий чувствовал: это поза. Оба делали вид, что они неизмеримо выше мелкой суеты. Ну как же - боги! Ноблесс, как водится, оближ...
       И черт с ними.
       Ноги слушались уже лучше. Василий доковылял до стены и, коснувшись ее ладонью, убедился: действительно стена. Твердая, прохладная и чуть шероховатая на ощупь. Не бутафория. Мелькнула мысль, что под гипнозом человеку можно внушить, что холодное - это горячее, а жидкое - твердое. Следом мелькнула и другая мысль: вряд ли здесь стали бы баловаться гипнозом. Не тот уровень. Хотя... а если вся эта история с самого начала объяснялась внушением под гипнозом? И Рудра, и прыжок с моста, и все остальное? Тогда как?
       Морды тогда им набить, мрачно решил Василий, не смущаясь тем, что вряд ли одолел бы в драке крепыша Хорхе. Впрочем, если он галлюцинация... галлюцинацию побить можно. По роже ей, галлюцинации, по мордасам и сусалам! Только... что ей, галлюцинации, до побоев? Она и не заметит.
       Тут он решил скосить глаза и убедился: Хорхе и Ральф, старательно делая вид, что новичок нисколько их не интересует, на самом деле внимательно наблюдают за ним.
       Беглый взгляд не остался незамеченным - Хорхе прервал молчание.
       - Не о том думаешь, - указал он.
       - А о чем это, интересно, я должен думать? - раздраженно осведомился Василий.
       - Думай о том, чего тебе хочется. Ты не можешь выйти отсюда только потому, что не захотел этого. Захоти.
       - Вообще-то мне...
       - Знаю: пока не хочется. Тебе хочется остаться здесь и получить от нас исчерпывающие ответы на все твои вопросы. Только мы их тебе не дадим. Ты ведь далеко не первый. Надоело. С нами тоже не особо церемонились.
       - И это единственная причина?
       - Нет, - помрачнел Хорхе, - не единственная. Просто первая и самая простая. Но и ее хватит. Слушай, я дело говорю: мотай-ка ты отсюда. Осмотришься, попривыкнешь - вернешься.
       - Ты будешь здесь?
       - Или я буду, или кто-то другой. Никого не будет - ну... тогда сам поймешь, что делать. Усвоил? Теперь иди.
       Нельзя сказать, чтобы Василий удовлетворился словами панамца, но, подумав самую малость, решил, что совет дан здравый. А что надо делать со здравыми советами? Правильно, надо им следовать, а кто не следует, тот болван. Василий уставился на стену, старательно думая: хочу выйти отсюда.
       И ведь сработало! Продолговатый кусок стены, достаточный для прохода человека, потемнел и как бы растворился. Василий решительно шагнул вперед. Куда - неизвестно.
       Лучше бы не шагал. Он очутился в абсолютно темном пространстве, где немедленно повис в пустоте, не ощущая под ногами опоры, и задергался, как червяк. Было непроглядно черно, ниоткуда не доносилось ни звука, и нос не улавливал никаких запахов. Кроме Василия, вообще ничего не было в этом пространстве, кажется, даже воздуха, и последнее наблюдение подействовало сильнее всего. Василий чуть было не запаниковал, то есть, если честно, все-таки запаниковал немного, поскольку в голову сразу полезли мысли о спасении. Вспомнилось: "Зайди-ка для начала к себе", - и Василий ухватился за эту фразу, как за нить Ариадны. Не оборвать бы ниточку...
       "К себе" - это куда? Где вообще находится это "у себя"? Что за место - неясно, но оно точно не здесь... И какое оно, это место? Черт его знает, какое оно, но уж всяко получше, чем здесь, то есть "в нигде"! В нем свет должен быть, и какое-никакое пространство, огражденное снаружи стенами и потолком, и пугать оно не должно, а должно быть хоть сколько-нибудь привычным...
       И тьма рассеялась, словно сдутая ветром, и взору открылась комната. Были в ней все признаки той съемной комнаты в московской коммуналке, где проживал Василий, но мебель была как у Борьки Котова, хорошая дорогая мебель, а пол - как у Лельки Антиповой, то есть ухоженный наборный паркет из ценных древесных пород, а не обшарпанный скрипучий ламинат. Люстра... не было в комнате никакой люстры, был вместо нее матово светящийся потолок. Этот потолок вызвал неодобрение Василия: хорошо было бы повесить над головой хоть плафон, а то как-то голо, - и плафон сейчас же возник, и свет с потолка перелился в него, будто пролитая из сосуда жидкость при показе задом наперед. Василий даже не удивился.
       - Вот так-то лучше, - сказал он вслух больше для того, чтобы придать себе толику уверенности. Неуверенности было сколько угодно, а вот удивления уже не было. Наверное, на него иссяк лимит.
       Немедленно и страшно захотелось спать. Большой, совершенно новый диван с пуфиком притягивал кандидата в боги, как водопад щепку. Будь голова Василия чуть яснее, не случись с ним за какой-нибудь час столько потрясений, диванному притяжению нашлось бы вполне рациональное и верное толкование: перенапряг психику. Но на такое умозаключение Василий уже не был способен. Падая в объятия дивана, он успел лишь подумать, что хорошо бы расшнуровать и содрать с ног кроссовки, но сил проделать эти манипуляции уже не осталось решительно никаких. Остаток сил был потрачен на мысль: и так сойдет. Ввиду чрезвычайных условий. Чрезвычайных... чайных... чайных... Василий уже спал, когда его голова упала на мягко спружинивший пуфик, и касания не почувствовал.
       Проснулся он сразу, бодрый и с ясным сознанием. Чтобы вспомнить вчерашнее, хватило секунды. Вторая и третья секунды ушли на то, чтобы осознать: он лежит в джинсах и носках, а расшнурованные кроссовки аккуратно стоят возле дивана. Еще до истечения четвертой секунды родилось понимание: кандидату в боги с первых же шагов кое-что позволено. Уж некоторые манипуляции с предметами - точно. Хорхе же срастил стеклянную столешницу, а это потруднее, чем пожелать, чтобы кроссовки сами снялись с ног... А что он там говорил насчет зубной щетки?
       Василий мысленно приказал появиться рядом с диваном журнальному столику, а на нем - зубной щетке в стаканчике и тюбику пасты. Затем вырастил в углу комнаты раковину и взглядом переместил зубочистные принадлежности на специально созданную полочку. Подумал и добавил зеркало. Еще подумал - и вылепил в противоположном углу унитаз. Понял, что мог бы вырастить целиком санузел любой степени роскоши, но отложил это на потом. Да что там санузел с банальным джакузи - он легко мог бы расширить личное пространство и вырастить в ней плавательный бассейн с вышкой. Аквапарк, каких не бывало!
       Он даже начал понимать, где все это помещается. В переводе на обычный человеческий язык место, где он находился и мог творить, называлось просто и кратко: нигде. Не было в человеческой вселенной такого места. Но кто сказал, что нет и не может быть иных вселенных?
       И кто посмел сказать, что в этих вселенных ограничено место для творчества? Ни тебе прав собственности, ни колючих заборов с видеонаблюдением и будкой охраны...
       Все это Василий понял как-то вдруг, после чего удовлетворенно хмыкнул и пожелал обуться. Кроссовки немедленно исчезли с пола и в то же мгновение возникли на ногах уже завязанными. Василию показалось, что правая жмет, и сейчас же шнуровку на ней чуть-чуть отпустило. Порядок.
       Ладно, а теперь что? Использовать по назначению унитаз, затем умыться и почистить зубы? Между прочим, не мешало бы вообще помыться, да и носки постирать... Гм, а зачем? Достаточно захотеть удалить из тела отходы, а с тела и одежды грязь, и все сбудется. Пожелал - и получил. Даже без щелканья пальцами и выдирания волосинок из разных частей головы. Вот так.
       И все получилось просто замечательно. Другой бы рассмеялся, почувствовав необыкновенный подъем духа, но не Василий. Слишком свежи еще были воспоминания о прерванном суициде, о явлении Рудры и о летящей в лицо грязной палубе баржи. Поежиться уже не тянуло, мурашки по спине не бегали, и лишь ощущалась изрядная неловкость, какая бывает, например, когда нижнему сфинктеру приспичит пукнуть в людном месте. Тихонько выругавшись, Василий постарался выбросить из головы ненужные переживания, в чем не преуспел. Не выбрасывались они, хотя, впрочем, и не особо мешали. Их можно было отодвинуть в сторону. Голова работала прекрасно, мысли текли в нескольких направлениях сразу, иногда пересекаясь, но нисколько не конфликтуя друг с другом. В таком состоянии ума человек, бывает, пишет гениальную поэму или симфонию, доказывает головоломную теорему либо придумывает новый выдающийся способ облапошить ближнего.
       Первым делом Василий понял, что его пространство - это его пространство, им созданное и не доступное для других кандидатов. Еще он понял, что не попал в эту комнату, а сам ее создал, и это понимание добавило ему бодрости. Вот, значит, как. Хочешь иметь личные апартаменты в виде роскошного дворца - пожалуйста. Захоти, мысленно представь и получи без подачи заявки и росписи в получении. Стало быть, подготовительной группы здесь нет, кое-какие способности Рудра дает кандидатам сразу. Оно и понятно: чтобы научиться плавать, приходится лезть в воду, и никто еще не научился ездить на велосипеде, не крутя педали.
       Это какие же способности могут - нет, должны! - открыться впоследствии, если уже сейчас можно творить и творить! С легкостью создавать что захочется и так же легко уничтожать неудачное, начинать снова, добиваться максимального совершенства, и все это практически без мучений, без горькой усталости и самобичевания при упадке сил: "Я не могу! Не могу! Я жалок, я ничтожество, я бездарь!"
       Он изваял взглядом скульптурный портрет Жорки Климова и несколько минут измывался над ним, пока не получил помесь скунса с крокодилом, что полностью соответствовало общему представлению о Жорке, затем вернул статуе прежний облик, а рядом создал статую Наташки Головиной с непреклонным, а не жалким, как обычно, взглядом и плетью в руке. Заставить статуи двигаться оказалось чуть сложнее, но Василий справился и с этим. Наташка свирепо порола Жорку нагайкой, а тот вопил "уй-юй-юй-юй, я больше не буду!". Натешившись, Василий уничтожил живые статуи и принялся размышлять, что бы еще сотворить. Между прочими мыслями пришла блистательная идея сотворить себе сексуальную рабыню, но эту идею Василий отмел. Во-первых, за ним мог наблюдать Рудра, и не только наблюдать, но и войти без спроса. Он бог, ему можно. Во-вторых, гораздо проще было подавить в себе - конечно, временно! - всякое плотское влечение. В-третьих, пора было получить кое-какие ответы.
       Перенос в давешнюю круглую комнату случился легко и без происшествий, если не считать кружения в голове, правда, сейчас же прекратившегося. В комнате в том же кресле сидел один лишь курчавый панамец, сложив короткие смуглые руки на выпуклом брюшке. Как будто никуда и не уходил.
       - Привет, - произнес Василий, плюхаясь в кресло рядом. - Доброе утро. Или... пардон, вечер? Меня долго не было?
       - Ну что, - насмешливо спросил Хорхе вместо ответного приветствия, - окрылен? Поиграл, а теперь паришь высоко в небе и зришь с высоты орлиным оком?
       - Ну... - протянул Василий и, сообразив, что таиться тут, пожалуй, бессмысленно, признался: - Ну... да. Не без этого.
       - Валяй, наслаждайся, пока можно. Все-таки следовало бы сказать тебе "не распаковывай вещи", но у тебя нет вещей.
       - Почему?
       - Тебе лучше знать, почему у тебя нет вещей...
       - Брось, - нахмурился Василий. - Ты прекрасно понял, что я имел в виду.
       - А, это... - Хорхе пожевал губами и осклабился. - От других ты еще и не то услышишь, готовься. А я скажу просто: есть кое-какие признаки.
       - А конкретнее?
       - Ты прошел сквозь стену.
       - И что?
       - Это слишком банально.
       - Допустим, - не стал спорить Василий. - Из этого что-то следует?
       - Понимаешь, я тут старожил, - объяснил Хорхе. - Мало кто из тех, кого ты увидишь, попал сюда раньше меня. В общем, я тут присмотрелся кое к чему и могу делать кое-какие выводы. Покидание комнаты новичком - это вроде первоначального теста. Саму комнату у нас называют приемной. Ее можно покинуть минимум шестью разными способами, в смысле, я знаю шесть, а на самом деле их, наверное, больше. Так вот: хождение сквозь стены - самый примитивный из способов, как правило, не свидетельствующий о высоком потенциале кандидата...
       - Это тебе Рудра сказал?
       - Рудра редко говорит на такие темы. Это я сам сделал вывод на основе наблюдений. На моей памяти почти все, кто начинал с хождения сквозь стены, были отчислены. Рудра бракует их активнее, чем всех прочих. Мало кто из них остался...
       - А ты сам, - коварно спросил Василий, - как впервые выбрался из приемной?
       - Прошел сквозь стену, - со вздохом сознался Хорхе и отвел взгляд.
       - Ага. Значит, этот тест - если он вообще тест - еще ни о чем не говорит?
       - Он говорит только о вероятности отсева. - Хорхе снова вздохнул.
       - Но ведь вероятность еще не определенность?
       - Ишь ты! - На сей раз в темных глазах панамца заиграли веселые чертики. - Какая глубокая мысль! Просто невероятно. Винер! Фон Нейман! Колмогоров!
       - Брось...
       - Ладно, бросил. А ты не злись. Злиться нам вредно, все равно Рудра злее нас всех. Ты лучше поспрашивай. Видишь, я сейчас без дела, ну и считай, что мне пришла охота поболтать. Пользуйся.
       - Кто такой Рудра? - спросил Василий напрямик.
       - О! - просиял Хорхе. - Какой вопрос! Прямо в точку. Только вот с ответом, понимаешь, затруднение. Откуда мы можем знать, кто он такой? Только от него самого. Его-то ты спрашивал, надеюсь?
       - Он мне ответил, что надзирает за Землей.
       - Думаю, что и за всей Солнечной системой, - кивнул Хорхе, - а также, возможно, и за ее ближайшими галактическими окрестностями. Но цивилизация разумных существ в сфере его ответственности только одна, так что главное для него, конечно, на Земле... Для нас он мало чем отличается от бога, а в масштабах Вселенной он - один из множества самых мелких служащих. Готовится уйти на повышение, вот и подбирает себе преемника из местных...
       - Он человек?
       - Не знаю. Вряд ли. Хорошо уже то, что он считает человечество достаточно созревшим, чтобы родить хоть одного достойного преемника. Однажды он сказал мне, что ему стоило немалых трудов убедить в этом руководство.
       - Ты ему веришь?
       Хорхе рассмеялся.
       - Я-то? Пожалуй, верю. А что мне остается делать? Его объяснение хотя бы рационально, и это меня устраивает. А что прикажешь делать? Богом его считать, в смысле, настоящим богом? Не могу. Дьяволом? Не хочу. Проверить его слова? А как?
       - Можно найти способ, - задумчиво проговорил Василий.
       - А, ну ищи, ищи... Успеха тебе. Найдешь - надеюсь, поделишься.
       Сказано было с достаточной долей иронии, чтобы Василий немедленно захотел возразить. И, наверное, он возразил бы, и возразил бы еще раз, и полез бы в пылу спора в бутылку, окончательно рассмешив панамца, но тут в приемной материализовались еще двое. Один был уже знакомой белокурой бестией, второй оказался рыхловатым шатеном в длинных выцветших шортах, мятой рубахе навыпуск и со скорбным лицом. Ральф тут же утонул задом в кресле, задрав тощие колени, а шатен остался стоять. Каким-то образом Василий сразу понял, что шатена зовут Валентином, и обрадовался соотечественнику.
       - Что, скучно? - спросил новоприбывших Хорхе.
       - Не то слово, - простонал шатен, а Ральф ничего не ответил. - Который день заданий нет, скучаю и думаю: может, это тест такой? Испытание на безделье? Все время думаю: вот сидит где-нибудь Рудра, или, может, не сидит, а стоит, или перемещается между мирами, а краем глаза посматривает: не свихнулся ли еще его подопечный, а если свихнулся, то какую дурь выдумает и что учудит? Кстати, здравствуйте. Вы Василий, а меня зовут Валентин. Знаю, что вы в курсе, просто мне так приятно. Представишься честь по чести, как будто на Земле, и на душе сразу легче, и внутри этакое, знаете ли, произрастание... Да лучше и не отвыкать от земного, чтобы потом к нему заново не привыкать...
       - Пошло-поехало... - вздохнул Хорхе. - Опять?
       - Опять, - сказал Валентин. - Что, нельзя?
       - Да можно, можно... Надоест тебя слушать - уйду.
       - Рудра тебя "уйдет", - предрек Валентин, - и меня тоже.
       - А зубы тебе не мешают? - без злости спросил Хорхе.
       - А тебе шоры на глазах - нет?
       - Брэк, - подал голос Ральф. - Глупо ведете себя.
       - Тебя-то кто просил вмешиваться? - взвился Валентин. - Разыгрываешь миротворца, набираешь очки?
       Ральф окатил Валентина взглядом, исполненным ледяного презрения, и не ответил.
       - Полюбуйся нашей кунсткамерой, - сказал Василию Хорхе. - И это еще только начало. Валя у нас личность известная: писатель, поэт и кто еще?.. Эссеист?
       - Сценарист, а не эссеист, - проворчал Валентин. - И немного драматург.
       - Да-да, я помню. Многостаночник. Но главное - писатель. А скажи мне, Валя, можно ли ходить в разведку с писателем?
       - Ни в коем случае, - немедленно отреагировал Валентин, и заметно было, что ответ на этот вопрос он выстроил заранее и не раз пускал в ход.
       - Правда? - спросил Хорхе. - А почему?
       - Неужто не понимаешь?
       - Что я понимаю, а чего не понимаю, тебя не касается, а вот новичку интересно. Ну так почему?
       - Почему, почему... Потому что натура тонкая, ясно тебе? Хотя тебе-то этого не понять... Но уж поверь на слово. Как следствие, из-за этой тонкости в соприкосновении с грубым внешним миром у писателя рождается преувеличенное представление о собственной значимости и сугубой ценности. Не только из-за этого, конечно, а еще из-за того, что в своих придуманных мирах он демиург. Увы, только в них. В реальной жизни его, демиурга, не ценят, ну хлюпик же, чего его ценить, вот и рождается конфликт, а человек с таким конфликтом опасен. Чуть прижмет, он тебя сдаст с потрохами, бросит на съедение кому-нибудь, а потом выдумает сто двадцать пять оправданий, одно убедительнее другого. И себя самого убедит, что иначе было никак нельзя, и миллиону дураков заговорит зубы.
       - А умным?
       - С ними труднее, - вздохнул Валентин. - Хорошо, что их мало.
       - Вот такие они, инженеры человеческих душ, - объяснил Хорхе ухмыляющемуся Василию. - Врут направо и налево, в том числе себе. Этот вот разыгрывает манию ничтожности, а зачем? Думает, что это выгодно отличает его от некоторых самовлюбленных личностей. - Хорхе покосился на Ральфа. - А весь вопрос в чем? Желает понравиться. Каждому лестно стать любимым учеником, а там, глядишь, и пролезть в преемники... Эх, инженеры, мать вашу, душ, мозгов и потрохов!
       - Инженер человеческих душ у нас Рудра, а не я, - набычившись, пробурчал Валентин.
       - Думаешь, Рудра не видит тебя насквозь, если даже я вижу?
       - Ничего-то ты не видишь, - сказал Валентин.
       - Вижу, положим, немного. Но достаточно.
       - Неинтересно с вами, - заявил Валентин, зевнул напоказ, с опозданием прикрыв ладонью рот, и вдруг застыл неподвижно. Его фигура сделалась прозрачной и тихо растаяла. Хорхе прыснул.
       - Ушел с достоинством, - прокомментировал он. - А помнишь, Ральф, как он уходил поначалу? С шумом, с пламенем, с дымом, аки громовержец... Помнишь?
       - Помню, - отозвалась из глубины кресла белокурая бестия.
       - Смешно было, а?
       - Не смешно.
       Ральф переменил позу и забросил правую ногу на левую.
       - Патрик отчислен, - ничего не выражающим голосом сообщил он.
       - Знаю, - отозвался Хорхе.
       И помрачнел.
       Василий несколько раз моргнул. Патрик... Патрик... Внезапно ни с того ни с сего пришло понимание: то вчерашнее голое существо, что обрушилось здесь на пол, оно и было Патриком. В следующее мгновение Василия принял не как слова, а как факт: да, Патрик отчислен. Почему? Тот, кто позволил пониманию Василия развиться вширь и вглубь, не пожелал дать ответ на этот вопрос. Думай сам. Делай выводы, если хочешь, а не хочешь - не делай.
       Да какие тут могут быть сложные выводы? Тоже мне, теорема Ферма! Разве ученик бога имеет право до такой степени потерять лицо? Мокрый, голый, жалобно воющий... Какой он ученик, если он тварь дрожащая? Стереть ему память и дать пинка под зад.
       Но кто довел его до потери лица? Сам ли себя?
       Вопросы. Ох, вопросы...
       - Мы кандидаты, так? - сказал Василий. - Кандидаты, условно говоря, в боги. Или в смотрящие Земли, мне все равно. Идет набор новых кандидатов. Идет отсев тех, кто, по мнению Рудры, непригоден. Вопрос: чем все кончится и сколько нас в конце концов останется? Несколько самых толковых? Один? Ни одного?
       - Бог должен быть только один, - снисходительно пояснил Ральф. - Рудра же один как перст, а справляется. Ему нужен не пантеон божеств, а просто достойный преемник - тоже один. Все остальные - шлак.
       - Ну и кто здесь наиболее вероятный кандидат в преемники?
       - Ирвин, - неохотно сказал Хорхе и вздохнул.
       - Ирвин, - согласился Ральф. - Потом я.
       Сказал - и тоже исчез. Мгновенно, без всяких эффектов.
       Наверное, не хотел возражений...
       А Хорхе молчал и смотрел на Василия добродушно-снисходительно, как бы говоря: вот видишь, даже мне-то здесь не так уж много светит, а тебе и подавно. Не распаковывай вещи, закатай губу обратно, твои шансы ничтожны, и почему, собственно, ты решил, что твой природный уровень - высший? От излишней самонадеянности, с отчаяния или просто глуп? Вот увидишь, повозится с тобой Рудра, посмотрит на тебя, а потом забракует. Вернет в тот пространственно-временной континуум, откуда ты был взят, и память об упущенной возможности, наверное, сотрет...
       Это значит - вернет в тот проклятый апрельский день на перила моста? Чтобы снова ждать баржу, желать прыгнуть вниз и бояться прыгнуть? И все-таки в конце концов прыгнуть, наверное? Падать плашмя и опять видеть летящую в лицо грязную палубу, всю в ржавчине и сварных швах?
       Но будет ли лучше, если Рудра оставит ему память?
       Василий содрогнулся. Нет, только не это. Он понял, что сделает все, чтобы никогда не оказаться вновь на тех перилах. Он будет стараться. Он станет лучшим учеником Рудры, а иначе зачем вообще жить? Точка. Решено.
       А смуглый Хорхе, скотина, все понимал, качал головой и снисходительно улыбался...
       - Все мы с этого начинали, - сказал он.
      
      
       Глава 5. Переводчик с никакого
      
       Человек приблизился, по пути вернув обоим моим тапкам прежний облик и аккуратно опустив их на пол. Я смотрел на него. Я молчал.
       - Не надо этого, - мягко повторил он. - Вы еще не осознаете размеров своей силы, а они, смею вас уверить, отнюдь не беспредельны. Совсем не факт, что вы успели бы прервать цепную реакцию, прежде чем она натворила дел. Я даже предчувствую, что не успели бы. И с местным ландшафтом вы поступили не сказать, чтобы осторожно. Желаете упражняться - пожалуйста, но прежде подумайте о последствиях...
       Речь его звучала старомодно, почти смешно. Ну кто в наше время использует местоимение "вы" при обращении к одному человеку? За всю жизнь мне встретилось лишь одно подобное ископаемое, и то еще в студенчестве. Это был старик-препаратор, которого держали на кафедре из жалости. Старик выглядел лет на девяносто, а стукнуло ему, думаю, все сто десять.
       Этот был относительно молод. Ну, может, чуть постарше меня.
       - Я полагаю, события последнего времени произвели в вашей голове определенное, скажем, кружение, - продолжал он, - и как раз по этой причине призываю вас к осторожности. Попытайтесь хотя бы первые дни обойтись без рискованных экспериментов. Собственно, понять пределы своей силы вы можете и чисто умозрительно. Попробуйте на досуге, у вас получится.
       - Кто... - Как я ни ошалел, а первым делом пожелал выяснить у непрошеного гостя, кто он такой, только не решил, на "ты" или "вы" к нему обращаться, и в этом затруднении мой организм не придумал ничего лучшего, как громко икнуть. А глаза на моего гостя я вытаращил, по-моему, с первой секунды его появления.
       - Ничего, ничего, - сказал гость. - Это просто рефлексы, свойственные человеку. Пожалуйста, продолжайте, я подожду.
       - Кто вы такой?
       - Тот, кто изменил вашу жизнь и вашу сущность, но столь же легко может вернуть ее в прежнее состояние, - ответил гость. - Признаюсь, я рассчитывал на более интересную реакцию с вашей стороны. Надеюсь, вы не станете осенять себя крестным знамением, шептать "чур меня", падать ниц, вопить "изыди, сатана" и тому подобное? Если станете, то я в вас серьезно ошибся, а это со мной бывает редко. Самое главное - не сходите с ума. Но если я верно понял, вам просто-напросто надо как-нибудь меня называть, нет?
       - Желательно, - кое-как выдавил я.
       - Пожалуйста. Зовите меня... ну хотя бы Эрликом, монгольским божеством подземного мира, только не удивляйтесь, что у меня нет бычьей головы или черной живой змеи вместо плети. В принципе, я мог бы назваться именем любого выдуманного людьми бога или не-бога, это не так уж важно. Вы ведь понимаете, надеюсь, что ни одного из этих богов и демонов никогда не существовало в природе?
       - Я это знаю, - нахально ответил я.
       - Правда? - немедленно, но без удивления отреагировал Эрлик. - Согласен с вами: тех - не было и нет. А как насчет других? Они существуют?
       - Вы же существуете, - нашелся я.
       - Резонно. Вижу, способность к примитивной логике вы не потеряли. Если только я не плод вашего больного воображения. С такой возможностью вы не считаетесь?
       - Считаюсь.
       Тут он сделался строг.
       - А не лжете ли вы? Учтите, я могу читать мысли людей и редко делаю это лишь потому, что читать обычно нечего. Там ощущения, а не мысли. Их я улавливаю примерно так же, как ловит запахи нормальный человек, когда у него нет насморка. Так вы точно настаиваете на своем? Я могу оказаться фантомом, а вы, даже галлюцинируя, сохраняете полную ясность ума? Подумайте хорошенько.
       - Если вы видите меня насквозь, то к чему эти вопросы? - пробурчал я.
       - Не ваше дело. Итак?..
       - Ну... В общем-то я... Да что там, не верю я в то, что вы мне мерещитесь!
       - Вижу. Правильно делаете. Ну что ж, будем считать, что первый экзамен вы сдали на "удовлетворительно". Надеюсь, вы приберетесь за собой сами - я имею в виду то, что вы натворили в здешних ландшафтах. Советую вам проявить сугубую аккуратность при подчистке памяти ваших коллег и ликвидации ненужных материальных свидетельств. Главное - не высовывайтесь. С вашим даром надо обращаться бережно. Вы по-прежнему Станислав Малесский, рядовой научник в рядовой экспедиции землян в Галактику. Для вас же будет лучше, если эта экспедиция так и останется рядовой. От сенсаций вы еще успеете устать, можете мне поверить. Только это будет несколько позже... Вы поняли?
       Я кивнул. Он посмотрел на меня с сомнением и вдруг преобразился. Его темная фигура выросла почти до потолка и раздалась вширь. Вместо аскетичного лица на меня смотрела страшная бычья голова с рогами, угрожающе склоненными в мою сторону и пугающим третьим глазом на крутом бычьем лбу. Все три глаза горели красными угольями. Оторвавшись от пола, Эрлик стоял теперь в черной лодке с загнутым носом, и лодка плыла ко мне по воздуху. Другой бы испугался до жидкого стула, тот же Веня, к примеру, да и мне стало малость не по себе. Эрлик был страшен.
       - Когда с тобой говорит божество, надо отвечать ему словами, а не жестами, невежа! - прогрохотал он так, что содрогнулись корабельные переборки, и размахнулся. Толстый бич просвистел перед самым моим лицом, и вместе с дуновением воздуха я почувствовал, как что-то мягкое щекотно мазнуло по моему носу. Я скорее понял, чем увидел: меня коснулся раздвоенный язык черной змеи. Кажется, я даже ощутил кисловатый запах ее яда. А ведь и верно: змея вместо плети...
       Змеюка громко зашипела. Мало какой рептилии нравится, когда ее мотают туда-сюда, схватив за хвост.
       Я не двигался и на всякий случай молчал. Эрлик вернул себе прежний облик и опустился на пол.
       - А психика у вас крепкая, - сказал он. - Это хорошо... с одной стороны. Поглядим, что будет дальше. Я пока оставлю вам то, что дал, пользуйтесь.
       Весьма любезно с его стороны, подумал я, но сказал иное:
       - Обязательно нужно было так шуметь? Сейчас Лора прибежит...
       - Не прибежит, - отрезал Эрлик, и я как-то уверился: и впрямь не прибежит. - Успокойтесь и осваивайтесь. Только глупостей постарайтесь не делать.
       - Подождите... - Я вдруг понял, что он сейчас уйдет, исчезнет, оставив меня наедине с моим нежданным могуществом. Оно уже начинало понемногу пугать меня.
       Эрлик кивнул. Он понял.
       - Отвечу на три вопроса. Спрашивайте.
       - Почему я?
       - Бессмысленный вопрос. Но так и быть, назову две причины. Первая: подозрение на пригодность. Вторая: случайность. Ошибаются те, кто воображает, что в мире, где есть боги, не остается места случайностям. Еще как остается. Задавайте второй вопрос.
       - Что я должен делать?
       - Учиться.
       - Чему?
       - Это третий вопрос?
       - Нет... Нет! Это уточнение ко второму.
       - Учиться всему, чему я пожелаю научить. Жду третьего вопроса. Надеюсь, он будет настоящим.
       Ничего умного не лезло в голову, хоть убей. И я спросил:
       - Как вы это сделали со мной?
       По выражению лица Эрлика я понял, что он разочарован, но понимает ситуацию, делает скидку и готов проявить ко мне снисхождение.
       - Пиявка.
       - Та самая, с продольными полосами? С тройным генетическим кодом?
       - С тройной спиралью в хромосомах, - поправил Эрлик. - Мой каприз, моя маленькая шалость. Можно было обойтись без нее, но люди питают слабость к символам. Им нравится, когда они находят причину, пусть даже не умея ее объяснить. Иначе они обязательно задумаются не о том, о чем им следует подумать.
       - А... - начал я, догадываясь, что вопрос, о чем людям следовало бы подумать, был по мнению Эрлика если не "настоящим", то близким к данной кондиции. Но спрашивать было уже некого.
       Эрлик исчез.
       Я тихо выругался. Совсем тихонько. Этот тип мог услышать и принять на свой счет. Бог он или не бог, а я не богохульник.
       Вдобавок десять раз подумаю, прежде чем ссориться с тем, кто сильнее.
       В конце концов я рухнул на койку в полном упадке сил - как умственных, так и физических. Утро вечера мудренее - так, кажется, говаривали в одной из линий моих предков? Всем своим организмом от макушки до пятки я ощущал их правоту.
       Но уснуть не смог. Ворочался, пил воду, порой впадал в некое забытье, однако не спал по-настоящему до утра. И, конечно, утро не стало мудренее вечера.
       Я даже не подумал о том, что можно включить гипносон или попросту приказать себе уснуть! С моими новыми способностями я мог еще и не такое. И представьте - забыл. Мучился, а не вспомнил. Кашу в моей голове кто-то размешал большой ложкой - вот и все последствия ночи.
       Только утром в разваренной каше моих мозгов проклюнулась идея: я попросту приказал себе стать свежим, как после восьми часов мирного сна. С первой попытки ничего не вышло, но я вспомнил, как надо: не приказывать, а просто делать.
       И сделал.
       Мысли сразу стали ясными, как горный хрусталь. Я ощутил необыкновенный прилив сил. Господи, как это было просто! Пожелал - и вот тебе желаемое. На блюдечке.
       Вспомнив вчерашнее, я поморщился. Тупил я вчера, если честно себе признаться. Умеренно, но все же тупил. Совсем-совсем дурацкой была только одна моя выходка - с ураном. Ну, хоть одна, а не две... Уже легче.
       Всю ночь я понапрасну мучился вопросом, кто такой Эрлик и чего он от меня хочет. Ответы его, прямо скажем, нельзя было назвать очень уж вразумительными. Ясно мне было только то, что он гораздо могущественнее любого человека, что толикой своего могущества он поделился со мной, что я ему вроде бы подхожу (для чего?) и что он будет учить меня (чему?). Ночь не принесла ни ответов, ни даже более-менее внятных гипотез, зато сейчас я мог запросто предложить с десяток этих гипотез, но уже не хотел. Незачем. Если Эрлик будет учить меня, значит, явится ко мне еще хотя бы один раз - тогда я и попытаюсь выяснить все, что меня интересует. В крайнем случае просто спрошу.
       Я встал и проделал все утренние процедуры. Хотел было непосредственно телепортировать мои отходы в унитаз, но сдержался. Не все сразу... Эрлик советовал быть поначалу осторожнее - и он прав.
       Так, что теперь?.. Теперь - убрать мои невольные шалости над ландшафтом. Пусть лес-водоем вновь станет лесом-водоемом. Известкование - долой. Это можно сделать?
       Одной минуты мне хватило, чтобы понять: это можно сделать минимум семью разными способами. Из них заслуживали внимания три. Первый - проделать те же операции, но с обратным знаком. Пусть известняк растворится. При этом, конечно, мертвое не станет вновь живым. Второй - снять копию с другого леса-водоема и перенести ее сюда, предварительно расчистив место. Третий, и самый радикальный, - сдвинуть время и раздвоить реальность. То есть опять-таки снять копию с леса-водоема, но не с другого, а с этого самого леса-водоема, каким он был до моего вмешательства. Я выбрал третий способ.
       И знаете - получилось! Я напутал только с временем прилива-отлива, так что морская вода из затопленного леса бурно устремилась обратно в океан, ворочая валежник и смывая плохо укоренившиеся деревья. В коряжнике застряла чудовищных размеров рыбина, может быть, та самая, что сожрала охотившегося на меня тритона-переростка. Она грузно ворочалась, била хвостом, шевелила жабрами и разевала пасть, которой могла бы позавидовать белая акула. Я перенес рыбину в океан, поправил в лесу то, что натворила уходящая вода, и громко засмеялся. Хорошо, что в тот момент там никого из наших не было...
       Сейчас же вошла Лора.
       - Веселишься?
       Сказано было буднично, но теперь-то я не догадывался, а просто видел: Лора напряжена. Отчего это, мол, Стас гогочет? Психиатрическая помощь ему не требуется ли?
       - С чего мне, интересно, веселиться? - с поддельным недовольством ответил я. - Тоска зеленая. Ну хоть сегодня-то ты меня выпустишь?
       - А это мне диагност скажет, выпущу или нет...
       Само собой, мне ничего не стоило внушить диагностическому блоку "Парацельса" какие угодно данные по моему организму, но я поступил иначе: привел биохимию организма в такую скучную норму, что самый недоверчивый эскулап не усомнился бы в моей нормальности. Никакого обмана: здоров, стандартен, годен.
       Лора, казалось, была разочарована. Уточняю: разочарована как профессионал. Как женщина она, напротив, была рада тому, что я покину изолятор и не появлюсь в поле ее зрения, может быть, несколько дней. Ну ясно - Гарсиа... Чертов Гарсиа...
       Она спала с ним этой ночью, и я увидел, как это было. Услышал хриплое дыхание, сладостные стоны и сопение орангутанга. Я видел его волосатую спину, наблюдал, как он ворочается, и обонял запах его пота. Обладание именно Лорой не имело для него никакого значения, ему просто нужна была самка. Лучше несколько, но в полевых условиях он готов был согласиться и на одну - цивилизованный все-таки орангутанг...
       Я ненавидел его люто и бешено. И Лора что-то почувствовала.
       - С тобой точно все в порядке? Только честно.
       Честно я не мог.
       - Готов горы ворочать, - ответил я и в определенном смысле не покривил душой. - С которой начать? Указывай. Разрушить город или построить дворец?
       Она принужденно засмеялась.
       - Выметайся.
       Я ответил, что с удовольствием, и вымелся. Самое глупое, что я мог сейчас сделать, это поступать нелогично. Нет, Лора подождет. И Гарсия подождет. Какую бы напасть, желательно неприятную в глазах женщины, наслать на него? Чесотку? Трещину заднего прохода? Дурной запах?
       Только не сейчас.
       Прежде всего следовало уничтожить улики. Я захотел увидеть, где хранятся все собранные экспедицией образцы незаконного известкования, и увидел, после чего тщательно дематериализовал их. Затем стер со всех носителей все записи, касающиеся природы феномена. С человеческой памятью оказалось труднее.
       Ограничение - вот что я почувствовал и вскоре понял его причину. Эрлик не дал мне полной власти над людьми. Я не мог дистанционно остановить сердце даже у Гарсиа, как бы я его ни ненавидел. Я не мог заставить человека самоубиться и, наверное, не мог еще много чего. Но подчистить память я мог.
       Я так и поступил, однако не до конца. Каждому участнику экспедиции я оставил смутные воспоминания об известковании, и каждый твердо знал, что на самом-то деле ничего этого не было, а была у него лихорадка с галлюцинациями, и была та лихорадка занесена в лагерь Веней Фейгенбоймом, мною и еще невесть кем. Вот ею и переболел весь состав экспедиции, но легко, без последствий. Большинство вообще не обращалось к Лоре, а поскольку это нарушение, за которое по головке не гладят, то большинство и не собиралось признаваться, что чувствовало недомогание и наблюдало какие-то там видения. Все это должно было объяснить нашей начальнице, почему в графике исследований приключился сбой. Сама Этель тоже полагала себе переболевшей и меньше всего была склонна распространяться о своих видениях. Все прочие - тоже.
       Я отправился получать ценные указания и узнал, что Этель дает мне лишь два дня на завершение изучение того ущелья, где я копался уже полмесяца, и для приличия возразил, даже поспорил. Куда там - два дня и ни часом больше. График, понял?
       Ай, волшебное слово! График! Боюсь, что я смотрел на свою начальницу несколько снисходительно, а Этель из тех, кто сразу замечает такие вещи. Она сдвинула брови и холодно осведомилась, известно ли мне, от кого в первую голову зависит, приму ли я участие в следующей звездной экспедиции или буду до скончания века перебирать пустую породу на Луне или Марсе. Я вытянулся во фрунт и дал ей понять, что положу живот за свою карьеру. Меня разбирал смех, но роль старательной дубины удалась мне как нельзя лучше - Этель смягчилась и даже попросила меня не рисковать попусту. Испросив разрешение приступить, я выгнал из ангара резервную "бабочку", погрузил аппаратуру и рванул в горы.
       Ах, горы, горы... Любовь с детства. Тут они были первобытно-голые, без деревца, без былинки, а все-таки я любовался резкой игрой света и тени на словно вырубленных топором склонах и утесах. С час я парил над хребтами и долинами, как ротозей-эстет, а не геолог-поисковик. Какой я теперь геолог, если стоит мне захотеть - и я увижу кору этой планеты насквозь, до мантии, а если понадобится, то и глубже? Еще одно желание - и геолокатор запишет себе в память всю доступную ему стратиграфию, да и образцы пород я могу получить дистанционно и в любом количестве. Отдельно - несколько ценных минералов не хуже тех, что красуются в музейных витринах под толстым стеклом и бдительной охраной. Не для Лоры. Для себя.
       Лора будет моей и без дорогих подарков. Она придет ко мне, потому что сама этого захочет. А Гарсиа... Нет, обойдусь без членовредительства. И в жабу превращать его не стану. Гарсиа будет страдать диареей столько времени, сколько понадобится ему, чтобы понять, что он - ничтожество. И в аксельбантах ничтожество, и нагишом не лучше.
       Долго же самовлюбленный павиан будет осознавать этот непреложный факт...
       Я даже хихикнул и повернул "бабочку" к лагерю. Что мне пресловутый график? Я больше не геолог и вообще не научник, потому что все, что происходит со мной, глубоко антинаучно. Бог не бог, демон не демон, а, скажем, божок. Или демоненок... На первое время вполне достаточно. Захочу, чтобы никому не пришло в голову задать мне вопрос, почему я околачиваюсь в лагере вместо того чтобы работать по программе, - так и будет.
       Кстати, зачем это я лечу в лагерь, как простой смертный? Сообразив, что можно сэкономить целый час, я телепортировал вместе с "бабочкой". Хлоп - и вот уже внизу "Неустрашимый" стоит, как толстый человек на коротких ногах, отбрасывая короткую тень, а немного в стороне кучно белеют купола лагеря, как выводок грибов. Когда лагерь опустеет, а корабль взлетит, они тоже полетят, только не в космос, а в сторону океана - горящие на лету, разламывающиеся на куски, распадающиеся в пепел...
       Это будет потом, и мы этого не увидим. Мы будем растекаться по ложементам и клясть себя за то, что мы материальные тела, обладающие инерцией, а не бесплотные духи. Интересно, смогу ли я свести к нулю свою инерционную массу?
       Наверное, да.
       Как я и ожидал, никто в лагере не поинтересовался, почему я вернулся так рано. Никто даже не заговорил со мной. Одна только Этель проводила меня взглядом, пытаясь, как видно, припомнить что-то, но не припомнила и перестала интересоваться мною. Я велел себе выбросить из головы ненужные мысли. Лора. Главное - Лора.
       Медотсек, где мы прежде занимались любовью, надоел мне до рвоты. В крайнем слева жилом куполе, рассчитанном на четверых, сейчас находился и смачно храпел один лишь Курода, намаявшийся после ловли своей ночной живности. Я пожалел будить его и выставлять вон - сделал лишь так, что он перестал храпеть, стал для Лоры невидимым и не вздумал проснуться в ближайший час. После чего мысленно очертил вокруг купола окружность и запретил всем, кроме Лоры, переступать эту невидимую границу. Сквозь стенки купола я видел, как Веня, вовсе даже не собиравшийся зайти, а намеревавшийся лишь пройти мимо, ни с того ни с сего остановился на полушаге, задумался и заложил крюк. Так-то. Прости, Веня, ты мне друг, но нечего тебе здесь делать.
       И появилась Лора. Почему-то я боялся, что она будет двигаться сомнамбулически, но ничего подобного: она шла легко и пружинисто, она была весела, она буквально парила и порхала, и лицо ее светилось счастьем.
       Счастьем ожидания...
       Черт побери, как просто оказалось привить ей это счастье! Волосатый Гарсиа шел лесом, а может быть, плыл лесом-водоемом, цепляясь за коряги аксельбантами, или, вернее, сидел на толчке в одном из корабельных сортиров, и Лора отмахнулась от него, как от досадного недоразумения. Лора шла ко мне, она точно знала, где меня найти. Чему удивляться: я ведь сам этого хотел.
       На мгновение меня охватил ужас в смеси с отвращением к самому себе. А в следующее мгновение Лора влетела в купол, на ходу заблокировав за собой дверь, и стало поздно размышлять о том, какой я подлец. Она молча накинулась на меня, ее руки так и мелькали, лишая одежды наши ждущие тела... и что я мог? Пусть я божок или даже дьяволенок, но я ведь мужчина! Я ничего не приказывал моим инстинктам - и, наверное, зря...
       Наше слияние было бурным и страстным. Мы не сломали койку только потому, что в кратком промежутке между пароксизмами наслаждения я велел ей не ломаться. И койка послушалась вопреки сопромату. Попробовал бы кто меня не послушаться!
       - А я, оказывается, и вправду тебя люблю, - сказала Лора, когда мы натешились. - А ты меня?
       - Ты же знаешь.
       - Я знаю, но хочу услышать. Ты меня любишь?
       - Люблю.
       Она прижалась ко мне. Ее тело было горячим, как печка, и потным, мое тоже, мне было неприятно, и навязчиво вставало перед глазами полотно Мунка "Автопортрет после акта". Наверное, в моих глазах застыло то же самое выражение: "Зачем, ну зачем мне это было надо?". И я понял: мы оба врали, Лора не любила меня. Она не любила и этого Гарсиа. Она вообще никого не любила. Слетать в одну экспедицию, в другую, в третью, поднакопить деньжат, купить домик где-нибудь в тихом пригороде, выйти замуж за спокойного состоятельного мужчину, воспитывать детей и выращивать на клумбе георгины - вот и все, о чем она мечтала и к чему упорно шла. Экспедиционно-полевые романы - это ведь так несерьезно, это ведь только потому, что физиология требует... А я, мерзавец, взял и внушил ей иллюзию любви.
       Теперь я точно знал, что это лишь иллюзия, и боялся посмотреть глубже, хотя уже подозревал, что увижу там: настоящей вечной любви вообще не бывает, есть лишь внушение и самовнушение - красивая обертка для инстинкта продолжения рода. Но приятно, этого не отнять. Парис был не дурак, выбрав любовь вместо мудрости и власти. Куда ни кинь, везде клин, что ни выбери - одни хлопоты, но эти хоть сладостные...
       - А где Гарсиа? - спросил я.
       - А! - отмахнулась Лора. - Страдает поносом. Я дала ему таблеток, пройдет.
       Ничего у него не пройдет, пока я не пожелаю. И таблетки не помогут.
       - Не ревнуй, - шепнула Лора. - Я была дура, прости меня. Прости и больше никогда не ревнуй. Я хочу быть только с тобой.
       Она искренне верила в это. Потому что я так захотел.
       - Работа ждет, - сказал я.
       - Пусть ждет, - промурлыкала Лора, блуждая ладонью по моей груди.
       - Не всякая работа может ждать. Симпсон озвереет.
       - Ладно, я пойду. - Лора чмокнула меня в губы и принялась одеваться. - Ночью придешь?
       - Приду.
       Я знал, что не приду. Через полчаса и Лора не будет желать, чтобы я пришел. Потому что я верну все на место. Можно еще приказать ей забыть, что случилось между нами, но это, пожалуй, лишнее. Она и сама постарается забыть об этом. Подумаешь, мелкий эпизод из экспедиционной жизни, не стоит он того, чтобы о нем помнить.
       Лора ушла, а я поборолся с желанием наказать себя, подлеца, то ли розгосечением, то ли зубной болью, и поборол это желание. Скотина я все-таки. Хотя... если думаю об этом, то, может, и не совсем скотина?
       Вычислять процент моего скотства я не стал. Вернул все на свои места (Курода сейчас же зашевелился и захрапел), и спустя две минуты удостоился визита Этель Симпсон.
       - Вот как? Отдыхаем?..
       - Отдыхаю, - сказал я с удовольствием, однако перевел себя в сидячее положение. - Стратиграфическая карта готова.
       - По всему Западному массиву?
       - По всему, естественно.
       - С заходом на Кривой кряж?
       - И даже на Желтый сопочник.
       - А твое ущелье?
       - Тоже готово.
       Она присела на стул.
       - Быть не может. Сознайся - схалтурил?
       - Все данные уже в базе. Прикажи проверить.
       - Ладно, не злись, - примирительно сказала Этель. - Верю. Тебе - верю. Но как ты успел?
       Врать на эту тему я был готов сколько угодно.
       - Правильно распланировал работу, только и всего. Теперь отдыхаю и жду дальнейших распоряжений.
       Распоряжения не заставили себя ждать. Взять "скакуна", переместиться в рифтовый район и провести там комплексное исследование. Браво, Стас, браво. Если ты и там управишься раньше срока, ладно, хотя бы в срок, то я смогу отметить тебя в отчете как перспективного работника...
       А я и есть перспективный. Только не в том смысле, какой имела в виду Этель. По этой причине я хотел было внушить всему личному составу экспедиции, что меня вообще здесь нет, что я умотал в автономку на несколько дней, а самому остаться в лагере невидимым для окружающих, - но раздумал. А ну как сила моя развеется то ли сама по себе, то ли велением Эрлика? Наверное, он за мною присматривает - так не решит ли, что я чересчур заигрался?
       Словом, я полетел, взяв с собой аппаратуру, провизию, спальные принадлежности и малый купол на одного. Хорошая штука "скакун" - гражданский вариант суборбитального катера. За два часа можно облететь всю планету, рикошетируя от атмосферы, как камешек от воды. Минут через сорок я был уже в рифтовом районе и выбирал место получше, а через час купол уже расправился и затвердел.
       Я был один, вообще один. При желании нетрудно было вообразить, что я единственный гуманоид на Реплике. Где "Неустрашимый" и экспедиция? Нет их. И не было. Это моя планета, и я здесь хозяин. Вокруг меня нет никого, даже насекомых. Разве что бактерии и занесенные сюда ветром споры растений, которым не суждено прорасти. Я решил не дезинфицировать почву и воздух. Что мне может сделать микроскопическая мелюзга!
       Ураган? Землетрясение? Я точно знал, что до ближайшего урагана еще без малого шесть месяцев, а до мало-мальски крупного землетрясения - более трех лет. Я мог объять взглядом атмосферу всей планеты и проникнуть взором вглубь до самого ядра. Я точно знал, как будет зарождаться и развиваться тот ураган, откуда он придет, каких дел наделает по пути и какой силы будет здесь. Я видел, где случится гипоцентр землетрясения, как сдвинутся блоки коры и к чему приведет их шевеление. Я мог показать, где раскроются новые трещины, и предсказать с точностью до миллиметра, насколько в результате катаклизма расширится рифт. И все это меня интересовало весьма мало.
       Что-то должно было случиться, и не с планетой - со мной. Я просто ждал, любуясь закатом. Становилось прохладно, и я не лез в купол, а наращивал вокруг себя слой неподвижного теплого воздуха. Мне и купол был не нужен. Что-то должно было произойти. Что - я не знал. Что-то не безмерно важное, но совершенно необходимое.
       Может быть, явится Эрлик и снимет с меня ограничения, пусть только некоторые? Я ждал Эрлика.
       Я прождал его до утра. Эрлик не явился. Зато со мной творилось странное.
       Во-первых, как ни кощунственно такое сравнение, я подумал о том, что и Христос не зря удалялся в пустыню. Что-то там было такое, что-то происходило с ним... но чем оно было вызвано? Вернее - кем?..
       И совсем не из соображений традиции я почему-то был убежден: нет, не Эрликом. Совсем не им.
       Во-вторых, то, что прежде творилось со мною во сне, здесь продолжилось наяву. Впав в странное оцепенение, я постигал мир, в котором живу. Вот Земля и Солнце, вот Реплика кружится вокруг звезды, которая ее убьет, вот другие планетные системы, известные и не известные человечеству... Перед моим внутренним взором открылся целый кусок галактического рукава с миллионами звезд, десятками миллионов планет и планетоидов, триллионами комет, гравитационными и магнитными полями, горячими и холодными облаками газа, хитросплетениями естественных субпространственных каналов, черными дырами, пульсарами и магнетарами - и о каждом, буквально каждом объекте я знал неизмеримо больше, чем узнают земляне в ближайшее тысячелетие. Я понимал связи между объектами и мог точно предсказать их будущее. Я мог точно назвать день и час, когда на Землю свалится - если ему не помешать - астероид более чем километрового поперечника, и с той же точностью я мог назвать день и час, когда похожий астероид вонзится в третью планету красного карлика в созвездии Рыси, столь слабого, что эта звездочка не значится ни в каком каталоге. Я знал, в каких звездных системах работают экспедиции вроде нашей, исследуя кислородные планеты и подготавливая вторую волну звездной экспансии человечества, обещающую быть куда удачнее первой. Как все это поместилось в моей голове - даже не спрашивайте. Знаю, но не сумею объяснить. Человеческий мозг не содержит столько нейронов, сколько надо для усвоения всей этой информации. Но... человек ли я еще?
       Меня ничуть не удивило, когда я обнаружил, что могу понимать все человеческие языки, включая несколько мертвых. Мне не составило бы никакого труда прощелкать речь по-бушменски или промяукать по-вьетнамски. Китайская грамота? Нет проблем. Язык свиста гуанчей? Пожалуйста, вот он, могу посвистеть не просто так, а с глубоким смыслом. Удивляться, и то весьма относительно, я стал, когда почувствовал, что могу понимать языки, каких никогда не бывало на Земле. В одном из них смысловое значение имело подергивание хвоста, в другом - движение окологубных щупалец говорящего и того выроста, который я условно назвал хоботом. Разговаривать на этих языках я, понятно, не мог, но запросто бы устроился работать односторонним переводчиком, хоть литературным, хоть синхронным.
       Переводчиком с никакого... Хотя ведь существуют же где-то такие языки, раз я их знаю! Это что же получается: мы во Вселенной не одни?
       Так и получается...
       Мой странный дзен прервался на рассвете. Спать совсем не хотелось, есть тоже. Коммуникатор отметил полдюжины проигнорированных мною вызовов. Этель, наверное, здорово нервничает. Услала человека в одиночку, а он пропал...
       Хлопнув себя по лбу, я врубил связь.
      
      
       Глава 6. Страшно быть богом
      
       Сквозь узкие стрельчатые окна, способные послужить бойницами на случай осады, в комнату понемногу вползал поздний осенний рассвет. Дрова в камине прогорели еще ночью, нисколько отдав тепла толстым стенам башни. От стен тянуло стылым холодом, пахло дымом, сыростью и нечистотами.
       Пахло ли страхом? За малым опытом Василий не мог сказать это наверняка, хотя видел, что недвижно сидящий на табурете человек средних лет, недавно еще черноволосый, изрядно поседел, и ясно было, что седина обрызгала его лишь в последние недели.
       То, что присыпало известью волосы, также и сгорбило человека. Еще недавно он был горд, богат, влиятелен и считал себя вольным в поступках. Мог, не стесняясь слуг, чертить на полу замка магические фигуры, вызывая демонов и духов. Мог, наняв целую ораву алхимиков, надеяться получить философский камень. Мог посадить простолюдина в подземелье и томить там до второго пришествия. Мог выписать священнику плюху. Мог содержать двести рыцарей охраны. Мог нанять целое войско отпетых головорезов и двинуться с ним на Руан выручать Жанну... И сделал это! Не его вина, что опоздал. Король не сделал ничего, а он, Жиль де Монморанси-Лаваль, барон де Рэ, маршал Франции, хотя бы попытался! Он мог не все, но очень, очень многое! Да, он мечтал о всеведении и всемогуществе. А кто не мечтает?
       Но теперь, когда проиграны мечты, проиграна сама жизнь и лишь чудом отыграна душа, ему осталось одно: молча сидеть на табурете и ждать, когда за ним придут. Он мог бы сидеть так до заката, но знал, что заката не увидит. Все последующие закаты и восходы - для других, не для него.
       - Любопытно было бы узнать, о чем он сейчас думает, - неспешно проговорил Рудра. - О чем вообще думает такой человек в утро своей казни?
       Хотелось сказать: раз интересно, так и узнай, - но Василий разумно промолчал и дождался: Рудра сам пожелал объяснить:
       - Это всего лишь изображение. Можно заглянуть в прошлое в какую угодно эпоху, но нельзя читать мысли давно умерших людей. Это даже мне не под силу. Догмат о всеведении, конечно, лестен, но придуман не мною. Мы можем видеть, слышать, даже обонять, но и только. Не очень-то я люблю такие упражнения. Поверь и прими: ничего нельзя изменить в прошлом: что прошло, то прошло навсегда. Но можно посмотреть, послушать...
       - Понюхать, - продолжил Василий, кривя нос.
       - Если не нравится, можешь отключить себе обоняние, - усмехнулся Рудра. - Неужели даже с этим не справишься?
       Действительно... Совсем отключать нюх Василий не стал, но снизил его чувствительность. А еще мысленно выругал себя и зарекся подкалывать бога. Тут же и подумал: пусть мысли приговоренного узника Рудра читать не в состоянии, если только не врет, но ведь мои-то мысли читать может!
       Интересно, читает ли?
       И стыдно, и глупо... Мелкие мыслишки... Лучше вообще об этом не думать. Впрочем, легко сказать... Кто там собирался никогда не думать о белой обезьяне?
       - Я хочу знать твое мнение: о чем он думает? - спросил Рудра.
       - О Жанне? - предположил Василий.
       Рудра поморщился.
       - Ну допустим... Очень возможно, что также и о Жанне, хотя прошло уже девять лет. Она значила для него очень много, он и некромантией занялся, ища общения с нею... Без толку, конечно. Кто умер, тот умер. Впрочем, принимаю. О Жанне. Но он не может думать только о ней. О чем еще он думает?
       Василий немного помедлил, подбирая слова.
       - Он думает о том, как могло так получиться. Чего он не предусмотрел, какие границы перешел, каких врагов упустил из виду...
       Рудра едко рассмеялся.
       - Общие слова. Такое можно сказать про любого осужденного. А еще что?
       - М-м... Наверняка ему не дает покоя мысль: обманут - не обманут? Ну, в смысле, что сначала задушат, а потом уже сожгут.
       Новый смешок.
       - А как же разрешение покаяться? Как правило, живьем сжигали только нераскаянных еретиков.
       - Ну... не знаю. - Василий растерялся. - Я же видел, как шел процесс. Такому суду разве можно доверять?
       - Ладно, принято и это. - Видно было, что Рудра недоволен. - А что еще? Чего наш Жиль де Рэ, по-твоему, не предусмотрел?
       Василий чертыхнулся про себя. Вот пристал... А на ум, как назло, лезут одни банальности.
       - Ну... многое, - нерешительно протянул он. - Например, что подставляется... Что кое-кто захочет отжать его имущество...
       - Главное. Скажи главное.
       Василий вздохнул. Надо было решаться, и неверное решение могло отправить его назад, на мост через Москву-реку. Со стертой памятью, если Рудра проявит толику милосердия. И без стирания, если не проявит.
       Приходилось импровизировать.
       - Он не предусмотрел, что окажется настолько чувствительным к боли.
       - Так-так, - поощрил Рудра. - А дальше?
       - Он воин, - продолжал Василий. - Он маршал Франции, он всю жизнь воевал. Таскал на себе доспехи, уставал в походах, как собака, питался черствым хлебом пополам с грязью, убивал, сам получал раны. На то и война. Но пытка - это другое. К ней его не приучали с детства. Одно дело получить рану в бою, когда адреналин в крови просто кипит, и совсем другое, когда тебя растянут, привяжут за руки, за ноги и начнут медленно вытягивать. Ни звона клинков, ни треска доспехов, ни воплей ярости - просто кто-то скучно и деловито крутит ворот... Тут он сломался сразу. Я думаю, он до сих пор не может понять, как могло случиться, что он оказался таким слабаком.
       Василий и сам видел, что речь вышла не ахти, но Рудра, к его удивлению, благосклонно кивнул.
       - Уже лучше. Теперь расскажи о приговоре. Ты видел процесс, слушал свидетелей. Твое мнение?
       Василий тоже подумал, что теперь уже лучше. О судебном процессе над бароном де Рэ у него уже сложилось определенное мнение.
       - Дутый процесс. От начала и до конца дутый. Адвоката нет. Судебное решение - только на основании свидетельских показаний. В том числе полученных под пыткой. Показания против подсудимого не подтверждены вещественными уликами. Множество свидетелей защиты вообще не опрошено. Это суд, спрашивается? Из сорока семи пунктов обвинения доказаны только занятия алхимией и магией да еще оскорбление действием какого-то попа...
       - То есть если бы ты имел возможность помешать исполнению приговора, ты помешал бы?
       - Конечно, помешал бы, - убежденно ответил Василий. - Несправедливый же приговор!
       Рудра покачал головой, и не понять было, то ли он смотрит на Василия с насмешкой, то ли с сожалением.
       - А как же пропавшие неизвестно куда дети?
       - Сначала надо выяснить, куда и как они пропали, и доказать вину!
       - Хорошо, - сказал Рудра. - Допустим, суд не стал утруждать себя сбором вещественных доказательств, как это и было в действительности. Но предположим, что ты точно знаешь: подсудимый убивал детей. И не просто убивал, но насиловал, в том числе мертвых и умирающих, лично резал их в жертву Сатане и Велиалу, расчленял тела и приказывал выбрасывать их в ров и выгребную яму. Предположим, ты это знаешь так, как будто сам при этом присутствовал, со стопроцентной уверенностью. Станешь ли ты с таким знанием мешать удавить и сжечь преступника?
       - Нет.
       - То есть станешь потакать неправедному правосудию? А ведь твое вмешательство, осуществленное с подобающими светошумовыми эффектами, возможно, привело бы к пересмотру всей судебной практики Средневековья, что, вероятно, спасло бы не один десяток тысяч жизней невинных людей.
       Василий промолчал. Рудра кого угодно сумел бы загнать в тупик, хоть логический, хоть этический. На выбор.
       - Что молчишь? У тебя нет ответа?
       - Нет.
       - Это хорошо, что нет, - неожиданно смягчился Рудра. - Так и быть, я скажу тебе, как я поступил. Я был там. И не вмешался. У меня не было ни одной причины вмешаться и тысяча причин не вмешиваться.
       - Де Рэ в самом деле был виновен? - тихо спросил Василий.
       - Да, но, конечно, не в массовых убийствах детей. Не только восьмисот, в которых он признался, - там не было и ста пятидесяти, которых признал суд. Была всего одна. Золотушная крестьянская девчонка. Она умерла от страха, когда слуга де Рэ пустил ей кровь из вены. Кровь невинных детей была нужна де Рэ для алхимических опытов, а девочка, я думаю, страдала врожденным пороком сердца. До того случая, да и после него с детской кровью у де Рэ не было никаких проблем: взамен на небольшое кровопускание нищий ребенок получал щедрое подаяние и совет держать язык за зубами. В общем итоге один случай, один детский трупик. Что до содомии де Рэ, то, во-первых, это делалось по взаимному согласию, во-вторых, не задаром, а в-третьих, все малолетние наложники барона остались живы. Да еще были накормлены на кухне и принесли несколько монет своим голодающим родителям. Вот как было на самом деле. По нынешним гуманным временам максимум, что ему грозило, - небольшой срок, возможно, даже условный при хорошем адвокате. Ты спросишь меня, почему я был там и не вмешался?
       - Да, - сказал Василий, - спрошу.
       - О! - Рудра покачал головой. - Кажется, я слышу в твоем голосе претензию, даже вызов. Нет? Это хорошо, что ты не мотаешь головой и не клянешься, прижав руки к сердцу, что и в мыслях не держал выразить мне недоверие. Не знаю, годишься ли ты занять мое место, но в тебе есть и достоинство, и толика ума, что уже неплохо. Иных я не держу... Однако отвечаю на вопрос. Я ничего не предпринял главным образом по двум причинам. Первая проста, вторая еще проще. С которой начать?
       - С простой.
       - Как угодно. Простая причина состояла в том, что все варианты дальнейшей жизни де Рэ были бессмысленны, как ни тасуй их. Хуже того, почти все они умножили бы количество зла в этом мире. Предположим, наш барон вышел бы на свободу полностью оправданным. Чего проще? Внушаешь ему, чтобы еще раз потребовал "божьего суда", а суду внушаешь согласиться на это со скрытым ликованием - пусть негодяй лезет голой рукой в кипяток за монетой, - сам же заставляешь воду в котелке кипеть при сорока градусах. Пара пустяков. С такой работой легко справился бы не то что бог, а какой-нибудь задрипанный маг, если бы только они существовали. Но что же потом? Барон возвращается в свой замок и продолжает еще более увлеченно заниматься тем же самым, то есть рисует магические знаки и кипятит ртуть с мышьяком, добавляя туда толченые акульи зубы, сушеных мокриц, когти черных котов, сердца пещерных саламандр и прочие ингредиенты в том же духе. При этом он чувствует себя не только оправданным, но и защищенным - опасное заблуждение для такого человека! Как у вас говорят - "не знает берегов", кажется? Пяти лет не прошло бы, как кровь невинных младенцев полилась рекой, и уже не кто-нибудь, а сам король назначил бы новый суд, и наш барон был бы осужден уже виновным настолько, что и костра бы, пожалуй, показалось мало. Согласен?
       - Можно было бы внушить ему бросить алхимию и некромантию, - не сдавался Василий. - Пусть жил бы нормально, как все люди... Может, вернулся бы на службу... Славный же был рубака, нет?
       - Внушить? - Рудра расхохотался. - Ты каждому человеку собираешься что-нибудь внушать? Их ведь немало на свете, людей, а заповеди Моисеевы уже даны им, и Христовы заповеди даны, чего же еще? Куда еще внушать? Кому? Глазастым слепцам и ушастым глухим? Молчи уж... Впрочем, если тебе неймется, можешь поиграть. Создам тебе модель, и действуй, спасай барона, наставляй его, если сумеешь, возвращайся во времени назад, пробуй разные варианты... Может, поймешь, что нельзя к каждому человеку приставить ментора свыше. Будешь пробовать?
       - Нет. - Василий помотал головой. В диспуте Рудра бил его одной левой. Как, наверное, многих до него. Неужели он еще не утратил вкус к спорам?
       - Утратил, не утратил - тебя не должно волновать, - проворчал Рудра в ответ на невысказанный вопрос. - Я на работе. Объясняю, как это делается на данном примере. Мои базовые знания, мой опыт и некоторые специальные возможности позволяют мне видеть, конечно, не все мыслимые варианты дальнейшего существования де Рэ - этих вариантов бесчисленное множество, - но хотя бы основной вектор. Этого вполне достаточно. И вектор в данном случае таков, что никакой - ни малейшей! - пользы человечеству дальнейшее существование де Рэ не принесло бы. В некоторых вариантах, как и в том, который имел место в реальности, от него осталась бы только легенда о Синей Бороде, в других вариантах - другие байки, а в третьих вариантах на пользу людям и на поживу историкам не осталось бы вообще ничего, кроме, может быть, судебных документов. Равным образом, человечеству не принесло бы пользы и существование немалого количества еретиков, замученных инквизицией, и еще многих и многих, кого человеку с начатками милосердия в душе стоило бы пожалеть, но кого не могу жалеть я. Ты хочешь спросить о Джордано Бруно? Конечно, хочешь, а также о Гипатии, Сервете, Грандье и многих других. Я видел, как Сократ пил свою чашу цикуты, и не вмешался. Почему? Отвечай, когда спрашивают!..
       Крик был страшен. Василий вздрогнул. Он-то полагал, что вопрос был риторическим и сейчас Рудра сам объяснит, что к чему и почему. Удивительно, но вздрогнул и узник, как будто почувствовав, что он не один в своей башне-тюрьме, расправил плечи и обвел каменные стены испуганным взглядом. Задрал короткую бороду - вовсе не синюю, а черную с сильной проседью - и обвел взглядом сводчатый потолок. Прислушался, немного склонив голову, ничего не услышал и вновь сгорбился, уйдя в себя.
       Нужно было решить, что ответить. Как следует разговаривать с разгневанным богом? Молить его или просто упасть ниц?
       - Потому что ты не всемогущ и не всеведущ, - глядя Рудре в глаза, сказал Василий. - Ты не можешь помочь каждому, твой объект - все человечество. Оно состоит из людей, но это не волнует тебя. Ты работаешь на макроуровне. Думаю, тебя вообще не волнуют вопросы пользы или вреда от каждого отдельного человека. И это та вторая причина, которая, по твоим словам, еще проще первой. Я не прав?
       "Сейчас он вернет меня на тот мост", - вот что, почему-то уже без страха, подумалось Василию в те несколько мгновений, когда Рудра смотрел на него бесстрастным взглядом, и глаза его были темны, как ночь, и узкое смуглое лицо напоминало отнюдь не бога, а его заклятого врага. Но прошли эти мгновения, и вдруг оказалось, что Рудра вовсе не гневается, а усмехается - то ли скорее едко, чем добродушно, то ли наоборот, сразу и не поймешь.
       - Да, это и есть вторая причина, которая еще проще, - сказал он. - Она настолько элементарна, что даже ты ее понял. Но принял ли?
       - Не уверен, - сухо ответил Василий. Помедлил и добавил: - Прости.
       Теперь он готов был поклясться: вот сейчас Рудра рассмеется, - и Рудра в самом деле рассмеялся, показав мелкие белые зубы.
       - Простить тебя? Вот еще тема! Простить можно многое, а кое-что даже нужно прощать. Но нельзя прощать все. Мысль понятна?
       - Да.
       - Еще бы. Только это не моя мысль, а твоя. Прощать - чисто человеческое свойство. Это люди говорят "бог простит". А бог ничего и никому не прощает, потому что никого не судит. Теперь понятно?
       - М-м...
       - Поймешь. Кое-что ты уже понял: богу вообще редко приходится иметь дело с отдельными людьми, на нем лежит ответственность за всю цивилизацию. Понадобится прихлопнуть самого наилучшего человека ради общего блага - бог это сделает. С угрызениями совести или без них - никого не касается, главное, чтобы на пользу делу. Понадобится спасти и даже вознести над толпой мерзавца и убийцу - бог сделает и это. Да, часто бывает так, что сберечь хорошего человека выгодно для его окружения, а значит, каким-то боком полезно и для всей цивилизации, - но при чем тут вопросы правосудия и воздаяния? Запомни: бог творит произвол. Полезный, да, но произвол. Он не судия, у него другая специальность.
       - Но ведь иногда ты вмешиваешься?.. - начал Василий и осекся. - Погоди... Или... ты вообще не вмешиваешься?
       - Вмешиваюсь, вмешиваюсь, - снова рассмеялся Рудра. - Моя должность вовсе не синекура. Это хлопотная должность. Но запомни еще раз и навсегда: я не сужу. Вот тебе один пример: жил-был на свете один тип по имени Шауль, он же Савл, отличавшийся от других фарисеев лишь несколько более пытливым умом и задатками ритора. Кандидатура показалась мне подходящей, а кроме того, ничего лучшего у меня под рукой все равно не было. Этот малый пригодился мне для одного проекта. Глас свыше и трехдневная слепота - не вмешательство ли? Оно и есть. В чистом виде вмешательство. Гм... надеюсь, ты хотя бы слышал об апостоле Павле?
       Василий открыл рот и промолчал, потрясенный.
       - Мыслишь верно, - кивнул Рудра. - Заратустра, Иисус, Мухаммед, Шакья-Муни - мои проекты. Были и другие. Это даст тебе приблизительное представление об одном из уровней, на котором мне приходится работать. Не страшно?
       - Страшно, - выдавил из себя Василий.
       - Вижу, что боишься. Не испугался бы - тут бы мы с тобой и расстались. Мне бесстрашных не надо. - Неожиданно Рудра вновь захихикал. - Вот забавно, до сих пор только одно занятие прошло у меня точно по плану. Но того кандидата я отчислил. Остальные комкают всю программу. Кто как, но комкают. Многие пытаются дерзить, вроде тебя. Вижу, ждешь, что я верну тебя туда, откуда взял... Нет, пока не верну. Иди отдохни.
       Протяжный скрип железной двери, возвестившей о том, что за осужденным пришли, вздрогнувший от скрипа узник, краткий миг темноты - и Василий обнаружил себя сидящим в своих апартаментах. И даже не на полу, а на диване.
       Хотелось водки.
      
      
       Глава 7
      
       - Одиннадцать, - со вздохом молвил Веня Фейгенбойм.
       Я знал, что он имеет в виду, но спросил, чтобы не выходить из образа:
       - Это количество волосинок на твоей макушке?
       Иногда Веня беззащитен перед подколками.
       - Где? - забеспокоился он, проворно ощупывая длинными пальцами черепной свод. - Что, плешь? Неужели опять? А?
       - Вот ты и попался, - объявил я. - Я-то думал: откуда у него такой волосяной покров? А он его наращивал у косметолога.
       - Ну, наращивал, и что дальше? - буркнул Веня и, наклонив голову, как бык, атакующий матадора, стал смотреть в зеркало. - Нет там плеши, врешь ты все...
       - Я и не говорил, что есть.
       - А что ты говорил?
       - Я просто спросил.
       - Это одно и то же. А одиннадцать - это столько суток нам еще добираться до Луны.
       - И что с того?
       - Скучно. Нет хуже занятия, чем возвращаться. Не знаешь, чем себя занять.
       - Поспи, - предложил я. - Курода, вон, спит. Так спит, что не храпит даже.
       Строго говоря, спал не один Курода. Спали Дютертр, Муханов, Зауберер, Нургаджи и вся команда метеорологов. Спал маленький, невероятно любознательный и всем надоевший луноликий Лю Фань по прозвищу Пятое Колесо. В охлажденном виде, как скоропортящиеся продукты, спали Погосян и Фиорелли. Криосон - хорошая штука, когда в ближайшей перспективе нет никаких занятий. Не спала Лора и, понятно, не спал Гарсиа. Им было чем заняться.
       Меня это уже нисколько не интересовало.
       Не спала наша Этель, сочиняя объемистый отчет по результатам экспедиции, и не спал Веня. Этот - потому что боялся криосна, хотя никому на свете нипочем в этом не признался бы. Отказался от гибернации и я, потому что ждал следующего витка своей эволюции. Обоснованно или нет - время покажет.
       Никто не глазел на обзорные экраны. Не на что там было глазеть - корабль шел в субпространственном канале. В космосе хоть звезды бывают, а здесь не было ничего, и это еще слабо сказано. Наверное, не у одного меня возникало ощущение: если Ничто - это просто нуль, то тут оно кажется вполне осязаемой величиной с отрицательным знаком.
       - Не хочу я спать, - сказал Веня и зевнул. - Может, партию в шахматы?
       - Давай.
       Мне выпало играть черными.
       - Коня или слона? - предложил Веня. Он играет на уровне мастера и при игре равными силами прежде побивал меня без особых трудов.
       - Обойдусь без подачек, - отрезал я. - Ходи.
       - Ты прости, но без форы...
       - Тебе будет неинтересно со мной играть?
       - Ну, в общем-то...
       - Да или нет?
       - Ну... да, - сознался он.
       - С форой я играть не буду. Ходи.
       Веня вздохнул. Потом удивился. Потом сделал ход. Я ответил. Веня разыграл королевский гамбит. Ну-ну.
       На девятом ходу он призадумался. Я читал все комбинации, что складывались в его голове, хотя в этом не было никакой необходимости: сейчас я играл на уровне чемпиона мира. Против таких игроков, как Веня, я мог бы сыграть сеанс на ста досках вслепую.
       - А у тебя сегодня лучше получается, - признал Веня после четырнадцатого хода. На двадцать втором он нахмурился, запустил пальцы в шевелюру, взлохматил ее и оставил пальцы там.
       Я двинул вперед пешку, жертвуя и ее, и коня.
       - Сто, - сказал Веня, подумав минуту. - Ровно сотня.
       - Чего сотня?
       - Сотня медведей в лесу сдохла. Ты хоть понял, какой ход ты сейчас сделал? На три восклицательных знака.
       - Почему только на три? - обиделся я.
       - Так ты понял или нет?
       - Тебе мат через пять ходов, - сказал я.
       - Где мат?! Почему?
       - Ты играй, играй...
       От волнения он сделал глупый ход, получив в итоге мат не на пятом ходу, а на четвертом. Что, понятно, уже не имело никакого значения.
       - Реванш, а? - предложил он.
       - Валяй. Проигравший расставляет.
       Веня выбрал защиту Алехина - наверное, исключительно для того,чтобы сбить меня с толку. Нужно быть Алехиным, чтобы выигрывать черными с такой защитой. Ну, держись, Веня...
       Задолго до эндшпиля он понял, что надо сдаваться, но сделал еще семь никому не нужных ходов, прежде чем признал поражение. Признав - загрустил. Он такой. А я мельком подумал о том, что надо бы зевнуть ему ферзя в следующий раз, чтобы не расстраивался. Некоторые люди склонны придавать излишнее значение всякой ерунде вроде шахматной партии.
      
      
      
      
      
      
      
       Глава 8
      
       В круглой гостиной завис между полом и потолком средних лет мужчина. Нет, пожалуй, скорее даже пожилой, чем средних лет. Просто хорошо выглядящий. Щеки и подбородок мужчины были покрыты короткой седоватой бородкой, на носу сидели очки в небогатой оправе.
       - Борис Ефимович, - представился он, не прерывая левитации, спустя мгновение после того, как Василий понял, что перед ним висит именно Борис Ефимович. Надо же, еще один соотечественник... - А вы?
       Несомненно, он уже знал, кто перед ним, но предпочитал держать некоторую дистанцию и панибратства среди кандидатов в боги не одобрял.
       - Василий, - ответствовал Василий. - Вы новенький?
       Сейчас же он понял, что не прав. Никакой это был не новенький. Как бы не оскорбился...
       - Это вы новенький, - возразил мужчина, по виду ничуть не обидевшись. - А я старенький. Предвижу вопрос: зачем тогда забавляюсь? Угадал? А я не забавляюсь. Я экспериментирую.
       - Над кем?
       - Над собой. Над ситуацией. Даже над Рудрой, если уж на то пошло. Почему бы нет?
       - И в чем же суть эксперимента?
       - Ну, сэр!.. Это сложно объяснить. Кроме того, если я расскажу о сути эксперимента, то нарушу этим его чистоту. Так что - извините.
       - Лучше бы вы зрение себе исправили, - не без толики яда в голосе отозвался Василий. - Неужели трудно?
       - Досточтимый сэр! - Борис Ефимович вздохнул. - Нет ничего легче. Но приличествует ли нам в нашем положении стремиться к простому и тонуть в обыденности?
       Василий озадаченно почесал в затылке и сразу понял: этот естественный жест был воспринят собеседником как свидетельство простоты душевной организации кандидата. Что теперь ни делай, Борис Ефимович будет ставить себя не просто выше, а много выше.
       Сейчас и этот скажет, чтобы я не распаковывал вещи, подумал Василий - и ошибся. По-видимому, Борис Ефимович сразу осознал, что Василий ему не конкурент, а коли так, то зачем тратить на него слова?
       Впрочем, не факт... Возможно, он, полагая себя хитрее прочих, решил не подвергать новичка психологическому давлению с первых же шагов, а почему решил так, а не иначе - черт его знает.
       И пусть себе.
       Василий не утерпел - щелкнул для пущего эффекта пальцами, и левитирующий Борис Ефимович оказался внутри стеклянной сферы. Туда же Василий поместил пучки водорослей, термометр и воздушный насос, как в аквариуме. Не успел лишь решить, наливать ли воду.
       Борис Ефимович уничтожил все это без щелчков и каких бы то ни было других шевелений деталями организма. Просто взглядом.
       - Не надо мне мешать, - сказал он строго.
       Ладно... Василий плюхнулся в кресло и принялся рассматривать свои ногти. Сегодня он намеревался познакомиться с возможно большим числом кандидатов. Вероятнее всего, сидеть предстояло долго.
       Не было Хорхе, отчего Василий чувствовал себя неуверенно. Курчавый панамец представлялся сейчас чем-то вроде спасательного круга. Похоже, он имел склонность брать шефство над теми, кто на данную минуту слабее его. Видимо, покровительство грело его душу. Но приходилось ли ему жалеть об этом впоследствии?
       Да наверняка. В общем-то неудобное качество, если принять, что Рудра оставит только одного преемника. Помогать конкурентам - плохая идея. Но... может, именно за это качество Хорхе до сих пор и не отчислен?
       Василий подстриг взглядом ногти, полюбовался на них и на всякий случай отполировал. Не понравилось. Убрал полировку. Зевнул.
       Никто ни шел, ни Хорхе, ни прочие кандидаты. Сейчас Василий обрадовался бы и Валентину. Обязательно расспросил бы его, что можно делать в компании писателя, если нельзя ходить с ним в разведку. Не исключено, что услышал бы: водки выпить. Каков вопрос, таков ответ.
       Тем временем Борис Ефимович отпочковал от себя свою копию, причем в точности тех же размеров. Копия зависла рядышком и поправила очки. Копия и оригинал подмигнули друг другу. Наверное, Борис Ефимович мысленно приказал что-то второму Борису Ефимовичу, поскольку копия взяла под несуществующий козырек, огляделась и беззвучно растаяла. Странно, что не сказала "Есть, сэр!".
       Копия исчезла, а оригинал, повисев еще немного, расплылся было медузой, затем собрался в шар и вновь принял человеческий облик, все это между полом и потолком. Зачем он это делал, оставалось неизвестным. Может, это вроде физзарядки, решил Василий.
       А кто, собственно, сказал, что богам не нужна физзарядка? Ну, если не богам, так кандидатам...
       - Есть ли бог? - вдруг выпалил Василий.
       Борис Ефимович прервал свои странные занятия и обратил на него внимание.
       - Рудра, - ответил он с недоумением в голосе.
       - Рудра не настоящий бог, - возразил Василий. - Рудра, если я правильно понял, ответственный за Землю и человечество. То есть получается, что он не более чем представитель значительно более высокоразвитой цивилизации, которой зачем-то понадобилось поддерживать во Вселенной хоть какой-то порядок... Я понимаю, что все его штучки, вероятно, не более чем продукт очень продвинутых, но вполне рационально объяснимых технологий. Но я говорю о другом боге.
       - О каком? О боге христиан, мусульман, иудеев, зороастрийцев, сикхов? - немедленно возразил Борис Ефимович. - Об ответвлениях и сектах я уж и не говорю. Куда ни повернись - везде свой бог, и у всех он, разумеется, единственно правильный... Впрочем, я, кажется, вас понял. Вы хотите вот прямо сейчас, сразу, получить полный и окончательный ответ, которого не знаете ни вы, ни я, ни, подозреваю, сам наш хозяин, укрывшийся под псевдонимом Рудра? Вы хотите иметь исчерпывающую информацию о том, что в принципе не имеет доказательств и что приходится принимать - или не принимать - на веру? Да вы оригинал!
       Его глаза за стеклами очков смеялись. Обидно не было. Пожалуй, Борис Ефимович годился на то, чтобы иногда поболтать с ним на отвлеченные темы. И Василий спросил:
       - Вы случайно не философ?
       - Боже упаси. В той жизни я занимался наукой.
       - А философия - не наука?
       - Даже не лженаука. В лучшем случае - инструмент. Я не инструментальщик. Вы же не станете требовать от плотника, чтобы он самолично отковал себе топор?
       Василий засмеялся. Он хотел было спросить, какой именно наукой занимался "в той жизни" Борис Ефимович, но тут стена справа вспучилась. На ней обозначился шевелящийся барельеф, через мгновение превратившийся в горельеф, а еще спустя мгновение в комнату вломилась статуя. К изумлению Василия, она была сработана из красного киприча. Отчетливо виделись цементные швы, кривящиеся, но не крошащиеся при движении истукана. Сделав несколько шагов по направлению к Василию, статуя с грохотом рассыпалась. Василий вздрогнул.
       - Глупые шуточки, - строго заметил Борис Ефимович и на всякий случай опустился на пол.
       Из груды кирпичных обломков вырос безносый человек. Последний осколок кирпича подпрыгнул в воздух и, метко попав человеку в лицо, прирос к нему и стал носом. Этим носом человек немедленно шмыгнул. Был он невысок, редковолос, изжелта-бледен и передвигался так, будто все его суставы по-прежнему сковывал цементный раствор. "Больной", - решил Василий.
       - Опять... - послышался слева страдающий голос Хорхе. Василий и не заметил, как панамец возник в гостиной и занял место в кресле справа от него.
       - Не опять, а снова, - сиплым голосом возразил вновь прибывший. Вместо того чтобы занять место в свободном кресле, он лег на ковер, подложив под голову желтую руку в узлах вен. - Мое присутствие угнетает тебя, Джордж?
       - Мое имя - Хорхе, - сказал панамец.
       - Не имеет значения, Жора, не имеет значения...
       - Убирайся!
       - Куда это я уберусь? Да и зачем? Тут у вас хорошее общество, впрочем, не мешало бы ему быть получше. Вот я и решил улучшить его качественно - собой. Не возражаете?
       - Возражаем, - сказал Хорхе.
       - А ты не говори о себе во множественном числе. Другие, вон, не возражают. Это новенький, да? Молчи, молчи, сам знаю. Русский, москвич, зовут Василием. А я дядя Миша из Тамбова. Мигель. Михаэль. Майкл.
       - Ты такой же Майкл, как я Жора, - зло процедил панамец.
       - А я что говорю? - обрадовался лежащий. - Слышь, Базиль, он не понимает. Метит в преемники Рудры, ядрен корень, а сам не может даже вообразить себя гражданином Вселенной. Кандидатик! Ну не дурак ли этот Рудра? Кого набрал!
       По скулам Хорхе катались желваки. Но он сдержался. А Василий мысленно содрогнулся, вообразив себе явление разгневанного Рудры со всеми вытекающими из дерзости дяди Миши последствиями. Но ничего не произошло.
       Как видно, Рудра не страдал обидчивостью богов-олимпийцев и реагировать на "дурака" посчитал ниже своего достоинства.
       - Зачем, интересно, Рудре бомж? - раздумчиво проговорил Борис Ефимович.
       - Ну-ну, валяй, - поощрил его дядя Миша. - Выдвини еще одну гипотезу, коли делать нечего. А я так скажу: кто слишком умный, тот все равно что дурак. Проще надо быть, ядрен корень, и видеть то, что перед глазами. Кто жизнью обучен по самое не могу? У кого не грех поучиться даже Рудре? У тебя, что ли, с твоими спектроскопами?
       - Это самая простая гипотеза, но не обязательно верная...
       - Это почему же?
       - Следует из наблюдений, - охотно пояснил Борис Ефимович. - Ведь я еще не отчислен - следовательно, не безнадежен.
       - Может, Рудра потому тебя и держит, что ты у него заместо клоуна?
       - А может, не я, а кто-то другой, здесь присутствующий?
       Хорхе подмигнул Василию.
       - Привыкай. Еще и не то увидишь. Пауки мы в банке. Драться только не решаемся, потому что Рудры боимся, а так - вцепились бы друг в друга, и шерсть клочьями.
       Василий пожал плечами. Между Борисом Ефимовичем и дядей Мишей разгоралась перепалка, заметно, что очень далеко не первая. Хорхе махнул рукой: не слушай, мол, не стоит оно того.
       - Что-то русских много, - сказал Василий, просто чтобы что-то сказать. - Считая меня, уже четверо.
       - Случайность, наверное, - пожал плечами Хорхе. - Состав текучий. То одних больше, то других...
       - А сколько нас всего?
       - Ну... уж это ты должен сам знать... Знаешь ведь?
       Секунду назад Василий мог бы поклясться, что не знает. Теперь знал: четырнадцать человек в мужской группе и пять в женской. Итого девятнадцать.
       Возможно, другой обрадовался бы шансам: пять с лишним процентов вероятности стать избранным - это далеко не ноль, но радоваться тут было нечему. Во-первых, некто Ирвин, согласно общему мнению, лидировал по очкам и признавался наиболее вероятным кандидатом в преемники Рудры, а во-вторых, даже сам Рудра вряд ли мог дать гарантию того, что преемником будет избран один из девятнадцати. Да и кто помешает ему разогнать их и набрать хоть сотню, хоть тысячу новых кандидатов? Кто платит, тот и заказывает музыку, а кто силен, тот и прав. Несправедливо? Ну, иди поищи справедливости...
       И главное, не завопит ли о несправедливости тот, кто окажется избранником?
       Еще вчера Василий презрительно фыркнул бы, услыхав столь несуразный вопрос. Теперь он пришел в голову сам и не давал покоя.
       Хорхе, конечно, все понял.
       - Вижу, Рудра тебя просветил немного. Так?
       - Так, - признал Василий.
       - Можешь не рассказывать, если не хочешь. Твое дело. Долго в себя приходил?
       - Не очень... Водки выпил...
       - Помогло?
       - Если бы помогло, не стал бы протрезвляться. Еще бы добавил...
       - Что, казнь какая-нибудь? Рудра это любит. Кому покажет копчение Григория Талицкого, кому ведьм из Салема...
       - Не казнь. Только суд. Инквизиционный.
       - Тебе повезло, - серьезно сказал Хорхе. - То ли Рудра тебя просто жалеет, то ли ты ему чем-то понравился. Мне он показывал аутодафе в Мадриде. Я потом тоже напился, только не водкой, а кальвадосом. Думал, сердце порвется на мелкие тряпочки, пока смотрел на это... и слушал.
       Василий вздохнул. Невесело усмехнулся:
       - Но ведь выдержал?
       - Как видишь. - Теперь вздохнул Хорхе. - Как вспомнил, что Лопе де Вега был добровольным слугой инквизиции, так и легче стало. Поглядел на рожи зрителей - стошнило меня, зато еще немного полегчало. Тогдашние люди выдерживали, а мы что, из другого теста? Да мы те же самые, разве что в космос летаем и унитаз изобрели! Уж если обезьяна приспособилась быть человеком, она к чему угодно приспособится, это дело привычки.
      
      
      
      
      
      
      
      
      

  • Оставить комментарий
  • © Copyright Громов Александр Николаевич
  • Обновлено: 22/03/2021. 203k. Статистика.
  • Фрагмент: Фантастика
  •  Ваша оценка:

    Связаться с программистом сайта.