Грог Александр
Время Своих Войн

Lib.ru/Фантастика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
  • Комментарии: 16, последний от 19/08/2012.
  • © Copyright Грог Александр (a-grog@mail.ru)
  • Обновлено: 17/02/2009. 1268k. Статистика.
  • Роман: Альт.история
  • Оценка: 6.19*32  Ваша оценка:
  • Аннотация:


  •    Внимание! Данная работа содержит ненормативную лексику, может оскорбить чувства педерастов и категорически не совпасть с политическим или религиозным воззрением части читателей.
       Автор оставляет за собой право не соглашаться с высказываниями, действиями и мыслями своих героев.
       Текстовая редакция по состоянию на ноябрь 2007
      
       -------------------------------------------------
      
      
       "В собственном эхе слышит уже он грусть и пустыню и дико внемлет ему. Не так ли резвые други бурной и вольной юности, поодиночке, один за другим теряются по свету и оставляют, наконец, одного старинного брата их? Скучно оставленному! И тяжело и грустно становится сердцу, и нечем помочь ему..."
       (Николай Васильевич Гоголь - "Тарас Бульба")
      
       "Что случилось, уже случилось, и случится еще когда-нибудь..."
       (зулусское)
      
       "В те годы, будто пало затмение, навалилась безграничная усталость на Россию, словно в очередной раз отвернул от нее Господь лик свой..."
       (от неизвестного пророчества)
      
      
       Александр Грог
      
       "Время СВОИХ ВОЙН"
       (все аватары пера Ивана Зорина)
      
       ПРОЛОГ
       (полтора года до часа "Ч")
      
       Как мало иной раз надо, чтобы перекроить карту мира, отправить в места "дикой охоты" людей достойных, а еще больше случайных. И все из-за того, что решето, которое просеивает людей и события, один раз то ли сбилось с ритма, то ли прохудилось по краю, и тот, кому по должности положено быть всеведающим, от скуки ли, а скорее от тоски по настоящему, от того ли, что ячейки решета век за веком становятся все мельче - соразмерно тому, как мельчает людская порода и вырождаются народы - решил не предугадывать ничего и дать полную волю течь событиям во все стороны разом...
      
       - Вот это я понимаю - были времена! Собрал полк, взял город на шпагу - три дня твой - гуляй, и никакой трибунал ни пикни, если помяли кого-то не того. А не взял город, просто отстоял под ним, то можно и контрибуцию срубить. Теми же девами, например, взять.
       Это "Третий" речь заводит, Миша-Беспредел путает рассказы о средневековье со сказками о кощеях.
       Все обошлось бы шутками, а "Шестой" (Лешка-Замполит) сварганил бы залихватский тост, но кто-то говорит:
       - Жаль, что сегодня невозможно!
       И произнесено:
       - Как два пальца!
       Слово сказано "Пятым", а к тому, что говорит "Пятый", носящий прозвище "Извилина", следует относиться со всем вниманием. Сергей-Извилина зряшными необдуманными словами не бросается.
       - И не какой-то отдельный городишко - столицу, страну!
       И умолкает, не собираясь ничего объяснять. Значит, взвешено, как на аптекарских весах, значит, так и есть, все взаправду - не отмахнешься. И только "Третий" по взятому разгону хочет еще что-то сказать, может, и сказал бы, если бы не поперхнулся. Все притихают.
       - То есть, хочешь сказать, в современном мире можно силами полка выставить на цыпочки какое-нибудь европейское государство, и никто не пикнет?
       - Да, - подтверждает "Пятый": - Примерно так. Скорее столицу - что, в общем-то, для некоторых государств приравнивается к сдачи страны в целом, - уточняет он. - Только не полком, а силами до полувзвода войсковой разведки. Захватить город и удерживать под собственным контролем в течении двух-трех суток. В старом понятии - взять на шпагу, со всеми из этого вытекающими.
       - До десятка бойцов целый город?
       - Семь, - еще раз уточняет Извилина. - Или восемь. Примерно миллионный, более крупный вытянуть уже сложно. (В голосе его слышится сожаление) - Но наша группа потянет.
       Извилина едва ли умеет шутить, да никогда и не пытается - все это знают, но сейчас засомневаются, все-таки жизнь ломает человека, мало ли что произошло за последний год...
       - Да... - задумчиво соглашает и как бы подыгрывает "Первый" - Георгий-Командир, за которым всегда последнее слово: - Всемером тяжеловато. Вот если бы десять или дюжина.
       Все расслабляются, даже улыбаются. Все-таки еще никто не воспринимает сказанное настолько всерьез, чтобы озаботиться.
       Если бы Извилина улыбнулся со всеми, к этому и не возвратились бы, но он, вдруг опять:
       - Увеличение состава усложнит задачу и уменьшит шансы. Парадоксальность конкретной войсковой операции.
       - Войсковая операция? - переспрашивает "Первый", которому положено все знать.
       - Большей частью можно пройти в личной форме, с нашивками.
       Надо знать о чем собственно говорит Сергей-Извилина, на какие струны нажимает. Каждый держит у себя форму периода Державы, но шансов когда-то ее надеть остается все меньше и меньше.
       "Седьмой" отодвигает стопку. Разговор начинался серьезный - не под вино.
       Номер "Третий" - детина редких размеров с сожалением смотрит на стол...
      
       Можно ли представить себе что-то более несерьезное, чем восемь голых мужиков в бане, которые под водочку планируют - ввосьмером! - поставить раком какое-то европейское государство? Причем, всерьез настроены, без дураков. Иной бы отмахнулся, другой усмехнулся, и только редкий бесшабашный, которых, нет-нет, но еще рождает русская земля, задумался - а почему бы нет? И попросился бы в соучастники...
      
       ---------------------------------
      
      
       Глава ПЕРВАЯ
      
       "БАНЯ" - пара "ЛЕВОЙ РУКИ": Седьмой и Шестой
      
       СЕДЬМОЙ - "Петька-Казак"
      
       Петров Юрий Александрович, воинская специальность до 1990 - войсковой разведчик, пластун в составе спецгруппы охотников за "Першингами", в 1978-79 - проходил практическое обучение в Юго-Восточной Азии (Вьетнам, Камбоджа) Командировки в Афганистан. Был задействован в составе группы в спецоперациях на территории Пакистана (гриф секретности не снят). В 1990 был уволен за действия несовместимые с ... сидел, бежал, несколько лет находился на нелегальном положении. С помощью бывшего командира спецгруппы легализировался по новым документам, и после официального роспуска группы, проходит ежегодную переподготовку в ее составе частным порядком. Последние десять лет работал по контрактам в Африке. Мастер ножа. Личный счет неизвестен.
       По прозвищам разных лет:
       "Петрович", "Петька", "Казак", "Черный Банщик" (в местах заключения), "Африка", "Шапка" (производное от "шапка-невидимка" - за умение маскироваться и скрытно приближаться к объектам), и другим разовым (около 20 - по числу операций)
      
      
       АВАТАРА (портрет псимодульный - основан на базе новейших исследований ДНК):
      
       ...Для одних мир распахнут, как окно, для других он - замочная скважина. Для Петьки "Козырька", карманника и щипача, мир с колыбели приоткрылся на два пальца, и в эту узкую щель сыпались, как горох, тусклые будни. Осенью в ней отражался двор, задыхавшийся под шапкой серого, клочковатого неба, а зимой, мертвецами из могил, вставали сугробы.
       Петька был мельче мелкого, к тому же последыш, про таких говорят, что родился в довесок. Его братья казались старше своих лет, а родители младше своих болезней. При этом и те, и другие бросали свой возраст в общую копилку, и семья становилась древней, как разросшийся за околицей дуб. На всех у них была одна крыша, одна печь и один смех. Поэтому, если кто-то смеялся, остальные плакали.
       А плакать было отчего. Дыры они видели у себя, а деньги у других, и, точно слепцы на веревке, беспрестанно дергали друг друга, ощущая свою жизнь, как вставные зубы. Прежде чем париться в бане, они должны были наломать дров, а по нужде шастать в ночь, как филины...
       Петька оказался смышленым, и рано понял, что живот у одного сводит от смеха, а у другого от голода. От постоянных дум о куске хлеба голова делалась, как вата. "А, правда, что людей на свете, как листьев в лесу?" - спрашивал он, ложась на желудок, чтобы заглушить его звон. "Да, сегодня четверг", - шипели ему. Не все ли равно о чем говорить, когда на уме одно...
       Годы просверлили в Петькином мире черный ход, но через него пришли только сидевшие на шестах куры, да крикливый петух, которого зарезали за то, что пел раньше срока. Стуча крыльями, он бегал без головы, а его кровь потом долго мерещилась в блестках на бульоне. Раз Петьку водили к знахарке, она катала яйцо, заговаривая грыжу, и гадала по руке: "Не доверяй мужчине с женскими бедрами и женщине, с глазами как ночь..." Вернувшись домой, Петька никак не мог уснуть, ворочался с бока на бок, всматриваясь в ночь с глазами женщины, и видел в ее темных размывах женские бедра...
       А потом он подрос, став выше табуретки, на которой сидел, и шире улыбки, за которой прятал слезы. Однажды ему надели картуз, всучили вместо портфеля плетеную корзину, и утопили в перешедший по наследству сюртук. Из школы Петька вынес, что "обедать" это существительное несовместимое с глаголом, а "время" местоимение, потому что у каждого оно свое. На уроках математики он постиг также, что мир проще таблицы умножения, и что "деньги" это числительное, он считал их в чужих карманах, а галок на плетне - по пальцам...
       Восемь дней в неделю Петька ерзал на стуле, ловил ворон, и его драли, как сидорову козу...
       У его учителя лицо было таким узким, что с него постоянно сваливались очки, и казалось, он может хлопать себя ушами по щекам. Он носил низкую челку, за которой прятался, как за дверью, и не ходил в лес, опасаясь наступить на ежа. Опускаясь на стул, он прежде шарил по нему руками, отыскивая кнопки и проверяя спинку. Когда Петька подложил ему очки, которые выкрал с носа, учитель побледнел, решив, что хрустнул позвоночник, а потом расстегнул верхнюю пуговицу, чтобы выпустить пар.
       "Кто эта паршивая овца?.. - наткнувшись на молчание, как на штыки, заревел он. - Кто эта ложка дегтя?..."
       Петьку будто окунули в погреб, со дна которого небо казалось с овчинку. В дверь уже просунулась лошадиная морда воспитателя, от которого за версту несло чесноком и розгами. На войне он потерял ногу, и в спину его дразнили "культей". Он жил бобылем, потихоньку спивался, и, вымещая обиду на паркете, стучал в коридоре протезом...
       "Кто напакостил? - в последний раз спросил учитель. - Повинную голову и меч не сечет..." Он вел грамматику и Закон Божий, и любил поговорки не меньше чужого раскаянья. Но все молчали. Даже инвалид усмехнулся, ведь на признание ловят, как на блесну. И вдруг на ее пустой свет клюнул Иегудиил, с которым Петька сидел за партой. Они были одногодки, но Иегудиил успел вытянуться, как осока, и погрустнеть, как река. Он был, как плакучая ива, про таких говорят: однажды не смог понять, что проснулся, и с тех пор живет во сне. "Дурак..." - дернул его за штаны Петька. Учитель завернул лицо в ладонь, как в носовой платок, сквозь который змеилась улыбка. "А ты, почему не донес?" - близоруко щурясь, скомкал он Петькино ухо. - Я из вас сделаю граждан..."
       Их заперли в сарай, длинной не больше семи локтей, в котором мир представлялся таинственным, как темнота, которую носят в кармане. Они вышли оттуда, спотыкаясь о собственную тень, и долго стояли под яблоней, подбирая падалицу и наподдавая огрызки босыми ногами...
       И стали свободными, как стрелка в сломавшихся часах...
       Поначалу Петька еще выдергивал перо из шипевшего гуся, садился в поле и под стрекот кузнечиков представлял, как его будут пороть. Но когда это случилось, все пошло своим чередом: мыши по-прежнему проедали дырки в карманах, а жизнь текла, ветерком по ржи...
       И все вставало на места: хромой воспитатель, сосчитав однажды глотками бутылку водки, разбил ее о плетень и вскрыл себе вены, родители не пережили своих болезней, братья разбрелись куда попало, а Петька стал промышлять на ярмарках и нахальничать в кабаках. Заломив картуз, он ходил по базару, затыкая за пояс мужиков, и лез бабам под фартук. Для вида он бойко торговался, вытаскивая гроши, которые те берегли, как зубы. Случалось, ему фартило, и деньги, как мыши, сновали тогда по его карманам. Он спускал их тут же, не успев распробовать вкуса, просыпаясь в постелях женщин, имен которых не знал. Накануне он представлялся им купцом, клял их убогую жизнь и обещал, что утром увезет за тридевять земель. Женщины всплескивали руками, прикрыв рот ладошкой, ахали а, когда он засыпал, плакали...
       В Бога Петька не верил. "Устроилось как-то само..." - думал он, глядя на бегущие по небу облака и шумевший под ними лес. И жил, как зверек, в этом лесу...
       Бывало, он засыпал богачом, а просыпался нищим. Но, засыпая нищим, всегда видел себя богачом. "Да у меня сам квартальный брал под козырек", - бахвалился он во сне и слышал, как кто-то невидимый рассыпался тогда смехом: "эх, козырек, козырек..."
       В городе Петька ходил в синематограф, смотреть комика, который уже давно преставился и, беседуя с Богом, продолжал кривляться на экране. "Чудно..." - думал Петька, и опять вспоминал, что время у каждого свое. Теперь он думал руками, а ел головой. И все чаще видел во сне мужчину с женскими бедрами и женщину с глазами, как ночь...
       А потом пришел суд, плети и каторга с одним на всех сроком, одной ложкой и одними слезами. Петька вышел оттуда седым, как расческа набитая перхотью, и принялся за старое...
       В отличие от Петьки, овладевшего единственным ремеслом, Иегудиил стал мастером на все руки. В драной, пыльной рясе он ходил по деревне, совмещая должности звонаря, пономаря и богомаза. В народе Иегудиил считался малость не в себе. "Слово, как стрела, - бывало, учил он, сидя на бревне и чертя веткой пыль, - тетива забывает о нем, и оно свистит пока не застрянет, как крючок в рыбе, или не потонет, как месяц в туче. Слова, как птицы, рождаются в гнездах, живут в полете, а умирают в силках..." Он изощрялся в метафорах, подбирая сравнения в деревенской пыли, а заканчивал всегда одинаково: "Слово, как лист, гниет на земле и сохнет на ветке, а живо, пока летит..." Он мог распинаться часами, но слушал его только бредущие с пастбища козы, да деревенский дурачок с тонкими, как нитка, губами...
       Навещал он и учителя, тот постарел и лежал теперь, разбитый параличом, шевеля глазами, как собака... "События тусклы, как лампада, - говорил ему Иегудиил, - это люди возвышают их до символа. И тогда их слава, как тень с заходом солнца, оборачивает землю, зажимая ее, точно ребенок, в свой маленький, но цепкий кулак..."
       Пробовал философствовать и Петька. Раз, на голой, как палка, дороге, когда этап отдыхал после дневного перехода, он встретил бродягу, сновавшего между деревнями за милостыней. Повесив на клюку котомку, нищий опустился рядом с Петькой. Он поделился с ним хлебными крошками, а Петька солью, которая была их крупнее. Еду жевали вместе с мыслями. "Вот галка летит, попробуй, приземли ее... - чесал до плеши затылок Петька. - Мир сам по себе, а человек сам..." В ответ бродяга кинул свою палку и перешиб птице крыло. С тех пор Петька понял, что его речи скликают неудачи, а счастье убегает от них, как от бубенцов прокаженного...
       Встречались они всего раз. Стояла осень, ржавчина крыла деревья, но в погожие дни солнце еще съедало тени. Петька, куражась, привез из города гармониста, который знал все песни "наперечет", и, запуская глаза в стакан, третий день горланил на завалинке. "Эй, святоша..." - обнимая бутылку, окрикнул он проходившего за оградой Иегудиила и, хлопнув калиткой, полез целоваться. Ему хотелось рассказать, что в Сибири, далекой и холодной, как луна, слез не хватает, как денег, и там, если кто-то плачет, то остальные смеются, хотелось пожаловаться на судьбу, горькую, как водка, и, быть может, найти утешение в прошлом, когда они стояли под яблоней, рвали дичку и видели перед собой длинную-предлинную дорогу...
       Но вместо этого подковырнул: "Значит, ждешь воздаяния..." В церковь Петька давно не ходил, а из Закона Божьего усвоил только, что в пятницу нельзя смеяться, чтобы в воскресенье не плакать, и что Иоанна Предтечу зарезали, как петуха, кукарекавшего раньше рассвета. Но над Страшным Судом смеялся: чай, не хуже Сибири. В глубине он был уверен, что мир встречает, как сиротский дом, ведет через дом казенный, а провожает богадельней...
       Не получив отпора, Петька озлобился. "Уж лучше синица в руке..." - подняв бутылку к бровям, икнул он.
       "С синицей в руке не поймать журавля в небе..."
       А потом, старой телегой, загромыхала гражданская война, и в деревню пришли враги. Они так долго воевали, что уже и сами не знали "красные" они или "белые", посерев от пыли трущихся об их шинели дорог. Вначале они расстреливали и рубили, а потом, жалея патроны и, затупив сабли, стали отводить на лесопилку и давить досками. Их начальник, с усами, как крылья летучей мыши, и взглядом, как клинок, выбрал для постоя самый худой, покосившийся дом и судил, перевернув бочку, словно говоря: "Не ждите от меня доброты, все вокруг и так валится..." В молодости он был актером, и одно время его имя гремело, пока не затерялось эхом в горах, оставив на его душе разочарование и безмерную усталость. С тех пор, забыв настоящее, он носил свое театральное имя, и пачкал его кровью, как мясник фартук. Пафнутий Филат был младше своих подчиненных, но по утрам у него хрустели суставы, а от сырости ломило кости...
       И он был привязан к своему времени, как стрелка в часах...
       Чистили всех, и всех под одну гребенку. На допросе Петька косился на колени с повернутым в его сторону револьвером. Играя желваками, Филат поднял предохранитель. "Бывает, и палка выстрелит", - мелко перекрестился Петька. Пламя над свечой заплеталось в косичку, по углам плясали тени, и казалось, что в их паутине развалился черт. Перевернув пистолет курком вверх, Филат почесал рукояткой подбородок. "А когда ты коней в эскадроне воровал, не боялся?" Земля ушла из-под Петькиных ног, защищаясь, он вскинул руки. "Врешь, - пригладил слюной брови Филат, - ты их еще, как цыган, надувал через камыш..." В сенях кособочилось зеркало, и, мелькнув в нем, Петька вдруг заметил своей смерти глаза, как ночь...
       А потом вернулось детство, его заперли в тот же сарай, сквозь бревна которого мир представлялся таинственным и жутким. Он вытянул руку, и она утонула в темноте. А вместе с ней стал проваливаться и Петька. В углу ворочалась тишина, которую он не слышал, ему хотелось закричать от ужаса, покрывшись гусиной кожей, он часто задышал, и слюна сквозь щербатые зубы стала липнуть к стене...
       А на утро пришел черед Иегудиила. Филат горбился над умывальником, фыркая как кот. "Так это ты называл мои прокламации мертвечиной?" Иегудиил растерялся: "Буквы, как телега, что положить, то и несут..." Он прятался за слова, но жить ему оставалось пол абзаца...
       Привели свидетелей, и Филат поднял на них глаза с красной паутиной. "Он, он, - запричитал юродивый, окончательно съевший свои губы, и вытянул мизинец, - говорил: слово живо, пока летит..." Филат побагровел и, смывая пятна, плеснул воды, которая вернулась в раковину красной. "Эх, Расея... - зажмурился он. - На твою долю выпало столько боли, что рай должен стать русскоязычным..."
       "И ад тоже..." - хмыкнул кто-то внутри.
       И его глаза сверкнули безумием. Он резко взмахнул пятерней и схватил скакавшего по воздуху комара. "Чем звенит?" - зажав в кулаке, поднес его к уху Иегудиила. Тот смутился. "Кровью... - отвернувшись к окну, прошептал Филат. - Жизнь не знает иной отгадки, а смерть молчит..."
       И сделал жест, которым отправлял в райские сады...
       Иегудиил хотел сказать проповедь, но выдавил из себя лишь: "Мы пришли из света и уйдем в свет, а на земле нас испытывают в любви..." Филат вздохнул. "Твои слова, как бараний тулуп, - греют, но мешают рукам... Как же тогда убивать?" Он пристально посмотрел на Иегудиила. "А помиловать не могу... У вечности нет щек - ни правой, ни левой..."
       Покатую крышу долбил дождь. Слушая его дробь, они молчали об одном и том же, и, как и всем людям перед смертью, им казалось, что они не повзрослели...
       Петька дрожал, как осиновый лист, и эту дрожь принес на лесопилку. Вокруг грудились деревенские, радовавшиеся, что еще поживут, что их срок оплатили чужие смерти, и от этого их глаза делались, как у кроликов, а лица - страшнее их самих. Петька проклинал белый свет, который встретил его, как сироту, а провожал, как бродягу. "Вот и все, - думал он, и перед ним промелькнула вся его жизнь, которая, уткнувшись в дощатый забор, остановилась у ворот лесопилки. "Из пустоты в пустоту..." - кричал ветер; "из немоты в немоту", - стучал дождь; а из ночи глядели мутные глаза Филата...
       И Петьке передалось их безразличие, его больше не колотил озноб. "Каждый привязан к своему времени, - смирился он, - а мое - вышло..." Пахло опилками, и он равнодушно смотрел на валившиеся крестом доски, которые все прибывали и прибывали...
       "Ошибаешься, - донесся сквозь шум голос Иегудиила, - скоро мы опять будем собирать яблоки, только в них не будет косточек..." Случается, и сломанные часы показывают правильное время, бывает, и устами заблудших глаголет истина, а за одну мысль прощается семь смертных грехов. Петька уже покрылся занозами, как дикобраз... "А вдруг, - корчась от боли, подумал он, - вдруг он прав..."
       И тут, у стены смерти, его мир распахнулся, как окно...
      

    * * *

      
       - Каждый из нас уже жил на этом свете, - втолковывает свою мысль Лешка-Замполит разбитному малому, что играется длинным тонким ножом, пропуская его между пальцев. - И был ты в какой-то из жизней своих не гвардии разведчик, не диверсант, и уж не гроза африканского буша и других теплых мест, а вор-щипач. По сути, делам и мыслям - мелкий карманник, неведающий какого он рода и не желающий знать, что от семени его будет.
       - А в рыло? - спрашивает Петька-Казак.
       И все, кто присутствует, понимают - что даст. Обязательно, если только его напарник не расфасует мысль таким "панталоном", что не стыдно будет и на себя примерить.
       Двадцать лет достаточный срок, чтобы притерлось и то, что не притирается, чтобы разучиться обижаться всерьез на сказанное. Слово - шелуха, дело - все. Первые дни выговаривались за весь год. Работа предполагала высокую культуру молчания, и только здесь - среди своих - можно было высказаться обо всем, заодно приглядываясь друг к другу - кто как изменился. В иной год пяти минут достаточно понять, что прежний, а случалось, замечали тени. Не расспрашивали - захочет сам все скажет. А не расскажет, так ему с тем и жить. Но все реже кто-то светился свежим шрамом на теле и душе - грубом свидетельстве, что где-то "облажался".
       Если "истина в вине", сколько же правды содержится в водке? Языки развязывались. Лишь раз в год позволяли себе такое - "выпустить пар". Слишком многое держали в себе, теперь требовалось "стравить" излишки, иначе (как частенько говорит "Шестой") только одно - мочить уродов направо и налево! Не хмелели, больше делали вид. Сказать в подпитии разрешалось многое; это трезвому - только свои трезвые, выверенные мысли, да чуждые неуклюжие словеса... Сейчас слово шло легко. Пили только один день, когда встречались. Поминали тех, кто достоин и... говорили всякое. Это после, даже не завтра предстояло тяжелое - входить в форму. Недели две измота, прежде чем почувствуешь, что "сыгрались", что тело обгоняет мысль. Потом столько же на закрепление и отработку всякого тактического "новья".
       Чем крупнее подразделение, тем сложнее с ним, труднее удержать в общей "теме", направить точно, заразить "идеей". Еще и текучка... Именно от нее потери, от несыгранности все - тел, душ, характеров, мыслей. Уж на что, казалось, небольшая группа в семь человек, но и ту приходится дробить на три части - звенья. Боевой костяк - тройка и две пары "дозорных" - как бы руки - левая и правая. В самих звеньях притерты до того, что с полумысли друг дружку понимают, потому в большей степени приходилось отрабатывать взаимодействие двоек и центра, чтобы были как один организм.
       Работать вместе - отдыхать врассыпную. Работать врассыпную, "отдыхать" вместе. Стол накрыли в пределе, что прирублен к бане.
       Баню стопили рано, еще не обедали. Когда парились и мылись, никогда не пили спиртного, ни пива себе не позволяли, ни лишнего куска - утяжелит, не в удовольствие. Баня тогда правильная, когда тело потом само несет по тропинке к избе, к столу, где ждет рюмка водки, когда ноги земли не ощущают, не давит в них, и, кажется, оттолкнешься чуть сильнее - сразу не опустишься, на свою тропинку, не попадешь, оттянет ветерком в ласковую холодящую зелень.
       Хорошо после бани - настоящей русской бани "по-черному" - минут двадцать вздремнуть, положив веник под голову, пока хозяйка возится, наводит последнюю красоту на стол. Еще хорошо посидеть на скамье под окнами - душевно помолчать. Все умные и неумные разговоры уже за столом.
       Хорошо, когда баня топится едва ли не с утра, нет перед ней тяжкой работы и срочных дел - можно подойти ко всему обстоятельно, как должно. Как водилось испокон веков...
       Однако по заведенной собственной традиции стол накрыт не в избе, а прямо в бане - ее широком пределе, и нет хозяйки - одни мужики...
       Бане уже пятнадцать, но повидала всякого, в том числе и того, о чем следовало бы стыдливо умолчать. Внимательный прохожий... (редкость для здешних мест - чтобы прохожий, да еще и внимательный) определил бы, что баню недавно перекладывали, белели два венца - новые подрубы, и грядками висел на стенах еще не подрезанный свежий мох. Еще заметил бы место, где она стояла раньше - густо заросшее крапивой, со старой обвалившейся закоптевшей каменкой. Подойдя ближе, можно было понять, почему хозяин, крепкую, и, в общем-то надежную баню, решил переложить - отнести с этого места. Тяжелая, непривычно крупная для этих мест баня, стала утопать. Два венца вошли в черную жирную землю, а камни, наверняка стоящие под углами, даже и не угадывались. Нижние венцы набрали сырости, но, как ни странно, лишь то бревно, что ближе к каменке, чуток обтрухлявело по боку. Хозяин обкопал старые венцы, зачем-то натащил жердей - не берись, затеял в этом месте соорудить теплицу. Не слишком умно, - решил бы человек, чей корень от земли, - тут с одной крапивой война будет бесконечной - любит крапива потревоженные человеком места...
       Теперь баня стоит, хотя и ближе к воде, почти вплотную, но надежно, как бы "плавает". Нижний несущий венец покоится на плотно поставленных друг к другу автомобильных покрышках, числом не менее полусотни, каждая с вырезанным нутром и засыпанным внутрь песком. Второй крылец с "запуском" и крышей козырьком, плавно, без щелей, переходит в крепкие кладки, покоящиеся на вбитых в дно реки струганных столбах - получается так, что, как бы, зависает над водой. В эту сторону врублена внушительная широкая дверь, в проеме можно запросто разойтись вдвоем и затаскивать в предел лодку. Сразу же отсюда еще одна дверина, уже в саму баню, где едва ли не треть занимает новая каменка. Плоские валуны, стоящие торчком на песочной присыпке определяют жерло.
       Роскошная баня. У иных и дом не многим крупнее. Щедрая каменка. Всю баню определяет удивительная щедрость; тут и веники, о которых следовало бы остановиться особо, и окно... действительно, настоящее окно, а не привычное "смотрило" чуть побольше верхнего душника - располагается оно, правда, в самом низу, от уровня колен, зато выглядывает прямо в реку, улавливает солнечные блики от воды, позволяя поиграть им внутри, на стене. Потолок уже изрядно закопчен, но сажа еще не висит лохмотьями, и стены относительно чисты. По жердине связанные пучки трав - для запаха.
       Парятся все разом. Едва ли не пятеро могут поместиться на пологе - широченной байдачной доске, протянутой вдоль всей стены, и еще трое, на пологе-лежанке от угла. Просторно, хватило место и на тяжелую длинную скамью - того же струганного байдака. Хозяин, по просьбе, поддает порциями из ковша на горбатую каменку - холм раскаленных булыжников, грамотно поддает - не в одно место, а расплескивая по всей ее ширине. Сразу бьет, поднимался кверху березовый дух (вода настаивается на свежих вениках), потом облаком опускается, прихватывает по-настоящему - густой нестерпимой волной, жирным тяжелым слоем жара сверху, от которого хочется сесть на корточки и дышать в миску с ключевой водой.
       Все в возрасте, но поджарые, без жировых наслоений на боках, тех, что у большинства современных мужчин, перескочивших 40-50 летний рубеж, принимают такие формы, что носят название "слоновьи уши".
       Один, лежа на самой верхней полке, где нормальный человек и двух минут подобной пытки не выдержит (а всякого европейца придется на руках выносить), задрав ногу к потолку, лупит по ней сразу с двух веников...
       Думается, ни одна баня со времен Отечественной не видела столько шрамов и отметин разом. Самые крепкие знания не книжные, они расписаны, располосованы по собственной шкуре. Некоторые, возможно, не были шрамами в полном их понимании - могли возникнуть от нарыва, от укуса какого-то зловредного насекомого или змеи, удара мелкого осколка, что пробил кожу, но не вошел глубоко, был выдернут самостоятельно, а след, от невнимания к нему, еще долгое время сочился... Отметины, похожие на ожоги, отсвечивали своей тонкой блестящей гладкой кожей. Сложно определить - где что, и осколки иной раз оставляют удивительные рисунки. А вот у того, что ухает вениками по ноге, шрамы расположились четко по кругу, будто проверили на нем испанский пытошный сапог - след, могущий озадачить кого угодно... и только очень редкий специалист определит, что нога побывала в бамбуковом капкане - изощренном изобретении кхмерских умельцев-партизан.
       Просто знание - шелуха; слово прилепится на время и отпадет, если только жесткостью его не вбивать, не найдется такой учитель, пройдет срок - забудется, затеряется среди множества. Знание, подкрепленное конкретными примерами, удержится дольше, но самые крепкие - это вживленные под кожу, в кровь, те, что отметинами по душе, либо по шкуре...
       Огнестрельные, осколочные, а только у одного Петьки-Казака ножевые. Но сколько! Мелких не сосчитать. Располосованы руки - большей частью досталось предплечьям, внешней их части, будто специально подставлял под тычки и полосования. Досталось и иным местам. Не глубокие, словно работали дети... Сам сухой, жилистый, загар какой-то неправильный - красный, не такой, как обычно липнет на тело слой за слоем, превращая его в мореный дуб, а нездешний, причем не всего и прихватило - в основном руки до плеч и лицо, словно не одну смену отстоял у топки, бросая в ее жерло лопату за лопатой.
       А в пределе стол, а за дощатой стеной теплый день - до вечера далеко. И вот Петька-Казак, погруженный в себя, сосредоточенный, балансируя на мизинце тонкий кхмерский нож - "раздвойку", слушает словоблудия Лешки-Замполита - своего напарника времен Державы и времен сегодняшних - лихолетья, когда каждый рвет свой кусок...
       - Ну-ну...
       Петька-Казак, хотя не смотрит волком и выглядит даже слишком спокойным, но с него вечно не знаешь - в какой-такой момент взорвется. В свои сорок (с изрядным довеском) кажется подростком: юркий, непоседливый, а сейчас подозрительно невозмутимый - жди беды, вот что-то выкинет... Все время умудряется "выкинуть". И когда с вьетнамской спецгруппой, не от границ, а высадившись в заливе, осуществляли бросок через горные джунгли Камбоджи по вотчинам красных кхмеров к Пномпеню, и когда топтался по контрактам в Африке - пол континента исходил из любопытства - по самым злачным подписывался, да и сейчас, вернувшийся с очередного... не берись, опять что-то было. Не расскажет, так слухи сами дойдут - за ним обыкновенно шлейф тянется, только никак самого нагнать не может.
       - На бесптичье и жопа - соловей! - резюмирует Казак.
       Не рискует Лешка-Замполит, хоть и напарник, но все-таки... комкает свою мысль, юлит (всем заметно) и сразу же примирительно спрашивает:
       - И как там?
       (Это он про Африку)
       Петька немножко думает.
       - Либо страшно скучно, либо страшно весело.
       - Значит, как обычно...
      
       Африка... Африка... А что, Африка? Тут и коню понятно, в Африке и без войны люди мрут, как мухи. В ближайшей высшей ревизии много недостач будет обнаружено по России, а там совсем оптовые замеры пойдут.
       Разговаривают не "по-городски", не на телевизионном омертвевшем наречии последних лет, въедавшемся в людей вроде язвы, а на природном - русском. Проскальзывают тональности Севера, певучесть Поволжья, и псковско-белорусский диалект, который еще сохранился в тех местах, где так и не привился обычай пялиться в мерцающий выхолащиватель речи и смысла. Потому, когда находились в Москве или других крупных городах, казалось им, что окружающие выговаривают слова, значения которых не вполне понимают, оттого еще более пустыми казались и заботы их. Ясно, что от телевизора все - не знают там ни русской речи, ни обычаев. Дикторы, начиная передачи, уже и не здоровались, что уж совсем не по-людски, штопали пустоту речей своих чужими краткомодными словами, стараясь придать им значительность, пряча средь них лжу.
       Конечно же, сами не "заговариваются" до полной "диалектики" (как подшучивает Замполит), не услышишь: "чапельник на загнетке", как в северной части области, или "шостаке" - как зовут "загнетку" южные псковские, а суть разъясняют понятливо: "подай-ка мне ту горбатую херовину, называемую ухватом, я ею чугунок выдвину". Говорят так, чтобы самих себя понимать. Но музыка речи, свойственная месту, уже помаленьку проскальзывает, лезет в щели средь мертвых слов. Инстинктивно подстраиваются под речи Седого - хозяина, что давно уже шкурой и душой прикипел к этим местам...
       Зная за собой множество имен-прозвищ, помнят - за что каждое, к чему, к какому случаю. И это тоже обычай - давать и менять "имена" к случаю, к истории...
       Когда спорят, и жестко, вовсе на "вы" переходят. Что-то типа: "Вы, блин, ясно солнышко Михайлыч, сейчас полную херьню сморозили..." Если разговор выпадал за некие условные рамки, опять обращались к друг другу исключительно уважительно: Иваныч, Семеныч, Борисыч... Неважно что в этом случае склонялось - имя или фамилия. Звался ли Романычем Федя-Молчун (по собственной фамилии - Романов), а Михайлычем Миша-Беспредел по имени...
       Любопытно, но как раз в этих местах когда-то (вроде бы совсем недавно) существовал обычай давать фамилии по имени отца. Какой бы не была прямой семейная линия, а фамилии в ней чередовались. Если отца звали Иван, то сын получал фамилию - Иванов, хотя отцовская была Алексеев, по имени деда Алексея. Должно быть, шло от приверженности к тем древним обычаям, в которых закладывалась ответственность отца за сына, а сына за отца. А, может, из-за простого удобства. К вопросу: "Чей он?", шел моментальный ответ: "Гришка Алексеев - Алексея Кузина сынок!" Далеко не помнили. Мало кто мог назвать имя прадеда или еще дальше. Только в случае, если был тот личностью легендарной, но тогда он и принадлежал уже не отдельной семье, а всему роду, а то и краю, был предметом гордости. Были здесь друг дружке, если копнуть, дальняя родня или крестные побратимы. Из живых, только к самым уважаемым людям добавлялось второе отчество, а если следующее поколение это уважение закрепляло, не становилось сорным, то становилось и фамилией, которая сохранялась долго - как наследственная награда...
       Уже выпили первую рюмку - "завстречную", Вспомнили молодость, когда в суровую метель их сводное подразделение, потеряв связь и дальше действуя по тактической схеме: "А не пошло ли оно все на хер!", в поисках места согрева (тела и души), совершило марш-бросок по замерзшим болотам, и дальше (то каким-то большаком, которого так и не смогли обнаружить на карте, то оседлав "условно попутные" молоковозки - черт знает куда перли!) ближе к утру вышли-таки к окраинам какого-то городка, где самым наглым образом (под ту же "мать") - это замерзать, что ли? - заняли все городские котельные. И как-то так странно получилось, совпало редкостное, что этим, не зная собственной тактической задачи, решили чью-то стратегическую. Если бы только не нюансы... С одной стороны "синие" бесповоротно выиграли, а с другой стороны - сделали это без штаба и старших офицеров.
       Вспомнили "потную страну", когда Георгий, чтобы пристрелить одного надоедливого гада, по песчаной косе (а фактически - зыбуну) заполз на прибитый плавающий островок, а тут стали сыпать минами, и его с этим островком отнесло вниз по реке едва ли не в тьмутаракань - за две границы, так на тот момент совпало, что это началась военная операция "того берега", и всем стало не до чего остального. Как, когда он спустя неделю вышел, удивлялись, потому что давно "похоронили" и даже поделили его немудреные вещички. Впрочем, тогда хоронили не его одного...
       А потом дали слово "Седьмому" - так было заведено - ему начинать...
       - Я, между прочим, в этом сезоне без денег, - заявляет Казак: - Все кто там с нами был - тоже. Работодатель - полный банкрот! По последнему разу расплатился девственницами. По десять штук на брата...
       Рты поразевали.
       - Без балды?
       - Привез? Хотя бы пару, между прочим, должен был доставить - законные двадцать процентов в общий котел, так договаривались. Тут Седого надо женить, окреп уже, пошли бы у них дети интересные - в полосочку, как тельник, - острит Леха.
       И дальше, придя в себя, говорят разом, засыпают вопросами.
       - Довез хоть?
       - Не попортил?
       - Точно девственницы? Сам проверил?
       - Все всё сказали? - хладнокровно интересуется Казак: - Вот сюда смотрите, - берет одежду, ищет, щупает, надрывает, стряхивая на стол неровные стекляшки.
       - Один камешек - человек, хоть и баба.
       - Странно... - произносит Извилина в общей тишине: - Там жизнь полушки не стоит, а расплатились... это то, что я думаю?
       Берет один, проводит по бутылке - сдувает, пробует пальцем, улыбнувшись, принимается что-то выцарапывать.
       - За такой камешек в тех местах тыщу душ положат, не поперхнуться, а ты у нас оказывается бизнесмен, - упрекает Седой.
       - Так девственницы же! - восклицает Петька, удивляясь недопониманию. - Это в любых местах редкость, а тут еще и личный сертификат на каждую от монарха - мол, подтверждаю своей монаршей волей - девственница! Даже там такой диплом три поколения будет на стене висеть - гордость породы. Новые кланы именно так создаются - на гордости за предков, на материальном тому подтверждении.
       - Пакору заплатили за вторжение в Иудею женами, - говорит Извилина задумчиво.
       - Много?
       - 500 штук.
       - Ого! Вот были же времена. А Петьке всего десять? Обмельчали мы, обмельчали...
       - О, дева-Мария, - закатывает глаза "Второй" - Сашка по прозвищу "Снайпер".
       - Погодь-ка, погодь... - привстает Леха и еще раз пересчитывает: - Камушков-то восемь?
       - Вот я и говорю - законы знаю. Двадцать процентов, как было, доставил живьем и в относительной целости. Там деревенька в верховьях - ночевал - печь хорошая, сильно им понравилась, слезать не хотят.
       - Это не у Пилагеи ли? - уточняет хозяин бани - едва ли полный старик, поскольку внимательный взгляд тут же отметит вовсе не стариковскую точность движений, а небрежный заметит то, что на виду, что подсовывается в качестве ложного, оправдывающего прозвище - "Седой". Действительно, совершенно седой - как лунь, без единого темного волоса.
       - Угу...
       - Тогда уже не на печи, а на грядках. Она баба ушлая, любого дачника припашет, а эти, уж на любой, даже самый привередливый взгляд, достаточно загорели.
       - Пусть! - отмахивается Петька. - Утомили!
       "Третий", которому выпало сидеть промеж беседующих, глядит во все глаза - встревоженным сычом водит направо и налево, да и остальные на какое-то время немеют, только слушают, как Петька-Казак с Лёней-Седым между собой рассуждают.
       - Ты это всерьез? - спрашивает кто-то.
       - Что?
       - Привез негритосок?
       - Драться умеют? - прорезается, вдруг, голос "Четвертого" - Феди-Молчуна.
       - Федя, не заговаривайся!
       - Ну, привез... - недоуменно отвечает Казак: - А как надо было? Уговаривались же - двадцать процентов с каждого. Привез. Без балды. Протрезвеете - сдам, а там уж сами решайте - куда их?
       Кто-то настолько захмелел, что сразу говорит - "куда", только не уточняет - кому.
       А вопрос, надо сказать, образовывается интересный.
       - Удивил! - только и выдавливает из себя "Первый".
       Играют в "Удиви" - всегда так делали, как собирались - традиция. Каждый рассказывает что-то свое, из того, что узнал - "вынес", либо случилось за год. Петька-Казак начал первым, и теперь сомневаются, что кому-то удастся перебить собственным - попробуй такое переплюнуть!
       Выпивают за прецедент, сойдясь на том, что работодатель-то у Петьки-Казака оказывается не настолько банкрот, и что, пожалуй, если не будет других забот, стоит к нему прогуляться - поправить его и свои дела.
       - У него после сезона дождей столпотворение начнется - затопчут! - говорит Извилина. - Качество пострадает.
       - Кстати, о качестве... - роняет Лешка-Замполит, и... говорит все, что думает о качестве.
       Выпивают за качество.
       - Седой, что на это скажешь? Ты в возрасте, можно сказать - почти дед, скажи что-нибудь из глубины вековой мудрости.
       Седой морщит лоб, жует губами.
       - Мой дед говорил - бери бабу непочатую.
       Разом хмыкают, соглашаясь.
       - Человечий язык хоть знают?
       - Недостаточно, чтобы понять, что рабства не существует, - убежденно говорит Петька.
       - У Пилагеи в этом укрепятся, - уверяет Седой. - Решат, что сдали их в аренду на плантацию. Как добирался?
       - Нормально. Паспорта алжирские сварганили. До Прибалтики сошло, там прицепились, ушел в отрыв, несколько шумновато получилось, да и приметные. Машину взял на блошке за двести баксов, в полста километрах от границы бросил, а дальше большей частью бегом. Благо, что в ночь - да и мазать их ваксой не надо. Бегают они, скажу, как косули, не потеют. Не по-нашему бегают.
       - В ночь, значит, переходил? - спрашивает Извилина.
       - Перебегал. Ходят они хорошо, местность чувствуют, есть какие ужимки перенять.
       - Повезло. Прибалтам НАТО тепловизоры поставило, понатыкали на всех вышках. Заснули они там, что ли?
       - Быстро бежали, - сознается Казак. - Нахалкой. А прибалты бегать не любят, объевропеились как-то разом - там в европах пешком ходить не принято, хоть дваста метров, но обязательно на машине. Угробит их эта жизнь, совсем осоловеют.
       - Нам ли их жалеть...
       За прибалтов решают не пить.
       - Винюсь, схроном пришлось воспользоваться на западной линии, истрепались, одел их в военное, - предупреждает Петька-Казак
       - Не наследили?
       - Прибрался.
       - Потом укажешь - который. Тебе и восстанавливать. Закладки на подходах те же самые?
       - Угу.
       - Смотри, это тебя напрямую касается... Чтобы комплект был!
       Казак кивает.
       Дело серьезное, касается цепочки промежуточных схронов, что подготовлены на расстоянии ночных переходов друг от друга. Последний десяток лет этому уделяли самое пристальное внимание, много потрачено времени и сил созданию опорных баз и промежуточных схронов в лесных массивах вдоль западных границ с Прибалтикой и Белоруссией...
       - Еще скажу - все равно докладывать. Ревизию надо делать. Я там сперва в другой схрон сунулся, так порушен. Медведь схрон попортил - зимовал, берлогу устроил, теперь топчется по сектору - там старый повал, частью прогнил, малины много наросло - жрет, не уходит. Явно намеривается в том же схроне зимовать. Восстанавливать будем? И с медведем как? Устатусквосить беспредельщика?
       - Пусть как есть. Потом всем покажешь на карте - оставим как пищевой ресурс.
       - Кстати, о пище... Тут недалеко, и тоже в малинняге, змей немерено, - подмаргивает здоровяку, что сидит рядом.
       - Во! - у "Третьего" загораются глаза. - Удачно!
       - Змею поймать, да на пару ее... - любовно говорит Петька-Казак.
       - Придурки! - объявляет Седой. - Ну, прямо дети какие-то! Жратвы вам мало? Картохи хочется? Так молодую копай, чистить не надо. Рыбы - сколько хочешь, барана - в любой момент, еще весной договорился - нескольких откармливают.
       - Барана - это хорошо! - говорит "Третий", привстает во весь свой внушительный рост, тянется к потолочной балке - снять с гирлянды вяленого леща "с дымком", которых очень любит. - А этих не трогал? Остались там еще?
       - Хоть жопой ешь! - обнадеживает Петька-Казак про "змеиное царство".
       Во время разговора Извилина камушком Петьки-Казака успевает покрыть часть бутылки вязью... Откладывает, чтобы взять другой, тоже неровный, но с отколом потоньше.
       Лешка-Замполит тоже протягивает руку, но берет неловко - роняет, камешек падает на пол и сваливается в щель меж широких струганных досок, что свободно лежат на слегах.
       - Да шут с ним, потом достанем!
       А Седой, подумав, сгребает со стола остальные и ссыпал туда же - в щель.
       - А то и эти затеряем! - поясняет он.
       Только Извилина не отдает. Увлеченно, отстранясь от всего, покрывает бутылку то ли узором, то ли арабскими письменами.
       - Нравится? Бери! - заявляет Казак. - Берите - какой кому нравится! Как раз - восемь! Сейчас доску подымем.
       - Нет, - говорит Седой, хозяин бани. - Завтра! На трезвые глаза. И, если не передумаешь, сменяюсь на одну из тех негритянок, что ты привез - только на выбор. Согласны?
       - А хоть обоих забирай, ты у нас мужик хозяйственный, пристроишь.
       - Как зовешь их? - спрашивает Седой у Казака.
       - Одну Уголек, вторую - Сажа.
       - Логично, - одобряет Извилина, не отрываясь от своего занятия. - Седой, может, обеих?
       - Одну возьму, - неуверенно отвечает Седой. - На пригляд.
       - Брать надо на приплод, да двух сразу, какая приплоднее, ту и оставлять, - заявляет Леха - большой знаток.
       - Логично! - повторяет Извилина. - Случается, православному одной хватает - если приплодная. А если нет? Как проверишь? Двух бери в проверку! Ставь на полный контроль.
       - Иной седой стоит кудрявчика!
       - Седой, только ты осторожнее - если мужик по натуре своей мул, то дочка у него запросто мулаткой может родиться, - хихикает Леха.
       Седой озабочен.
       - Оформить бы тогда отношения... Как мыслишь?
       - Как подарок африканского народа братскому народу Псковской губернии. Научим их щи варить.
       - Документ какой-нибудь надо, - настаивает Седой.
       - Как же без документу? - простодушно удивляется Извилина, пряча искринки в глазах: - Сделаем... Сколько девкам лет? Петрович?
       - Кто их разберет, - отмахивается Казак. - Они и сами не знают. Там вызревают рано, и жизни у них короткие.
       - Малолетки?
       - Да не знаю я! Жарко там, все быстро портится.
       - Что ж, все равно писать - двадцать, даже, если по двенадцать. Кто их темненьких сверять будет без образца? Подпись монарха скопировать, и в брачное свидетельство влепить, как бы там же на месте и оформленное - пусть попробует кто-нибудь опровергнуть! В сельсовете две бутылки выставим - печать будет местная и справка-перевод. Дашь мне все писульки, что есть, я потом на хорошем ксероксе... И бумагу организую ненашенскую, какую-нибудь рисовую с разводами. На каком языке писать? Петрович, ты где куролесил, там что за диалект?
       Петька-Казак как-то быстро хмелеет, и все не может угомониться:
       - Там такая ксива, такой сертификат приложен, такой, такие печати понавешаны, и все с личной подписью монарха ихнего - мол своей личной волей велю считать, что девственница! А значит, так оно и есть, а кто сомневается - враг меня и государства, со всеми из него вытекающими! В любой семье, если такую взять - почет уважение всей семье, и диплом будет висеть на стене до третьего поколения, пока не стырят...
      
       --------
      
       ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):
      
       (06.06.2007)
       На специальном заседании Конгресса США, посвященном 40-летию Шестидневной войны, конгрессмены единогласно проголосовали за признание Иерусалима официальной столицей Израиля и призвали президента США Джорджа Буша перенести в Иерусалим американское посольство. Кроме того, конгрессмены обратились к мировому сообществу с требованием признать Иерусалим официальной столицей Израиля. На сей раз законодательная власть предложила исполнительной взаимовыгодный обмен: Белый дом перемещает посольство в Иерусалим, а Капитолий взамен за это одобряет новый бюджет на содержание Госдепартамента США, превышающий 4 миллиарда долларов.
       Считается, что "Израиль - единственная независимая страна, столицу которой не признает никто в мире". Это не совсем верно, поскольку на сегодняшний день Иерусалим признают столицей два иностранных государства - Коста-Рика и Сальвадор. Все прочие по-прежнему считают столицей Тель-Авив и только там размещают свои дипломатические представительства.
      
       (конец вводных)
      
       --------
      
       Петька-Казак - пластун от бога, умеющий так прятаться, что, пока не наступишь, и не обнаружишь, в засадах лежать тяготится. - Лучше проникнуться, чем дожидаться, - говорит он, путая слова. Деятельный, неугомонный, страшный во хмелю и "навзводе" - не остановишь, не уймешь, если вошла какая-то бредовая мысль в голову. Мастер ножа. Лучший пластун группы и... седьмой - "последний". Звеньевой той руки, которая рискует больше всего, что подставляется первой. Иной раз генерал в Африке, но вечным старлей в России - самый младший по званию среди присутствующих. Но специальные части всегда отличала несоразмерность, и козырять званием считалось дурным тоном. Случалось, что командиром разведроты ВДВ (на капитанской должности) был лейтенант и оставался лейтенантом за свою отпетость весьма долго, кроя все рекорды, шагая по ступеням лишь по выслуге лет и грехами своими скатываясь назад. Сейчас, когда больше никто из них не состоял на "государевой службе", все как бы остановилось, заморозилось - все выслуги - исчезли они, обрезали все связи. Пусть существовали, не считались - "пропавшими без вести", но как бы ходили в "покойниках". Каждый "ушел" по-разному... Собственным отсутствием множа слухи средь "своих", бывших своих, принадлежа тому племени, про которое во все века было принято уважительно говорить: "старая школа", да и возраст уже соответствовал... Вона - в пол башки седины у каждого! А хозяин - так сивый полностью...
       Драчливый не зажиреет.
       Казак - лис. Такой, что где бы не прошел, там три года куры нестись не будут.
       Казак - тот еще доныра. Иногда со "Вторым" состязаются - "кто дольше", "кто дальше". Оба становятся как близнецы - отчаянные, упорные. Седой ругается - велит страховать, если что - откачивать. Пока не пришлось, но бывало на грани...
       - Никто не может быть бессмертен, даже у бессмертного какая-то сущность должна каждый раз умирать, иначе он не живой. То, что живешь, понимаешь только когда умираешь. Каждый раз, раз за разом!
       Петька-Казак немножко псих, иногда на него накатывает, и он говорит страшные, но правдивые вещи. Словно действительно имеет чувство умирать с каждым убитым, не упуская случая подучиться. Известно, что всегда оставляет пленнику шанс. Нож и шанс. Нож настоящий, шанс призрачный.
       - А бог?
       - И бога нет, пока мы есть.
       Хмурятся.
       - Ты это брось, - суровится "Второй". - Бог есть! Бог, он всегда есть - хоть Аллах он там или Кришна. Он - во что верят, а исчезает с верой - вот тогда и уходит, чтобы вернуться в последний час.
       - Бога нет! - упрямится Петька-Казак.
       - Бог есть всегда - как бы он не назывался. Везде!
       - Тогда бог на кончике моего ножа!
       Петька-Казак подбрасывает нож и ловит на средний палец - острое как жало лезвие протыкает кожу, - течет по пальцу, по тыльной стороне кисти, потом к локтю и капает на доски пола, а Петька все удерживает нож, балансирует - веселится.
       - А сейчас его там зажало, и он захлебывается моей кровью! - заявляет нагло. - Оспоришь? Или дать ему захлебнуться? Думай! Либо есть, и сейчас там, как вездесущий, либо его нет, и тогда переживать нечего?
       - Бог есть и в твоей мозговой дотации не нуждается! - говорит "Первый", по обычаю ставя точку в разговоре.
       И Петька притихает, по-детски сует палец в рот. Кто-то бросает на капли крови старый веник...
       Но "Первый" еще говорит, будто забивает поверх два гвоздя - один в один.
       - Мы только за счет веры держимся. Уйдет от нас вера - последнее уйдет. Не в бога верим, и не в половину его лукавую, во что-то покрепче. В то, что до нас было и после нас останется...
       - Кому молится Бог, когда ему самому худо? - задумчиво спрашивает Извилина.
       - Этого не знаю, но догадываюсь - о чем просит.
       - И о чем же?
       - Оставьте миру лазейку!
      
       Кто знает, может, некая Сущность или малая часть от Его наблюдала за ними, и позволила себе улыбнуться - веселили "Его Величество Неясность" все эти разговоры, и множество других, происходящих в разных концах света. Как всякие ухищрения людей в стремлении избежать того, что избежать нельзя...
      
       Бог копирует не тех, кто ему поклоняется, он с теми, кто за счет своей выдумки одевает его в плоть и кровь. Как человек хочет походить на выкроенного им Бога, так и Бог подстраивается под выдумку. Человек должен отодвигать от себя Бога, как некий идеал, к которому надо стремиться, и чем, на первый взгляд, недосягаемее он, тем мощнее можно взять разгон в попытке его догнать. Не ради ли этого когда-то человек в собственных сочинениях означил Бога как "свое подобие", думал ли, что Богу льстит то, что ему подражают? А кому бы не льстило?.. Человеку, например, льстит.
       Казак в бога не верит - бог связывает, препоны ставит, сомнения - любит волю и ножи.
       Разведчикам дается полная свобода задумок и свобода в выборе снаряжения, чтобы эти задумки реализовать Если считаешь, что облегчит задачу нечто нестандартное, неуставное, то почему бы и нет? Это ему в тылу врага, в отрыве от своих баз, выполнять задание, а какими методами - дело твое, главное, чтобы задача была выполнена. Потому, кроме основного снаряжения, определенного на группу решением командира (по задаче), каждый подбирает себе сам - по любви, по умению. Нож - обязательная принадлежность разведчика. Не штык-нож от автомата Калашникова, чьи изыскания в сторону универсальности превратили этот, когда-то замечательный инструмент, в нечто многофункциональное, но уже совершенно непригодное для основной цели - для убийства человека человеком, а свой, особый - нож разведчика.
       Казак единственный, кто носит с собой два ножа. Когда-то, во времена относительно мирные, был и третий - стропорез, крепился поверх запаски. Но с мирными временами исчез сперва запасной парашют, а потом и само понятие выброски. Практически ни одна из боевых задач последних двадцати лет не решалась с помощью парашютного десантирования. В немалой степени по причине, что пришлось бы десантироваться в условиях горной местности, а треть десанта уже на начальном этапе переломали бы себе ноги, но в большей все-таки с прогрессированием наземной техники слежения, с появлением переносных ракет. Проблемы доставки взяли на себя вертолеты, способные идти над самой землей, используя складки местности, и путать противника - выполнять ложные посадки.
       И ни одна техника не способна заменить ножа. Так думается, когда греешь, ласкаешь, поглаживая ладонью гладкость бамбукового обрезка, который плавно переходит на длинный острейший шип, и потом не решаешься с ним расстаться, некоторое время таская с собой. Нож бамбуковый входит в брюхо ничуть не хуже металлического, тут с ним только финка может соперничать - но она вне подражаний, недаром нож разведчика почти полностью ее копирует - легка удачлива, в межреберье входит, словно заговоренная, ничто ей не мешает, сама, что надо отыскивает. Первый штык-нож к автомату Калашникова похож лезвием, все-таки еще близко к практике - к большой войне. У Петьки-Казака до сих пор есть такой - переделка. Только рукоять обточена (задник), и шланг резиновый на нее натянут, да от металлических ножен отказался - звучные. Но дульное кольцо, что у самого лезвия, им оставлено. Сам не понимает - зачем? не для красоты ли? - ладони давно не потеют, не скользят, без упора работает, не нуждается, да и человека знает. Сунь нож, куда следует, и ни вскрика - охнул, сдулся, осел, мелкой дрожью ноги подернутся, как нежданной рябью средь глади, и тут же затихнет, словно не было ничего. Спокоен человек, впервые по-настоящему спокоен...
      
       --------
      
       ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):
      
       Боливийские индейцы во вторник сожгли живьем мэра Бенджамина Альтамирано за его коррумпированность. Источники в правительстве сообщают, что Альтамирано был похищен в понедельник ночью в Ла-Пас и привезен в свой дом в Айо-Айо, городок в 90 км от столицы. Он был сожжен в доме, а затем его тело было извлечено, протащено по улицам и брошено на городской площади. Он был связан, подвешен к фонарному столбу и снова подожжен. Губернатор провинции Николас Квента заявил, что подобные акты недопустимы...
      
       (конец вводных)
      
       --------
      
       Рассуждают о новых вражьих разработках.
       Некоторые находят огорчительными, поскольку те относятся к ним напрямую, словно штатовцы и западники уже затеяли работать против их группы. Особо коснулись тех новинок, что служат обнаружению схронов и отдельных бойцов в лесу. Обсудили, и тут же, по старой российской кулибинской привычке, взялись противопоставлять многомиллионной технике русскую задумку себестоимостью в два рубля, должную превратить все это новшество в груду бесполезного, ни на что негодного хлама.
       Тела в ночной прохладе горят ярким пламенем, все сложнее его отсекать, ночь больше не может служить покрывалом, спасительницей. Придется переходить на иное, дерзкое, наглое, быстрее работать, чем прежде, и днем. Тепло же отсекать на время самыми простыми методиками, вплоть до индивидуальных целлофановых укрытий, и иных отражателей тепла. Не так уж надолго и надо. Еще придется ставить многослойные фильтры и значительно удлинять отдушины в зимних схронах. Поговорили о приборах, что могут обнаружить пустоты в земле, а в некой поганой перспективе, возможно и с вертолета - значит, в районах действия надо создать как можно больше ложных пустот - помогать природе. Их и так достаточно: дерево вырвало в корнем, часть осыпалась - уже пустота. Бобровые, барсуковые - опять пустоты. Яма заваленная сучьями, подмытый берег... Лес по-прежнему самое лучшее из убежищ. Почему бы чуточку и ему не помочь? Уговорились на то: видишь яму? - положи поперек несколько сухостоин, навали сверху сучьев и еще лапнику, дел на десяток минут, а польза навсегда. О таких приборах поговорили, что свежие тропинки высвечивают. Но и раньше собственного следа не топтали - первый принцип разведки - никогда одним путем не ходить, потому особо не обеспокоились. Разработка для дилетантов.
       - Работать днем, отсыпаться ночью, вот в общем-то и все, - сказал Первый. - Организму здоровее. Схроны все еще актуальны. Ставить больше маленьких индивидуальных. По принципу цепочки или виноградной грозди.
       - Схрон кто-то лепит странный, ни к месту, ни ко времени, - опять сказал-напомнил Петька-Казак. - Вот здесь! - отметил ногтем. - Меньше чем в полста метрах от реки. С нее заходит, в нее и уходит, словно бобер какой-то, по берегу вдоль следа нет - я проверил. Ставим засаду?
       - Нет времени.
       - Неправильно это, - возражает Казак. - Очень странный схрон. Еще не закопан. Конусом из глины. Зачем из глины, когда дерева полно? Я такие сооружения - ну очень похожие! - только в Африке и видел, там, где совсем жарко. Каким боком здесь взялся? Уже и обожжен. Смола рядом сложена - вар. Кастрюля большая. Мазать будет смолой, прежде чем закапывать..
       - С нашим следом не пересекался? О нас знает? Твои хождения не мог засечь?
       - Нет, я же говорю, он с реки заходит и обратно туда же, как бобер, его повадки. Еще и хатка эта...
       - Глиняная?
       - Нет, там еще одна есть, по-настоящему бобровая, у самой воды. Старая, похоже, что не жилая. Я таких больших не видел. Здесь вообще-то, если заметили, бобры норы роют под берег, под коренья, где рыхло, в чернозем, в ил слежалый, а поверху ольха, корни переплетаются. Именно так устраиваются. А этот, словно от ортодокса какого-то бобрового. ...
       - Эй, Африка! Не может так быть, что это за твоими девками пришли - жених или брат? Окапывается?
       Казак отмахивается.
       - Бред сивой кобылы!
       - Шатун откуда-то из этих мест. Он и в Африке был. Вот было бы совпаденьеце.
       - Ты про Шмеля? Про Шалого?
       - Да.
       - Давно косточки обглодали. Сгинул в Эритреи! - уверенно заявляет Казак.
       - А... Ну, если так. Но занятно было бы.
       - О пустом беседа! Если бы, да кабы...
       И только один, не верящий в приметы, интересуется:
       - Как сгинул?
       - Накрыло и заполировало. Вчистую! Он пешим макаром на головную базу повстанцев вышел, сообщил, что сборище, да остался наводить на цель, а те хохлы, что на "Сухарях" там подрабатывали, с радости, что, наконец-то, обнаружили, и большие премиальные будут, весь свой груз на квадрат вывалили - по площади сработали, а для надежности, потом еще и напалмом прошлись... Тут никакая индивидуалка не спасет.
       Помянули...
       Африка! Локальных войн не бывает (сие выдумано либо журналюгами, либо манипуляторами, что над ними), все "локальное" не война, а дворовая разборка. Всякая война - вне рамок, она вовсе не думает удержать себя в границах неких правил или некой территории, она пылает так, как ей "горится". Ей необходимо топливо, а также те, кто это топливо будет шевелить...
       Под более низкие расценки на жизнь (за какие европейский "пассионарий" курковым пальцем не шевельнет), русские и украинцы бросились в этот африканский котел с воодушевлением, внеся сумятицу в умы африканцев. Предназначенные воевать за отдельные корпорации, которые, споря между собой, выторговывают главное - чтобы 3 процента населения и дальше прожирали 40 процентов мировых ресурсов, появившиеся там славяне, внесли некую новую струю в африканские войны, где до сих пор воевали ни шатко ни валко - без особого ожесточения, если не считать, конечно, периодически вырезаемые до одного человека поселки крестьян - но и тут исключительно "по делу": религиозному, национальному, либо клановому признаку - что в общем-то происходило всегда. Русские и украинцы же на тех территориях и друг против друга воевали так, будто защищали собственную родину - бросались под танки со связками гранат, прикрывали командира собственным телом, не сдавались в плен, подрывая себя... Из-за чего они казались африканцам дикими, нецивилизованными пришельцами.
       До чего же интересно: переставь акценты и ты уже дикарь в глазах тех же африканцев.
       Когда же это началось, что столь ожесточенно не в собственных войнах?..
       Народились пассионарии! Приднестровские казаки... Что им было до той, уже позабытой, войны армян с азербайджанцами? Однако, пришли, воевали, как деды, да и полегли все, только остались две девушки санитарки...
       - Кина про это не будет! - бросает реплику Леха-Замполит. - Выдумают про брошенную на произвол судьбы "девятую роту" - курвы!
       - Теперь за то, чтобы осиновый кол Меченому в жопу!
       Тост у Петьки-Казака, как всегда, незатейливый, но душевный, потому выпивают и за это.
       Простой, как валенок, Миша-Беспредел, очень похоже недавно начитавшийся "про древних греков", набросив простыню через плечо (любит он простыни - даже с собой, по возможности, возит - сибаритствует) пьет красное вино из ковшика, плеснув туда перед тем изрядно ключевой воды. Впрочем, этими глупостями занимается недолго - под беззлобную ругань, что переводит два хороших напитка, "перевербовывается", снова становится русским - переходит на водку. Эти стопочки Мише-Беспределу также, что слону дробинка, но не жалуется.
       Извилина, не изменяя себе, раз за разом пригубляет красное вино, но в бокале почти не убавляется. Федя-Молчун исключительно одну ключевую воду, а Сашка-Снайпер прикладывает к губам рюмку чисто символически. Остальные, если не считать Седого, выпивши изрядно, но не настолько, чтобы сломалась общая беседа на несколько отдельных трепов, и совсем далеко от того, когда каждый говорит только за себя и себя же слушает.
       - Между прочим, этот фетишист до сих пор тельняшку свою хранит, едва ли не с первого года службы! - к чему-то говорит Замполит, указывая на Мишу-Беспредела.
       - Точно, что ли? Это не ту ли, у которой ты рукав оторвал, когда уходили налегке, и Сеню ранило?
       - Ну.
       - Что, так и без рукава носишь?
       - Ну.
       - Всерьез?
       - Ну.
       - Во, занукал, блин. Сопрела уже, наверное? До дыр застирал?
       - С собой ношу. Одеваю, может, раз-два в год, когда сложности предвидятся - счастливый тельник. Помогает.
       - Точно, что ли?
       - Но ведь живой...
       - Вот дает!
       - А сами-то?
       - Что сами?
       - А хотя бы и ты! У кого пуля мятая в кармане?
       - Так то пуля! То случай! То везенье!
       - Так у меня тоже - случай.
       - Знаете, а я тоже... того, - вдруг сконфуженно сознается Седой.
       - Чего того?
       - Ну... Этот... Как его... фетишист? Я по первым своим армейским трусам скучаю. Классные были трусы! Просторные. Помню, если что не так, если на пляже, если западет какая - во какая! - показывает Седой большой палец, - в самые мысли западет и еще кое-куда, так со стороны выглядит, будто ветром надуло - не так заметно.
       - Ну, твое хозяйство и сейчас не больно заметное!
       - А ну повтори?!
       - Э, хорош, мужики! Сейчас опять начнете концами меряться, не тот возраст, не солидно.
       - Что, возраст - это когда животами стучатся?
       - А, тож! Мужики в Европе пошли, обратил внимание? Словно беременные! И как своими причиндалами до баб дотягиваются?
       - В Штатах феминистки требуют нормальных мужиков держаться определенной дистанции, отсчет по сексдомагательству считается от 22 сантиметров в сторону уменьшения, в Европе - 26 сантиметров. И отчего так?
       - Замеряли, наверное, - говорит Седой озадаченно, машинально почесывая у себя.
       - Мужики, дайте линейку, - поглядывая меж простыней, просит Леха.
       - Они в состоянии покоя замеряли? - спрашивает Миша озабоченно.
       - Кто же в состоянии покоя домогается? - удивляется Замполит.
       - Тогда ошиблись с расчетами! - удовлетворенно говорит Миша-Беспредел. - Я свое хозяйство знаю!
       - Вот объевропеимся, пересчитают и под нас, - мрачно замечает Сашка-Снайпер. - Твое за эталон возьмут, а, как страдать, так все будем!..
       Миша довольно улыбается.
       - У Миши поверху мало - выскваживает там, а дуда его велика, этот флюгер не каждый сквозняк повернет, - занозит и тут же бальзамит Сашка.
       - Ежеден умен не будешь, - замечает Седой. - Передых требуется.
       - Как хотите, но кальсоны байковые зимой - самая вещь!
       - Да, - соглашается Миша-Беспредел. - Если незастиранные, да в размер, да байка...
       - Слышь? - удивляется Замполит. - Это когда в ротах что-либо под размер выдавали? Вот поет... Прямо Айвазовский!
       - Ладно, с трусами разобрались, а кальсоны, случайно никто не прихватил со службы? По сегодняшним дням - первый дефицит. Миша? Никак ты? Ну, ты и беспредельщик! Уволок кальсоны!
       - А что, классная вещь, особенно зимой, - подтверждает Лешка-Замполит. - Я, когда у нас в подразделении на спортивные костюмы перешли, очень расстраивался.
       - С чего это?
       - Волосатость, как вы все можете наблюдать, у меня повышенная, спортивные обжигают, а еще, когда дурная синтетика, то и статистический заряд накапливаю. Вам-то что, а один раз попробовал на сборах дочку нашего зампотеха поцеловать, уж так она удачно стояла, так стояла... А... Лучше бы не пробовал!
       - Шандарахнуло?
       - Два раза. Сперва статистическим, потом нестатистическим.
       - Она?
       - Угу.
       - Это не Марина ли? - удивляется Георгий. - Так ее кто только не целовал. Целоваться она мастерица, на ней все перетренировались. А что, в постель никто так и не затащил?
       - Она по заму начразведки сохла, - говорит Миша.
       - Иди ты! По этому сморчку?
       - Ну.
       - Точно?
       - Ну.
       - Знаешь, Михайлыч, еще раз нукнешь, я тебя ковшиком по балде.
       - Ну-у? - удивляется Миша-Беспредел.
       - Братцы, дайте ковшик...
       - Уймись! Нашел время ковшики ломать. Дело прошлое, мужики, только давайте, как на духу, а то помру, так и не узнаю - так было у кого чего с ней?
       - Кого? Чего? С ней? - раздельно переспрашивает Казак, морща лоб. - Это в смысле перепиха, что ли?
       - Да ну вас, ей богу! Как выпьете, так одно и то же залаживаете! - говорит Миша-Беспредел.
       - Залуживаете... - поправляет его Сашка-Снайпер.
       - Каждый раз одно и то же, - ворчит Седой. - Об чем бы разговор не шел, а сползает. Занялись-таки лобкотомией!
       - Колись, Семеныч! Ты по ней давно неровно дышал!
       - Две зарплаты извел, куда только не водил...
       - И что? До кустов так и не довел?
       - Сворачивала, и все так ловко, так аккуратно, будто это я сам...
       - Ясный тень, почти по Репину.
       - Михайлыч, а ты-то как? Всильвуплечил ей хоть пару раз?
       - Не-а...
       - Вот бестия! - восхищается "Первый" - Со всеми крутила, никому не дала. Учись, разведка!
       - А ты-то сам? Не отутюжил? Понятно...
       - И ты, Борисыч, не впистонил?
       - Эх ты! Чухна!
       - Что же вы, мастера художественного флирта? Замполит, а ты? Это ты у нас отставной премьер женских альбомчиков...
       Замполиту очень хочется соврать, но средь своих не принято.
       - Полный облом, - сознается он.
       Ну, если уж и сам Замполит - лучший ходок по женской части... Да, что там лучший! Лучший из лучших!
       - Редкое создание, - говорит Сергей.
       - Штучный экземпляр, - соглашается Георгий.
       - Еще та штучка! - подтверждает Леха.
       - Надо же... Так чего же ее блядью называли, если она ни с кем ни блядовала, а только раскручивала?
       - Вот за это и обзывали. Втройне блядь, если обещает, а не дает!
       Всем взгрустнулось. Всегда грустно, если с умом выстроенная, продуманная наперед операция не удалась по каким-то независимым причинам. Неучтенный фактор? Переоценка сил? Вот и гадаешь теперь, расстраиваешься за неудачи давно прошедших лет.
       - Ишь ты - честь соблюла, - одобрил Седой. - И это в таком учебном центре, где самых отборных молодчиков собирают!
       " - И чем бы был этот мир без чувства долга, без чести?" - цитирует Замполит.
       - Тем, чем он является сейчас, - бурчит себе под нос Сашка-Снайпер, и хотя услышан всеми, не находится ничего сказать, делают вид, будто не произнесено, хоть, бог весть, кто и что думает - словно темная волна прошла...
       И только Петька-Казак, встрепенувшись, предлагает в прежнюю тему:
       - Давайте сходим к бабам!
       - Но теоретически! - поправляет "Первый", вспомнив, что до ближайшей дойки напрямик километров двадцать, большей частью лесом, потом полями, заросшими самосевкой так плотно, что не проломиться, да и на той дойке осталось, что баб, что коров, да и те похожие - пока дотопаешь, можно по ночному делу попутать.
       Как сказал Гоголь в "Тарасе Бульбе", описывая знаменитое совещание казаков Запорожской Сечи: "Пьяных, к счастью, было немного, и потому решились послушаться благоразумного совета..."
      
       --------
      
       ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):
      
       09.03.2007
       Преобразовать Стабилизационный фонд России - в Резервный фонд и Фонд будущих поколений. Такое предложение озвучил Владимир Путин в своем Бюджетном послании Федеральному Собранию о бюджетной политике в 2008-2010 годах. Как говорится в документе, "Резервный фонд должен обеспечивать расходы бюджета в случае значительного снижения цен на нефть в среднесрочной перспективе".
       По мнению президента, объем Резервного фонда, а также объем доходов от нефти и газа, используемых для финансирования расходов федерального бюджета, необходимо законодательно зафиксировать в процентном отношении к ВВП. При этом необходимо предусмотреть трехлетний период для перехода к новым принципам управления нефтегазовыми доходами.
       Функция Фонда будущих поколений - аккумулировать доходы от нефти и газа, которые образуются в результате превышения доходов от нефтегазового сектора над отчислениями в Резервный фонд и средствами, которые используются для финансирования расходов федерального бюджета..."
      
       (конец вводных)
      
       --------
      
       - "Шестой"! Тебе удивлять!
       - К новой форме, специально для ведущих военные действия в Ираке, теперь положены отражатели - на спину собираются ставить.
       - Что? - не понимает Седой.
       - Кругленькие такие, похожие детишкам на ранцы лепят, чтобы машина на них не наехала.
       - Хохмишь?
       - Ни грамма! Чтоб мне одну воду пить! - клянется страшной клятвой Замполит.
       - Я тоже слышал, - подтверждает Сергей-Извилина. - Есть основания.
       - Охренели пиндосы? Демаскирует же!
       - По некоторым данным... Хотя, черт знает, что за данные! - признается Извилина. - Более половины всех потерь в Ираке от огня своих. Сами сознаются в 25% .
       - Тоже не хило!
       - Что-то я немножко перестаю понимать современные войны, - вздыхает Седой. - Может счеты сводят?
       - Ага! - восклицает Леха. - Дедовщина! Молодые "дедков" отстреливают! Дорвались!
       - Не понимаю, - говорит Седой.
       - Некоторые вещи там, действительно, трудно понять. Вот, к примеру, обстреляли машину итальянской корреспондентки. Американский патруль обстрелял.
       - Ну и что?
       - Не торопи. В машине пятеро. Погиб итальянский спец, прикрывающий журналистку. Стоит почтить память, как бы мы к этому не относились - человек достойный, свою работу сделал - прикрыл. Журналистка жива, легкое ранение, еще пара спецов, что с ней ехали - эти оцарапаны, и местный иракский шофер тоже, может даже стеклом. В машине - 400 пробоин...
       - Ахтеньки!
       - Это что за стрельба такая?
       У Седого едва ли не пар из ушей.
       - Как вас учил?!
       - Один выстрел - один труп! - отчитывается Казак.
       - То-то же! Нам такие стрельбы не по карману...
       Извилина усмехается.
       - Я о чем... Возвращаясь к теме... На Россию в одиночку не ходят, понятно, что НАТО кодлу сколотит, как прежде. Будущие контрмеры, отчасти, можно будет строить на вбивании клиньев между ними - сыграть на "племенных непонятках", как в Африке делается, чтобы дергались от собственного соседства, почаще дергались, пальчики на курках держали, все-таки 25-50 процентов потери от своих, чтоб так своих мочить... - Извилина хмыкает: - Действительно - не хило! Надо их в подобных начинаниях всячески поддерживать. Экономически весьма привлекательно...
       - Тогда отражатели не только на спину будут лепить - на все места!
       - За полудурков! - объявляет Замполит. - Да не оскудеет ими НАТО!
       - Казак, ты у нас артист - повтори-ка тот хохмовый монолог!
       - Какой? - набивает цену Казак, словно не понимая.
       - В котором ты первые сводки комментировал!
       Петька-Казак встает патрицием, накидывая край простыни через плечо.
       - Только без матюгов! - предупреждает Седой. - В бане! Место чистое...
       Казак вздыхает, но не перечит, остальным интересно - как будет выкручиваться.
       - Все непонятки случились после того, как на "второй иракской" кто-то прислал в войскам коалиции своего наркодиллера. Потому, иначе как тем, что этот гад вовсю развернул торговлю ганжубасом, объяснить последующее просто невозможно, потому как - бздец! - раз, и началось! То, обкурившиеся механики, забудут прикрутить лопасти вертолетам, или - того хуже! - ставят их наоборот, раскумареные экипажи хыр что замечают, и саперам приходится выкапывать тех и других порубленными в лапшу вместе со всем их говном в миллионы долларов. Каким-то боком всякий раз наказываются - уж вовсе непонятно за что! - спецгруппы английских командос... Ох, и темные дела с этими тормознутыми древними прибалтами, которые, страдая мазахизмом, выдумали себе Джеймса Бонда, и отчего-то, вдруг, решили, что он - англичанин. Кстати, заметили, какая там самая любимая приколка у персонала, обслуживающего ракетный комплекс "Пэтриот"? Отключить систему "свой-чужой" и гандошить все, что движется! Больше всего, понятно, опять достается англичанам - не потому ли, что стесняются спросить - "за что"? Как помним, пик первой недели наземных операций - это когда какой-то индивидом, докурив косячок, попер в атаку на палатку штаба дивизии, и даже кого-то там замочил... Куда смотрят политруки, кокоса страсть? Укуренный пилот "Апача" разгандошил собственный танк... Пехотинец попутал лимоны с лимонками - взялся жонглировать на складе готовой продукции. С кого теперь спросить? Или вот еще: группа одурманенных технарей поехала кататься с телкой по Ираку. В результате заехали в Турцию, где спросили на опохмелку - хей знает что... Итог? Грузовик разбит, оружие просрали. Сидят в полиции, дают показания. Герле светит срок за занятия проституцией, остальные писают в мензурки и просят связи со своими адвокатами. Так куда смотрят политруки, банана в рот?! Тут опять англичане отличились: пилоты вертолетного полка решили поиграть в "Великую Пасху", но по причине отсутствия пасхальных яиц, стали стукаться вертолетами... Результат известен: популярная окрошка к столу новостей. Морской пехотинец от всех этих страстей, либо в состоянии ломки, застрелился из крупнокалиберного, изрешетив себя до самых помидор: как объявлено - "по неосторожности", другой попутал форму - пришил поляков, теперь все пулеметчики зубрят - кто во что одет, и разглядывают себя в зеркала. Раньше надо было! Еще десяток-другой таких драгдиллеров и от коалиции ваще ни томата не останется! Доколе, мангу вашу! Хватит заниматься хурмой! Даешь крупными буквами английский речитатив: "Скажи "НЕТ!" наркотикам!" Латиницу вразумеют?..
       - Ладно, посмеялись, и будя! - выдавливает Седой, промакивая тыльной стороной ладони глаза. - Теперь скажите по совести скажите, выиграли они эту войну?
       Тут же возникает спор. Леха отстаивает, что Штаты после Второй Мировой ни одной войны не выигрывали, и эта не исключение. "Пятый" - Сергей-Извилина, говорит, что поставленные задачи достигнуты, используя английский колониальный прием: "и пусть они убивают друг друга как можно больше", стравили между собой суннитов и шиитов. Теперь им не до нефти, а нефть качается и вывозится беспрепятственно и бесконтрольно. Похоже, это положение затянется надолго. Выгодно постоянное тление, но не пожар...
       - Надо посмотреть данные по субсидиям в США - частным и государственным на психиатрическое излечение, - говорит Извилина. - Сколько запланировано на ближайшие и долговременные сроки.
       - О чем ты?
       - Есть много общедоступной информации по которой можно судить какая война планируется, в том числе и следующие, в какие примерно сроки. Вот к примеру, США в середине 60-х годов в течение четырех с лишним лет вели войну во Вьетнаме. Спустя 10 лет после прекращения боевых действий почти две трети от общего числа американских военнослужащих - примерно один миллион семьсот пятьдесят тысяч человек - официально были признаны людьми, нуждающимися в психиатрическом лечении.
       - Это они закосили! - недоверчиво восклицает Казак.
       - Даже если так, то вряд ли что либо изменилось, - говорит Извилина. - Разве что, в худшую сторону.
       - Для них в худшую, для нас в лучшую! - уточняет Замполит.
       - Мотивация... Недостаточная мотивация собственных действий, как бы не пытались им это внушать собственные политруки. На 65 процентов боеспособность частей зависит от психофизического состояния солдат и только 35 процентов приходится на техническое обеспечение. Слышали, наверное, про исследование подполковника Панарина?
       - Извилина, кончай прикалываться!
       - В 1995 году, одно из подразделений, направлявшихся в Чечню, предварительно тщательно обследовали специалисты-медики. Все военнослужащие были распределены на четыре группы по степени психофизической готовности к ведению боевых действий: от "первой" - абсолютны готовы, до "четвертой" - вовсе не готовы,. По просьбе ли тех самых медиков, случайно ли - лично я не верю в подобные совпадения, но подразделение оказалось в эпицентре боев в Грозном. Через месяц в строю осталось менее четверти военнослужащих, остальные выбыли по понятным обстоятельствам: убитыми, ранеными, пропавшими без вести или отправлены в тыл по болезням... Короче, провели повторное обследование... Практически все, кто уцелел, входили в ту самую первую группу "абсолютная психологическая готовность" к боям.
       - Все равно - уроды! - заявляет Казак. - Мальчишек после такого точно придется лечить.
       Лешка-Замполит опять пытается удивлять - рассказывает о новой разработке бронежилета, где защитный слой жидкий.
       - Нанотехнологии! - козыряет мудреным словечком.
       Казак тут же оживает, допытывается - почему "нано", но вразумительного ответа так и не получает. Но Леха горячо, со всей внутренней убежденность в правоте, уверяет, что технологию эту, даст бог, удастся использовать для создания пуленепробиваемых брюк - можно будет самое больное сберечь - потому как, в основе особая жидкость: полителен-глюколь, что сохраняет текучесть в нормальном состоянии, а когда бьет пуля, мгновенно затвердевает...
       А Петька-Казак все пытается представить, что будет с человеком, у которого на бегу мгновенно затвердеют брюки и (неугомонный!) спрашивает:
       - А че делать, если надолго затвердеет? И не раствердеет больше?
       - То и делать! - огрызается Леха. - Гранату себе под жопу!
       И Лешка-Замполит, по второму прозвищу "Щепка" (маскирующем "Заноза в заднице"), также "Балалайка" или "Балаболка", тихонько, под нос себе, рассыпает словесами непечатными - наводит "тень на плетень"...
      
       ШЕСТОЙ - "Лешка-Замполит"
      
       Рыболовкин Алексей Анатольевич, воинская специальность до 1992 - войсковой разведчик, пластун в составе спецгруппы охотников за "Першингами", после расформирования групп (согласно секретному дополнению к Договору об РСМД) был уволен в запас. По предложению бывшего командира ушел "за штат". Проходит ежегодную переподготовку в составе своей группы частным порядком
       В период службы завоевывал призы по стендовой стрельбе в открытых соревнованиях для подразделений ГРУ, четырежды выигрывал закрытые состязания "Упражнений для специалистов", как среди одиночников, так парные и боевых троек по АПС - автоматическому пистолету Стечкина. Неоднократно женат, по последнему факту живет гражданским браком, трое детей.
       Прозвища: "Алексич", "Рыба", "Замполит", "Пистон", "Два-двадцать" (уважительное среди стрелков из АПС - за умение перезаряжаться), "Балалайка", "Щепка"... и др.
      
      
       АВАТАРА (портрет псимодульный):
      
          "Свой среди призраков - чужак на земле, - чесал затылок Демьян Самокрут, разгоняя вшей. - Рожденный под луной - под солнцем умирает..." Его не слушали. Мало ли кто топчет дороги Руси. Но Демьяну было все равно. Припадая на деревянную ногу, он переходил из деревни в деревню, а впереди катил бочку с тугим железным обручем. Днем он ставил ее рядом с харчевней, откуда на задний двор выносили объедки, а на ночь переворачивал вверх дном. Подперев головой крышу, он слушал тогда, как стучит дождь, и падают звезды.
          У Демьяна не было шеи, зато были глаза теленка, а нос ходил по лицу, как смычок по скрипке. Он мог носить глаза на затылке, а язык, как гвоздику, за ухом. Впрочем, его лицо так заросло, что уже не отличалось от темени. Демьян шел из ниоткуда в никуда, и его прошлого никто не знал. Полагали, что он беглый монах, иудей или мусульманин. Говорили, будто он проглотил беса и с тех пор носит свою судьбу за пазухой. Это писано вилами по воде, но любая биография - вымышленная.
          Целыми днями Демьян, как жаба, ловил мух, ожидая вечера. Петухи по плетням кривили на него шеи, а деревенские, сгрудившись вокруг, грызли яблоки и травили комаров самосадом. Наконец жара спадала. "Демократия это когда, не разрешая говорить, запрещают молчать, - взобравшись на бочку, бил он тогда кулаком в грудь. - Да и что толку болтать, когда ваши разговоры, как у немого с глухим..." Он вел жаркие речи, опираясь на непристойности, как на костыли, безбожно врал и божился квашеной капустой, запах которой висел в бочке, как топор. Ему нравилось дразнить гусей, но толпа равнодушно зевала. В век телевидения чудаки не в диковинку. От обиды у Демьяна вставали волосы, а голос садился, как у простуженного евнуха. "Измельчал нынче народ", - издевался он, притворяясь, что за спинами видит прошлое до седьмого колена. "Мала свистулька, а звону..." - усмехались ему, запуская руку в штаны. Но Демьян не сдавался. "Миску щей здесь дают со скрипом, а бока мнут с удовольствием..." - доставал он последний козырь. Тут в него летели огрызки. Он топал протезом, и бочка гудела, как колокол. Его уже грозили подвесить на колодезном журавле. "Так всегда, - ворчал он, - встречают по одежке, а провожают по этапу".
          И забросив язык за ухо, седлал дорогу.
          Бывало, он служил вместо собаки, приспособив бочку, как конуру, лаял по ночам и, как сторож в колотушку, стучал по доскам протезом. Кормили его больше от удивления, чем из милости, а секли чаще, чем кормили. Раз хозяева застали его у телевизора. Самокрут щелкал кнопкой, будто колол орехи. "Ищу людей", - оправдывался он, когда его выталкивали за дверь. Однако с тех пор дурная слава шагала за ним, как вор, и его все чаще провожали до околицы свистом и камнями.
          Дорога к себе бесконечна. Но Самокрут прошел ее всю. И теперь ему не нужны были проводники. Горланя на обочине, он не слышал эха и врастал в себя, как пень. Однажды мимо его стоянки проезжал губернатор. Лицо у него было таким толстым, что, заглянув в бочку, накрыло ее, как блин сковородку. "Что надо, проси..." - глухо зашептал губернатор. На носу были выборы, и голоса шли на вес золота. Самокрут до крови закусил губы. Он задыхался. Но страх перед розгами оказался сильнее. "Ты загораживаешь солнце..." - ощупал он свесившийся сверху нос, делая вид, что перепутал его со своим. В темноте легко потеряться, и губернатор выскочил, как пробка. "Я бы и стал Самокрутом, - оправдывался он, часто моргая - не будь раньше губернатором..."
          Мылся Демьян в водосточной канаве, от которой несло, как из хлева. "Зараза к заразе не липнет", - дразнили его мальчишки с перекошенными от вони глазами. "В чистоте хорошо умирать", - хрюкал он, пугая рой желтых мух. И ему все было божья роса. Свободный, как плевок на асфальте, он изменял женщине, едва воображал другую. "Можно сойтись, но легче обойтись", - мастурбировал он посреди площади, чумазый от сажи, ныряя в бочке, как поплавок. Его вой подхватывал ветер, и окрестные псы беспокойно дергали цепью, шаря небо блестевшими глазами.
          "Похоть у всех в крови", - орал он, когда ему пересчитывали ребра.
          "Блуд блуду рознь", - выдворяли его за эксгибиционизм.
          В ту же пору посреди русского бездорожья объявился упырь. Он сидел на корточках, протыкая бородой свою тень, и никому не давал прохода. "Его нет, однако, его легко потерять, а найти невозможно", - загадывал он встречным загадку. Слыша молчание, упырь вынимал глаз. "Зачем он тебе, - смеялся он, - ты смотришь, но не видишь...". Щурясь, как в монокль, одноглазые, случалось, прозревали. И тогда в досаде вырывали оставленный им глаз. Упырь подбирал и его, прикалывая орденом на волосатое, бугристое тело.
          Хлестал дождь, а ветер, как кабан, ломал ветки. Смешивая брызги, Самокрут мочился в кустах, когда упырь прихватил его за мошонку. Место было глухим, как город, кричи, не кричи, не помогут. Однако, отчаяние тоже помощник. Задрав от боли колено, Демьян притиснул упыря деревянным копытом. Тот завизжал и выставил ножом загадку. "Это смысл жизни", - не раздумывая, выбил ее Самокрут. "Пусти, - пробормотал упырь, - дай мне повеситься..."
          Скрипела сосна, а его тело смотрело вниз тысячью вынутых глаз.
          После этого случая Демьян уже не искал мест, куда Макар телят не гонял. Помыкавшись по свету, он облюбовал себе людную корчму, в которой одиночество развязывало язык наперегонки с водкой. Раз проездом на воды в ней сидел столичный профессор с женой. У обоих уже кустами цвела седина, и на очках кисла улыбка. Вчера они весь вечер кололи друг друга, как янычары, но сегодня были счастливы: жена оттого, что настояла на поездке, а муж, что сократил ее вдвое. Они ели кулебяки, а объедки относили караулившему под дверью Самокруту.
          Профессор вышел первым и, дырявя тростью тень, сел на бревно. Его разморило, и, вставив спички в слипавшиеся глаза, он стал наблюдать, как бродяга набросился на лохань с помоями. Самокрут ел, словно голодная птица, пронося куски мимо рта и разбрасывая крошки. От запаха грязного тела у профессора закружилась голова. "И дает же Господь здоровье..." - брезгливо поморщился он, уперев подбородок в ладони. Самого его уже год мучила язва, а диеты потихоньку сводили в могилу. Раньше он мог утешиться, обняв жену за плечи, а теперь представил дорогу, во время которой она наберет в рот воды, а он будет вертеть головой, чувствуя себя брошенным, как лопух в поле. "И куда едем, - с завистью покосился он на бродягу, - луна везде одинаковая..." А Самокрут веселел с каждым куском. "Держи девку за уши, а тарелку за края", - перевернув лохань к солнцу, вылизывал он дно красным, коровьим языком. Улыбка на его лице гуляла, как кошка, сама по себе. Но он был старше своей улыбки. "Ты думаешь, смерть за горами, - подсел он на бревно, - а она идет следом, как март за февралем". Профессор отодвинулся и начал чертить тростью на песке. Его горло стянул воротник. "Ты носишь привычки под шляпой, - зашел Самокрут с другого конца, - но учти: если лягушку бросить в кипяток, она выскочит, а если медленно греть - сварится..." Профессор поежился, у него вдруг защекотало в носу, и он громко чихнул. "Вот, вот - поддержал Самокрут, - ты родился стариком, а твоя жена умирает всю жизнь. Но на будущей неделе тебя хватит удар, а она будет продолжать курс, чтобы потом еще дважды выйти замуж..."
          Воротник превратился в испанский сапог, и профессор расстегнул пуговицу. "Пальцем в небо..." - отмахнулся он.
          "Я не гадалка, - возразил Самокрут, - это ты живешь сослагательным наклонением, а на ладони у тебя не хватает линий..." Профессор непроизвольно глянул на руки, которые тут же вспотели. Они не знали мозолей и были отвратительно белы. А бродяга, перейдя на шепот, гнул свое. "Человек ищет, где лучше, а находит, где раки зимуют, - читал по его губам профессор, - вот и ты, как ручка, нашел свой колпачок: ты написал множество букв и ни одного слова..." Правда всегда чудовищна, и профессор отшатнулся. "Полюбуйся, дорогая, - растерянно пробормотал он, - местный киник..." Появившаяся жена зажимала нос платком: у нее слезились глаза и сводило скулы. В городе она ходила в церковь и теперь смущенно улыбалась, заставляя себя любить ближнего. Но вера пасовала перед вонью, выскальзывая, как обмылок. "Тебе сорок три года, - меланхолично перечислял Демьян, нагло уставившись на ее увядшую грудь, - со дня твоего рождения прошел век, а со дня смерти - два, тебя назвали Евой, но ты забыла свое имя и стала кукушкой. Теперь ты клянчишь дни у мертвого бога, но твои мысли стареют вперед тебя" Жена обомлела. Никто еще так не говорил с ней. Она посмотрела на мужа, ей захотелось, чтобы он, как раньше, обнял ее за плечи, но тот отвернулся, продолжая чертить на песке.
          Женщина покраснела, ее вид взывал к приличию.
          "Есть только одно приличие, - ухмыльнулся Самокрут, - не мочись на свою тень". И тут же, спустив штаны, его нарушил.
          Дорогой жена опять молчала. А профессор думал, что на свете только один спектакль, который смотрят, кто с университетской кафедры, а кто сквозь щель в бочке. На горизонте дыбились облака, и он чувствовал себя мертвецки уставшим, волоча бесконечную гирлянду тусклых дней, неотвязных, как лохмотья.
          С годами бочка прохудилась, а обруч, проржавев, лопнул. Демьян ставил заплаты, но версты стачивали их, как зубы. "Нас обдирают, как липку, - думал он, - и накажут всех без разбору: кого за рост, а кого - за хвост..." Строя рожу небесам, он стал говорить на языке, в котором не было будущего времени. Но вместе с будущим отступало и настоящее. Зато прошлое все чаще вспыхивало углями в костре, и он грелся, вороша их хворостиной. Вот осветилось жирное лицо губернатора, которого погоня за голосами довела до инфаркта, мелькнули рябые, как курицы, деревенские, прошла вереница женщин, которых не было, но с которыми он был близок, вот зачернели головешками ерзавший без любви профессор и его жена, причащавшаяся от мышиной возни.
          Годы, как черствые крошки, хрустели на зубах, превращаясь в густую, липкую жижу.
          А профессор вопреки предсказанию не умер. Он овдовел. И теперь часто видел Демьяна во сне. Презирая и чертей и ангелов, тот катил бочку мимо рая и ада. "Так честнее", - объяснял он. И профессор, еще пьяный со сна, чувствовал себя Самокрутом. "Свой среди призраков - чужак на земле, - чесал он плешивую макушку, - рожденный под луной - под солнцем умирает..."
          От зимы к лету Демьян дряхлел больше, чем от лета к зиме. Он стал худее тени, черен лицом, как грех, и душа в нем цеплялась за скелет. Раз ему в руки попалась Библия. Неграмотный, он вглядывался в буквы, как в морщины, силясь прочитать то, что было за ними. И ему вдруг открылись страницы предательств, мертвые боги, череда страданий и бесконечная скорбь. От невероятной жалости к людям его нос заходил, как челнок в бурю, а ресницы захлопали, как двери. Он увидел, что люди изобрели множество вещей, которые мешают им прозреть, точно глаз, который вынимал упырь. "Одним глазом человек видит мир, другим - себя, - понял он, - когда упырь ошибался, оставляя не тот глаз, люди слепли, видя только себя... Они держались за свои дома, как улитка за раковину, и думали, что вещи, как вавилонская башня, возносят на небеса, но носили их, как горб".
          Умер Демьян во сне. Ему снилось, будто он идет по базару, посреди изобилия ненужных ему вещей, в поисках лавки, которой там не было. "Седина, лысина?" - скороговоркой спрашивали впереди, запуская руку в расписную торбу. Демьян хотел было попросить новую бочку и вечность для размышлений.
          Однако его упредили: в этот момент он испустил дух.
      

    * * *

      
       Веселого нрава не прикупишь. Даже у Петьки-Казака не займешь. Леха больше играет в веселость, что никого не обманывает, но в укор не ставят - таков человек.
       - Поставим вопрос иначе: могу я обвинить ихнее ракообразие в сексуальном домогательстве к моей персоне? Если я вижу, что оное образование, наглейшим образом подменив собой законодательную и исполнительную, домогается, пытается снасильничать над моей персоной (в целом) и государством (в частности) - тем самым государством, которое, ввиду собственной детскости возраста, а с тем и наивности, поручено мне защищать - о каком, простите, полюбовном или контрактных отношениях здесь может идти речь? Суть развратных действий состоит в том, что нам предлагается вступить в интимные отношения с нынешней блядской системой мироустройства, которая категорически не устраивает мою личность. Причем с навязчивостью, которая превосходит всякое терпение, и без всяких скидок на нашу нормальность! Суть моих претензий - надо мной, фигурой цельной, со здоровой ориентацией, и государством, в настоящее время недееспособным, особо нуждающемся в моей опеке, осуществляется попытка насильственных действий. Это что за, простите, херьня?.. Как я на это должен реагировать?
       У "Шестого" опять ноет ладонь, словно застарелый ревматизм или зубная боль, что отдается каждым толчком крови. Знает, что за болью готовы полезть воспоминания; тоже какими-то толчками, причем только те, что хотелось забыть, и даже казалось, что давно забыл. Странно это, более поздние шрамы так не беспокоят, а этот первый и небольшой - что в самой середке ладони - одно время исчезнувший, а сейчас вновь проступивший, лежащий поперек той борозды, что считается линией жизни... Странно. Видом, словно не он, не шрам по линии жизни прошелся, а сама линия жизни шрам рубит...
       - Профессионал блядью не станет - только патриотизм дает смысл работы. Продался? Остальное потеряло смысл, а без смысла работа "не покатит", тут точно не быть профессионалом - потому как недоделанный, готов стать блядью повторно и еще раз!
       Так Лешка-Замполит выстраивает свою логическую цепочку бесперспективности предательства как явления.
       - Предатель - всегда недоделыш, ему вечно будет чего-то не хватать до полноты; так и будет продаваться в надежде компенсировать ущербность, но его знания, умения - все! - неполны изначально, ущербны! - Тут Леха переводит дух и продолжает еще более зло: - Про душу сволочи умолчу по причине переполняющей меня матерности. Изгавкаюсь! Все мы бобики разные, но вскормлены одним. Пусть привязь теперь такая, что шариком катись в любую сторону, - все одно! Потому, тут либо пуля в лоб, либо жди на вечной страже, выглядывай... жди момента в глотку тому, кто в доме решит пошарить, в расчете что хозяева спят! Есть связи, которые не рвутся, и если русский офицер не патриот - значит, это... значит не офицер он, а сука!
       Времена подлые.
       Это тот самый год, когда взяли Квача - состоялось смешное покушение на Чубайса - фигуру в жизни России одиозную, и по этому делу арестовали Квачкова, человека с биографией. Удивлялись... Кто-то ляпнул, а не сговорился ли он с самим Чубайсом, и Лешка-Замполит рассвирепел.
       Много непонятного. А Извилина так и говорит:
       - Это не может быть по определению, поскольку не может быть вообще!
       И действительно... Школа одна, одинаковые "уставные" к подобным мероприятиям, которые составляются опытом поколений, практикой войн. Если выставлена засада, то шансы у противника остаются минимальные, скорее случайные. Одна школа специалистов - советская школа - опирается на кровавое: на Финскую, на опыт Отечественной, на Афганскую. Оттуда черпает и будет до следующего раза.
       Словно охрана Чубайса разыгрывала неважненький учебный спектакль сама с собой. Здесь и оставление охраняемого объекта, и ковбойская перестрелка со своими пукалками против автоматов - странная перестрелка, будто та и другая сторона больше всего на свете боялись кого-нибудь зацепить...
       - Если не перекрыты маршруты движения в ту и иную стороны, это не является засадой по определению. Это ничем не является! - говорит "Третий": - Могли б, хоть насмех, елочки подрубить.
       - Кто ходит на охоту с куском мыла в полкило? - возмущается Лешка-Замполит: - Помнится, в Палермо местные удачно на какого-то прокурора поохотились - так там под двести было! Пожадничал?
       То, что на квартире у Квача обнаружили взрывчатку, его неучастие в этом балагане в глазах всех только подтверждало. Идти на операцию и не подчистить за собой? Не безграмотность - чушь! Да и на кой ляд оставлять запасик, если здесь получалась едва ли не новогодняя хлопушка? Достаточно было увидеть тот фрагмент, что показали в новостях - взрывное устройство располагалось ниже полосы уровня дороги, и даже сугроб в ее сторону не раскидало. Еще и неснаряженное, без оболочки... Шишки с елей стряхивать? Галок пугать? Да взорвали после того, как машина метров сорок проехала... Тут совсем уж... тут даже слов нет!
       - Как он там? Кто-то знает?
       - Держится, как положено.
       - А как положено?
       - Молчит.
       - Что думаете? Если, вдруг, он?
       - Контуженный.
       - Не настолько контуженный, чтобы так сработать...
       Извилина прерывает треп.
       - Абстрактная полемика. Некорректно обсуждать действия, коль скоро не обладаешь той же исходной информацией, что и командир на момент принятия решения. К моменту обсуждения знаешь больше, по крайней мере - чем закончилось. Давайте собственное решение.
       Не изменяя своему правилу, на месте - "на коленке" - расписывают, как бы действовали сами - пусть даже с катастрофическим недостатком материальных средств. Опять получается, что не было у Чубайса шансов, если бы против него сработали специалисты - совсем не было.
       - Подстава, типичная подстава! Квач - практик, в Афгане топтался.
       Смурнеют... Что там говорить, стоимость одноразового гранатометного типа "Муха" (которые они, кстати, в Афганистане, выходя на боевые, брали целыми связками - носили как дрова) была в несколько раз меньше стоимости автомата Калашникова.
       - Чубайс на всякий случай пути отхода готовит. Сорвется к Абрамовичу в Англию - тот ему уже яхту с подводной лодкой приготовил.
       Это "Третий" выговаривает свое наивное.
       - Устами младенца...
       - Второе ограбление России.
       - Обрамление, - поправляет Леха, - Но с учетом, что первая буква - "А". Впрочем, одно и то же. Там где зацепилось "абрамление", тут же пойдет и ограбление.
       "Первый" и "Пятый" молчат, они никогда не категоричны в своих выводах, поскольку "Пятый" - Сергей-Извилина, до всего докопался сам, и уже все давно для себя решил. А "Первый" (Георгий) по должности, по командирской должности, повидал всякого. Вплоть до 1992 присутствовал на "планерках" командиров групп, был допущен к информации, которая вызывала непроходящую тоску, которой даже сейчас, спустя столько лет, не мог поделиться ни с кем. Впрочем, уже многие к этому времени, от тракториста, оставшегося без техники, наблюдающего, как самосевкой засоряются поля, до ученого, обманувшегося в своих надеждах, в импульсном историческом гневе невольно приходили к тем же самым выводам...
       Средства же информации на поле России без устали разыгрывали спектакли, делая ставку на все вместе и ни на что в отдельности - следуя собственной извращенной логике, что удержать в подчинении такую массу народа можно, только если ее основательно проредить, для чего хороши все явные и неявные средства... В третьем туре своей программы внуки и правнуки прежних монопольных распорядителей печатным словом отошли от кровавой пошлости, что закрутили в 1917 их деды - современные методы не столь явны, но гораздо опустошительней. Уже уничтожался не какой-либо слой, чтобы заполнить, занять его место, шли не штучные ликвидации наиболее талантливых представителей, а неким оптом, территориями.
       Все, кроме "Первого" и "Пятого", перебирают частности...
       Кто-то знал и мог подтвердить патологическую трусость Чубайса, которой был свидетелем, когда тот (по должности) был вынужден наведаться в Чечню. Большинство знали Квача, если не явно, то хотя бы заочно, поскольку читали его работу: "История русского спецназа" и иные, уже закрытого типа, в частности и ту, где доказывалось, что достаточно 400 специалистов, чтобы ввергнуть в хаос Соединенные Штаты Америки. Полковник Квачков, успевший за время работы в Генштабе (факт который публично отрицался) обрасти знакомствами, настойчиво проталкивал эту идею, и даже случились некоторые подвижки. Как раз в то самое время работа, вернее ее выводы, попали в печать, обеспокоилось правительство США, и оно выдвинуло нечто вроде ноты, что в России разрабатываются концепции, не отличающиеся от террористических, направленные им в помощь. Тут же случилось это непонятное "покушение", и полковник Квачков Владимир Васильевич, русский офицер, теперь сидел в тюрьме, дожидаясь конца следствия и суда. Сработало ли государство в государстве, сами штатовцы ли сделали заказ-предложение Чубайсу, или это была его личная инициатива, в надежде запастись еще одним пакетом индульгенций - страховка на то, что ситуация изменится, и его положение пошатнется, теперь не имело никакого значения. Проект-предложение Квачкова, русского по национальности, мировоззрению и духу, было надежно похоронено.
       Для группы все ясно. Проигран очередной бой. Можно многое (из наработанного, проверенного) переносить на ступень следующую, увеличивая едва ли не до бесконечности, по масштабу задачи, ориентируясь при этом исключительно на людей отчаянных, вооруженных собственной логикой и поддержкой государства. По известной формуле партизан или профессиональных специалистов, взявших на вооружение своеобразный девиз и философию личной войны: "максимальный урон минимальными средствами". Но государство, усилиями врага внутреннего, капитулировало, исчезла не только его материальная поддержка, но, что много страшнее, - моральная. Это оказалось гораздо в большей степени разрушительным.
       Потому-то, когда начали уничтожать школы, направления, пошли приказы о разгоне, расформировании, о переводах в МВД, не разошлись, но и не остались, не растворились по Армии, загнанные в тупики - перешли на самообеспечение. Всем, в том числе и моральной правотой, взялись снабжать себе сами. Все для того, чтобы сохранить группу.
      
       --------
      
       ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):
      
       На территории США размещается более 2 тысяч еврейских организаций, более 700 федераций, общин и тысячи синагог. Еврейская деятельность проявляется в огромном количестве образовательных и развлекательных объединений.
       "Совет Еврейских Федераций" (CJF) является самой влиятельной организацией с точки зрения распределения средств и полномочий. С СЕФ связано множество благотворительных объединений, включая канадские еврейские организации.
       Среди основных волонтерских еврейских союзов США выделяются 2 группы:
       "Американский Еврейский Комитет для защиты прав еврейского населения", основанный в 1906 году немецкими евреями, и "Американский Еврейский Конгресс", который в 1918 году основал раввин Стефан Вайз. Позднее этот человек вместе с Нахумом Гольдманом основал "Мировой Еврейский Конгресс".
       Еврейское объединение "Бней Брит" было учреждено в 1843 году немецкими иммигрантами и занимается общественной, в т.ч. благотворительной деятельностью.
       Студенческие объединения "Гилель" работают почти при всех университетах страны и при некоторых еврейских больницах. "Антидиффамационная лига" (ADL) была основана в 1913 году как отделение организации "Бней Брит", призванное бороться с антисемитизмом. Сегодня она работает как независимое объединение.
       По численности участников первое место занимает женская сионистская организация "Хадасса", где насчитывается 385 тысяч человек. Главным финансовым инструментом американской диаспоры является организация "Объединенный Еврейский Призыв" (UJA). Преобладающая часть собранных денег направляется на нужды местного еврейства. Около 30% - "Еврейскому Агентству" и "Мировой Сионистской Организации". ОЕП также финансирует Джойнт (JDC), деятельность которого значительно облегчает жизнь евреев во многих общинах мира.
       Во многих общинах Америки существуют русско-еврейские общинные центры. Их задача - способствовать развитию еврейского самосознания среди эмигрантов из бывшего СССР. Последние, по некоторым данным, за прошедшие 10 лет сформировали более 30 групп взаимопомощи. Успешно работают организации, объединяющие русских евреев по профессиональным областям. Например, "Ассоциация инженеров и ученых - новых американцев", "Ассоциация русскоговорящих медицинских работников"...
       Наиболее крупные на сегодняшний день организации русскоязычных евреев, имеющие отделения во многих штатах:
       "Американская Ассоциация Евреев из бывшего СССР",
       "Американская Ассоциация Евреев - ветеранов 2-й Мировой Войны"...
       "Ассоциация американских военных ветеранов - евреев" была создана 15 марта 1896 года и уже отпраздновала свое столетие. К началу 2000 года членами ассоциации являлись 300 тысяч человек. Национальный командор - Давид Хаймс, полковник в отставке. Это некоммерческий, негосударственный общественный союз бывших воинов-евреев. Задачи ассоциации определяет ее кодекс, сформулированный первым национальным командором Симоном Вульфом. Он гласит: "Ассоциация призвана увековечить память евреев, сражавшихся или служивших под американским знаменем, оказывать всемерную братскую помощь всем своим членам, бороться с антисемитизмом, помогать своей стране готовиться к обороне и вести войну".
       В последние 50 лет в этом кодексе добавился еще один пункт: "Всемерно помогать делу обороны государства Израиль"...
       www.sem40.ru
       /Примечание: "На нашем сайте фамилии евреев выделяются синим цветом"/
      
       (конец вводных)
      
       --------
      
       - Закон улицы справедлив! Ах ты не с нашей улицы? Тогда какого хрена ты здесь делаешь? Дай отчет! Уболтать пытаешься по своему юсовскому пиндосскому адвокатскому состоянию карманной души? В рыло! На штык! Штатовский народ несет ответ за политику своего правительства, коль скоро он его выбирал, а разбираться - кто там за кого голосовал, сколько кукишей в кармане держал, это к ... !
       Лешка-Замполит не говорит - куда именно, но тут и так понятно.
       - Мелочиться? Вошей среди клопов искать? Если пиндосия воюет, а она всегда воюет, везде свое звездорыло полосатое сует, пусть хоть с Ираком, до которого нам, казалось бы, дела нет, но тут любой честный человек, даже не связанный кровными узами с этой страной (родственными или духовными), где бы он сам не находился, имеет полное право к ногтю всякого штатовца! Мирный штатовец? Бизнесмен? Мирных бизнесменов нет! Всякий штатовец - проштатовец, проводник политики собственного правительства в любой стране мира. И точка! Закон улицы! Первый начал? Шагнул подошвой на нашу улицу? Покосился в ее сторону? - Виновен!
       - Закон коллективной гражданской ответственности за государственные преступления? - хмыкает Сергей-Извилина.
       - Вот! - восклицает разгоряченный Леха, толкая Петьку-Казака в бок. - Ты Извилины держись - он дальше видит, понимает: "что - зачем", да что из этого получится! Будет такой приказ - будем работать и по проводникам идеологий. Уж я им такие "Окна" устрою - форточки не найдут! Отчего, скажите, должен расхлебывать всю эту грязь, что льется из "окон" еврея Нагиева? Почему не русского Вани, Васи или Степана, с которого я по-родственному могу спросить: что же ты, подонок, блядь ты этакая, козел вонючий делаешь?.. С еврея же - как с гуся - не усовестишь, с него, к тому же, спросить нельзя, и уж, тем более, морду щупая, потому как сочтут, что придираюсь за этот самый симитизм его - его морда на все счета священная, пусть хоть по самые пейсы измазался в своем новотворчестве, дерьмо не только ртом, из ушей плывет, а не заткни! Все знают, что ему ихним кагалом наперед греховать отпущено, и приберут его исключительно собственные кошерные черти, как загнется, похоронят с почетом на самом лучшем месте, потому как находится он на переднем крае ихней войны. Ему за это, опять же с разрешения собственного кагала, разрешено собственные пейсики сбрить, кипу не носить, свининку на банкетах кушать, некошерной водочкой запивая, потому как он диверсант на чужой - считай нашей! - территории, которую готовят под свою, и здесь он, сука-диверсант, выделяться не должен. Считаешь, мы - диверсанты? Да мы - дети перед такими! Мы - взвод, а тут - дивизия в одном лице, или куда там - дивизий! - армия! - Леха говорит, едва не захлебываясь. - Всякая такая сволочь на телевидении - армия, и свой грязевой фронт держит! Грязи! Больше грязи! С собой занести, выдумать, объявить чистое грязью - лишь бы одно утопить, замазать Россию на века!
       Переводит дыхание и как бы подводит черту.
       - Тут только стишки одного еврейского поэта-агитатора и подходят: "сколько раз встретишь - убей!", примерно так... И извиняйте, что не в рифму...
       Лешка-Замполит, он же "Балалайка", прозванный так за неистребимую тягу всему давать простые объяснения, а именно - "проискам мирового империализма", с недавнего времени уточнил адрес этого империализма и его национальную принадлежность. Некоторые вещи, когда их концентрация переходит какой-то мыслимый рубеж, уже не могут считаться случайными...
       "Еврейский вопрос" - вопрос вечный, как все вопросы морали, казалось бы не имеющий ответа, из раздела софистских, пытающийся перевестись в рамки неких правил - в то самое безнадежное русло, которое направляют его сами евреи - но тут человек, тот самый человек, которого они не желают признавать за равного себе, инстинктивно чувствует, что решать его, этот вопрос, надо не так, как он поставлен, а вне правил существующих в мире.
       - Нет ничего смертоностнее телевидения, но за ним - этим инструментом - стоят люди... Ну, ладно, - поправляет Леха сам себя, - Не люди. Нелюди! - повторяет он, с кровожадностью пробуя словцо на вкус. - За каждой мерзостью, даже на вид случайной, стоит душевный симпатичный глянцевый уродец - идеолог, который должен за это нести ответ перед поколениями, за то поколение, которое сейчас только формируются.
       Где зудит, там и чешут. Лехе покоя тема не дает, потому песочит ее на все лады, словно надеялся с нее убудет, сточится сама собой, раствориться. А ее все прибывает и прибывает, и вот словно зудит уже все тело. Пошла чесотка - не остановишь, тут одно лекарство фатальное. Либо себе, либо "тем", но, отнюдь, не самой теме.
       Извилина помнит как сам не на чуточку обалдел, машинально бедро щупал, где кобура должна быть, когда некий словоблуд со сложной фамилией Иванов-Катанский, обставившись талмудами (должно быть, хотел внушить образ этакого мыслителя, но мешала застылая липковатость глаз, характерная для всяких лгунов, которые стремятся в этом деле стать профессионалами, но недотягивают), говорил о бездоказательности такого события, как "Ледовое побоище", по причине отсутствия тому материальных подтверждений... А по сему, фигура Александра Невского не может считаться героической, и отношение к ней должно быть пересмотрено.
       Это какие, спрашивается, следы должны найтись на льду спустя едва ли не 800 лет? Еще и не зная точного места... Да, впрочем, и зная! Где и что искать в иле, что нарос за восемь столетий на десятки метров? Предполагая, к тому же, что окрестные жители еще 800 лет тому подсуетились - меч, панцырь, кольчужка, да вообще железо стоили по тем временам недешево, и все заезжее дерьмо давным-давно перековано в русские гвозди. "Гвоздить врага" - частью оттуда, с тех времен. Такова традиция!
       - "Немцы же и чудь пробишася свиньею сквозе полкы... И бысть ту сеча зла и велика немцем и чюди, и бе труск от копии ломлениа, и звук от мечнаго сечениа, якоже озеру померзшу двигнутись, и не бевидети леду, покры бо ся кровию..." - сковырнул свою память Сергей-Извилина о событиях 5 апреля 1242 года, словно рану, до сей поры свежую.
       - Серега, тут я почти все понял, кроме этого - что за чудики были с немцами? - спрашивает "Третий" - Миша, по прозвищу Беспредел.
       - Чюди? Чудь! Прибалты. В основном - эстонцы... Еще шведы, финны...
       - Опять Европа? И опять прибалты с ними? Что же им все неймется-то?
       - Эти на подхвате, вот и нахватались - на сотни лет их выучили.
       - Мало! - заявляет "Второй" - Сашка-Снайпер.
       - Чем славна та битва? - спрашивает Седой, и по голосу, да и глазам видно - один из множества его вопросов "на засыпку".
       Все разом поднимают руки и скребут затылки, "круглят" глаза - зрелище для стороннего глаза комичное, словно нерадивые ученики собрались, меж тем, давая Седому, как тому хотелось, высказаться самому.
       Седой смеется мелко, едва слышно - "пшеном", командует:
       - Вольно, придурки!
       - Не томи, Седой! - торопит Казак, словно (кто бы его не знал) решает подольстился к хозяину бани. - Выдавай свою версию.
       - Схожее тем, что и сегодня на каждом штатовском спецназсце амуниции на миллион, как на тех самых "рыцарях". Явились к нам, понимаете, упакованные. Хрена лысого тем это помогло, доспехи эти, стальные-зеркальные-"непробиваемые". И сегодня не поможет. Казак, вот ты кевлар ножом тыркал - как он тебе?
       - Можно сказать, без напряга - под хороший нож режется как миленький. Только зачем в "жилетку", зачем в сам "доспех"? Можно и в стыках щелочку найти...
       - Всему ищи противное по средствам и воюй на выгодной тебе дистанции, - формулирует Седой древнее правило здешних мест. - Чем еще отметилось то событие? Слаженными действиями армейского спецназа! Не все там мечами махали в строю, а были средь них воины, которые имели специальные крючья - стаскивали рыцарей с коней; да воины с ножами "засапожными" - эти, "под шумок", выводили из строя лошадей, после чего и сами рыцари становились их легкой добычей. Не славы воинской искали, но дела.
       Седой любит простое и наивное, по собственному опыту зная, что работает лучше всего.
       - Чего искали? - удивляется "Третий".
       - Чего искали - того нашли! Креста! Крест, да не тот! Крестоносцы, мать их ети! - ругается Леха, имея ввиду в большей степени сегодняшних, потому Седой, к матерной речи чувствительный, обходится без замечаний, хотя мог бы... водилось за ним такое - отвесить подзатыльника мужику, не глядя в каком он возрасте, для него - все присутствующие, пусть с сединой, пусть с ранами, но оставались тем же "пацаньем", которое обкручивал во Вьетнаме.
       - Это в "святую землю" они ходили грабить и убивать, называя это "крестовыми походами". А ходить к нам -  грабить и убивать - тогда и теперь называлось:  "Дранг нах Остен". Передовой отряд уже здесь - ты телевизор включи! Или тот же интернет, где интернационалисты-анонисты воду мутят. Извилина! Скажись по этому поводу! Ну, не уроды ли?
       - Эту формулу ты и сам способен вывести, - хмыкает Извилина.
       Лешка-Замполит тут же выводит, как он умеет, затейливо, но доходчиво.
       - Всякая виртуальная сволочь, пользующаяся тем, что можно словоблудить без ответственности за собственные слова, мне попросту - "по барабану". Другое дело - словоблуды идейные, если я вижу, что это враг (на службе ли, по собственному почину, иное... оное, пожалуй, без разницы), если он последовательно пытается уничтожить будущность моих детей и внуков, то здесь, при случае, не откажу себе в любезности личного контакта, и отнесусь соответственно нанесенному мне и стране урону, со всем вытекающим... понятно из кого. Это диктует опыт и убеждения!
       - Что диктует? - недопонимает "Третий".
       - Маньячество мое! Порезать на куски, и каждый кусок изнасиловать!
       И Замполит опять втолковывает - старое, много раз передуманное. О том, что надо начинать с телевидения - с проштатовского этого обкома, с тех, кто кодирует, с засланцев, с гадов, с проводников идеологии - "жри да сри". Разом начинать зачистку с самого низового уровня и разом с самого верхнего, чтобы сойтись к середке, где, в общем-то, и скопилась основная шваль. И, чтобы не путаться, списки составлять не на тех, кого зачистить, а вовсе наоборот - тех кого сохранить, тех кто в этих поганых условиях человеком пытался остаться...
       - Либо, собрать, как в том Египте, да и отправить... не скажу куда! Только уже с учетом прошлых исторических ошибок - без всяких откупных, да суточных выданных на сорок или сколько-то там лет. Вот порог, вот семь дорог, чтоб по каждой вело и корчило! Никаких им командировочных!
       - Вот тебе кукиш, чего хочешь, того и купишь?..
       - Именно так!
       Лешка-Замполит в очередной раз разошелся в общем-то не из-за этого - все много раз выговорено и перелопачено по всякому, тема застарелая - просто ему, лучшему пистолетчику подразделений, в последнее время не дают подработать ни в Африке, ни где-либо еще, где "по специализации" можно заработать, на его взгляд, вполне прилично, потому-то и телевизор смотрит больше других, потому-то и "кипятится". Леха "наказан" - на время "отлучен" от дел серьезных. Оттого расстраивается, что и на общий стол не может выложить больше остальных. Леху отстранили на три года за то, что взял "заказ". Сам проговорился - шиканул, бросил, когда пускали шапку по кругу - на сборы, толстенную пачку, в объяснениях - откуда? - путался, и теперь все никак не мог забыть, как тогда на него смотрели: неправильно, осуждающе...
       Замполит щупает желтую мозоль большого пальца правой руки - след тысяч отщелкиваний предохранителя.
       У Командира не так давно состоялся с ним отдельный серьезный разговор, да и остальных пугал, что таким вот образом - "гуляя по-легкому", без плана, без общей стратегии, без определения точек общего смысла, и разваливаются боевые группы, превращаясь в дешевку или даже уголовные... В ком стыд, в том и совесть. Стыдил сильно, выкручивал члены совести на все лады. Потом на другое давил, про то, что, случалось, и раньше не допускали Леху "до горячего", так это не по недоверию - а не надо было так, вдруг, "строгать" столько детей.
       Действительно, тут Лешка несколько погорячился... У него пятеро! Правда, не все от одной. Но эта причина не слишком уважительная.
       Мельком слышал, как Извилина говорил "Перовому": "Дети смелости не прибавляют!" Отсюда и их "семейный фонд", куда каждый вносит по возможности.
       Вот Командир и говорит, вроде бы умное, да к месту; что осознать надо бы ответственность профессии - у смерти ходишь в поводырях, а она косит без разбора - на кого детей оставишь? Это раньше все заботы на себя государство брало, а теперь кинет и не поперхнется... Говорил дело, а Леху другое щемит...
       Есть профессии в которых бессмысленно задаваться - что будет с тобой, к примеру, через год. Планов на будущее строить нельзя. Думать о плохом - плохое приманивать, думать о хорошем - опять же плохое приманивать - сглазить можно. Лучше вовсе не думать о том, что случиться может. Живи днем, радуйся дню. Живи ночью - радуйся ночи. Считай - вдвое живешь, насыщено, не планктоном... есть контракт и лады. Твой контракт - не на тебя, ты пока...
       Никто не обременял себя работой, с которой нельзя порвать в 24 часа, потому ни привлекательнейшие должности, ни ставки, ни "почтительное" отношение коллег - все оставляло их равнодушными. Однако, с удовольствием брались за единовременные, либо сезонные контракты, в которых можно было повысить собственную квалификацию. А Лехе с недавнего оставался только "тир". Правда, здесь, на сборах, можно было оттянуться по самой полной. Соорудили особую "тропу стрелка", которую Седой, как может, поддерживает в рабочем состоянии, время от времени, внося что-то свое. Седой когда-то сам был неплохим пистолетчиком, но без постоянной практики захирел, а с Лешкой-Замполитом никто сравняться не может. Не левша, но одинаково хорошо стреляет с обеих рук, мыслит едва ли не со скоростью пули, переферийка развита как ни у кого другого - кажется, затылком видит. Не раз имели возможность убедиться, с пистолетами в руках становился иным, уже не Лехой, любящем поболтать о всяком, не "Балалайкой", не "Щепкой", а тем самым легендарным "Два-Двадцать", под чьим именем его и знают в мире пистолетчиков, чью работу когда-то снимали на камеры, да крутили в классах огневой подготовки в качестве учебного материала, и многие тогда подумывали, не монтаж ли это, да гадали, чье лицо скрывает вязаная маска...
       На сборах Лешке дают настреляться до одури, по-своему, без всякого ограничения его, порой неуемной, фантазии. Но "подхалтурить" на стороне, а тем более в Африке, группа не разрешает - провинился. Еще и слишком много детей настругал. Его это грызет. Не дети, конечно, - детей он любит. Ощущает легкую зависть, что не может вот так запросто, как его напарник, придерживаясь традиции, шикануть своим "удиви"...
       - Тьфу-тьфу-тьфу, - фыркает Леха влево и стучит костяшками пальцев по дереву и тут же делает пальцы крестиком на обоих руках.
       - Еще кукишем все углы освети!
       - А поможет?
       - В церковь сходи, - говорит Сашка-Снайпер.
       Седой вздыхает, смотрит на Извилину.
       - Извилина, скажи ты им! Облекторь их кратенько.
       Сергей-Извилина разглядывает колотый с краю старинный французский бокал, непонятно, как занесенный в баню, словно пытается в его гранях что-то увидеть: может статься, что и отблески Отечественной 1812 года.
       - Все русские суеверия, какое не возьми, связаны с земной жизнью, все они приземленные и пытаются наладить либо быт, либо что-то исправить, либо жить в гармонии с существующим рядом незримым миром. Вера же связана с только загробной жизнью, тем, что будет после и непонятно когда. Что ближе? Так уж повелось, что русские издревна предпочитали суеверия вере. Думаю, настоящему русскому - а это определение условное, - в который раз говорит Извилина, - и оное рисуется больше мировоззрением, чем национальностью - суеверие много ближе по характеру, по личному опыту. Среди новейших есть и такое, что евреи то ли продали, то ли скупили Россию. Это также входит в раздел суеверий, все они приземленные, если угодно - земные. А вера... Вера - инструмент сдерживания, вера, должно быть, заключается в том, что все это делается во благо и надо прощать во имя чего-то - последующей ли загробной жизни, где все всем отпустится по их грехам, по той ли причине, что от этого всем живущим будет лучше, по иным, которых множество, и каждая может стать главной...
       - Ух! Ну ты и...
       - Церковь выдохлась! - нажимает Извилина. - Когда она говорила таинственными латинскими изречениями, это было сродни шаманству, за набором слов казалось скрытым большее, чем там есть - слова лечили наравне с наговорами, пусть без ласки, несмотря на непривычную строгость интонаций... А вот когда саму библию перевели - этот полукодекс, но особенно "Ветхий завет" - эту еврейскую истерию и мистерию одновременно, сделали доступной, вот тут и стало понятно, что здесь гораздо большая вера нужна...
       - Вот ты, хоть и Извилина, а сказал нечто непутевое, - жалуется Сашка.
       - Разжуй мысль, пожалуйста, - просит Михаил.
       - Про что жевать?
       - Мне, например, про русских не понравилось.
       - Русских нет и никогда не было, - вздыхает Извилина. - Существовали кимряки, владимирцы, суздальцы, тверитяне, муромцы, ярославцы, угличане, ростовцы, мологжане, рыбинцы, нижегородцы, арзамасцы, кинешемцы, ветлужане, холмогорцы, кадуевцы, пинежане, каргопольцы, олончане, устюжане, орловцы, брянцы, рязанцы, егорьевцы, туляки, болховитяне, хвалынцы, сызранцы, смоляне, вязьмичи, хохлы, усольцы, вятчане...
       - Тормози, Извилина! Закружил!
       - Каждые со своим национальным характером, который большей частью определялся их бытом. География и соседи - вот и характер. Псковичи - так эти характером даже делились на северных и южных. Южные псковичи от белорусов большое влияние получили, переняли с соседства, северные пожестче будут. Есть еще москвичи или москали - вовсе нечто отдельное. У каждой свое сложившееся узнаваемое лицо - линия поведения. Потом все перемешали. Петр Первый - первый отмороженный на голову революционер - первым и начал, после него подобных по масштабу дел натворила только советская власть. Русские - это не национальность, это котел, который когда-то бурлил, а размешали и разогрели его силком, сейчас он остывает, и что с этого блюда сварганилось - никто не знает, меньше всего сами русские. Это общность, которую когда-то пытались называть - советский народ, еще раньше - славяне. Это то, что так и не стало партийной принадлежностью, хотя пытались и даже всерьез, как Сталин после войны, и в какой-то мере даже Брежнев - в те свои годы, когда был еще неплохим "начальником отдела кадров" на главном посту страны. Хорошая идея - достойная, но если идею нельзя убить, ее можно опошлить. Опошляли идею по всякому, больше чрезмерностью, уже и в сталинские времена, совсем чрезмерно в брежневские, хрущевское даже в расчет не беру, меж всякими временами существует собственное безвременье...
       - В России все - русские! - в который раз прямит свою линию Извилина. - Русский казах, русский грузин, осетин, татарин... А если он не русский, значит, оккупант, либо гость. А вспомнить того корейца, который в грудь себя стучал: "я - русский офицер", а кому втолковывал, кого стыдил? Помните того московского? И кто из них двоих больше русский был? - спрашивает Извилина.
       - Да уж! - кряхтит Седой.
       Всем чуточку неловко, словно тот "московский гость" опозорил всех разом.
       - Можно я скажу? - выпрашивает Лешка-Замполит.
       - Только если только меж двух тостов уложишься., - соглашает Петька-Казак. - Не каждой птице-говоруну положено слово давать, но мы можем, и исключительно по той причине, что всегда готовы ощипать ее на гриль, как бы цветасто не заговаривалась.
       - Спасибо! - сердечно благодарит Леха. - Сперва про бога. Я так понимаю, земля русская вся под Богом. Этого никто не отменял. Но от недавнего времени либо сам бог обмельчал, съежился, либо, как воскликнул когда-то какой-то немецкий урод - "Бог умер!", и уроды местные, неместные и вовсе непонятные, поняв свою безнаказанность, подхватили, с ожесточением взялись резать русского бога на куски. Многорукому бы, типа какого-нибудь Шивы, лишние руки, считай, с рук, но бог Русь - это бог-человек, языческий ли, христианский, никогда не мутировал, отличался лишь собственными размерами и столь же несоразмерным отношением ко всему: любить, так любить, драться, так драться, прощать, так прощать. А жив он был - что, собственно, заставляло биться его исполинское сердце - верой, что является исконной принадлежностью земли русской - для всех ее обитателей, и неделим, как она сама.
       - Ух! - выдыхает кто-то. - Хорошо сказал!
       - А то ж! - слегка рдеет Леха. - Сейчас про нас скажу, про нацию, дозволяете?
       - Валяй! Только чтобы насерьезе, без выпендрежа.
       - Здесь Извилина прав - нации нет, пока нет идеи. Есть идея - есть нация. Озвучивает идею царь, или какой другой генсек, он же ее проводит. История народа принадлежит Царю - заявил как-то Николай Карамзин. И тут я с ним согласен на все девяносто девять!
       (Леха всегда, как бы пьян не был, оставляет себе процентик на отступление.)
       - Не тот ли самый, который написал "Всемирную историю Карамзина"? - пытается блеснуть эрудицией Миша-Беспредел.
       - Может "всемирную историю России"?
       - Всемерную?
       - Неважно, - отрезает Седой. - Главное, мысль верная. Продолжай, не слушай неучей!
       - История народов принадлежит их лидерам, тем, кого время и интриги выбросило на поверхность, подставило под ответственность перед последующими поколениями. Поколениям, которые живут при "царях" ответственности за содеянное не добиться, мстят поколения будущие, мстят памятью, мстят памяти о них, многократно ее перетряхивая... Но мы-то пытаемся, а не только мыслим про это?
       И Леха, не дождавшись ответа, продолжает.
       - Пытаемся. Всякую Историю надо начинать с дееписания, что опять-таки, учил, находим у Карамзина, - постольку-поскольку, мерилом всему выступают дела... Наше дееписание собственными жизнями по страницам собственной истории.
       - Вот нарисовал! Ей богу, люблю, когда Извилина речь толкает - втрое от его речей начинаешь себя уважать! - но и Леха иногда способен загнуть такое, что... В общем, Серегу на царство, а Лешку его замполитом!
       Седой кашляет в кулак.
       - Сашка, вот ты человек верующий, что бы сказал на все это?
       - Кто верует, что победим сейчас - становись по правую руку от меня, кто не верует - по левую, но ломать, как хотите, будем вместе. Вместе же и удивляться, когда победим! - говорит Сашка-Снайпер и добавляет чуточку сконфуженно: - Я лично это очень удивлюсь.
       - Да, точно, - говорит Петька-Казак. - В смысле - про "левых". От побед, тех, "левых", много поменьшает, но это не потому, что отстали, а от того, что потом ни за что не сознаются, что "левыми" в этом деле были...
       - Если что и нужно, так это приказ: "Ни шагу назад!", и все к нему сопутствующее, включая штрафные роты, - всерьез говорит Седой. - Без этого, скажем прямо, хана России...
      
       --------
      
       ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):
      
       "...Каждый командир, каждый красноармеец и политработник должны понять, что наши средства не безграничны. Территория Советского Союза - это не пустыня, а люди - рабочие, крестьяне, интеллигенция, наши отцы и матери, жены, братья, дети. Территория СССР, которую захватил и стремится захватить враг - это хлеб и другие продукты для армии и тыла, металл и топливо для промышленности, фабрики, заводы, снабжающие армию вооружением и боеприпасами, железные дороги. После потери Украины, Белоруссии, Прибалтики, Донбасса и других областей у нас стало меньше территории, стало быть, стало намного меньше людей, хлеба, металла, заводов, фабрик. Мы потеряли более 70 млн. населения, более 80 млн. пудов хлеба в год и более 10 млн. тонн металла в год. У нас нет уже преобладания над немцами ни в людских ресурсах, ни в запасах хлеба. Отступать дальше - значит загубить себя и загубить вместе с тем нашу Родину. Каждый новый клочок оставленной нами территории будет всемерно усиливать врага и всемерно ослаблять нашу оборону, нашу Родину.
       Поэтому надо в корне пресекать разговоры о том, что мы имеем возможность без конца отступать, что у нас много территории, страна наша велика и богата, населения много, хлеба всегда будет в избытке. Такие разговоры являются лживыми и вредными, они ослабляют нас и усиливают врага, ибо если не прекратим отступления, останемся без хлеба, без топлива, без металла, без сырья, без фабрик и заводов, без железных дорог.
       Из этого следует, что пора кончить отступление. Ни шагу назад! Таким теперь должен быть наш главный призыв.
       Надо упорно, до последней капли крови защищать каждую позицию, каждый метр советской территории, цепляться за каждый клочок советской земли и отстаивать его до последней возможности. Наша Родина переживает тяжелые дни. Мы должны остановить, а затем отбросить и разгромить врага, чего бы это нам ни стоило..."
       Народный комиссар обороны И. СТАЛИН
       (Из приказа  227 от 28 июля 1942 г)
      
       (конец вводных)
      
       --------
      
       - Кого-то принесло! - говорит вдруг Седой и тут же выходит, прижав за собой дверину. И все в очередной раз удивляются его чутью, только через пяток минут подъезжает машина, когда Седой уже стоит у дороги, опершись на изгородь.
       Замполит, осторожно отжав дверь, глядит в щель.
       - А разговор у него напряженный... Может, стоит сходить, подстраховать?
       - Нет, Седой - дипломат. Он, что хочешь разрулит. Да и старенький с виду. Не обидят!
       - Это в прежнее время не обидели бы, а сейчас...
       Машина разворачивается, юзит, и как-то зло газанув, обдает Седого пылью. Тот некоторое время задумчиво смотрит ей вслед и начинает спускаться по тропинке к бане.
       - Нормалек, отшил и вроде нерасстроенный, - говорит Леха, промахиваясь с собственными выводами в очередной раз - что поделаешь, пошла у него такая полоса.
       Седой входит - сразу понятно, что-то не так... Лешка хмурится: последний раз схоже разочарование в собственной удаче аналитика испытал, когда, хорошенько распарившись в такой же деревенской баньке, прямо с крыльца прыгнул-упал в огромный пушистый сугроб... а там оказался куст крыжовника.
       Седой неспешно рассказывает, что с недавних пор "повадились" к нему... Все из-за ульев - он мед пару раз возил на базар. Там "наехали" - стал, как положено, платить. Это, чтобы не выделяться на общем фоне. Приезжали сюда - сосчитать ульи, разобраться, сколько меда снимает, не уходит ли налево, в соседнюю область. Чтобы не ссориться по пустякам - баню им топил. Понравилось. Вот с этого и началось. Теперь, не скажешь, что частенько, но наезжают попариться.
       - Обычно заранее предупреждают, а сегодня, видно, приспичило.
       - Сказал, что гости у тебя?
       - Сказал.
       - И что?
       - Сказали, чтобы выметались, баню за собой вымыли, и заново протопили.
       - Бляха-муха, ну вот и помылись! Теперь перепачкаемся. Вроде бы устаканилось все, прошли времена отмороженных.
       - Не здесь, - говорит Седой. - Здесь все на десяток лет опаздывает.
       - Думаешь, не вникнули, приедут разбираться?
       - Это зависит какой градус подвыпитости - на подвиги тянет или нет, еще какие девки с ними - умные или неумные. Если неумные - не отговорят, не придумают иную развлекуху - тогда жди гостей.
       - Я с ними поговорю! - тут же заявляет Казак. - Переберу деляг с периловки.
       - Ага! Сейчас! Тебя пусти: братская могила будет, прибирай за тобой...
       - А я без ножа, по-свойски. Феню знаю, прощупаю насколько серьезные.
       - Без собственных наколок? Без перстней на пальцах? Какой ты, бляха муха, уголовничек без наколок, без перстней?
       - Оденусь. Перчатки есть у кого?
       - Боксерские?
       - Карандаш есть химический? Нарисую! Таких нарисую, что сразу язык себе в жопу засунут - как приедут, так и уедут.
       Казак все еще во хмелю.
       - Понадобится, нарисуешь. Но сначала в речке посиди минут двадцать - поближе к ключу. Остынь! Подъедут, позовем.
       - Может я? - предлагает Миша-Беспредел, разминая шею.
       - Тебя детинушку увидят, сразу задумаются "про жизнь", да за стволы. У них обязательно стволы в машине должны быть. Стрелять им нельзя позволить, и уйти отсюда должны так, чтобы никаких последующих протоколов.
       - Если сейчас не выучить, - возражает Седой, - этим дело не кончится - город их!
       Но Командир похоже все решил.
       - Идут "левые" полной парой, с ними Седой, от "правых" только один Молчун. Ему - отсечь от машин и нейтрализовать группу прикрытия, если такая будет, еще стволы обобрать. Вряд ли они со стволами к бане пойдут. Там у машин один или двое останутся, по максимуму - три. Пятый справится. Слышишь, Молчун? Там тоже только глумить!
       - Почему это я в пролете? - удивляется и даже чуточку обижается Извилина.
       - Это больше по его профилю. Тебе, если понадобится, город придется щупать. Что бы ни случилось, сегодня не светись. Возможно, тот случай, когда не мускулы понадобятся, а мозги. Не нравится мне все это. Не чужая ли это прощупка, как ты считаешь, Седой?
       - Нет, - уверяет хозяин бани. - Если с ними чужих не будет, то точно - нет. Ситянских я всех знаю. Играют в бригаду - "кина насмотревшиеся". Братья-разбойники.
       - Может, вербанем, когда Извилина пощупает? Сгодятся?
       - Тогда руки-ноги не ломайте, - говорит Седой. - Там во главе Ситянские, а они все как один, словно и неместные: неотходчивые, обидчивые - эти всегда помнить будут.
       - А сменить? - живо интересуется Извилина. - Или на них все держится?
       - Вот и разберешься, если понадобится, - говорит "Первый". - Ты же у нас вроде начштаба - мозгуй!
       - Может, и не явятся, - сомневается Седой, сам себе не веря.
       И все чувствуют его неуверенность.
       - Есть рванина? - глухо спрашивает "Пятый" - Федя, по прозвищу "Молчун".
       Седой находит старое из своего рыбацкого. Федя-Молчун натягивает брошенное прямо на голое тело и выходит в ту дверину, что в сторону реки.
       Петька-Казак тоже заявляет, что не желает пачкать свое, и выпрашивает брезентовую ветровку... Ждут минут сорок - уже и кошка умылась, а гостей все нет. Некоторые решают, что "отбой", но тут Седой, сидящий снаружи на толстой колоде, стучит клюкой в дверь.
       - Прибыли.
       Петька-Казак и Лешка-Замполит смотрят в дверную щель.
       - Три машины!
       - Бля! - роняет Замполит растерянно и оборачивается, - Их там, по меньшей мере, семь рыл, шесть сюда топает, плюс две бабы с ними, а ты, Воевода, нас двоих отправляешь. Я же только недавно зубы себе вставил!
       - Всех на себя не берите, парочку спугните на "Пятого", он к этому времени у машин приберется, - советует "Первый".
       - За баб ручаюсь - пугну. Но шесть... - качает головой Замполит.
       Берет ведро и выходит. И Петька-Казак следом - в черных семейных трусах, брезентовой выгоревшей ветровке без капюшона и грязных земляных перчатках, в которых Седой обычно выколачивает дерна под новые гряды.
       - Всерьез уверен, что бодливой корове бог рога не дает? - тут же спрашивает Извилина у "Первого": - Казак нож взял! Не увлекся бы...
       - "Шестой" тоже не пустой. "Стечкин" в ведре под тряпками, - подтверждает Командир, - Ну и что? Приказ знают...
      
       От дороги к реке, к бане спуск едва заметный, пологий. Но идти надо огородом, сперва мимо огромной липы и парника, потом между двух шматин высаженной картошки, которая только недавно дала росты, но уже была окучена, и теперь огрызки зелени пальцами торчали из длинных рыхлых борозд.
       - Ишь, вышагивают... Нет, без драки не отступят, по рожам видно - развлекаться идут. Еще и бабы эти... Перед ними пофорсить хотят! - расстраивается Лешка-Замполит за неумных людей, идя лениво, нехотя.
       - Не бзди, Макар, я сам боюсь!
       Петька-Казак переступает часто, нетерпеливо, будто радуясь прекрасному дню, солнышку, зелени и предстоящей работе, едва не роя землю ногами, словно застоявшийся молодой конь. Тут же начинает упрашивать Седого.
       - Седой, только ты не встревай, играй, что мы тебе едва ли не чужие.
       - Да! - соглашается Замполит: - Уговаривай нас и их полюбовно разойтись, держись в сторонке. А начнут за спину заходить - клюкой их по кумполу!
       - Смороду не поломайте! - роняет Седой. - Элитная!
       Все трое разом останавливаются у гряд - самое удобное месте; где тропинка, уже не стесненная картофельными бороздами, вытекает на широкое и можно разойтись даже вчетвером. Петька-Казак роняет нож в траву, а Лешка-Замполит аккуратно ставит ведро позади себя, и легонько отпихивает, опрокидывает ногой.
       Встречные берегут туфли, спускаются гуськом, один за одним, по тропинке набитой между двух порядочных шматин картошки...
       Лешка-Замполит, пистолетчик, если уж не божьей милостью, то собственной настырностью точно, этот идеальный для стрелка момент видит по-своему, как мечту всякого пистолетчика - мастера скоротечных огневых контактов; свою вытянутую вперед руку и движение, наплыв... "видит", как складываются и падают перед ним, а он, пройдя всю дистанцию, с разворотом перезаряжает обойму и добивает контрольками в голову тех, кто шевелится. Почувствовал это так явственно, так зримо, словно состоялось только что. Даже крякнул.
       - Эх!
       И Петька-Казак видит свое, собственную картинку; как проходит с ножом всех этих неумелых людей, но, в отличие от Замполита, ему уже не надо оборачиваться кого-то добивать - это пуля-дура, а граната - идиотка, но нож, практически любой нож, умен в его руках. И стал думать, какие ножи могут быть у этих людей...
       Казак действительно прошел бы всю цепочку с ножом за несколько секунд, и первые еще только падали ли бы навзничь или опускались на колени, когда в последнего уже входил метал, отыскивая сердце. А Леха мог бы отстрелять это "детское упражнение" - линейку, и ничего не изменило даже если бы у всех, кто подходил, пальцы были уже на курках... Но сейчас оба стояли и чувствовали себя, словно голые, спешили определить "главного", которого в идеале надо было "сделать" первым. Ведь каждая группа, даже самая дешевая - это подразделение со своим уставом и собственным центром. Наперво надо бить центр.
       - Стоп, паря, - выговаривает Петька-Казак тому, кто идет первым: - Дальше - карантин!
       Стоят, некоторое время разглядывая друг друга. "Ситянские" с брезгливым любопытством, как на всяких неумных пьянчуг, принявших на грудь для храбрости. Казак с Лехой смотрят наивно. Седой пристраивается у своих кустов смороды, словно он здесь ни причем, будто все, что произойдет, его касаться не должно.
       - Чего в перчатках?
       - Сифилис! - не моргнув глазом, заявляет Леха. - Последняя стадия! Нос подклеили, остальное кусками отваливается. Он и в бане так парится, чтобы собственные детали не растерять.
       Казак трет нос тыльной стороной кисти - под носом становится грязно. Шумно набирает больше воздуха в легкие, чтобы в следующую минуту-две разродиться монологом, половину слов из которых, Лешка-Замполит, считающий себя человеком бывалым, а ко всякому завернутому словцу привычным, даже не понимает. Кроме одного - Казак оскорбляет пришедших, но так, что придраться сложно.
       Похоже, что витиеватую речь Казака не способна по достоинству оценить и эта сторона.
       - Блатные, что ли? - спрашивает один, должно быть кто-то из братьев Ситянских, потому как интересуется без удивления, делово и тут же, не дожидаясь ответа, отступает назад, пропуская "своих"...
       - Ба! Голос соловьиный при рыле свином - надо же такому случиться! - едва успевает удивиться Петька.
       В разведке дракам не учат (если дошло до рукопашной - грош цена группе и ее командиру!) - зато нарабатывают множество способов - как снять часового или взять языка. В "старой школе" большей частью исключительно "по старинке" - в обнимку. Никакой честности, никаких сольных выступлений. По возможности, двое, а лучше сразу трое (чтобы с гарантией) берут, пеленают одного. А нет такой возможности, так главным становится "взять в залом", уложить, чтоб землю жрал, ни о чем о другом не думал, и опять - в "пеленки". По другим крайностям только глумить и качественно, предоставив остальное личному везению "языка". Очухается после - значит, поживет еще немного, до конца потрошения на информацию.
       Вот и сейчас, когда пошла кутерьма, пара "левой руки" (всякий бы заметил) дралась как-то "неправильно", фактически же работала привычное, парное: один выхватывал, "примораживал объект", второй - "глумил".
       Первый не озадачил, хотя и, гроша не стоя, глядел рублем... И второй тоже.
       Не жди хорошего два раза подряд, а тут подфартило. Получилось как пописанному. Одного ухватил Леха, повернул на Казака, тот ударил наотмашь тыльной стороной кулака в пятый позвонок, и Леха тут же уронил тело слева от себя, чтобы не мешало дальнейшему. Второго - субтильного сложения - зацепил, вывел на себя Казак, не дал ни ухватить, ни ударить, спутал руки в перекрест, а Леха "сделал его" в темечко. Строго дозировано ударил - тут чуть сильнее и точно заимеешь "холодного". Еще не увлеклись, как это бывает, работали школьно - старались "глумить" хоть и качественно, но с недобором, строгой оглядкой на "выживет - не выживет".
       А вот дальше пошло не так... Следующего, очень крупного, едва ли не вдвое тяжелее себя, Казак поддразнил: нагло выставился против него всей своей тщедушностью, пропустил мимо, обидно наподдав ногой в зад, а Леха, в сей же момент, скользнув за спину, подпрыгнул и ударил со всей дури сцепленными руками куда положено, пробивая мышцы и жир, вроде бы обездвиживая. Но здоровяк выгнувшись перед Казаком, задрал руки, пытаясь ухватить...
       Хоть и говорят, что "на кукиш купленное не облупишь", но опять срабатывает. Петька-Казак знает множество приемов, как взять "фраера на понт". Вот он опять пододвигается бочком, кривораком, несерьезные лапы свои держит, что клешни - вылитый борец сумо веса воробья. Против бугая, хоть тот и пошатывается, выглядит это смешно: все равно что суслик прет врукопашную на медведя, или заяц в период весенней случки решает пободаться с лосем за права на лосиху.
       Петька-Казак, помня наказ - никого не калечить, хотя и с трудом, избегает сиюмоментного желаний, свернуть здоровяку коленку на сторону, опять, не тешась разнообразием, как и Леха, бьет "сдвоячка", сцепленными вместе руками, только уже не промеж лопаток, а в печень.
       Что бы ни происходило, но настоящее, не любительское, всегда происходит молча, и от того более страшно. Нет ничего более выразительного, чем молчание. В действии ли, когда каждое движение его подчеркивает, в статике, когда его подчеркивает суетливая неуверенность того, против кого это молчание направлено. Уверенный смотрит в глаза. Даже не в сами глаза, а дальше - сквозь них, сквозь человека, как сквозь некое событие, сквозь свершившийся факт... Окрик не приветствуется, восторженный ли, пугающий. Зачем пугать, если все равно надо бить и бить надежно? И чему восторгаться? Своей работе? Так она работа и есть, не развлечение. Порой скучная, порой страшная, но всегда творческая. Каждый раз по-иному, но всегда молча. Молча пришли, молча сделали и также ушли. Это в идеале. Не всегда получается...
       Эффективная драка не имеет ничего общего с эффектной. Обычно она грязна и краткосрочна. Там она крутит свои пируэты с разорванным до уха ртом, приседает с разбитой мошонкой, запрокидывается с выдавленным глазом, сучит ногами по земле...
       - Расступись грязь, навоз ползет! - орет Петька, заводя себя и других на мужицкое.
       Дальше совсем "не так". Здоровяк падает неправильно, вовсе не туда, куда определяют, тело его, выполняя какую-то остаточную команду, умудряется сделать два шага и завалиться поперек тропинки, еще и выпластать руку, да ухватить ею Леху за ногу у самой стопы.
       Лешка-Замполит "уходит" в матерщину. И начинается действо уже не красивое, безобразное, грязное, с топтанием гряд и беганьем друг за дружкой по бороздам картошки, уханьем, обидными репликами... Как бывает, когда, позабыв про все свои навыки, сходятся по пьяной лавочке на кулачках русские мужики, чтобы потом, уйдя в окончательную обиду, выломать кол или жердину, да отвести душу, разогнав всех. Тут только один показывает свою испорченную городом сущность - Ситянский поворачивается спиной и бежит к машинам. И бабы, как это принято, взявшиеся визжать в полный голос, потом (как вовсе не принято) вместо того, чтобы по вековому русскому обычаю броситься разнимать и спасать самое ценное - своих мужиков, вдруг затыкаются, словно им разом суют кляп, и трусят к машинам в своих неловких туфельках. Значит, не верные подруги, не спутницы по жизни, а шалавы на час.
       Тот, кто дезертировал, у машин останавливается, застывает, как вкопанный, и в ту же секунду словно сдувается, начинает оседать, а "Пятый", которого вроде и не было там - чистое же место! - стоит над ним в рост, осматривается. "Подруги", так и не добежав, снова берутся визжать, но уже не столь качественно - задохнулись. "Пятый" делает шаг в их сторону. Достаточно, чтобы заткнулись, забыли про машины и потрусили по пыльной деревенской дороге мимо заросших дворов и заколоченных изб в сторону, откуда приехали.
       На грядах меж тем разворачивается нешутейное.
       - Стой, конь бздиловатый! - орет Петька.
       Легко перышко, а на крышу не забросишь... Петька-Казак таков же - прилипчивый, не стряхнуть, не избавиться! И обратное - рядом, а не ухватить, словно меж пальцев проходит. Перышком порхает, и в любой момент готов смертью ужалить.
       Седой сидит на ком-то верхом и бьет морду, что-то выговаривая - все-таки не удержался, чтобы не встрять.
       Замполит, поймав "своего" за левую руку - ухватившись одной за кисть, другой крепкими пальцами за локоть - вздернув, таскает, водит вокруг себе, заставляя вытанцовывать на цыпочках, и не знает, что с ним дальше делать: можно вывихнуть руку, вынув ее из плечевой сумки, можно "сделать кузнечика" - сломать локтевой сустав, чтобы он свободно болтался на все стороны, а можно бесконечно долго водить пойманного вокруг себя, прикрываясь от остальных его телом, наводить его верещаниями (по выражению самого Замполита) - "идеологию паники". Хорошая психологическая обработка тех, кто не вступил, не затянулся в невозвратное и, вроде как, еще обладает возможностью выбора.
       Китаец или японец подсмотрев такое, составили бы трактат, открыли бы школу, назвав ее "Драконий Отросток", обросли бы учениками-последователями, которые в свою очередь, договарившись об отчислении учителю изрядного процентика, вооружившись его соблаговолением, ринулись в Европу и Штаты, давать частные уроки звездам и прихлебателям. Но Леха ни о чем таком не думает, таскает пойманного по картофельным бороздам, стараясь водить так, чтобы не слишком их помял, и ждет, когда Казак освободится со "своим", чтобы подвести к нему под аккуратное - "Командир не велел калечить, велел только глумить". Пойманый орет, и его крики уверенности гостям не добавляют.
       Петька-Казак тоже криков добавляет - уже своих собственных.
       - На меня и с ножиком?! - орет, искренне возмущается Петька-Казак. - Это когда я сам без ножика?! - вопит он в праведном гневе - рвет на себе брезентовую ветровочку, что пуговицы отлетают. Под вопли эти срывает ее с одного плеча, машет перед собой, наматывая на руку, подставляя намотанное под нож - под тычки и полосования, разом другой рукой цепляет горсть черной жирной земли и тут же, без замаха, мечет обидчику в лицо. И вот уже никто не успевает заметить - как такое получается, но у Казака в руке чужой нож и, развернув лезвие к себе, он тычет рукоятью в бока его бывшего хозяина, да так пребольно, что мочи нет терпеть. Вот и пойми - вроде и руки были длиннее, и нож в руке, и проворным себя считал, а тут какой-то недомерок рукоятью собственного ножа поддает под бока. Больно и страшно, потому как не знаешь, в какой момент развернет его в руке, чем следующий раз ударит. Парень орет, и Казак орет, но еще громче, и тут опять не поймешь, то ли сам по себе, то ли передразнивает. Крутит нож меж пальцев, да так быстро, что тот сливается в узор, опять тычет им, будто змея бьет, и ничего поделать нельзя. При этом смотрит в глаза, не моргает, но только парень понимает, что этот взор сквозь него, ничего не отражает. Уже и не обидно, и даже не больно, а страшно, как никогда в жизни!
       - Пленных не брать! - громко объявляет Замполит, и это последнее, что слышит Петькин подопечный. Казак, прикрыв движение брезентухой, зажав лезвие большим и указательным пальцами, наотмашь бьет его в височную. Дурной звук, кажется, слышен и у самой реки.
       - Не перестарался? - спрашивает Замполит.
       - Черт его знает! - Петьке неловко за "грязную" работу. - Хрен на блюде, а не люди!
       - Командир обидится.
       - Я плашмя.
       - Моего прими, - просит Замполит.
       - Угу, - рассеянно говорит Петька-Казак, берет двумя руками за шею возле ушей, сдавливает, некоторое время держит, потом отпускает.
       Замполит аккуратно опускает страдальца в борозду. Петька-Казак щупает "своего", смотрит зрачки.
       - Живой! - объявляет он. - Я же говорю - плашмя! Это рукоять тяжелая...
       Начинают собирать и складывать тела у тропинки, проверяя надо ли кого-нибудь реанимировать.
       - А толстый где? - удивляется Петька-Казак.
       - Где-где! - злится Замполит и рифмует "где" - раз уж так совпало, что к слову пришлось. - В пи...!
       Седому уточнение адреса не нравится, да и вообще он не любит, когда матерятся. Однако встревожено оглядывается по сторонам.
       Замполит начинает бегать по кругу, прыгая через борозды, забегает в кусты смородины, орет, и туда же, не разбирая дороги летит Петька, чтобы в очередной раз "добавить" здоровяку, который отполз и даже уже встал на четыре точки, тряся головой, словно конь, которому запорошило глаза.
       - Надо же какой здоровый! - удивляется Петька. - Как поволокем?
       - Сейчас тачку возьму...
       Это Седой говорит. Леха же все еще матерится - никак не может успокоиться. Седой смотрит неодобрительно, с упреком...
       Складывают и попарно и по всякому, но все равно получается на три ходки, потому что бугая надо везти отдельно. Тем, кто начинал шевелиться, опять зажимают сонную артерию. У машин уже не снимают, а сваливают возле Молчуна и помогают "сортировать" их по сиденьям.
       Сгрузив очередное, Лешка-Замполит принюхивается и спрашивает у Седого.
       - Ты что в ней возил? Никак навоз?
       - Угу. Но последнее - дрова к бане.
       - Обидятся! - уверяет Замполит. - Теперь точно обидятся. Смотри, как пахнут! - говорит он, помогая пихать здоровяка на заднее сиденье. - Унюхаются - подумают, что нарочно в дерьме извозили.
       - Может им еще записку оставить - с извинениями? - язвит Казак.
       - Извинения побереги, нам с тобой сейчас отчитываться, - говорит Лешка-Замполит, тоскливо оглядывается в сторону бани. - Седой, вы тут с Молчуном дальше сами, а мы с Казаком пойдем свой втык получать. Бабы-то их куда делись?
       - С этими все в ажуре, не заблудятся, - говорит Седой. - По дороге сейчас чешут, к большаку. Не успеют - они в туфельках, а босиком тоже далеко не уйдут - городские пигалицы. Эти самые и подберут их. Или все-таки враспыл всех? Пойти - спросить?
       Смотрит в сторону бани.
       - Если бы так, Первый сам бы вышел - засветился. Трофеи хоть есть? Дайте с собой, может, отмажемся.
       Молчун кидает сумку.
       - Не густо, - заглянув, разочарованно тянет Замполит. - И на такую-то кодлу? Нищета!
       Начинает перебирать. Действительно, две гранаты, с запалами непонятно какого срока хранения, дешевые ножи-штамповки под "Рембо", пистолет Макарова с парой патронов в обойме, короткоствольный газовик и еще "Вальтер", но этот уже в таком состоянии, что нормальный знающий человек не рискнет стрельнуть - явно с войны, раскопанный недавно, с раковинами в стволе.
       Сунув сумку Петьке, идет к бане. Казак тянется следом, и по ходу щупая трофейные ножи, громко возмущается:
       - Какое барахло! Где Китай, а где мы? Заполонили!..
      
       - Товарищи офицеры! - полушутя-полусерьезно командует Извилина, когда группа возвращается на "домывку".
       Все вытягиваются.
       Лехе это льстит - повод всерьез доложиться о выполнении задания.
       - Наблюдали, - говорит Георгий. - В целом одобряем. Есть некоторые замечания, но не сейчас. От лица разведки объявляю благодарность!
       Наливают по стопке до краев - протягивают. Казак с Лехой ухают залпом, Седой - в два глотка, занюхивает в локоть, Молчун чуточку пригубливает - никто не настаивает.
       - Специально главных матерщинников отправил? - спрашивает Седой. - Надеялся уболтают? Перематерят?
       Седой к матерной речи относится не то чтобы неодобрительно - но предубеждение "о перерасходе" на этот счет имеет железное, многих перевербовал, доказывая собственную правоту. Один лишь Леха категорически неисправим, да и Казак частенько срывается, огорчая Седого.
       - Мат в разговорной речи - профанация, дешевка, - в который раз втолковывает Седой - зачитывает свою лекцию, воспитывает, учит непутевых - Таких людей сразу рассматриваю, как очень дешевых, когда-то в детстве подсевших "на понты" и не сумевших соскочить. Мат - это некое секретное оружие русского человека, другим это не дано понять и освоить. Это как некое "кий-яй!" японского каратиста. Только для экстремальных ситуаций, либо для сброса напряжения (после стресса), как обезболивающее, если нет иных средств, либо для придания резервных сил. Мат - это когда удержать плиту, придавившую напарника, либо для атаки, безнадежного броска - тогда он поможет. Но если материшься постоянно, резерв не включится. Матерящийся без повода - дешевое тело с дешевым духом!.. И не надо вдумчиво. Мат - это духовное, это "само собой". Нельзя размениваться в обиходе. Трепло ходячее! - говорит Седой и строго смотрит на Леху. - Я с того времени, когда за матерное слово из троллейбусов выставляли - и ни какие-то там дружинники, а сами пассажиры. Сегодня это явление уже не лечится - некому, трусоват стал народ, закуклился на собственное "я". Вот Казак, казалось бы "сходил к хозяину", а не выучился... Вернее - недоучился! А там-то мог понять цену словам, научиться говорить неторопливо, вдумчиво...
       - Седой! Есть в тебе все же что-то северное... На хер моржовый похож! - уверяет Петька...
      
       --------
      
       ВВОДНЫЕ (аналитический отдел)
      
       "...Анализ военных действий второй мировой войны обнаружил, что командный состав союзных войск, как правило, быстрее принимал решения и отдавал команды, чем японцы. Данная закономерность обуславливается тем, что средняя длина слова у англоязычных народов составляет 5,2 символа, когда у японцев 10,8, из-за чего на отдачу приказа уходит на 56% меньше времени. В бою этот фактор имел немаловажную роль, иногда решающую.
       Проведенный одновременно анализ русской речи показал, что длина русского слова составляет в среднем 7,2 символа, однако в критических ситуациях русские переходят на ненормативную лексику, где длина слов способна сокращаться более чем вдвое - до 3,4, при этом некоторые словосочетания и даже фразы заменяются одним таким словом. Так например, фраза: "Шестнадцатый, я вам приказываю немедленно уничтожить вражеский танк, который продвигается в сторону наших позиций" превращается в следующую: "Пуд! - Е...ни этого х...я!"
       Одновременно выявлено, что в других ситуациях значение "х...й" может обозначить вовсе не танк. То, что русские при этом прекрасно понимают друг друга, должно быть, выработано особым укладом жизни и происходит едва ли не на интуитивном уровне.
       По приведенным причинам перехват оперативных разговоров русских периода ведения боевых действий не может считаться целесообразным - их дешифровка займет слишком много времени и, весьма вероятно, окажется неточной..."
      
       (конец вводных)
      
       --------
      
       - То есть, с матерной точки зрения мы вполне готовы? - переспрашивает кто-то.
       Седой ругается.
       После "дела", но скорее отсутствия его жестких разборов, никак не успокоить Петьку - вдруг, ни с того ни с сего, снова завелся: взялся расстраиваться, что никого не убил. И тогда Седой - человек сердобольный, считающий, что в ответе за всякое самочувствие, Петьке-Казаку - бойцу в иные моменты жизни на голову контуженному (это как в прямом, так и в переносном смысле), принимается обкладывать неугомонную голову глиной, размочив ее хлебным квасом. И не только к голове, также и к плечам - белая глина снимает жар, а Петька явно "горит" - снова и снова переживает, но уже не так яро:
       - Он на меня с ножиком, понимаешь?
       Сергей-Извилина, человек во всякую чертовщину не верящий, смотрит на вымазанного глиной Казака, которому явно, прямо-таки на глазах легчает, и вспоминает, как еще совсем молодым, в свою первую командировку (должно быть от воды) подцепил в Кампучии дурную лихорадку, которая взялась его ломать с такой регулярностью, что хоть выставляй по нему боевое расписание. Очень переживал, что всех подводит, тогда Седой взялся его лечить. Достал где-то яйцо куриное, пробил в нем отверстие меньше копеечной монеты. Вылил содержимое на землю (Извилина до сих пор помнит, как кхмер, что стоял рядом только горестно взмахнул руками) аккуратно отделил от скорлупы оттонок - внутреннюю пленку, да так ловко, что не порвал и получился мешочек. Натянул его, Серегин, мизинец левой руки и чрезвычайно осторожно (чтобы не прорвать, не повредить) легонько забинтовал. Сразу же предупредил: когда начнется приступ, будет больно. И действительно, вместо приступа малярии начались сильнейшие боли в мизинце, будто кто-то неугомонный взялся тискать его плоскогубцами, а потом обрабатывать на наковальне. Когда боли прошли, Седой заставил сунуть мизинец в воду, и прямо в ней снял оттонок. Еще сказал, что если есть у Извилины враг, хорошо бы сделать так, чтобы он эту воду выпил.
       Извилина, как сейчас слышит его голос:
       - Ну так что, есть у тебя враг, которому эту лихоманку желал бы передать?
       - Нет.
       - И ладно!
       Тут же выплеснул воду на землю и ногой нагреб сверху пыли, задумчиво посмотрел на кружку, а потом, вдруг, на глазах Сереги с размаху забросил ее в зеленку. Подморгнул:
       - Пусть будет ловушка на дурака!
       После этого ни одна лихорадка к Сереге-Извилине не цеплялась, даже когда находился в самых гнилых местах, где в иные сезоны и местных косило едва ли не каждого.
       Седой... Или же Лёня-Седой, он же - Лёня Белый, Лёня-Снег, Пустынник, Сахара, Беляк, Русак... Почти все прозвища по масти его - по белой гриве, раньше короткой, теперь разросшейся, густой и пышной, без малейших признаков облысения. Бывало, что на отдельную операцию давалось имя, а потом было приказано его забыть. Самое простое давать по внешним характеристикам. Но не так прост Седой, есть и него и другие прозвища: Кощей, Шаман, Знахарь, Иудей... Хотя и вышел из команды, комиссовался вчистую (по ранению), получил инвалидность и отправился умирать на природу; туда, где можно половить окуньков, бродить по лесу и спать на сене, но тут... то ли постулаты ошиблись, то ли природа была такая, что вписала в себя и уже не хотела отпускать, но проходил год за годом, а Седой все не умирал. И друзья, давшие обещание навещать его при малейшей возможности, к этому времени окончательно сплотившиеся в группу не по приказу, а по каким-то еще неясным мотивам, приезжали, проведывали когда в разнобой, но уж раз в год, на то общее "день рождения", которым были обязаны Седому, собирались вместе. Тогда и сложилось все - само по себе, за банными ли разговорами, с хитрой ли подачи Извилины, но Седой постепенно вышел в своеобразные зампотылу, а его хозяйство превратилось в общую базу, где он выступал смотрителем.
       Первый день - время общих разговоров, отдыха, обязательной бани, а уж потом месяц или два: занятия по расписанию, составленному Седым и утвержденному Командиром-Георгием. Седой в учебных разведвыходах больше не участвует - не тот возраст, обеспечивает пайком, а когда возвращаются - горячим, постирушку организовывает и баню. На равных участвует в разборах, выступая вроде третейского судьи. Но больше славится как лекарь.
       Георгий, хотя и проучился несколько лет на медицинском, к шаманским знаниям Седого относится очень почтительно. Сам после дурного контракта мочился кровью, но приехал к Седому, и тот лечил его по старинке: рубил дубовый лист, выжимал сок, а кроме этого заставлял пить такое, что лишь взрослому невпечатлительному мужику можно, да и то, если не брезглив, да "видал виды". И опять же - сам ли это организм справился, но вылечил.
       Среди групп прошел слушок, что тот самый безнадежный Седой, которого еще сколько-то лет назад списали вчистую, и давно должны были бы схоронить, теперь здоров как бык: самодурью вылечился, да и остальных на ноги ставит - тех, от кого врачи отказываются. И потянулись с тем, да этим, а еще и такими болячками, о которых заявить побаивались, чтобы не списали, не комиссовали почем зря. Всякого разного при чужом климате подхватываешь, иногда и стыдную болезнь, очень экзотическую, которой в русском языке названия нет - даже матерного. Особо же частили перед ежегодной врачебно-летной комиссией. Для них - спецов по "Першингам" - другой так и не удумали. Словно все они - пилоты-истребители многоразового использования, а вовсе не наземные "камикадзе", как по факту получается. Шансы дело сделать - есть, шансы уцелеть после дела - мизерные. Комиссия эта, была всякий раз чужой, не подкормленной - въедливой, порядком народа вывела "за штат". А группа Седого держалась - не один эскулап ничего такого найти не мог, чтобы придраться. Рецепт был простой - за две недели до осмотра Седой увозил всех в лес - заставлял пить только ключевую воду, да отвары, которые каждому подбирал свой. Перед этим пристально смотрел в глаза - искал крапины, пятна и, найдя, словно чувствовал - знал кому что надо жрать, а чего избегать...
       Откуда-то, словно сами собой вспоминаются наговоры. Всякий наговор хорош, в который всей душой веришь. Твоя вера - человеку помощь, потому как его собственную веру укрепляет. Отнюдь не смысл слова в наговоре значение имеет, а его музыка и первое тайное значение. То, что сам раскрываешь или в него вкладываешь. Вера лечит, она в себе несет выздоровление. Два главных человечьих лекарства - вера и надежда. Без них, если сдался, уже ничто не поможет. Вера и надежда в словах заключены, в правильном их подборе и музыке к ним - доброте душевной. Хоть ругательскими словами рецепт замешивай, хоть обзывай по всякому, но с добротой, с душой светлой, с желаниями чистыми, тогда человек выздоровеет. А говори самые добрые по значению слова, но со злобой на сердце, с собственной желчью, и при любых лекарствах получится обратное...
      
       До вечера еще далеко, потому Седой предлагает протопить баню по второму кругу, на этот раз и одной закладки должно хватить - баня еще теплая. А пока можно перейти в дом, отдохнуть на лавках... Но все отказываются. То есть, за протопку бани все - "за", а вот куда-то перебираться, когда так хорошо - на кой? Можно здесь поваляться - вздремнуть, и даже на траве возле бани вполне удобно.
       Когда-то Седой требовал, чтобы хоть на пару дней, но если не в дальней командировке, как хошь, но если его уважают, обязательно должны вырываться к нему на Аграфену, попариться особыми вениками. Хотя и посмеивались про себя над этими причудами, но съезжались к Седому как раз к этому дню - отметить свой второй день рождения, а заодно и, раз уж так вышло, и Аграфену-купальницу, 6 июля, когда всякий русский человек, держащийся традиций, должен обязательно попариться в бане и непременно свежими вениками, сломленными в тот же день: в каждом должно быть по ветке от березы, липы, ивы, черемухи, ольхи, смородины, калины, рябины и по цвету разных трав.
       Любит русский человек праздники. Когда их нет - выдумывает, либо находит подходящий случай, чтобы простой день стал праздником. Жизнь полна случаев...
       Седой обладает той же самой, что и Казак, "детской" привычкой шевелить тыльной стороной кисти нос: теперь уже порядочную угрястую картофелину, с тонкими красными и синими прожилками, что выступают под кожей затейливой паутиной - казалось бы, верный признак, что его хозяин не только не чурается, а пожалуй, что и изрядно грешит спиртным. Но только не в этом случае, здесь природа допустила какую-то ошибку, и даже сам Шерлок Холмс пришел бы к неправильным выводам. Не потребляет Седой. Едва ли не вовсе! Но вот поиграть в пьющего, при случае, любит, грешит, к восторгу тех, кто знает его хорошо, достиг здесь вершин актерского мастерства - Станиславский отдыхает!
       Старой кости сугрева нет. Седой иной раз так парится, здоровяки, сомлев, сползают под лавки на пол, прося плеснуть на них колодезной. Войлочный колпак на уши, чтобы не "оплавились" - это да, но рукавицы не признает - собственные руки, что у стеклодува, никакого жара не чувствуют. Иной раз то, что слишком жарко, определяет по запаху паленого волоса - он первый дает знать.
       Седой подкладывает березовых чурок, раздувает, открывает душник, приоткрывает дверину, подперев кочергой, чтобы дым выходил на обе стороны, и предупреждает, чтобы кроме него не лазили - можно с непривычки нахвататься дымных горестей, да не пили больше - баня для трезвых, и даже, от соблазна, убирает все бутылки, кроме той с которой возился Извилина. Все уже, как принято говорить в этих местах - "читые", не по одному разу окунулись в реку, а тут (прямо от бани) в воде бьют ключи, такое, кого хочешь, на ноги поставит. Еще понимают, что предстоит серьезный разговор. Не под вино...
       Вечные конкуренты: Мишка - штатный пулеметчик, по прозвищу "Беспредел" (он же "Третий номер") и номер "Второй" - Сашка-Снайпер, в самом деле - снайпер, под известным среди подразделений прозвищем "Гвоздь", не только за умение забивать гвозди пулей - "центровые" Командира, который держит их при себе в качестве дальней огневой поддержки группы, ее главные козыри, на случай, если что-то пойдет не так, взяв из под ската крыши бани ореховые удочки, идут соревноваться, кто больше настебает рыбы, пока всех снова не призовут париться. Сам "Командир" - "Первый номер", предоставляя всему идти собственным чередом, дремлет, подложив веник под голову. Остальные спорят.
       - Кто кого обловит? Опять Сашка Мишу обставит?
       - Александр Михаила обловит, - подтверждает Седой (а это значит, что так и будет).
       - Почему?
       - Потому как он званием старше! - острит Замполит.
       - Он ростом меньше и удочку взял правильную, - сердится Седой. И больше не объясняет, будто с этого все понятно.
       - То-то! Размер завсегда имеет значение! - радуется Петька-Казак, и тут же принимается рассказывать, как после "Сербской" решил прогуляться и, бегая от злых венгров (бывают же такие больные на голову полицейские!), забрел в Австрию и там долго питался только рыбой. Хвалил рыбу и австрийские законы. В одном месте "докопались" - спросили документы, а Казак им сразу же про то, что они - скрытые фашисты, что это они его преследуют по расовым мотивам, что он "есть еврейский индус путешествующий". Про индуса они даже не дослушали - так напугались за "фашистов", документы забыли спросить, сразу же стали предлагать - чего бы ему доброго сделать, не нуждается ли в чем? Казак к тому времени действительно так загорел и обветрился, что мог и за африканца сойти, только уже линялого, потасканного, как большинство европейских.
       - Ну, ты и дока, однако... Точно из казаков? - с подозрением косится Леха. - Однако, бздец Европе, если Турция в нее войдет! - мрачнеет он. - Эти быстро перехватят, что на этом деле можно зарабатывать. А если в Турции свои национальные евреи есть, если и они туда хлынут - полный трындец будет.
       - Я, может быть, тоже еврей! - с вызовом говорит Петька. - На бздец Европе готовили? Вот и приближаю!
       - Ты, если и еврей, то еврей правильный - русский еврей - тебе за Россию больно, и воюешь ты не ради того, чтобы мошну свою набить, - говорит Замполит.
       И, словно на всякий случай, вглядывается пристально. Петька под его взглядом задирает подбородок - поворачиваться так и этак.
       - Какой ты еврей! - отмахивается словно от надоедливой мухи Леха. - Евреев на Руси не по носам меряют, а по поступкам. Поступки твои не жидовские, а даже наоборот - значит, русский ты! И не мельтеши!
       - Действительно, - принимается урезонивать Седой. - По-русски более или менее изъясняешься? За Державу обидно? Русский! Зачем в евреи хочешь записаться?
       - Они - умные!
       - Они - хитрые! - взрывается Лешка. - Извилину спроси! Ум и хитрость две разные категории. Вернее, хитрость - это категория, а ум... Или наоборот? Не помню. Извилина проясни вопрос!
       - Не могу, - честно говорит Сергей-Извилина, - вы же пьяные - на Москву сорветесь. Догоняй потом, урезонивай...
       - Действительно, - говорит Георгий, - о евреях только по трезвому. Завязывайте! Язва будет. Стол хороший, зачем к столу то, что не переваривается?
       Сергей-Извилина думает свое. Обычные собственные несвоевременные мысли. Что, когда раздавали последние роли, такое понятие как "русский" уже находилось в склонении, причем так давно, что стало прилагательным и, скорее, не ответом на вопрос - "кто?", не национальностью, а ответом на вопрос - "какой?" - дающем характеристику "предмета". Все нации "существительные", а вот русский к ним - "прилагательное". Историческое "жид", существующее и знакомое множеству племен, со временем получившее определенную окраску-характеристику, уже в современном теперешнем мире, по настойчивому требованию самих носителей, пришлось менять на более благозвучное покуда еще незапятнанное - "еврей". "Русский" же, стараниями новейших администраторов, на неблагозвучное обезличенное - "россияне". Словно новый лист бумаги, на котором можно нарисовать любые каракули. "Россияне"! Слово-то какое мерзкое, словно памятник Ельцину. Какие мы? - Русские! По-прежнему русские... В какой бы стране мира не были, как бы не разрывали, но тут... - русский казах, русский осетин, русский грузин, русский узбек, русский татарин и сотни-сотни людей от всяких народностей, кровь от плоти впитавших в себя идею "русскости", которая, в общем-то идеей не считалась, кроме того, что все должны жить в мире и согласии, а справедливость должна отмеряться всем вровень... Менялись теории, среди которых была и такая, что русским вроде как самой судьбой предназначено служить "совестью народов". Роль не самая лучшая и уж точно неблагодарная. Запад осуществляет походы на совесть, Восток не желает ее признавать... Совесть предназначено держать впроголодь, на задворках, лучше живется, когда ее вовсе нет. Походы на собственную совесть регулярны, стремление загнать ее в угол постоянно - забить в самые потемки, закрепостить ее, связать налогом - откупными... С такой ролью долго не живут, надрываются на ней - актер, постоянно играющий одну роль, настолько вживается в нее, что не видит вне ее собственного существования. Новыми сценаристами совесть предназначена принесению в жертву, ее по всем правилам разворачивают головой на восток, вяжут условиями, укладывают, чтобы пустить кровь из горла... С перерезанным горлом уже не орут ни "Ура!", ни "Ратуй!", при которых пробитое тело рефлекторно бросается в атаку, попутно обрывая присосавшихся к ранам паразитов... "Мы - русские! - какой восторг!" Давно ли так было? У евреев собственная роль. Была ли она некогда навязана сценарием под названием "Талмуд", но роль эта тоже незавидна. Евреям только кажется, что весь мир завидует им, но мало ли земля видела самообманов? Мир смертельно устал от еврейства, хотя и не в состоянии его с себя стряхнуть... Человеку следует время от времени задаваться таким вопросом - хочет ли он прожить жизнь заново? По иному? Всякой нации следует задаваться тем же самым вопросом, поскольку это вопрос всех вопросов - достойно ли она прожила жизнь свою?..
       - По трезвому опять спросим про Петькин нос! - не удерживается Леха.
       Петька-Казак на подначку не клюет и снова принимается хвалить рыбалку в Австрии: что речки там, в горах, такие же прозрачные и даже похолоднее, а форель можно поймать в любой проточной луже.
       - А еще можно ловить в городе. Там есть такие маленькие городки, почти через каждый речушка протекает. Я там средь бела дня в центре города "по Чехову" ловил - на пиво!
       Тут озадачивается даже привычный ко всякому Извилина.
       - Классиков читать надо! - назидательно говорит Петька-Казак. - Там прямые указания. Первым делом ищешь - где бы свинтить гайку, тут можно прямо с рельсов, но где их там найдешь, это не у нас дома - рельсы в Европах редкость, потому лично я рекомендую парковые скамейки. Но тут уже придется свинтить не меньше, чем пару штук - понятно для веса. Лесочку на баночку, крючок - на него кусочек сыра - это самое то!
       - На сыр бы и я клюнул! - говорит Миша-Беспредел причмокивая.
       - Стоишь себе на мостике, на перила с баночкой опираешься - будто бы прихлебываешь, потом выбираешь момент, мизинец с гайками разжимаешь - пошелестели... Они там, эти форелины, под каждым пешеходным мостиком, как бульдоги раскормленные, сразу хватают - здоровые! С одной штуки два кило отборного краснорыбьего диетического мяса. Раз - и в сумке! И опять, вроде бы пивко потягиваешь, да лесочку на банку сматываешь. Хоть сколько народа - фиг кто заметит! Одно слово - бюргеры.
       - Ну и хрена тебя туда занесло? - удивляется Лешка-Замполит. - Это же не к дому, а совсем в другую сторону!
       - Я же говорю - из-за венгров!
       - А венгры причем? Они тоже не с той стороны!
       - А венгры из-за французов! - говорит Казак, окончательно всех запутывая.
       Леха жалеет, что в бане у Седого вроде бы все есть, только вот карты нет, чтобы кое-кого носом в нее натыкать, что хорошо бы сунуть Казаку в руки карандаш, чтобы он линию своего маршрута нарисовал, но что он, Леха, точно знает, так это то, что Францию сюда невозможно подвязать, даже если Казак путешествовал в состоянии чернейшего запоя.
       - А Франция - это когда нам голубых навязали! - заявляет Казак.
       Леха в сердцах плюется. Седой отвешивает ему несильного подзатыльника, потому как плевать в бане - большой грех. Банный не простит!
       - Точно-точно, - подтверждает Казак. - Не будь я сам "черный банщик"!
       Последняя шутка только для посвященных.
       - "Голубых", если по грубому отсчету, навязали в 1996 году, а вот когда хорваты стали войну проигрывать, в 1999 штатовцы вмешались - обомбили все. Но опять получилось не так, как хвалились. По ходу, сербы их хваленые "Стелс" стали в унитаз спускать, заставили снять "на доработку", тогда-то ООН вошел в игру по самой полной, - говорит Извилина и поясняет специально для Лехи: - "Голубые" - это он про голубые каски!
       - Точно-точно! - восклицает Петька. - Еще те уродцы! Снайпер с той стороны нашего добровольца подранил, так французский офицер, что со своим взводом назначен был миролюбие поддерживать, запретил его в госпиталь на вертолете - мол, это есть бандит, террорист, и в общем-то одним словом - русский! Мы на своем джипе ни за что бы не довезли - у него в живот было ранение - там дороги хуже наших. Тут как раз раненый серб умер, так сербы - молодцы! - подсуетились, французу сказали, что это "русский" умер, голову бинтами замотали и под сербским именем отправили. Джурич того серба звали. Сашка - случай будет - свечку поставь! Ты знаешь, как правильно... Какой там у нас с сербами общий святой?
       - Георгий!
       - Смотри-ка, и Командира так зовут!
       - Он воинский святой, - говорит Сашка.
       - Командир? - изумляется Петька.
       - Тьфу! Прости, господи...
       - Угу... Понял... Я француза не убил - не хотелось на сербов неприятностей навешивать, только морду расквасил малёхо, как уходить пришлось. Так вони случилось, словно с какого-то генерала! Вот отсюда и круголя. Потому как, только дурак пойдет той стороной, где его дожидаются. А когда в Австрию попал, даже обрадовался. Давно мне тот самый Суворовский "Чертов Мост" хотелось посмотреть - сто против одного, что кто-то из моей родни его штурмовал! Только австрияки там настолько тупые, настолько... - сколько не допрашивал - показать не смогли!
       - Это не те Альпы! - неуверенно говорит Леха.
       - Как не те? - искренне удивляется Петька-Казак, незаметно подморгнув Извилине.
       - Тебе итальянские Альпы были нужны.
       - Матка боська - холера ясна! - изумляется Казак. - Следующий раз в Сербию пойду другим маршрутом!
       "Пятый" - Сергей, по прозвищу Извилина, знает, что следующего раза не будет, смотрит на Петьку-Казака и думает о том, что религии оживляют мучениками. Чем больше мучеников, тем живее религия. Всякая нация имеет свой собственный градус крепкости. Крепкость нации (учения, религии, системы) определяется тем - сколько ты готов за нее отдать, чем за ее торжество готов заплатить. Но всякая нация хранится в открытой посуде, выдыхается, ее градус надо поддерживать. Недаром всячески навязывается, что русским нечем козырять более поздним, чем Великая Отечественная, но и ту, не дождавшись, пока умрут последние ее свидетели, мажут грязью, перевирают. Замалчиваются проявление героизма и самоотрешенности в Чеченских войнах, Афганской и, тем более, добровольцев в Югославии. И это не имеет отношение к проблеме стыда - телевидение без всякого стеснения продает всяческий товар... Опустили градус, следя, чтобы не заквасилось нечто новое на этих "подконтрольных территориях", чтобы общность свою не ощутили...
      
       --------
      
       ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):
      
       12 апреля 1993-го десяток русских добровольцев и несколько сербов, защищая ключевую высоту Заглавак, выдержали серию атак мусульман. В пелене снежной бури озверевшие от крови и близости победы моджахеды неоднократно бросались на позиции русских. Бой длился четыре часа. Обороняясь в полуокружении, добровольцы понесли свои самые тяжелые, в рамках одного боя, потери: трое бойцов было убито и еще трое получили тяжелые ранения. Впоследствии мусульмане признали гибель в ходе боя более семидесяти своих бойцов, в том числе командира бригады. Около сотни "турок" получили ранения. По меркам той войны такие потери ударных подразделений считались серьезными. Как признают сербы, именно русским принадлежит заслуга в том, что Вишеград сейчас не в руках мусульман. Всего в Вишеграде сейчас девять могил русских добровольцев, одна из улиц города носит имя Козачка - она названа в честь казаков, воевавших там в 1993 году.
      
       (конец вводных)
      
       --------
      
       - А что, во времени точно путешествовать нельзя?
       - Нет. Пока нет.
       - Жаль. У меня на одной станции счет не закрыт, - вздыхает Петька-Казак, чей ломаный когда-то нос сросся неправильно и стал с кривинкой.
       Есть люди, для которых возраст, когда жизнь нисколько не важнее достоинства, так и не проходит. И ради него можно положить на весы шальной удачи собственную жизнь...
      
       ПЕТЬКА - 60-е
      
       - Порох надо! - говорит отец - Петров старший и смотрит на младшего.
       ...На сельском дворе работа каждодневная, неостановочная. Это также естественно, как дышать. Еще и на "барщину" ходи! - изредка подшучивает старший Петров, называя "барщиной" колхоз - бестолковое для этих мест хозяйствование, где постоянный неурожай, и выжить способны только редкие хутора, разбросанные по "хлебным" местам - угодьям.
       Колхоз "Рассвет" из отстающих - денег не платит нисколько, по трудодням выделяет немолотое зерно (и того мало) - мели сам себе. Но как-то справляются, даже привыкли.
       Без "приварка" не выживешь. К соседям приходил агент, описывал хозяйство. Забрал ручную швейную машинку. Пропал "приварок"...
       С каждого хозяйства по налоговому сбору положено сдавать сколько-то яиц, даже если не держишь кур, шерсть, не имея овец, молоко, а сверх этого специальный государственный налог деньгами, и еще (это непременно) свиную кожу - должно быть, в армию.
       Отец едва не пошел на вторую отсидку, когда чуть было не "доказали", что он порося зарезал, а кожу с него не снял, не сдал. Но двоюродный брат в городе выручил - тут же зарезал своего недомерка и привез кожу.
       Крестьянство, подрастерявшее уверенность в двадцатые, а остатки воли в тридцатые, выкобельство власти сносило покорно, как всякое иго. Когда-то дед, а потом и отец, пытались ставить заставы всякой новой глупости, что вроде настырной бабы, выставленой в двери, лезет в окно. Но деду это аукнулось по полной, а отцу сошло - подвалила война.
       - Дурное время, дурное, - говорил дед меж двумя отсидками. - Бабы подстать ему - на горло берут. А потом обежаются, что не то взяли. Горластые времена. Песенные, только песни не те. Смысл вроде свой, а слова чужие, с чужих слов поются...
       Лихо не ходит тихо. За ним вопли, и считай, что повезло - осталось чем вопить, не укоротили. В начале пятидесятых вышли послабления, ожидали новых, поговаривали, что разрешат иметь паспорта...
       По лесу меж болот и озер "по-умному" разбросаны хутора. Непременно у чистой воды - ключа, чтобы лесная поляна для выпаса, рядом огород, защищенный лесом и озерком. Всякий хутор ставился на реке или лепится к озеру. Лучше, если с одного бока река, и тут же озерко, соединенное протокой - ручьем. Хорошая земля к огороду - кол воткнешь - зацветет. Озерок заморозки оттягивает, те утренние, что случаются здесь едва ли не до середины июня, в реке вода кристально чистая, по ней же куда хочешь добраться можно, срезать много быстрее получается, чем дорогами, обходящими вкруговую распадки, болотца и такие же озерки. Опять же и рыба...
       В войну сожгли, после войны отстроились, правда, уже не все.
       Старший Петров в родные места вернулся поздно. Сразу же женился, взяв женщину, как и он, в возрасте, и тут же состряпал младшего Петрова.
       Отец Петрова Младшего успел захватить войну: последние ее два года, частью прослужил в полковой разведке, частью (уже в самый конец войны) в штрафбате. Сказались наследственные сложности с чинопочитанием, передавшиеся от деда. Потом дослуживал на Чукотке, где, волею Сталина и государственной необходимостью, была сосредоточена целая армия отчаянных людей с биографиями. С приказом, если американцы начнут бомбить ядерным Москву и Ленинград, самостоятельно, не дожидаясь никаких дополнительных указаний, перебираться на Аляску, оттуда канадским побережьем, не ввязываясь в затяжные, обтекать заслоны, идти громить северную часть Штатов, их промышленную зону, сеять там смерть и разрушения.
       Поели, как рассказывал, у себя на севере всех олешек, и только тогда вернулся домой. В общем, Петров младший появился на свет, когда отец был уже немолодой - сороковник разменял.
       В те же, начало пятидесятых, один из последних восстанавливал свое хозяйство, разобрав сгоревшее, рубил новую хату светлыми ночами - не венец, так хоть бревнышко накидывал, случалось, тут же и засыпал с топором в руке... А с утра до вечера с тем же топором на скотнике - спешно крыши ставили под телятники. Ожидалось, что мясомолочное хозяйство здесь будет, разведут коров, да телят. То, что кормов на такое в этих местах не хватит, кругом неудобицы, косилка не пройдет, а вручную на такое хозяйство не выкосишь, никого не спрашивали.
       Только начали жить, дождались нового. Сокращения личных приусадебных хозяйств. Вынуждали собственных коров не держать, а если больше одной, то уже рассматривалось едва ли как районное ЧП. Создавали комиссию, допрашивали: где берет траву под сенокос? Ворует? Обкашивать лесные поляны и запущенные неудобицы запрещали - пусть хоть на корню сгниет! - спускали наряд: сперва накосить-насушить столько-то тонн сена на колхоз, потом разрешать на себя... В один покос не проживешь, ломали и вязали на зиму веники - подкармливать скотину. Места дождливые. Не успел ухватить сенца - сгноил. Самому же, на свое хозяйство - плохонькую коровенку, словно назло, выделяли места до которых топать и топать. В общем, не один сломался, сжег себя на этой работе. Старший Петров чернел лицом, и изнутри его словно что-то палило, пекло - есть мог только хлеб и простоквашу. Иногда говорил, словно убеждал самого себя:
       - Горе - когда зимой в лохмотьях, беда - когда нагишом, а это всего лишь неприятности...
       Тут новая беда подкосила. Выполняя Хрущевский приказ "Об укрупнении", все хозяйства хуторов и маленьких деревень принялись рушить и свозить в "центральные усадьбы", выделяя под огород кусок пустой земли. К тем, кто не желал, всячески оттягивал неизбежное в надежде, что обойдется, приезжали на тракторе - цепляли и обваливали крышу... От своих отстреливаться не будешь, те тоже подневольные - спущен наряд - попробуй, не подчинись!
       Старший Петров общей участи не избежал. Единственное, уговорил, что переедет не в новую спланированную Центральную Усадьбу, куда пальцем тыркнула чья-то равнодушная чиновничья душа, где сплошной песок, ни озера, ни реки, ни даже родника, а чтобы добраться до воды, надо рыть колодцы - дело в этих местах небывалое, а деревеньку под названием Новая Толчея - она в планах на ликвидацию не стояла, хотя домов осталось мало. До войны деревня была на тридцать с лишним дворов, но только пять восстановилось. Не в том дело, что немцы сожгли, а в том - восстанавливать было некому, повыбило мужиков. Иные же, вернувшись, мельком глянув на порушенное, рассосались по родне, другие, подписав контракт, в спешно сколачиваемые бараки при заводах и огромных стройках... Но деревня Толчея по картам и документам числилась еще как крупная. По вросшим угловым камням можно было разобрать - жили широко, не теснились один к одному, а разбросом вдоль реки, тут и поля, за рекой - бор и все озера.
       Всем деревня не выйдет: вода близко, так лес далеко, лес от двора, так магазин в другой деревне, магазин под боком, так по пьяному делу окна бьют, управа колхозная здесь же - всем пьяницам указ, так с глаз не спрячешь сколько накосил, сколько в собственном огороде времени провел, а не в колхозном скотнике, где и заведующий - скотина...
       Старший Петров предпочел деревню малую, едва ли не хутор, только без общей ограды и полоской протянувшийся вдоль плохонькой непроезжей дороги с которой едва-едва видны огороды прилепившиеся к реке. Зато с огорода всякий чин на дороге, что прыщ на неудобном месте - сразу же зудит, можно, если что, и в реку отшагнуть...
       Младшему Петрову на новом месте не так нравится, как там, где прежде, где боровики прямо у хаты росли. Здесь, чтобы в нормальный лес попасть, надо через речку ходить. Речка та же самая, только странность находил - здесь ниже по течению, а мельче, в школе на "Природоведении" учили, что должно быть наоборот. Рыба тоже мельче, хоть и клюет, как оглашенная, но надоедает. Ребятня тоже как оглашенная, заводные по пустякам, но приняли за своего - Петровы, если разобраться, всякому родня. До войны много Петровых было...
      
       - Надо ружье от дяди Ермолая привезти, он свое ружье отдает, как и обещался - двустволку.
       Этого давно ждали. Двоюродный брат отца на богатой работе, и охотничий билет у него есть. Давно грозился новое ружье купить, деньги на него собирал, а как купит, обещался старое свое ружье отдать. Значит, купил...
       Двустволка без регистрации. К ней концов не найти. Она и войну между стенок пряталась, и, может, в гражданскую - это еще раньше. Хорошая двустволка, тульская, старой работы.
       - Привезти надо. Не отнимут? Сейчас шалят...
       - Не отнимут, - говорит младший Петров.
       - Романа возьми. Он малец здоровый.
       Ромка погодок младшего Петрова, хотя по нему не скажешь. Очень здоровый - кровь с молоком. Девчонки заглядываются, но в этом деле он теленок. Младший Петров не теленок, но на него не заглядываются. Ромка бортовую телегу поднимает на спор. Заберется под середку, плечами поднимет - все четыре колеса отрываются - и сколько-то шагов с ней проходит, семеня ногами.
       Свое ружье совсем плохое стало. Приклад треснул, проклеен, но это ненадежно. Старший Петров сушит ореховую чурку на новый приклад, но не успеет к началу сезона - это понятно. Под приклад надо год сушить, а лучше два, потом вырезать. Приклад треснул из-за младшего Петрова. Прошлой осенью пришлось ружье утопить, а потом егеря с помощником уводить с того места. Самому же в болоте прятаться по самые уши, и это в октябре. Другой бы окочурился, только Петровых никакая лихоманка не берет. Младший умеет себя на тепло заговаривать, и отец умеет кровь мыслью разгонять. Этот секрет семейный - из поколения в поколение передается. Только вот ружье не устояло - приклад треснул.
       Петровы лосей и кабанов бьют только в упор. Не брезгуют, если надо, зарыться под болотный мох, и терпеть там все неудобства - тут лишь бы капсюль не отсырел. Все это по двум причинам - прежде надо лося тщательно осмотреть - подходит ли, нажрал ли бока? Вторая - ружье и заряд. Цена ружью - 16 рублей, эта цена на нем выбита. На эту цену и стреляет - не лучше. Еще и патрон... Получается, что лося надо брать только наверняка, едва ли не вплотную. Из-за этого с лосем приходится так угадывать, чтобы он сам на тебя вышел. Иногда и озадачить, чтобы повернулся, как надо - под выстрел. С кабанами проще - они, хоть и пугливее, но глупее. К ним Петровы ползают - по-пластунски. Иногда ползти надо далеко и долго, от этого они сами становятся как те кабаны...
       Шкуры и кости обязательно закопать, а поверх навалить хвороста, чтобы лисы не добрались. Младшему жалко закапывать рога. Иногда... такие огромные! Но старший говорит, что с рогами "спалишься".
       Своего первого лося Младший Петров взял в четырнадцать. Был хмельным от такой удачи.
       Бьют с октября по ноябрь. На одного лося два кабана. Косуль Петровы не трогают, с них мяса как с овцы. Печка с утра топится и к ночи протапливается - мамка тушенку делает. Чугуны стоят - мясо "доходит". Потом эту тушенку меняют на все, что в хозяйстве надо. Мясо лося волокнистое, сухое, невкусное, колом может в горле стать, потому его надо обязательно перекладывать кабаниной, когда тушишь. На одного лося два кабана получается в самый раз. То на то. Мамка делает тушенку в печке, в огромных чугунах, и закладывает ее в горшки и стеклянные банки - во все, что есть из посуды. Надо плотно распихать, жиром залить, лист вощеного пергамента, и бечевкой... С кабанины жира не натопишь, для жира собственного борова картохой раскармливают и хряпой, которую младший Петров мешками носит - быстренько, с самого утра, наламывает жирного болотного "дедовника", благо, ходить далеко не надо. Потом также быстренько сечкой в корыте нарубит мелко и свободен...
       Заказник огромный, но это не заповедник, где совсем охота запрещена. В заказнике постреливают те, кому можно. Получается, что местным нельзя, а можно только приезжим. Какие из этих приезжих охотники, младший Петров видел хотя бы по прошлой зиме - мимо их хаты тот самый трактор и проезжал: лист железа за собой тащил, на котором убитый охотник. Должно быть, на этом листе думали лося тащить. Пусть и в самых высоких чинах, как рассказывают про них, но какие это охотники, если самих себя стреляют? Что это за охота?...
       Дома решают, что за ружьем надо не в воскресенье, не в базарный день - народа много, и милиция смотрит. Заметят - не то торчит - попросят показать. В этих местах, бывает, "шмайссеры" торгуют, много всего по болотам осталось. Младший Петров даже знает, где танк увяз. Раньше, в его детстве, люк еще торчал - как-то ходили за грибами, на спор до него добрался и пританцовывал - "будил немцев" на страх девчонкам. Недавно смотрел - танка нет, совсем ушел, заплыл мхом поверх. Есть такие болота, даже верховые, которые не сохнут, а нарастают.
       К обеду Ромка приходит, мать загружает в рюкзаки по четыре трехлитровых банки тушенки каждому, крестит и отправляет, пихая в плечи...
       В городе все известно наперечет, первым делом тут же, в станционном магазине, пьют грушевый лимонад со сладкими коржами по шесть копеек штука. Потом прикупают, что просили - по деревенскому списку. Потом идут за ружьем.
       Дядя Ермолай кроме ружья расщедривается на кожаный чехол, в который разбирают и кладут двустволку. Перед тем Младший Петров любовно щелкает курками, а на новое, центрального боя, дяди Ермолая ружье, даже не смотрит, что того чуточку обижает.
       Но дядя Ермолай мужик не злостный - особенно когда выпьет - махнув рукой, сверх всего дарит магазинный набор для зарядки, да здоровенный кусок свинца, запачканого черной смолой - оболочку подземного кабеля, скрученного и сбитого в рогалик. В середину продета толстая бечева. Младший Петров примеряется и понимает, что этот "рогалик" нести Ромке. Дядя Ермолай, меж тем, отсыпает в спичечный коробок капсюлей и дает пять гильз. Это хорошо! У Петровых медные гильзы в раковинах. Некоторые настолько износились, что, случается, после выстрела вынимают только часть, а с другой приходилось повозиться - для этого всегда носят с собой гвоздь, изогнутый крюком на конце. Только пороха дядя Ермолай не дает ни сколько. Порох по билету, а дядя Ермолай всю родню снабжает. Охотник он, правда, никакой - утятник. Потому его жена мясу радуется. Младший Петров лишь просит (как мамка наказывала), при случае, банки вернуть - с банками вечная проблема...
       Утрешним автобусом обратно. До света дремлют на кухонке, хотя им предлагают разослать на полу, отказываются - боятся проспать. С рассветом уходят тихонько, под храп хозяев.
       Город другой - светло, но пусто. Пыльно и озноб пробирает за плечи. Август - ночи уже холодные. На станции тоже почти пусто. Только женщина с девочкой, и пьяненький мужичек заговаривается - пристает с вопросами и, не дождавшись ответа, новые задает. Увидев Ромку с младшим Петровым, радуется - тут же лезет с дурацкими предложениями, что-то вроде: "А кто из вас, мальцов, больше приемов знает, ну-ка подеритесь-ка!" Младший Петров невольно думает, что накаркает на них двоих неприятностей. Либо автобус не пойдет, либо чего хуже... Касса-то еще закрыта - ее открывают, когда первый автобус приходит с автобазы, он же и кассиршу привозит. Им с Ромкой не на первый нужно, а на тот, который вторым идет, он тоже ранний, потом пешком восемь километров - недалеко.
       Мужичек все время выходит покурить, хлопая дверью на пружине, а когда возвращается, опять пристает.
       Мельком заглядывает один в кепке, суетливыми глазами, с ходу, цепляет людей, вещи, тут же выходит. Потом заходят уже вдвоем - второй едва ли не полная его копия, такая же кепка, но на глазах, не отходя от двери шепчутся. Опять выходят. У Младшего Петрова под сердцем тоска. Неспроста это. Тут четверо входят - эти и еще новые, двое сразу же как бы расписанию - изучать, еще двое к Ромке - садятся с боков, начинают спрашивать про всякое - кто таков, да откуда. С ним говорят, а сами на Младшего Петрова смотрят, на его рюкзак. Он увязан накрепко, но видно - куском кожаный чехол торчит, ружейный чехол. - Надо было в мешковину замотать, - запоздало думает Младший Петров. Тут же, даже не заметил как рядом оказались, вторая пара к нему подсаживается. Молодые, но "прожженные", дышат утренним перегаром. Что говорят Ромке, младший Петров больше не слышит. Но ему несут обычную в таких случаях словесную хворь - лабуду, про то, что попали в сложное положение и поделиться бы не мешает, "по-дружески", копейками...
       Младший Петров говорит то, что положено в таких случаях - лишних нет, только на билет осталось. Спрашивают - а что есть?
       Один трогает стоящий в ногах рюкзак, шевелит чехол.
       Младший Петров перекладывает рюкзак себе на колени, не врет, отвечает спокойно: что это - ружье, только не его, а чужое, что везет - куда велено.
       Закуривают, пускают дым в лицо. И опять начинается про то же самое, но жестче. Уверенные, что им обязательно дадут денег или чего-нибудь еще - на откуп, а Петров уверен, что денег им не даст. Постыдно это.
       - Что вы... как цыгане! - в сердцах бросает Петров младший.
       Денег ему не жалко, хотя денег только ровно-ровно на билет. Но можно попробовать на попутках или ужалобить шофера автобуса, даже пообещать принести деньги потом на маршрут. Но эти-то не жалобятся, что в ситуацию попали безвыходную, а вымогают нагло. Не дал бы, даже если бы были, так им прямо и сказал. Уже их ненавидел. За дым в лицо и страх собственный. За то, что один бритвочку меж пальцев держит, нашептывавает, спрашивает, что будет, если ладошкой по лицу провести. Еще один про то же самое Ромке. Ромка характером "плывет" - лезет в карман. Младший Петров на него прикрикивает:
       - Не смей!
       Петров бритвочек не сильно пугается - не было таких разговоров, чтобы в городе кого-то порезали бритвой. На блатных не похожи, хотя косят под блатных. Правда, Младший Петров настоящих блатных ни разу не видел, но понимает, что "эти" не могут ими быть, не успели, всего на пару лет его и Ромки старше, никак не больше. Килограммов в них столько же, сколько в Ромке, Ромка малец здоровый, для своих лет крупный. И сильный... Если вспомнит про это, - додумывает Петров.
       Опять выходят - все.
       Петров понимает - вернутся, не уйдут - осматриваться вышли. Вернутся - начнется. Были бы патроны - зарядил бы, да жахнул с одного ствола вверх, а второй направил и предложил: "самый смелый делай шаг вперед!", но это если бы не в городе... Впрочем, все равно патронов нет... Сердцем понимает - вот войдут, сразу и начнется... Еще думает, если что, Ромка поддержит... Смотрит на Ромку - нос белый, губы синие, подрагивают, хочет что-то сказать, но не говорит. Петров выдергивает чехол с ружьем из рюкзака, кладет на колени, обматав ремень вокруг рук, ухватывает накрепко и выпрямляется с каменным лицом.
       Те возвращаются. Подсаживаются только двое, один сразу к Ромке, другой к Петрову Младшему, еще двое остаются у дверей. У Петрова все тот же, только теперь веселый и очень дружелюбный хвалит, что не испугался. Одобрительно хлопает по плечу, встает, проходит мимо... Младший Петров расслабляется, будто отпускает какая-то пружина, и тут его бьют в лицо.
       Красный всполох в глазах, еще и еще. Вроде бы истошно кричит женщина.
       Чувствует, что прекратилось и тянут, рвут ружье из рук. Вцепляется намертво, и локтями тоже, стремясь обхватить, прижать к животу, наклонился вперед - снова начинают бить. Короткие частые злые удары. Младший Петров не закрывается, даже не понимает, не видит откуда бьют - меняются ли по очереди или двое разом - в четыре руки, только прижимает ружье к животу локтями и даже коленями... Лишь в самом начале пытается вскочить, но подлая лавка не дала, спереди удары, и все в голову - молотят бесперебойно, упал спиной в лавку, а дальше будто бы нависали над ним. Опять рвали ружье. И опять били... Потом чью-то спину в дверях заметил - убежали.
       Очухался, смотрит на Ромку, а тот как сидел, так и сидит нетронутый. И даже, когда те давно убежали, не шевельнулся, нос еще более белый, заострился, губы дрожат, особо нижняя.
       - Воды принеси.
       Ромка на Младшего Петрова смотрит испуганно, и тот понимает, что лицо у него нехорошее. Не в том смысле, что так смотрит на Ромку, а в том, что поуродовали.
       - Воды принеси!
       Ромка ухаживает, много говорит, суетится, носит воду в кепке от колонки, там же на станции проговаривается, что ему сказали не влезать и тогда ему ничего не будет. Ромка бритвочек испугался, что лицо порежут. Теперь все суетится, спрашивает - что помочь... Сам покупает билеты. Младший Петров все видит как во сне.
       Дорогу не помнит, пару раз проваливался, мутило, когда вышли, чуточку поблевал через разбитые губы - болеть стало больше. На ручье умылся...
       Мать увидела, запричитала. Младший Петров, положив ружье на стол, пошел лег за занавеску. Ромка сам рассказал всю историю. Что рассказывал, врал ли, уже не слышал, опять как провалился, но Ромка после говорил - "выставила и по спине поленом огрела..."
       Чувствовал отец заходил, стучал сапогами, заглянул за занавеску, ничего так не сказав, вышел...
       Старший Петров расспрашивает Ромку и уезжает попуткой в город, должно быть, искать тех залетных. Ранним утром возвращается пьяненький. Вообще-то он не пьет - совсем! даже на праздники! Ходят разговоры, когда-то, еще в молодости, дал зарок. До сих пор держался, но тут сошел со слова...
       Младший Петров, встав по малой надобности, видит, как мать, достав из отцовского сапога нож, встревожено его осматривает, потом, облегченно вздохнув, кладет на полку... Отец проспав пару часиков, встает все еще хмельной, но к вечеру за работой окончательно выправляется. Уже навсегда. Это первый и последний раз, когда Младший Петров видит отца таким.
       Все держатся будто ничего не произошло, про город больше не разговаривают...
       Через день видок, даже из соседнего урочища приходят полюбоваться. Один глаз напрочь заплыл, второй щелкой, и такой - чтобы вперед себя смотреть, надо голову запрокидывать. Младший Петров, стоя перед зеркалом, щупает голову - не треснула? - обирает куском тряпицы гной с углов глаз, оттягивая пальцами раздутые, пробитые насквозь губы, осматривает зубы...
       - Порох надо! - говорит отец, стараясь смотреть мимо.
       Порох можно взять только в одном месте - в озере, и брать надо сейчас - пока лето. Порох в патронах. Патроны с войны. Шут знает, с какой. Кто-то говорит, что патроны эти австрийские. И что, спрашивается, здесь было австриякам делать? Впрочем, Младшему Петрову без разницы, ему думается, австрийцы от немцев не больно отличаются - примерно, как бульбаши от русских. Ни рожей, ни кожей, а вот немец против русского... Этот, наверное, как порох.
       Немецкий порох - мелкие плоские четырехугольные крупинки с металлическим отливом, русский - малюсенькие "макароны", похожие на рубленых червячков. Впрочем, при выстреле не чувствуется, потому, если случайно попадется, ссыпают вместе. Перед тем обстукивают пулю, пока не начинает пошатываться, тогда вынимают, зажимая в лапках твердой сухой "орешницы". Иногда порох сухой, высыпается разом, иногда влажный - его выколачивают и сушат отдельно, из этого пороха выстрелы с задержкой. Иной раз из гильзы выплескивает жидкая кашица это плохо. Тот, который выходит сухим, идет первым сортом, который приходится выколачивать - вторым, тот, что выплескивается, уже никуда не годится, приходится выбрасывать. Второсортицу Петровы сушат на подоконнике, на газете. Набивая патроны, перекладывают сверх нормы и обязательно метят. С таких, когда стреляешь лося или кабана, "вести" ружье надо до последнего, и после спуска курка тоже, потому как, заряд срабатывает не сразу, лениво. Но к этому можно привыкнуть, хотя отец и ругает немцев за плохой порох...
       До осени надо достать как можно больше патронов, до того, как вода станет нестерпимо холодной.
       Пробовали по всякому, но получалось, что лучше всего "наощупку" - голыми ногами шуровать. Для этого младший Петров стаскивает к озеру большое тяжелое корыто, сбитое из горбылей, наполовину заливает его водой, чтобы не кулялось. Придерживаясь за край, вгоняет ноги в ил. Патроны в иле, именно поэтому и уцелели, а то, что торчит (Петька не раз примечал), хоть на суше из земли, хоть в воде из ила, то разрушается, никуда не годится. В иле же кислорода нет, должно быть, потому в нем ничего не ржавеет, только покрывается тонкой пленкой, а так все словно новое.
       Почти все патроны на жестких прямых лентах. Отец воевал, но говорит, такой системы не встречал. Так что, вполне возможно, что в озере они лежат еще с Первой Мировой. Может быть такое, только Петьке без разницы, лишь бы не кончались... Найти сложно, а доставать просто: нащупав - они сразу угадываются, зажимает ступнями, подтягивает к себе, под руку, перехватывает и опускает в корыто. Некоторые ломаные, а некоторые полные - это хорошо. Россыпью патроны не собрать, выскальзывают. Когда корыто становится краями вровень с водой, потихоньку гребет к кладкам - времянкам. На этом озере постоянные кладки ставить смысла нет никакого, весной ветром лед потащит - сорвет, измочалит.
       В "новых местах" ил сначала плотный, а потом под ногами разжижается - вокруг идут мелкие щекотные пузырьки. Младшему Петрову такая щекотка неприятна, еще и то, что вскоре толкается в сплошной грязюке. Потому голым в бузе ковыряться брезгует - это же не то, что купаться, другое дело. На эту работу натягивает на себя старые, много раз латаные штаны и гимнастерку. Потом все тщательно выполаскивает, выбивая черные крупинки, и сушит на лысом дереве. Часто в этом и охотится - в этом можно лечь куда угодно, хоть в самую грязюку и ползти по ней ужом...
       Сейчас доставать патроны тяжело. Какое-то время легче - вода лицо холодит, но недолго, потом еще больше печет и стучит в висках. Младший Петров дышит только ртом, потому как верхняя губа сильно вздулась, закрыла ноздри. Работает, патроны грузит, об отце думает. Еще мать перед глазами, раз за разом - то, как она нож отцовский достает и осматривает. Будто ей не раз приходилось...
       Младший Петров решает больше без ножа не ходить. Никогда! Ведь, тут даже по честному, даже если один на один, неизвестно справился бы, а "эти" его разом в четыре кулака взяли, да еще подло как... отвлекли, расслабили... Понятно, что на ружье глаз положили. Хотели сразу оглушить, не получилось, потом били с досады. Женщина закричала - убежали, вторая станция рядом - железнодорожная, а там дежурный, и линия - связь, запросто мог наряд приехать...
       Вроде бы зарубцевалось, но Петька всякий раз - только мыслью соприкоснись со случаем этим - становится словно бешенный, скрипит зубами, а ночью, случается, кусает подушку... Потом находит способ успокаиваться. Слепив глиняного, вперемежку с соломой, "голема", кидается на него с ножом, тыркая неостановочно, пока собственное сердце не зайдется полностью. Тогда отлеживается и снова тыркает...
       И через год кидается, но уже на другого - сделанного в рост, слепленного вокруг накрепко врытого сукатого кола. Уже вдумчиво, да по всякому; то как бы рассеянно смотря в другую сторону, подскользнув змеей, то, взяв на "испуг", выкрикнув ошарашивающее, то, накатываясь спиной, вслепую тыркая в точку, которую наметил... Осенью свинью закалывает только сам, и овец режет, ходит по-соседски помогать в другие деревни. И даже дальние, куда его приглашают, зная, как опытного кольщика, умеющего так завалить хряка, что уже не вскочит, не будет, как у некоторых неопытных, бегать по двору, брызгая во все стороны кровью, истошно визжа, а только посмотрит удивленно обиженно и осядет.
       Еще, в каждом удобном случае, наведывается в город; истоптал весь, каждую подворотню знает, все надеется опять залетные появятся. У Петьки теперь сзади за ремнем нож, прикрытый пиджаком. Полураскрытый складешок: лезвие заторнуто за ремень, а рукоять с внешней стороны под руку. Оточен бритвой и много раз опробован на "големе" и животине.
       Казалось, велика ли важность - морду набили, но Младший Петров злобу и ненависть сохраняет и спустя двадцать лет, и тридцать, и всякий раз, вспоминая, скрипит зубами, меняется в лице, и тогда на него смотрят встревожено. Знает, что безнадежно нести с собой груз о том случае, но ничего не может с собой поделать и в лица врагов (да и не только врагов), где бы ни был, всматривается тщательно, стараясь угадать черты...
       Сесть Младший Петров не боялся. У него по мужской, хоть на три годика, но все отсидели. И отец, и дед, и, кажется, прапрадед. Кто за "три колоска" по статье ... - хищение государственной собственности, за битье морды должностного лица... По второму уже как повезет: можно загреметь за политику - террор, но за то же самое получить как за хулиганку - словить пару лет - смешной срок! В годы царские можно было покочевряжиться, во времена поздние и за ядреную частушку схлопотать десяток лет - руки способные к работе в Сибири нужны постоянно, иногда кажется специально такие статьи выдумывают, чтобы руки эти работницкие задарма иметь. Три года - везение, за ту же частушку позже давали пятерик, потом и вовсе десять, случалось и "без права переписки", по факту прикрывая расстрел - это, если удавалось подвязать "злостную политическую агитацию". Уже во времена Петрова Младшего, опять сошло на нет - пой, не хочу!..
       Умирать - горе, умирать горько, а дальше уже не беда - за могилой дело не станет. Родителей Петрова Младшего хоронили в зимнюю грозу. В одном большом гробу, в который положили рядом - бок к боку. Когда опускали гроб, по небу прошлось раскатисто, будто "верховный" гневался, что не уберегли, и, как закончили, тут же присыпал могильный холмик снегом - прикрыл стыдобу...
       Схоронили без Младшего - был в Кампучии, о смерти узнал лишь по возвращении.
      
       --------
      
       ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):
      
       "Правда", 25 мая 1945 года (по газетному отчету):
       Тост Главнокомандующего И.В. Сталина 24 мая 1945 года, на приёме в Кремле в честь командующих войсками Красной Армии:
       "Товарищи, разрешите мне поднять еще один, последний тост.
       Я хотел бы поднять тост за здоровье нашего советского народа, и прежде всего русского народа.
       Я пью прежде всего за здоровье русского народа потому, что он является наиболее выдающейся нацией из всех наций, входящих в состав Советского Союза.
       Я поднимаю тост за здоровье русского народа потому, что он заслужил в этой войне общее признание как руководящей силы Советского Союза среди всех народов нашей страны.
       Я поднимаю тост за здоровье русского народа не только потому, что он руководящий народ, но и потому, что у него имеется ясный ум, стойкий характер и терпение.
       У нашего правительства было немало ошибок, были у нас моменты отчаянного положения в 1941-1942 годах, когда наша армия отступала, покидала родные нам села и города Украины, Белоруссии, Молдавии, Ленинградской области, Прибалтики, Карело-Финской республики, покидала, потому что не было другого выхода. Иной народ мог бы сказать правительству: вы не оправдали наших ожиданий, уходите прочь, мы поставим другое правительство, которое заключит мир с Германией и обеспечит нам покой.
       Но русский народ не пошел на это, ибо он верил в правильность политики своего правительства, и пошел на жертвы, чтобы обеспечить разгром Германии. И это доверие русского народа Советскому правительству оказалось той решающей силой, которая обеспечила историческую победу над врагом человечества - над фашизмом.
       Спасибо ему, русскому народу, за это доверие!
       За здоровье русского народа!..
      
       (конец вводных)
      
       --------
      
       - Седой, вот ты человек всех нас старше, будь у тебя "машина времени", какой бы день хотел заново пережить?
       - День Победы, - ни секунды не задумываясь отвечает Седой. - Взглянуть на него взрослыми глазами. Я тогда мальчонкой был...
       Не спрашивают - почему. Понятно. Как не критикуют - не положено обсуждать достоинства и недостатки освященных древних икон. Она есть - служит людям, а люди ей. Так и должно быть. Нация рождается, растет и крепнет на победах. Не было бы у нас Великой Победы, ее следовало бы выдумать - американцы так и поступили - но эта Победа у нас была. И были другие... Сложнее всего украсть последнюю, ту, что держится памятью в поколениях, чьи приметы еще можно встретить в собственной израненной земле, и всякий раз задаваться вопросами...
       - Президент-то наш, на праздник опять охолокостился...
       - Голову бы ему оторвать, да в руки дать поиграться!
       - Не жалко?
       - Жалко, - вдумчиво говорит Петька. - Очень жалко... а как подумаешь, так и хер с ним!
       Петька человек ненормальный в своей веселости. И когда (по его собственному выражению) "до смертинки - три пердинки", и когда (бывали такие времена) погоны летели листопадом, а его самого начальство прятало от греха - чтобы не выкинул, не сморозил этакое, после чего всем идти на расформирование.
       - Ему легче бздеть, чем нам нюхать! - подводит, как итожит, общую мысль о президенте...
       Про Казака можно сказать - не "родился в рубашке", а - "вылупился в бронежилетике".
       Петька не прост, хотя понимает все просто.
       Каждый нож имеет душу. Но не раньше, пока убьет. До этого он мертвый нож. Каждый мужчина должен сделать настоящий нож и убить им своего врага. Если у мужчины нет врага, значит он не мужчина - значит, женское тело у него, и душа тоже женская.
       Нож диктует технику. Лучше подобрать или изготовить под свою, чем подлаживаться под нож. Все индивидуально. Надо только решить: на что он тебе - на войну или быт? - всего две вариации. В войне, в бою, с ножом ли или без его, опять только две: быстро победить или медленно умирать.
       К ножу применим только один принцип - принцип достаточности.
       Что маленькому и худенькому?
       Нож!
       Что большому и неповоротливому?
       Нож? Едва ли... Когда сойдутся один против другого, удел неповоротливого орудовать оглоблей, чтобы не подпустить в свое жизненное пространство маленьких и худеньких. Только оглоблей ему и сподручно - да собственные условия диктовать, чтобы маленькие тем же самым вооружались - не по средствам и не по возможностям. У большого - большое жизненное пространство, у маленького - маленькое. Всякий своим должен быть счастлив, и не пускать в него других. То самое и с государствами...
       Писал же один мыслитель позапрошлого века: "Нож - оружие бедняка и одновременно предмет его повседневности. Богач пользуется столовым ножом, а приготовление пищи, ее добыча для него может быть только развлечением, единственным, где он берет в руки настоящий нож..."
       Не будь нож так необходим в хозяйстве, его давно бы запретили. Японцы, опасаясь корейских умельцев, под страхом смерти наложили запрет на ношение ножей на оккупированной ими территории. А единственный разрешенный на деревню подотчетный нож приковывали к столбу на цепь. Странная боязнь для самураев - профессионалов войн, носящих доспехи, увешенных мечами, опасаться крестьянина в набедренной повязке, пусть и с ножом в руке...
       Странная боязнь США (вооруженного оглоблей с напичканной в нее электроникой) к развитию национальных методик разведывательно-диверсионной войны, тому, что по средствам "маленьким и худым"... Равно и партизанским - что суть есть, всего лишь самодеятельное, "дочернее" предпринимательство (если говорить современным понятиями).
       Знать, есть тому причины.
      
       - Мне пути не угроза!
       Петька-Казак в родные места так и не вернулся. Не к кому. Отец с матерью ушли в один день. Трактор ушел под лед, тракторист и сани с рубщиками льда - все, никто не выбрался. Кто-то шептался - баба сглазила... Мать до этого ни разу обед отцу не носила, а тут зимой пришла с горячим, любимые отцовскими картофельными драниками. Чугунок в газету замотала, фуфайкой укутала и в мешок. В деревнях шептались - знала, что мужу срок пришел, все-таки по матери ворожья - не захотела его на тот свет одного отпускать, сын в армии пристроился, внуки не предвидятся - дел на свете больше нет. Младший Петров как раз отписал домой, что остается на сверхсрочную, а потом будет пробовать в офицеры...
       Деревенская жизнь полна подобных историй, только они и держатся в памяти, лепясь одна к другой, словно все здесь только и делают, что умирают нескладно - от молнии, от того что скатился по стогу на приставленные вилы, от медведя, что забрался в лодку пожевать рыбные сетки, пока рыбак, ничего не замечая, занимался своими делами на берегу, от власти (но про это шепотом), от безвестной пропажи, что не слишком удивительно, есть еще такие места, куда после лаптей ни один сапог не хаживал (да ступали ли и лапти? - что там делать, где делать нечего?)..
       Ромка? У Ромки нашли какую-то спинную, а еще сердечную болезнь и в армию не взяли. Через год подписался на сибирскую стройку, и там его убили. Вроде бы из-за женщины. Должно быть так и было. Ромка женщинам нравился... Петька весть о смерти Ромки воспринял равнодушно, словно тот умер давно.
       Чудил много, до армии так и не сел, хотя ему пророчили - ходил на грани. И в "срочную" тоже пророчили. Сел он уже, поддержал традицию, когда капитаном был, сороковник свой разменял, Однако, не засиделся - бежал. Но это вовсе другая история, история длинная... Посмотрел интересные места. Людей. Не жалел о том, что сел, еще меньше - что бежал - шумно и нагло. Так нагло и обидно для власти, что с досады объявили федеральный розыск и негласный приказ - в случае обнаружения стрелять на поражение... А в колонии Петьку заочно крестили - дело небывалое, мульки об этом разнесли по всем зонам. Но и это другая история...
      
       ПЕТЬКА (70-е)
      
       В "отстойнике", где призывники, расписанные по командам, ожидают отправки, на третьем этаже ЧП. Дело, в общем-то, обычное, но на этот раз драка массовая, есть пострадавшие.
       Два раза в год, весной и осенью, призывники - головная боль для коменданта. Все потому, что те, кому положено забирать свои номерные команды, не являются вовремя, либо, отметив свои документы, спешат в город - "уточнить транспортное расписание", тянут до последнего. Каждые полгода так. И каждые полгода, как не проверяй призывников, умудряются протащить спиртное, а раз (было такое) и девочек, переодетых мальчиками.
       Здание бывшей (еще царской) пересыльной тюрьмы, и даже сейчас иногда (в особых случаях) используемое по назначению, два раза в год, после основательной дезинфекции, превращалось в "отстойник" призывников. Мощное, четырехэтажное, с глухим двором, где от каждого лестничного проема всего по две, но огромные комнаты - скорее залы. Окна, заделанные снаружи сварными металлическими жалюзями. Постоянно, на недосягаемой высоте, горит свет ламп - тоже под решеткой. Это для того, чтобы ошалевшим от безделья призывникам, опять не пришло в голову поиграть в "черную баночку" - бросая консервами в плафоны.
       У дальней от окон стены, во всю ее длину, сплошные нары - два яруса, сколоченные доска к доске. Множество стриженных и нестриженных голов в одежде "на выброс" томящихся бездельем и снующих туда-сюда. Неистребимый кислый запах, который отдают то ли пропитавшиеся им (на века) стены, то ли сами призывники. Запах страха, ожидания, предвкушения, тоски, непонятных перемен. Всего, что возникает в общей скученности мальчишек одного возраста.
       Если вызрел для любви, значит, вызрел и для ратного дела. Тем и другим заниматься одновременно нет никакой возможности, но можно превратить любовь в поле сражения, а ратное дело искренне полюбить. Но превращать это в собственную профессию готовы едва ли один из тысячи прошедших срочную службу, да и то, скорее те, кто в любом неудобстве души и телу видит нормальность, везде чувствует себя комфортабельно, словно дома...
       Иные, зная куда призываются, в какие войска, потому чувствуя свое привилегированное положение среди остальных, частью растерянных по причине, что так круто изменилась жизнь, что еще вчера ты был волен идти куда угодно, а сегодня заперт за забором в здании больше похожем на тюрьму, спишь на досках и маешься бездельем на досках второго яруса, ожидая, когда же, наконец, выкрикнут номер твоей "команды", начинают хаметь до времени. Не всяк готов дать отпор, всяк один среди сотен таких же, большей частью уже выстриженных под "ноль", чтобы потом не париться - "слышали, какие у них там машинки - половину волос повыдерут!", одетых в вещи, которые потом не жалко выбросить ...
       Ненормальность последней драки в том, что, вроде бы двое (которых пострадавшие выставляли зачинщиками) побили многих. Двое с команд - "фиг знает куда", побили "парашютистов" - группу призывников, куда по традиции стараются определить тех, кто лбом кирпичи ломает. Скольким точно досталось, уже не определишь - не у всех "оргвыводы" на лицах нарисовались, но четверых "парашютистов" (уже ясно) придется задержать с отправкой по причине: "легких телесных средней тяжести", а еще десятку той же номерной команды оказывать помощь на месте...
       - Задержал?
       - Развел по разных этажам. Сержантов приставил. Куда я их? Милицию что ли вызывать? Комендантский взвод? Ни на губу, ни в кутузку не определишь!
       В самом деле... Есть такие, вроде серых ангелов, застрявших между небом и землей. Паспорта отняли - теперь не гражданские, а военный билет еще не вручили - не присягнули, чтобы по воинским законам точно определить - куда тебя серенького за неангельские выходки - на губу или прямиком в штрафбат?
       - У "парашютистов" теперь недобор.
       - Вот пускай с этими в одной командой и отправляются! Достали меня эти "десантнички"! Еще и тельник не примерили, а апломбу у каждого на десять пехотных дембелей. А со службы, видел какие возвращаются? Павлины!..
       До этого комендант изрядно наорался - пар выпускал.
       - Какая, бля, команда! Да они все у меня на Новую Землю отправится - в сортир будут ходить, за канат держась! Все!
       Только понятно, что не в силах. Разве что, одному-двум поломать службу, но не всем же скопом - нет такой возможности, да и не про все номерные команды известно - какой учет, может, личные дела уже в части, может, с гражданки их пасут. Да и куда, собственно, отправляются. Некоторые в самом деле "темные", хотя о чем-то можно догадаться по косвенным - все офицеры, прибывшие за призывниками, должны у коменданта отметиться, печать поставить на "командировочном листе" - время прибытия-убытия...
      
       Тем временем виновники знакомятся.
       Маленький, черненький, чем-то смахивающий на еврея или цыгана, если бы не курносый нос и заскорузлые, сразу видно - от постоянной работы, руки, с разбитой губой и наливающимся фингалом, говорит живо и весело:
       - Как тебя?
       - Федя.
       - А меня - Юрка. Но можно - Петька, если по фамилии. Петров я! Здоров же ты драться, Федя, никогда такого не видел! Дружить будем?
       Федя еще ни с кем не дружил, рассчитывал только на самого себя, но тут парень - ростом маленький - в раскладе на любой взгляд безнадежном, в котором каждому должно казаться, что лично его это дело не касается, влез, стал рядом без личной выгоды.
       - Будем?
       Друг не в убыток - два горя вместе, третье пополам. Федя осторожно кивает, потом чуточку увереннее - будем!
       - Я нож с собой взял, но тут на входе обшманали, забрали. Жаль, хороший нож, надо было спрятать лучше. Зато домашнего у меня много. Тушенка. Мясо! Лося кушал?..
       Петька достает здоровенную стеклянную банку, тычет в нее ложку, выковыривая кусок мяса.
       - Придурки, надо же какие, придурки! Свое сожрали и нормально попросить не могли. Обязательно надо с выебоном. И чего тебя выбрали? У меня-то сидор крупнее. Знаю! За чемодан прицепились! Пусть и маленький, но многих ты здесь с чемоданом видишь? Слушай, а как ты того первого заломил? Покажешь?..
      
       - Надо же такому случиться!..
       Комендант вслух сокрушается (правда, не без издевки), зная, что прибывшим деваться некуда, что с общего согласия вычеркнут из списка четыре фамилии и впишут новые (из списка - "хрен знает что"), и он, комендант, обязательно умолчит, что в списке окажутся и те двое, что весь этот сыр-бор устроили, а вечером позволит себе чуть-чуть больше коньячку, представляя смачные картинки в прицепном вагоне витебского направления - кашу, которую расхлебывать уже этим...
       Впрочем, в последнем он ошибается...
       В вагоне кто-то разносит слух, что эти двое из какой-то особой команды диверсантов, тоже "свои", только до времени держались отдельно. Лейтенант (старший лейтенант) и сержанты (тоже сплошь старшие), удивляясь, чуточку беспокоятся - насколько тихо проходит поездка. Какой-то "не такой" призыв - никто не "прогуливает" остатки свободы.
       Сопровождающий, тем не менее, прознает что произошло накануне, что те, кто "побил", из-за кого произошла такая утеря по качеству, находятся здесь же в вагоне. Как бы ненароком (штатное собеседование по уточнению личных данных) вызывает к себе тех, кто с синяками, угощает чаем с печеньем, доброжелательно, по-отечески расспрашивает. Почти все указывают на Федю и Петьку как зачинщиков (впрочем, весьма сконфуженно, неубедительно), рассказывают и про остальное. Теперь, когда поостыли, с неподдельным восторгом, будто один Федя со всеми справился, а про второго почти не упоминают - тот, вроде как, у первого на подхвате был... Потом сопровождающий расспрашивает Федю; кто таков, откуда сам, и кто родители. Ценит за немногословность, делает какие-то собственные выводы, а по прибытию в учебный центр, Федю и Казака сразу же разлучают...
      
       - Куда такого недомерка?
       - В хозвзвод!
       Петька говорит, где их хозвзвод видел и идет на губу...
       Сначала, конечно, объясняет, как может:
       - Отец в разведке служил, дед, прадед - в пластунах! Они в гробу перевернутся, если узнают, что я в хозвзводе!
       Недопоняли...
      
       ... Вид солдата, находящегося не при делах, у всякого старшего офицера способен вызвать приступ яростного идиотизма. И хотя "старших" не видно, но и лейтенантам до точки закипания надо отнюдь не много, едва ли сами успевают насладиться зрелищем. Петька сидит по-турецки на крыше небольшой электрощитовой. Вид наглый, раздражающий.
       - Боец! Ну-ка, спрыгнул сюда бегом!
       Легко соскакивает, как обезьяна. Отдает честь.
       - Боец Петров по вашему приказанию спрыгнул, товарищи лейтенанты!
       Именно так, всем разом и никому конкретно.
       Петька формой не выделяется, рожа серьезная, глаза внимательные, но смотрится как-то... неуставно. "Лейтенанты" во множественном числе, да еще из уст такого - карикатурно маленького... что будто бы, вот-вот, улыбкой треснет, да еще на глазах всей разведки, что строевой занята согласно штатному расписанию...
       - Какая рота? Почему без дела?
       - Хозвзвод! Без дела по причине самовольной отлучки.
       Каков нахал!
       - Дембель? - бросает догадку один. - Задержали в части?
       - Никак нет, товарищи лейтенанты, этого самого призыва!
       Теперь понятно - наглость! Запредельная наглость, но неясна причина - должна же быть причина? Тут еще те, кто в шеренге, уши навострили - вроде бы зрелище намечается.
       Петька этим опять с того же самого:
       - Отец в разведке служил, дед служил и прадед. Они в гробу перевернутся, если узнают, что я в хозвзводе!
       - Отец тоже?
       - Нет - отец еще живой, - конфузится Петька, - Но он об меня обязательно дрын обмочалит, когда домой вернусь. За то, что поломал традицию.
       - Так сурово?
       Петька кивает, и подумывает, не нагнать ли на глаз слезу, но решает, что перебор будет - лишнее, неизвестно как к этому отнесутся.
       - И что ты такого умеешь, чтобы тебя разведка оценила?
       У Петьки на этот счет ответ давно заготовлен.
       - Во-он, видите тот пролесок? Дайте мне пять минут, я там спрячусь. Все равно ваши бойцы никому ненужной дурью занимаются...
       Спустя полчаса собираются на том же месте, только без нахального недомерка.
       - В дураках оставил, - мрачно говорит один из лейтенантов. - Пролесок насквозь пробежал и деру. Рожу запомнили? И не из хозвзвода он! Может быть, и не нашей части. Соседи из "полтинника" разыграли - теперь месяц будут хихикать... Кто-нибудь помнит - есть у них в разведроте такой маленький, нагловатый?.. Командуй построение!
       - Второй взвод стройся!
       - Первый взвод стройся!
       - Третий взвод стройся!
       В разведротах ВДВ взвода малюсенькие - по 14 человек, два отделения - каждое одновременно экипаж БМД - боевой машины десанта, легкой дюралевой коробки, которая непонятно как всех умещает. Чего это стоит - знают только они и еще, быть может, те конструктора, которые эту игрушку придумали. Вложили универсальность - мечту ребенка, чтобы бегала, как гоночная, плавала, летала... ну, по крайней мере, сверху вниз - с парашютом. Чтобы отстреливалась на все стороны всяким-всяким; три управляемые противотанковые ракеты, полуавтоматическая пушчонка, три пулемета, да еще чтобы бортовые стрелки могли свои автоматы высунуть, и тот, что сзади, тоже... Только вот тесно. Но тут, как говорится: "Лучше плохо ехать, чем хорошо идти!" - давняя поговорка, а для разведки очень актуальная...
       - Первый взвод - все!
       - Третий взвод - все!
       - Второй взвод? Взвод - почему молчим?
       - Сержанта нет.
       - Что?! Доложите!
       - Сержант Байков отсутствует по невыясненным причинам!
       - Где видели в последний раз?
       - На прочесывании.
       Разом смотрят в сторону подлеска. Показывается фигура - уже понятно, что один идет, а поперек него второй навален, увязанный стропой. Подходит, пошатываясь под тяжестью, аккуратно роняет в ноги.
       - Вы бойца забыли, товарищи лейтенанты?
       В ответ что-то сказать надо, а что скажешь? Неловко всем.
       - Хозвзвод, значит?
       - Так точно! Но ищите на губе. Я самовольно с губы отлучился...
      
       ...Каждый новый человек - новые проблемы.
       - Вместо кого думаешь? - спрашивает лейтенант другого лейтенанта.
       - Вместо Калмыкова - он первогодок, а уже службой тяготится - забурел!
       Лейтенант (который ротный) морщится, лейтенант (который взводный) понимает причину - это столько бумаг заполнить: рапорт надо составлять, основание выдумывать. Бумажной работой все молодые тяготятся.
       - Что-то в нем не то, - говорит взводный. - Темненький он какой-то. Словно с пятнышком.
       - Тогда, может - на хер?
       - Но талант... Много у нас в роте талантов?
       Придется все-таки писать - понимает лейтенант, который комроты. Талантов много не бывает, хоть с ними и тяжело. Чем больше талантов - тем больше неприятностей.
       - Подъем переворотом? Норму делает?
       - Проверил. Полста.
       Полста это даже больше, чем пять норм.
       - Со стрельбой как?
       - Говорит - охотник. Промышлял.
       - Бег?
       - Не знаю. Лукавит что-то. Говорит, с утра до вечера может бежать - от егерей бегал. Проверить возможности нет. По кругу, что ли, пустить? Он сейчас на губе - удобно... Можно договориться - там на него сердитые...
      
       - Я - казак вольный! - к месту и не к месту говорит Петров, отчего к нему и прилипает прозвище "Казак", а еще и "Петька", но это не столько по фамилии - Петров, как из-за удивительного внешнего сходства с персонажем фильма "Белое солнце пустыни". Был там этакий "Петька-Петруха", со ссадинами на лице. У Петрова ссадины неизменное, еще и привычка в драке укоризненно приговаривать своему противнику: "Личико-то открой!". В общем, это было предопределено - Петька! Или (что чаще) - "Петька-Казак".
       "Петька", "Петруха", "Казак" имеет привычку ввязывался в драки по любому, самому мелкому, поводу. Должно быть, из-за своего маленького роста.
       На воскресном построении его видит комполка, когда, бодро чеканя шаг, проходит перед ним очередная стрелковая рота, весьма озадачивается и, подозвав к себе командира батальона, недовольно спрашивает:
       - Что за сморчок? Твой?
       - Некоторым образом.
       - Что значит - некоторым образом? Все стройно идут - как "опята"! А этот? Что это за "подгрёб", я тебя спрашиваю?
       Комполка - заядлый грибник. Все знают об этой его страсти, да и он сам, больше подыгрывает - "держит образ". Может похвалить: "Молодцы! Боровики!", а распекая какого-нибудь молодого офицера, назвать его "бледной поганкой" - самое страшное из его уст ругательство.
       - Редко видим. Губарь.
       - Губарь, но талантливый, - вмешивается начальник штаба. - Сейчас на него заявка из разведроты.
       - Ну так переводи! Чего тяните? Всю корзину портит!..
       Разведроте, в отличие от других рот, разрешается быть "разношерстной" - там задачи разнообразнее.
       Петька за короткий срок становится личностью известной, едва ли не легендарной...
      
       - Дежурный по роте - на выход! - негромко, не сходя со своего места (тумбочка дневального, телефон под руку, сварная решетка ружпарка с левого бока...) командует Петька, зная, что хрен сейчас этого дежурного добудишься - ночь на дворе, принесла же эта нелегкая "пом. дежурного по части", если судить по повязке. И докладывает сам: сколько человек, и что в роте - все, отсутствующих нет, рота отдыхает. Спит, короче.
       "Пом.деж.части" кивает и, ни слова не говоря, идет по широкому коридору, между красиво, борт к борту, заправленных шинелей с одной стоны и бушлатов с другой, в сторону, где многоголосый храп.
       Петьке от "тумбочки" отлучаться нельзя, не подсмотреть - что он там между коек делает, хотя, по идее, кто-то должен сопровождать. Два недремлющих обязаны быть.
       Помдеж возвращается. Кивает. Вроде бы впорядке все. Только Петьке в фигуре его что-то не нравится...
       - Стоять! - орет Петька громким шепотом. - Руки вверх!
       Дежурный изумлен, Петька изумлен себе ничуть не меньше. У Петьки на поясе штык-нож, у дежурного в кобуре пистолет.
       - Выложь, что своровал, - говорит Петька, подходя вплотную.
       Лучше бы он этого не делал. В смысле, не сходил со своего места. Дневальный у "тумбочки" стоит на постаменте, хоть какое-то, но возвышение. Росту у Петьки враз убавляется до неприличия. Дежурный под метр восемьдесят. Растопыренной пятерней отпихивает Петьку от себя. Петька настырно, молодым бычком, подскакивает обратно.
       - Верни, что взял!
       Петьке без замаха пихают в ухо кулаком. Петьку в ухо не удивишь, только заведешь на неизбежное...
       Петька будто пружина. Отскакивает и с разгона бьет головой в грудину - не под дых, а в оттопыренное. Чувствует что-то треснуло, оказывается пластмассовый приемник "Спутник" - тот самый, на который третий взвод недавно скинулся по два рубля 16 копеек с носа - его прапорщик своровал.
       - ...!
       На этот шум, конечно, просыпаются. Спросонья, услышав возню, кто-то кричит: "Рота подъем! Наших бьют!" Дополнение к команде вовсе ненужное. Никто уже никого не бьет. Петька сидит на дежурном, пеленает чем попало. Еще за миг до этого никто не взялся бы определить, где чьи руки, где ноги, но все же вывернулся, и сам не понимая как, "упаковал". Петька, если заведется, словно бешенный - ртуть под электричеством. Пистолет валяется в стороне и штык-нож тоже - Петька свое и чужое отбросил подальше, должно быть, от греха...
       Сержанта, которому положено за все это отвечать, будят. Выходит - сразу все понимает. Мертвеет лицом. У связанного повязка дежурного... Дело худое. Потому как, Петька один, а по роте должно быть двое недремлющих - дежурный сержант, себе на горе, прикемарил в каптерке. А тут уже и нападение на дежурного по части, избиение старшего по званию, завладение личным оружием... Полный писец!
       - Это дежурный по части!
       - Какой, бля, дежурный! - орет Петька, так же, сидя верхом, срывает повязку и той же самой рукой бьет лежащего в ухо. - Крысятник это!
       - Кранты Петьке, - говорит кто-то, выражая общую мысль. - На офицера руку поднял. На дежурного по полку!
       - Где ты видишь дежурного? - спрашивает старший сержант - тот, которому давно все пофиг, а сегодня даже не его дежурство, поднимает повязку с пола и сует в карман.
       Действительно, прапорщик вроде бы еще не офицер... И рот заткан - не может подтвердить свои полномочия.
       Петьку снимают под руки, относят в сторону. Не дается, вырывается...
       - Не ты, гад, у меня бритву в учебном центре свистнул? Точно он! Видел, как он примерялся по собственной роже - подходит или нет! Возвращаюсь со стрельб - нет бритвы! Отцовский подарок, сволочь! Пустите, я ему яйца оторву!
       Петька завелся. "Накатило"! Свои держат - не удержать - уже с ними готов драться. Петька в ярости, отчета себе не отдает - для него этот, что мычит с заткнутым ртом, в те четыре, что со станции (давний незабываемый случай) в одно слились.
       - Может пустить Петьку? - говорит кто-то. - Ему все равно теперь дисбат - пусть хоть душу отведет!
       - Ага! Сейчас! - говорит тоскливо сержант, которому за все это отвечать.
       - Что делать?
       - Что делать, что делать!.. Комроты звонить! - понуро-зло опять говорит сержант, который все проспал, а не должен был, и теперь на дембель (еще повезет, если на дембель!) пойдет не сержантом, не в заготовленных, хранящихся в каптерке, литых золотой нити погонах сержанта, а рядовым, а еще, того гляди, на лишний месяцок задержат. Любят такое устраивать для проштрафившимся в назидание другим...
       Ясно, что надо в первую очередь вызывать своих, пусть даже вдвойне отвалят.
       Смотрит на Петьку, которого все еще держат.
       - Вот же углумок! Глаза бы мои не видели! В умывальню, под кран головой! И не выпускать оттуда.
       Звонить не хочется, но придется. Комроты недавно назначен - из взводных, уже и звездочку получил - старлеем стал, строгости прибавило, а вот в справедливости его еще не успели убедиться - должность людей обычно меняет.
       - По койкам все! Отбой! Никто ничего не видел!
       Набирая номер несколько раз горестно вздыхает - под каждую цифру. Нет хуже обязанности, как отрывать молодого офицера от здорового сна. А еще по такому-то случаю!
       - Товарищ командир - в расположении роты задержан неизвестный! Доложил дежурный по роте сержант Середняк!
       - Бля! Что опять начудили?!
       - Товарищ старший лейтенант, сообщить о происшествии дежурному по части?
       - Ждать!! Сейчас буду! ...!
       Военный городок тут же, рядом - подняли от жены. Понятно - злой. А кто бы не разозлился?..
       ...Комроты смотрит на лежащего. Офицеры всех прапорщиков знают в лицо. А тут, хоть и портянкой на пол лица заткнуто - ясно кто. Моментально вспоминает - какой из батальонов дежурит по полку, и кем в этом случае этот прапорщик должен быть.
       - Кто? - мрачно спрашивает комроты.
       - Неизвестный!
       Комроты матерится.
       - Кто отчебучил, спрашиваю?!
       - Задержание произвел дежуривший на тот момент дневальный Петров!
       Петька стоит на том же месте, на "тумбочке". Чистый, свежий, вымытый. Лицо преданное. У комроты безудержное желание подойти, поднять за шиворот и надавать пинков. Выдыхает сквозь зубы, смотрит на своего сержанта - дежурного по роте:
       - Почему не развязали дежурного по полку?
       - На момент задержания внешних признаков отличия не обнаружено!
       Попробуй найди теперь эти признаки, если повязку сержант самолично в гальонное "очко" бросил и лыжной палкой протолкнул.
       - Спрятал что-то за пазуху и волокет! - вмешивается Петька. - Откуда я знаю, что именно, может, документы?..
       ...Утром Петьке перед строем объявляют благодарность "за бдительность", проявленную в ходе плановой проверки этой самой бдительности, проведенной самолично помощником дежурного по части.
       К прапорщикам нелюбовь общая. Это в кино они такие... По-жизни же... одно слово - "прапорщик"! Должно быть, сидя на хозяйстве, нельзя не подворовывать, и армейское большинство давно уже смотрит на это сквозь пальцы, как на некое неизбежное, сопутствующее, стараясь не замечать, что у иных это превращается во вторую натуру, становится едва ли не смыслом жизни... Офицеры прапорщиков тоже недолюбливают, а тех, кто попадается, тем более. Офицеры - каста.
       Петька знает - рано или поздно, будет офицером, добьется...
      
       ...За Петькой слава ошалелого.
       - Бля! - говорит Петька, вытирая кровь с виска. - Опять в голову заехали! Ну, сколько можно!..
       - А ты не высовывайся. Смотри, кружки с пюркой пошли, для тяжести. А тебя табуретом зацепили, должно быть, в корпус целили, но у тебя голова как раз на уровне груди.
       - Послезавтра разведвыход - отдохнем на губе!
       - Лычки срежут.
       - Как срежут, так и прилепят. Лишь бы моя "дивизионка" не гикнулась.
       - И хорошо, что там делать? Там морят по-черному! В сравнении с ними, у нас полный курорт. Помнишь, на Беловодку прыгали? Мы оттуда купола в бортовую побросали, сами сверху уселись, а они до части бегом.
       - Испугал кота селедкой! - заявляет Петька. - Я, когда бегаю - отдыхаю! Бежишь себе, ветерком обдувает, думаешь о чем хочешь, никто в уши не орет, не цепляется. Хорошо!
       - Как думаешь, Кутасов до роты добежит?
       - Добежит, но роты нет - механики, операторы на стрельбище уже.
       - "Оперативка" должна остаться - у них планшетные занятия. Думаешь, не хватит?
       - Хватит. Мы как-то с Федей два десятка рыл построили.
       - И где теперь твой Федя?
       - Уже в "дивизионке" - меня дожидается.
       - Всерьез на сверхсрочную решил?
       - А то ж! Смотри, как весело!
       - Да уж...
       - Что делают - видишь?
       - Нет.
       - Тогда, давай разом. Ты - справа, я слева. Ну?
       Выглядывают из-за наваленных столов.
       - Что видел?
       - Чугунков натащили, выстраиваются, пойдут на сближение.
       - Меньше стало - рыл с дюжину, не больше. Почему?
       - Баррикадируются с внешней. Кутасов прорвался. Роты боятся.
       - Или караулки.
       - Нет, караулка сразу не прибежит, она тоже ихняя, вмешиваться не будет до последнего.
       Бачок пролетает и ударяется в стену.
       - Вконец оборзели! Кружек им мало - бачками бросать затеяли!
       - Не усидим. Теперь не высунешься. Встречную надо.
       - Ох, и уборочки им будет!
       - Отцепи-ка мне пару ложек, только не "люминевых", а сержантских, - говорит Петька.
       - Зачем?
       - Сойдемся, в бока натыркаю. Штык-ножи здесь оставим. Вынимай - клади под бак!
       - Почему?
       - Чтоб искушения не было - ни нам, ни им. До схода со столом побежим, дальше каждый сам по себе. Ко мне не суйтесь, мне разбирать будет некогда - где свой, а где борзые с "пятой". Ну...
       За Петькой - слава. Это на первых порах драки у него вспыхивают одновременно с пожаром на лице, потом, много позже, превращаются в холодные, расчетливые, хотя по привычке и для общего веселья играет себя прежнего. Петька-Казак частенько походит на обиженного ребенка, чьи обиды можно не воспринимать всерьез. И только иногда, вдруг, когда уверяются в этом, в глазах проскальзывает что-то холодное, как от змеи, и тут же прячется.
       Всякое дурное, сомнительное, страшное лучше начинать первому. Его все равно не миновать. Еще, чтобы победить, надо быть храбрее на одну минуту дольше. Петька эти правила вызнал давно и вовсю им пользуется.
       Защищаясь победы не дождешься, защита может быть храбра, но она не спорит с теми, кто нападает, то и другое существует как бы раздельно, само по себе. Храбрость проверяется во встречной атаке. Лобовой ли, когда два истребителя мчатся навстречу друг другу, и один не выдерживает, отворачивает, подставляя под пули свое брюхо. Конные лавины, мчащиеся навстречу друг другу, и опять одна не выдерживает заворачивает, подставляя спины под сабли. Практически не бывает самоубийственных столкновений, почти всегда находится тот, кто на минуту, полминуты, а хотя бы секунду менее храбр. Тут, в общем-то, без разницы. Да хоть бы и на всю жизнь!
       Безобразная драка в столовой в/ч ХХХ завязалась из-за неписаных привилегий полковой разведки - не ходить в караульные наряды по полку, по столовой, работам ее хозяйственной части (в том числе и обслуживания техники) и другим, кроме как внутренним, в пределах своей роты и собственной матчасти. Еще привилегия идти за оркестром на еженедельных воскресных построениях или впереди оркестра, если отличались по дивизии, становились лучшими среди разведрот на очередных контрольных состязаниях. Служа законным предметом гордости - "наши опять первые". Еще из неписаного - никто не смеет занять четвертый и пятый ряды полкового кинотеатра до момента, пока выключат свет, и начнется показ картины - хоть бы на головах сидели, толкались у стен, жадно поглядывая на свободные места, но до этого - ни-ни.
       Плюс первый этаж - хоть из окна прыгай по тревоге, одноярусные койки - никто не пыхтит над головой, не свалится на плечи, когда сиреной врежется в барабанки подымет звонок и подхлеснет истошный, раздирающий уют сна, громогласный голос дежурного: "Рота! Подъем! Тревога!"
       Маленький спортзальчик прямо в казарме, "ленинка" (впрочем, это у всех - это обязательность), фотолаборатория. Тумбочка на двоих, а не четверых, и кучи приятных мелочей, которые замечаешь только когда теряешь.
       Смешные мелкие солдатские привилегии. Смешные для всех, кроме самих солдат. Не убирать за собой посуду в столовой, не протирать столов, хотя свой собственный наряд - три человека, остаются подле них до последнего, обслуживая своих, следя, чтобы было только горячее - особо, если какое-то из отделений запаздывает с занятий. Никакой уборки, только собрать ротные, тщательно оберегаемые, ложки на проволоку и сдать полковому ложкарю. Из-за этих мелочей, которые для роты вовсе не мелочи, а Статус, и произошло столкновение с "дикой" пятой ротой. Впрочем, с той ротой все "не слава богу"!
       Под шапочный разбор прибегает караульный взвод с автоматами - не шути! Ведет всех скопом под арест, на губу. Дежурный по полку (от той же пятой роты) злой, как положено дежурному, в чье дежурство случается подобное ЧП, самолично (не ленится) приносит два ведра воды, выплескивает на бетонный пол и вдребезги разносит окно за решеткой. В ноябре, для всех, кроме Петьки (тот дрыхнет без задних ног), шуточки пренеприятнейшие, ночь дрожат, прижавшись друг к другу. Но настроение хорошее - пятой роте вломили, теперь и им самим, суточному наряду, должно вломиться никак не меньше пяти суток, а там своя рота уйдет в разведвыход, а там вернешься в пустую казарму - будет много свободного, вольного времени, потому как, попробуй вылавливать роту, рассосавшуюся по отделениям в лесах и болотах. И на следующий день, под приглядом караульных, на плац выходят бодро - позаниматься строевой подготовкой - бесконечной, как положено губарям, с перерывом на жидкий обед. Впрочем, насчет обеда не горюют, знают - свои подкормят, это давно налажено, губарей рота ублажает даже лучше, чем сама питается...
      
       --------
      
       ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):
      
       "В середине октября 1532 г. Писарро предпринял поход в Каксамарку, где находился Атагуальпа с войском, насчитывавшим до 40 тыс. человек.
       Этой силе индейцев испанский авантюрист мог противопоставить всего 110 пехотинцев и 67 всадников.
       Техническому превосходству испанцев могло быть противопоставлено подавляющее численное превосходство индейцев, стойкость которых находилась в прямой зависимости от поведения и положения индейских вождей, и прежде всего Атагуальпы. 15 ноября 1532 г. испанцы беспрепятственно вступили в оставленный жителями г. Каксамарка и расположились в крепости, поставив там свои орудия. Войско Атагуальпы располагалось за городом в лагере. Первая ошибка инков заключалась в том, что они позволили захватчикам беспрепятственно пройти через Анды. Атагуальпа был слишком уверен в подавляющем превосходстве своих сил. Вследствие этого он совершил вторую ошибку, когда 16 ноября явился к Писарро в крепость в сопровождении своих безоружных воинов. По приказу Писарро испанцы учинили избиение инков и захватили в плен их вождя Атагуальпу, что деморализовало все войско. Тысячи индейских воинов были перебиты, остальные, потеряв своего вождя, в страхе разбежались. Недовольные властью инков племена восстали. Начался распад конфедерации племен. Небольшой отряд испанских колонизаторов воспользовался политической анархией в стране для утверждения своего господства..."
      
       (конец вводных)
      
       --------
      
       - Раз пошла такая пьянка, - говорит Седой, - покаяться никто не хочет?
       - Ты чего это, Иваныч? Не прощальное же воскресенье? Даты попутал?
       - Новое начинаем. Не повредит.
       - Я хочу покаяться! - говорит Петька-Казак, внося оживление - кроме него никто не имеет столько веселых грехов, чтобы публично сожалеть о них. - Давно хочу покаяться! Слушать будете?
       - Валяй!
       - В срочную, в первый год службы, определили меня в свинари...
       Заржали. Хорошее начало!
       - Шутишь?
       - Всерьез. Хозвзвод.
       - Протестовал?
       - С губы не вылазил. Но потом повезло - земелю встретил. Редкий случай, чтобы с наших мест - у нас там и так люди редкость, а тут...
       Относятся с пониманием. Землячек, да еще в первые годы службы, вещь крепкая.
       - Он в разведроте сержантил, - продолжает Казак. - Полгода оставалось. Придумали мы вдвоем как туда меня вписать. Несколько дней готовили укрытие - кусок железа под то дело приволокли. Выкопали нору - щель, сверху железо, чтобы не осыпалось - заровняли, закустили. Все это невдалеке, где обычно разведка упражнялась, когда в полку находилась. Выбрал момент - взял на понт лейтенантов - пусть, мол, всей ротой меня поищут в том пролеске, что насквозь просматривается. Когда прочесывали, земеля момент выбрал - ко мне заполз. Дыру кустом заткнули. Потом себя же связать помог, а уж дотащил его я сам... Возвращаю - говорю - вам вашего сержанта! Видели бы физиономии!
       Опять заржали. Ловко!
       - Земеля в два раза меня больше - почти как Миша. Спрашивают его - как так получилось? Глаза круглит - вот такие делает! - Петька показывает, приставляет к лицу блюдца. - Не знаю, говорит! Тут как на-ва-ли-тся!
       - Навалится!
       Отсмеялись, слезы вытерли.
       - Ну, ты и жулик! - притворно вздыхает Леха,. - И с кем только в этой жизни работать не приходится...
       - А ты, Лешка, каяться будешь?
       - Не вызрел! - говорит Замполит, потирая ладонь. - Рано еще.
       У "Шестого" опять ноет ладонь, словно застарелый ревматизм или зубная боль, что отдается каждым толчком крови. С болью вдруг полезли воспоминания; тоже какими-то толчками, причем только те, что хотелось забыть, и даже казалось, что давно забыл. Странно это, более поздние шрамы не болели и даже не ныли, а этот первый и небольшой - что в самой середке ладони - след от разорвавшегося в руках самопала, одно время исчезнувший, а сейчас вновь проступивший, лежащий поперек той борозды, что считается линией жизни... Странно. Видом, словно не он, не шрам по линии жизни прошелся, а сама линия жизни шрам рубит...
      
       ЛЕШКА (60-е)
      
       ...Самопал разорвало с таким грохотом, что Лешке показалось - кранты, допрыгался! Что произошло, не видел, потому как, хотя и целился до последнего, но в момент, когда огонь дошел до запального отверстия, и оттуда вдруг засвистело, не выдержал: убрал голову - отвернулся. Вот тут и наподдало! С такой бешенной силой отдалось в плечо, руку и по ушам, что отлетел, да закрутился юлой, пока не уселся калачиком, зажав руку промеж ног, с шумом втягивая воздух промеж стиснутых зубов. Хуже всего было с рукой, потому как было страшно посмотреть - на месте ли пальцы.
       А как удачно начиналось!
       В подвале нашел толстую желтую (должно быть - бронзовую) трубку. Еще раньше выменял настоящую пузатенькую пулю на самописную ручку - подошла, чуть ли, не точь-в-точь. С таинственным шумом перекатывалась внутри. Старое деревянное ложе от арбалета, что когда-то в редкой трезвости сделал ему отец, в самый раз подошло к трубе. Красиво получилось! Арбалетом Лешка давно наигрался, да и пулял стрелу он своей резиной, как не усиливай, всего на каких-то десятка два шагов. И всякий раз куда попало. Потом его отчим пытался наладить - подлизывался к Лешке, но не наладил. Даже когда "арбалет" зажали в солярной котельной в тисках, поменяли резину на удивительную красную, от давно разбитого тяжеленного трофейного велосипеда (как говорили - бельгийского, сто лет бы прослужил, если бы не был раздавлен грузовиком, что сдавал задом, разгрузить уголь). Но и с бельгийской резины ни разу не попала в одно место. Отчим озадаченно скреб затылок, а все только смеялись. Нерусское оружие!..
       Лешка с одной части трубы забил болт без шляпки, утопил вглубь на полпальца, сверху залил расплавленного свинца и, как остыло, заклепал. Это потому, что у Максика с его самопала заглушку зарядом вышибло назад, и все говорили, что он везучий, могло самого насквозь прошить, а так только руку у локтя порвало. Лешке такого везенья не надо. Со свинцовым клепаным задником - это он лихо придумал. Этот не вышибет!
       Когда крутил дырку для запала, поломал два тонких сверла отчима. Пришлось выбросить. Лучше пусть подумает, что сам затерял, чем обломыши найдет.
       Головки спичек снимать лучше не бритвочкой, не срезать серу, как другие, а обжимать плоскогубцами - сама осыплется. Лешка до этого сам допер. Сразу несколько спичек можно взять и поворачивать, потом, что на газету осыпалось, в баночку. Спички в доме есть, их не спохватятся, на верхней полке, на кухне всегда большой запас. Соль внизу, а вверху спички. Эта привычка едва ли не у всех хозяек с войны осталась. Лешка слышал - говорили!
       Трубку к арбалету изолентой примотал, потом еще проволокой и поверх опять изолентой. Фиг сорвет! Засыпал серу с баночки, потом забил внутрь тряпку - туго-туго (читал в книге про индейцев, как делали), потом уронил внутрь пулю, и снова запыжил тряпкой. В прокрученную дырку тоже серу от спичек затолкал - самую мелкую, поверх головку спички наложил и дальше дорожку из спичек - головка к головке, тоже изолентой, теперь только коробком поверх чиркнуть и... как стрельнет!
       Вышел во двор.
       Старшие мальчишки оценили.
       - Сам сделал? Молодец! Заряжен? Пойдем, стрельнем!
       Далеко ходить не надо, нет лучшего места, чем на стройке. Нашли большую ржавую квадратную банку с краской, застывшую твердой пленкой. Поковыряли сверху палкой - не пробить, решили, что засохла до дна.
       - Вот сюда попробуй! По такой не промахнешься.
       Попробовал...
       - Класс рвануло!
       Шумно восторгались выстрелом. Разглядывали разорванный, уже ни на что не годный, самопал.
       Ствол разорвало чуть ли не в том месте, где держал рукой, правда, только самый верх распузырило на кривой цветок, а с боков у деревянного ложа тонкие волосяные щепки получились. Но пуля из ствола все-таки вылетела. По пути она, должно быть, опять застряла или кувыркнулась, потому как, недалеко от выхода трубку опять раздуло, но уже не разорвало. Не сразу заметили - куда попало. Только когда краска из банки стала выходить, выдавливаться. Попала она таки в эту квадратную банку, в самый ее край, прошла внутри, и даже край отжала дугой - оставила выпуклую борозду, надрезала изнутри, отчего и там тоже стала выдавливаться густая краска.
       Лешку садануло в уши, плечо, но больше всего отдало в руку. Зажал руку между ног и боялся посмотреть. Зыркал на всех круглыми глазами, "тсыкая" - часто пропуская воздух через зажатые зубы.
       Потребовали показать.
       На середине ладони оказался темно-коричневый пузырь, отливающий с краев синью. Больно! Пузырь набухал и вырос едва ли не на всю ладонь. Нашли подходящий осколок стекла, даже несколько - кругом такого добра навалом. Лешка резать никому не дал, решил вскрыть кровавый пузырь сам, ожидая, что кровь оттуда пойдет густая, чуть ли не черная. Кольнул стеклышком - не получилось, а больно! Тогда, с испугу, полоснул наотмашь. Пузырь распался, и кровь пошла не синяя, не коричневая, а самая нормальная - алая, и сразу же стало легче. Не так больно и как-то привычнее, все-таки кровь - это понятно, такое случается...
       Кисть плохо сгибалась и ныла, отдавало и в локоть.
       - Отсушил! - сказал кто-то. Тут же вспомнил, что как-то, прыгая с моста, отсушился весь и еле доплыл до берега.
       Лешка замотал ладонь носовым платком, а к вечеру уже и думать забыл. Сколько всего интересного может произойти за день!
       Еще до арбалета Лешку за умные разговоры и фантазии прозвали Депутатом. Он не обижался, потому как, уже смотрел фильм: "Депутат Балтики", не нашел там для себя ничего обидного и даже напротив. Правда, тот депутат был старым, а молодых депутатов (Лешка про это спрашивал) не бывает. Прозвище прилипло, дал его старший Харис и называл Лешку - "депутат" к месту и ни к месту, лишь бы почаще назвать, и видно было, что огорчается, что Лешка не обижается нисколько. А потом Лешка и ему сказал, чтобы сходил бы лучше, Харис, в кинотеатр "Ударник" - там сейчас как раз фильм идет про депутатов. Все старшие смеялись, что вроде как он ловко Хариса отбрил, а тот рассердился и дал ему подзатыльника. Он и еще хотел, но пристыдили - разница большая. С того времени совсем Лешку невзлюбил. А однажды с братьями, и, что обидно, с младшим тоже, нассали Лешке на голову. Дело было так: на большой липине сделали штаб - хороший и даже с крышей, и когда Лешка со школы возвращался, младший Харис стал оттуда его дразнить, что он к нему ни за что не заберется. Если бы Лешка знал, что там его братья, то даже и не стал бы связываться, прошел бы мимо. И вообще, что он - дурак в школьной форме по деревьям лазить? А тут отложил портфель, подошел, сообразил, что надо приставить к стволу огрызок доски, чтобы с него допрыгнуть до нижней ветви. Допрыгнул и со второго раза, подтянулся, забросил ноги, ухватился рукой за следующую ветвь, а дальше уже просто - полез наверх... Тут и полилось. Поднял голову, а это Харис с братьями на него ссат. Слез много быстрее, едва не упал. Взял портфель и пошел домой, не оборачиваясь на обидные крики, только думая, что с младшим Харисом сделает, когда его братьев в тюрьму заберут.
       После этого старший Харис, как Лешку увидит, так сразу и орет: "Эй, депутат обоссанный!", а младший ему тихонько подпевает, но не долго кричали, дворничиха вразумила, что не прекратят, так она заявление напишет, что "кое-кто" депутатов оскорбляет, и пойдет тогда этот "кое-кто" на свою вторую ходку. Засиделся у матери на шее!
       Тут каникулы - все разъехались. Лешку тоже возили к родне и оставили там на целое лето. Такого скучного лета Лешка до сих пор не знал. А когда вернулся, оказалось, что младший Харис в их дворе командует. Зато старшего Хариса посадили. Дворничиха говорила - повезло дураку, что статья за "хулиганку". Лешка какое-то время ходил отдельно, а младший Харис грозился его побить, и среднего на это подговаривал, но тот задумчивый, кивнет и отложит: - "Потом!"
       Средний Харис странный, на братьев не похож, постоянно с книжкой, и смотрит на все, будто не видит. Лешка вообще-то самострел делал, чтобы от Харисов отбиться, напугать их. Старший Харис одного дядьку ножом уже пырнул (правда, не до смерти) и теперь сидел. А младший говорил, что скажет своему старшему, когда он выйдет, чтобы он то же самое Лешке сделал за его выпендреж...
       Лешка, у мамки один, а Харисов много, понятно, что расстраиваться будет за него сильно. Лешка знает, что у мамки здоровья родить еще одного не хватит - сама говорила. Раньше отец пил по-черному, детей иметь не хотела, а теперь не может. В кинотеатре перед сеансом крутили журнал - какие дети от алкоголя получаются. Особенно в память запали с маленькими глазами. После того страшного киножурнала (уж и забыл, что за фильм тогда показывали!) Лешка сразу же к зеркалу, и ну высматривать - маленькие ли у него глаза? И даже спросил как-то невзначай у отчима - маленькие ли? А тот в ответ:
       - Дырку в дверях, куда зачем-то гвоздь забил, видишь?
       - Вижу.
       - Паука в углу видишь?
       - Вижу.
       - В прошлый год кто в лампочку камнем попал, хотя кидали многие? Ну так и не ... !
       И Лешка перестал об том думать, хотя увлекся очень - на каком расстоянии и что видит, за сколько шагов? Воткнет в кору спичку, отсчитает сколько-то шагов, обернется и сразу же ее видит, тогда еще раз - дальше, и еще, до тех пор, пока не видит, а лишь угадывает. Жаль на такое расстояние нельзя камнем добросить, чтобы доказать остальным - вижу! Здесь только пулей можно попасть.
       Во всех дворах мода на пистолеты. В основном на немецкие. Свои, тот же самый "ТТ" кажутся невзрачными, слишком простыми на вид - то ли дело "Вальтеры" да "Люгеры"! Вырезают их из дерева. Выпиливают из доски, потом обстругивают ножом. Играют в войнушку, разбившись на две команды, прячась между сараями.
       - Пух! Бах! Лешка, падай, ты убит!
       И Лешка падает, терпеливо лежит до времени, пока всех не "перестреляют". Играть надо по-честному.
       Но постепенно навостряется, становится лучшим среди своих. Тут соображать надо, что первыми убивают самых нетерпеливых, которым ума не хватает подобрать хорошее место, еще надо иметь выдержку долго сидеть не шелохнувшись - видеть остальных, запоминать и прикидывать, как пробраться, чтобы потом быстро и всех. Терпежу у него за десятерых, а когда выпадает на такого же терпеливого, тогда своему самому никчемному товарищу указывает - куда ему идти и что делать - пострадать за общее дело. Когда его "убивают", тогда и Лешка "убивает".
       Младший Харис очень злится. Он нетерпеливый, и Лешка его специально первого "убивает", чтобы тот подольше лежал. Если не будешь лежать до конца игры, то в следующей не участвуешь - такие правила. А будешь игру портить, подсказывать - где кто прячется, тогда положено зубами тянуть вбитый в землю колышек, а он глубоко - отрывать придется носом.
       Наиграешься, можно сходить посмотреть на самолеты - только это не рядом. Сначала идти мимо, частью заколоченных, деревянных корпусов старого госпиталя, который все еще под охраной, но говорили, что будут сносить. Потом маленькое лютеранское кладбище, на котором больше не хоронят. И дальше, уже за рощей, летное училище. Во всяком случае, так некоторые думают, что летное, хотя подлинно никто не знает (закрытая зона - забор). Спорят на этот счет порядком. В пользу того, что это летное училище, говорит макет самолета, и еще несколько старых, поломанных, сваленнных у самого забора, с горки хорошо видно. Слюнями исходили, но в этом месте забор высокий и проволока сверху. Где можно перелезть, потом идти потом по открытому, по ту сторону даже трава выкошена, заметят, обратно не добежишь. Кто-то говорит, что не может быть летного училища без аэродрома. А Фелька говорит, что на аэродром их возят, и там даже прыгают с парашютами, даже отсюда видны грибки куполов. Стаська доказывает, что этот вовсе не аэродром, а просто большая поляна, и стоят там всего два кукурузника. Стаське можно было верить - он единственный, кто ходил в такую даль. Туда даже на вид очень далеко. Места не знакомые - страшновато, каждый район своего места держится и недолюбливает чужаков. Харис тоже ходил. Правда, не один, а со старшим братом - должно быть, смотрели, чего можно украсть. И он ничего про это не рассказывал, наверное, брат пригрозил. Своего брата он боится, даже сейчас боится, когда тот в тюрьме. Фелька говорит, что здесь готовят каких-то инженеров или механиков, чтобы ковыряться в летных моторах, обслуживать их - Фельке можно верить, поскольку у Фельки отец сам механик, работает на режимном заводе. А то, что этих самолетных механиков возят с парашютом прыгнуть, а также в тире пострелять - значит, так положено. Иначе своих синих погон не получат.
       - Нет, сегодня прыгать не будут, - иногда говорит Фелька - Ветер не с той стороны. Стрелять будут!
       Всегда угадывает.
       - Пойдем, послушаем, как стреляют!
       Идут вдоль забора, но к нему лучше не подходить - ругаются. Да особо и не подойдешь. В этом месте он вплотную к канаве. Только сейчас канава, а раньше был ручей. Лешка помнил себя совсем маленьким, когда сидел и смотрел, как отец ловит на этой, тогда еще, должно быть, живой речушке, маленьких серебряных рыбок - это его первое воспоминание об отце. Остальные постарался засунуть далеко-далеко. Надеясь со временем забыть. Чтобы только это осталось - речушка и серебряные рыбки, искрящиеся на солнце, вылетаюшие из воды, еще их темные спинки в прозрачной воде, развернутые против течения...
       Теперь рыбы нет, а от канавы пахнет. Если посмотреть, плавают какие-то нити.
       Там, где забор кончается, и получается угол - Тир. Дурак не поймет, что это тир. Стреляют же! Говорят, что это еще эсэсовский тир, поставленный немцами, когда они думали обосноваться здесь надолго. А в тех длинных бараках, что сейчас под склады, куда, то и дело, внутрь грузовики крытые заезжают и выезжают, была диверсионная школа. Частенько приходят сюда послушать редкие сухие звуки выстрелов - Лешке кажется какие-то бедные, несерьезные - совсем не такие, как в кино. Зато - настоящие! Жаль, горки рядом нет, забраться бы - разглядеть с чего стреляют. Лешка, да и другие, не раз на дерево лазили, чтобы оттуда хоть что-нибудь увидеть, но - фиг! Тир, хоть сверху и без крыши, но на столбах поверху, по всей его длине, какие-то шиты - загораживают, ни черта не видно! Фелька как-то сказал, что это для того, чтобы пуля не вылетела, если кто-то высоко стрельнет. А Лешка подумает, что это специально, чтобы они не могли рассмотреть - кто там у них в тире. И с чего стреляют тоже. Назло! Потом в этом убедился. Один раз пришли, а то самое лучшее дерево, на которое забирались - спилено и увезено. Даже маленького сучка не оставили, будто подмели за собой.
       Выстрелы неодинаковые. Иногда сухо, иногда звонче.
       - Это тотошка, - кривит умную рожу Фелька. - Пистолет "ТТ" - он громче всех!
       - Фига тебе!
       - Можно по пулям определить. У меня отец в пулях разбирается.
       - Если внутрь пробраться и наковырять. Там их до хрена должно быть!
       Такое предлагается впервые...
       - От угла запросто забраться можно.
       - А канава?
       - Что канава? Можно перейти!
       - Увязнешь в говне.
       - Доска нужна.
       - Если с разбегу, то перепрыгнуть можно.
       - Ты, что ли перепрыгнешь?
       - Я запросто перепрыгну, а ты - хрен!
       - Давай замерим!
       Тут же на месте начинают прыгать - кто дальше... Дальше всех у Лешки, хотя Харис спорит, доказывает, что Лешка ближе всех толкается. Однако, если на пригляд, получается - никому не перепрыгнуть.
       - Долетим! Эта сторона выше!
       - А обратно?
       Обратно действительно... Тут есть о чем подумать...
       - Все, больше не стреляют, пошли домой.
       - Черт, брат пришел, а ключи у меня - побежали!
       Как так получилось, что Лешка с Харисом остались? Должно быть, ни тому, ни другому не хотелось, чтобы за спиной оказался.
       Харис говорит:
       - Спорим, зассышь туда перепрыгнуть?
       - Это ты зассышь!
       После таких слов, хоть и свидетелей им нет, надо через канаву прыгать. Если второй не прыгнет, первый ославит на весь двор.
       Перепрыгнули.
       Дальше шепотом:
       - Спорим, зассышь туда забраться?
       - Это ты зассышь!
       Лешка лезет первым, потому как Харис первым прыгал через канаву. Выше угла идет крыша козырьком, и вообще с этого места видно, что там сложены из дерева две стены и засыпаны между собой песком. Стены с песком отсюда расходятся. У той, что вдоль канавы, песок не до самого верха крыши и потому можно проползти. Лешка ползет и слышит, как следом за ним ползет Харис.
       У следующего угла песка меньше, там он словно уходит вниз, и Лешка тоже сползает вниз. Здесь ему начинают попадаться пули. Лешка их берет и засовывает в карманы. Еще некоторые он ковыряет в гнилом дереве, и здесь они совсем целые, не помятые. Но есть и такие, что одна в другой и даже несколько, тогда составляют из себя удивительные фигурки из свинца и рваной меди.
       - Смотри, как поцеловались! - восхищенно шепчет Харис.
       Тут в тире начинают громко разговаривать и потом, почти сразу же, стрелять.
       Лешка ползет вверх, оглядывается, видит, как Харис зарывается головой вниз. Лешка понимает, что он испугался, и решает переждать. Лешка ждет наверху, под самым козырьком. Там очень жарко. Пот собирается на лице, потом капает с носа и подбородка. Слышно, что люди подходят близко, что говорят, потом снова уходят и снова стреляют. Когда люди рядом, Лешка старается не дышать. Потом они уходят совсем.
       Харис все так же прячется - будто что-то высматривает. Лешка сползает рядом и дает ему тихого щелбана по затылку. Только пальцы проваливаются в волосы, и с ними сдвигается небольшой кусок головы...
       Лешка вытирает руку о песок и отползает от Хариса медленно, как сонный. Так же сонно приходит домой, по дороге выбрасывая пули, сразу же раздевается и ложится спать.
       Харис домой не возвращается. Когда Лешку про него спрашивают, он отвечает, что не знает.
       На второй день, отыграв с мальчишками, Лешка идет к Тиру, но не прямо, а по очень большому кругу. Ближе к вечеру, когда тихо и никого нет, он снова (по тому же самому углу) забирается в щель и дальше ползет под крышей по песку. Пахнет сладковатым, только неприятным. Харис там же - внизу. Лешка видит, что голова у Хариса стала большой, потом с нее спрыгивают две крысы и убегают, и Лешка понимает, что Харис точно мертв, потому как он очень крыс боится, даже дохлых, ни за что бы к себе не подпустил.
       Лешка начинает спихивать на него песок ногами. Спихивает и спихивает, и даже после того, когда тот давно засыпан пихает - до тех пор, пока не получается ровно...
      
       Лешку, как магнит, тянет к Тиру. Он уже знает кто в Тире старший. Тот хромоногий, коренастый, которого они иногда передразнивают, хотя и боятся его жутко. Во-первых, за матюги - таких никто не слыхал, так черно не ругаются даже в бараке у Феликсов. Во-вторых, верят, что может убить, как обещает. А обещает он такое всегда, стоит только ему увидеть какого-нибудь из мальчишек по ту сторону канавы. Тогда он быстро-быстро ковыляет в их сторону и бросает своей палкой. Раз Фелька (в которого она чуть не попала) подхватывает и убегает вместе с нею. А Лешка меняет эту палку на перочинный нож с одним лезвием, и держит ее у себя под матрасом. Иногда, когда никого нет рядом, достает и разглядывает ее полировку и царапины... Хромой ходит с другой палкой, похуже, но больше ее не бросает.
       Однажды, когда все убегают, Лешка остается на месте. Ждет, что ударят. И, правда, Хромой бьет его палкой по плечу. И хватает за руку, потом отпускает и снова замахивается. Лешка стоит.
       - Почему не убегаешь?
       - Помочь хочу.
       - Зачем?
       - Просто так.
       - Мне помощники не нужны, - говорит Хромой и еще что-то бурчит, но остальное не разборчиво.
       - Всегда нужны помощники! - громко говорит Лешка.
       Хромой не оборачивается.
       На следующий день Лешка на том же самом месте. Он один. И на следующий. И через неделю...
       Кажется в воскресенье, когда на базе никого нет, Хромой говорит ему:
       - Пойдем, подмести надо!
       Оказывается, надо обобрать гильзы. Лешка по закрайкам набирает едва ли не целое ведро - некоторые, видно, что старые.
       - Выворачивай карманы! - говорит Хромой.
       Лешка выворачивает - в карманах пусто. Лешка не взял себе ни одной гильзы.
       Вечером Лешка приходит и перебрасывает через стену палку.
       На следующий день Лешка опять ждет. Хромой, со своей старой палкой, его не замечает. А еще через два дня опять велит обобрать гильзы, но еще и пули - эти отдельно. Потом еще через неделю, он назначает Лешке время, в которое надо приходить, и дни.
       Следующие годы Лешка растет на Стрельбище, зовет Хромого - дядя Гриша и ненавидит "четвертое направление" - за которым Харис.
       К призыву Лешка кандидат в мастера спорта по стендовой стрельбе из мелкокалиберного Марголина, а для особых гостей стреляет особые упражнения. Те, в которых нет времени видеть мушку, надо чувствовать "линию выстрела" по стволу.
       Стреляет с колена, сидя "так" и сидя "этак", лежа (опять по всякому). Навскидку, "на ощупь"... С левой и с правой. Когда-то, давно, ему показали "американку" - с двух рук и в раскорячку, а потом велели забыть. Русская школа совсем другая. Лешка одинаково хорошо стреляет с обеих рук, с левой даже лучше. Выучился "семенящему набегу" - это когда скользишь боком, словно головой к стеклу прижался, нельзя стукнуть, нельзя продавить, нельзя отлипнуть. Чем ближе к цели, тем ниже "потолок-стекло" - тут сжиматься положено, свой размер уменьшать. Здесь Лешка каждый раз нашептывает злой мишени такие слова: "я - неопасный, я - меньше, я - дальше". Это чтобы не спугнуть. Нельзя, приближаясь, расти, нельзя чтобы цель видела поступательные движения. Еще Лешка стреляет "мексиканочку": когда вверх-вниз и в стороны бессистемно, словно на дурном скакуне. Самое сложное, да и по виду безумное. "Скоротечку" - где обойма расстреливается "за раз", а новая влетает, когда та еще не упала. "Русский перепляс" - меняя уровни мягко, но с глубокими провалами, с единовременной стрельбой с двух рук. Один пистолет отвлекающий - "шевелящий", второй целевой - "конечный"...
       Только никогда, ни при каких условиях, не стреляет по четвертому направлению.
       Еще Лешка, по совету дяди Гриши, записывается на курсы парашютистов при ДОСААФе, делает положенные три прыжка с АН-2 и теперь ждет повестку. Дядя Гриша сам ходил в военкомат, что-то там говорил, отчего на Лешку стали смотреть с вежливым удивлением и определили в группу "до особого распоряжения".
       - Пройди срочную, в место ты должен попасть хорошее, там по достоинствам ценят, потом решайся на офицера. Если хорошо себя проявишь - попадешь под спецнабор без экзаменов. Лучше всего в Рязанское, но есть и варианты из темных, потом поймешь...
       К этому времени Стрельбище окончательно определено сносить. Дядя Гриша ходит потерянный. Хромает он еще больше.
       Когда приходит повестка, в ней указано: число, прибыть к восьми утра, иметь ложку, личное (для гигиены) и продуктов на три дня... И вечером дня предыдущего Лешка заходит на стрельбище - попрощаться.
       - Дядя Гриша, помните, восемь лет назад, когда я к вам только пришел? Тогда младший Харис пропал - вы их не знаете. Ему пуля в глаз попала, он вон там сейчас. Нельзя, чтобы его нашли - мать будет расстраиваться.
       - За четвертой мишенью? - спрашивает глухо.
       - Да...
       - Иди!
       - А...
       - Иди и служи.
       И не сказал больше ничего, даже не посмотрел в его сторону, когда уходил...
      
       --------
      
       ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):
      
       ВОЕННАЯ ПРИСЯГА (имеющая народное название "сталинская", официально действовала до 1960 года):
      
       "Я, гражданин Союза Советских Социалистических Республик, вступая в ряды Рабоче-Крестьянской Красной Армии, принимаю присягу и торжественно клянусь быть честным, храбрым, дисциплинированным, бдительным бойцом, строго хранить военную и государственную тайну, беспрекословно выполнять все воинские уставы и приказы командиров и начальников.
       Я клянусь добросовестно изучать военное дело, всемерно беречь военное и народное имущество и до последнего дыхания быть преданным своему Народу, своей Советской Родине и Рабоче-Крестьянскому Правительству.
       Я всегда готов по приказу Рабоче-Крестьянского Правительства выступить на защиту моей Родины - Союза Советских Социалистических Республик и, как воин Рабоче-Крестьянской Красной Армии, я клянусь защищать её мужественно, умело, с достоинством и честью, не щадя своей крови и самой жизни для достижения полной победы над врагами.
       Если же по злому умыслу я нарушу эту мою присягу, то пусть меня постигнет суровая кара советского закона, всеобщая ненависть и презрение трудящихся..."
      
       СПРАВКА:
       В военную Присягу от 1960 года (получившая название - "хрущевская") внесены следующие изменения: во фрагменте "своему Народу", "народ" стал именоваться с маленькой буквы. "Рабоче-Крестьянское Правительство" заменено на "Советское Правительство", "Армия" заменено на "Вооруженные Силы", в последнем абзаце изъяты слова "по злому умыслу".
      
       СПРАВКА:
       В военную Присягу от 199х (современное название - "номенклатурная") внесены следующие изменения: от слов "..." добавлено "и в защиту конституционного строя", прямо обязывающее Армию участвовать в полицейских мероприятиях на собственной территории.
       Изъяты "Советская Родина" и "Союз Советских Социалистических Республик"...
      
       (конец вводных)
      
       --------
      
       - Почему Сербия-то? - недоумевает Миша.
       - Извилину спроси - он знает!
       - Вся Европа, исключая Сербию, за что ей недавно аукнулось от той же злопамятной Европы, воевала на стороне Гитлера. Два миллиона одних только добровольцев, не считая полмиллиона влившихся в СС. Именно так. Соображаете? Кстати, сорок процентов элитных войск СС состояло вовсе не из немцев.
       - Что за хрень?!
       - Из всех европейских государств - из всех! - повторяет Извилина, - не сдалась только Сербия, и это факт! Ни тогда не сдалась ни сейчас бы не сдалась, если бы мы ее не сдали - Россия!
       - Россия, но не русские! - встревает Леха.
       - Фашиствующие усташи, выбрав своим идолом Гитлера кинулись вырезать в Сербии целые селения, пока не довели до цифры, что для маленького народа Сербии сопоставимо с турецким геноцидом армян или сводными отрядами карателей из Прибалтики, уничтожившими в Белоруссии каждого четвертого белоруса. Вот, при первой же возможности, Европа и отплатила Сербии НАТОвскими бомбардировками, бесконечным фарсом в Гааге, и, в конце концов, неприкрытым убийством несдавшегося Милошевича...
       - 1991 многим аукнулся.
       - Здесь отсчет с 79-ого, - поправляет Извилина, - когда западногерманская служба разведки BND отправила в Загреб группу специалистов с целю поддержки Франьо Туджмана, активно пропагандирующего этническую ненависть и делающего все возможное, чтобы развалить Югославию. Германия и раньше, поддерживала и финансировала хорватов и снабжала их оружием перед началом войны.
       - А смысл?
       - Я же говорил... Берлин никогда не признавал существование объединенного югославского государства, которое мужественно сопротивлялось германской агрессии во время двух мировых войн. Стремление развалить Югославию на мини-государства, которыми легко управлять, установление контроля над Балканами, создание собственной экономической зоны с дешевой рабочей силой, экспортирование своей продукции, доминирование на рынке. Все как прежде - ничего не меняется. Балканы к тому же - стратегический маршрут для нефти и газа с Ближнего Востока, а теперь уже и с Кавказа. Недаром уже в 1992 году министр внутренних дел Баварии воскликнул - вырвалось у него этакое: "Гельмуту Колю удалось сделать то, что не смогли сделать ни император Вильгельм, ни Гитлер!"
       - Получилось значит...
       - Не совсем. Старший партнер по бизнесу отхватил львиную долю. Сейчас, как знаете, строит на земле сербов крупнейшую в Европе военную базу, целый город. В июне 2001 министр обороны США там побывал, озвучил перед военными экономическую целесообразность: "Сколько нам следует тратить на армию?... Я считаю, что мы не тратим деньги на вас, мы вкладываем в вас деньги. Мужчины и женщины вооруженных сил не истощают нашу экономическую мощь. На самом деле, вы охраняете ее. Вы — не обуза для нашей экономики, вы — необходимая основа для экономического роста..."
      
       Седой, взяв лопаткой непрогоревшую головешку, светящуюся сквозь черноту синими язычками, выносит ее наружу, сует в приговленный костерок из щепок. Несколько кривых полос лемеха воткнуты в жирную землю так, чтобы можно было пристроить на них кастрюлю. Черпая ковшиком, заливает закопченную кастрюлю горячей водой из банной бочки - уже до верха выложена укропным стеблем, что сорняком растет по всему огороду, выносит и ставит на пламя - вода моментально закипает... Бросает соли... Идет к кладкам, нагибается, тянет за веревку, на крюке садок, в металлической клетке шевелятся раки, приносит, захватывает их пястками и кидает в кипяток. Моментально краснеют - скоро снимает кастрюлю на траву - раки готовятся едва ли не моментом.
       - Баня готова, и раки готовы. Кому что?
       Кричат "рыбаков" - париться. Встречают весело.
       - Ну что? Будет сегодня уха?
       - Одна надежда - на птичник!
       Это Лешка-Замполит так разом "Второго" и "Третьего" цепляет. Много гуляло шуточек по их фамилиям и в прежние времена, но не надоедает. Нарочно не придумаешь: у Сашки-Снайпера фамилия - Сорокин, а у Миши-Беспредела - штатного пулеметчика - Дроздов. Дрозд и Сорока! Очень весело!
       Осматривают улов. У Сашки-Снайпера опять рыбы больше. Но зато у Миши-Беспредела на этот раз одна крупнее - аж на полпальца!
       - Кошкам пойдет! - говорит Седой.
       - Где лучше ловилось?
       - Под клеткой.
       Седой этой весной сварил из прутка здоровенную круглую клетку, вроде птичьей, сунул туда человечье чучело, да и подвесил на черной ольхе над рекой - в паре метров от воды, с прикрепленным обрезком доски, на котором каленым гвоздем выжег надпись: "ОН НЕ КУПИЛ КАРТОХУ У БАБЫ МАНИ". Сварганил этакую наглядную рекламу для редких туристов-байдарочников.
       - Ты что туда в одежду засунул? - спрашивает Миша-Беспредел.
       - А что?
       - Видно - кости в одеже, а чьи не поймешь.
       - Это от того барана, что вы в прошлом году сожрали.
       - Черненький такой?
       - Да - последыш.
       - Вкусный был, - подтверждает Михаил.
       - Хотел бабе Мане помочь - пенсия маленькая, - говорит Седой.
       - Да, - соглашается Извилина, - реклама, она всегда двигатель.
       - И помогает?
       Это Командир интересуется про туристов.
       - Что ты! Действительно - двигатель! Пролетают мимо, да все молчком, веслом по воде не шлепнут. Только, если видят, что тесак на кладках точу или ружье перебираю, вежливо здороваются и спрашивают: сколько картошки положено купить? Трудно у людей с юмором.
       - Это, смотря с каким!
       - Участковый приезжал - тоже кости разглядывал, сперва велел клетку снять, а как выпили, юмор проснулся. Говорит - оставь, следующий раз, когда на тебя настучат - всем отделением посмеемся.
       - Под простака маскируешься?
       - Незаметным здесь сложно быть. Всякий незаметный подозрения вызывает, не те разговоры, которые ему нужны. Над кем смеются, того не боятся, не подозревают, не опасаются, и поддержку окажут, если серьезное коснись. А теперь сообрази: если я даже живого туриста в эту клетке посажу - кто в районе поверит?
       Все соглашаются, и только Лешка-Замполит смотрит в "пространство".
       - И на что нам живые туристы? - философски отмечает он.
       Миша-Беспредел разглядывает свою плотицу и спрашивает у Седого - бывают ли крупнее.
       - Случаются, - честно говорит Седой и успокаивает: - Редко!
       Миша глядит орлом.
       Между Михаилом и Александром (Дроздом и Сорокой) идет постоянное соперничество в мелочах. Это давняя их игра, которая переросла в нечто большее. Сейчас Сашка-Снайпер жутко недоволен, что одна из рыбех Михаила оказалась крупнее. Сразу же садится к столу и молча принимается шелушить раков.
       - Ты-то как съездил? - спрашивает Извилина за прошедший контракт.
       - Спина болит, ученики - идиоты, и нельзя никого пристрелить, чтобы стимулировать учебный процесс. В общем, старею...
       Никто не сочувствует, все это знают такое по себе, да и думают (глядя с каким аппетитом Сашка-Снайпер разделывает и сосет раков) - прибедняется!
       - Одного хорошего было за сезон: поймал китайского золотого карася - порций на десять, одной рукой шиш подымишь! Правда, ты, Миша, здесь опять не в счет.
       - Я бы поднял! - удовлетворенно говорит Миша-Беспредел.
       - Нет, я про то, что порции, не про тебя. Тебя же хрен прокормишь! Потому-то я иные контракты по второму кругу хожу, а ты ни одного повторного.
       - Это потому, что за мной ничего доделывать не надо! - чуточку обижается Михаил - Среди моих идиоты не попадаются.
       - Вот-вот, потому второй раз и не приглашают.
       Извилина усмехается. Видит, что получилось как-то двусмысленно, вроде бы Сашка кусанул, но и себе досталось неким рикошетом. Должно быть, и он это чувствует, потому как, комкает дальнейшее, не идет в обычные с Мишей споры - что в жизни круче крутых яиц? Только еще раз показывает руками - какие размеры были у золотого карася. Седой под это только кряхтит - ему и в сетки такие не попадались. Врать же, даже в рыбацком, в группе принято.
       - Причем, на удочку! - хвалится Сашка, глядя на Михаила. - В бузу забился - ни туда, ни сюда. Послал бойцов в воду - выгонять, так они, ну скажи - не балбесы ли? - чуть не утонули. В общем, пришлось пристрелить.
       - Балбесов?
       - Карася!
       - Ба!
       - Не подтянуть было никак. Промеж глаз ему саданул. Голову, правда, повредил сильно, но он и так... него не убыло.
       - Сам стрелял?
       - Нет, сперва они - я только подтягивал, чтобы морда показалась. Нет, не могут они по нестандарту!
       - С пулеметом тоже так! - подтверждает Михаил. - Мне кажется, чтобы хорошо стрелять, им роста не хватает.
       - Еще и второго разреза глаз - чтобы по вертикали! - хохочет Лешка-Замполит.
       - Может, и так, - нехотя соглашается Сашка-Снайпер. - Но считают хорошо, быстро, кого не спроси - тут же ответит, таблицы в уме держит и поправки вычислит правильно, еще расскажет - куда и как надо целиться. В общем - теория пять, а практика...
       - Хер! - договаривает за него Замполит.
       - Это понятно, рыба - красавец! - говорит Миша-Беспредел, словно в насмешку неправильно ставя ударения и уводя беседу со скучного. - И размером удалась. А по вкусу-то как?
       - Царь-рыба!
       - Если царь-рыба на крючке, то рыбак при ней ниже чином быть не может, - хвалит Седой.
       - Не рыбак, а едок. Тот хавает, кто лицензию на ловлю выдает! - говорит Петька-Казак.
       - Тоже верно, - хмыкает Замполит.
       - Сложно с ними порой, - признается Казак, и какое-то время не понять - о ком он? - Слишком простые души - проще наших. Все буквально понимают, без суеты... Иду пожрать - как раз мимо бочек с топливом, мы там промежуточный скрытый аэродром оформляли - вижу, караульный выставлен, только, вот, курит... Тут и коню понятно - фейерверк может получиться. Как раз встречаю ихнего старшего, что по общему обеспечению - объясняю, как могу, на пальцах: разъясни-ка своему придурку, лоху этому, что здесь курить нельзя - взлетим! Кивает - сейчас сделаем! Обратно иду, в зубах ковыряюсь - караульный на том же месте, только висит, к губе бычек подклеен, на груди плакатик: "Здесь курить нельзя!"
       Леха хохочет.
       Миша грустит, жалуется:
       - А у нас ничего из веселого!
       Седой находит должным заметить:
       - Сурово! Но доходчиво! - тут же одобряет он. - С вами тут цацкаешься...
       Миша-Беспредел снова поднимается во весь свой немаленький рост, снимает вяленую рыбеху из гирлянды, висящей под потолочной балкой. Первым делом, отрывает и обсасывает плавники, потом разрывает леща надвое, вынимает и откладывает в сторону икру. Подцепляет ногтем и вылущивает щепку со стола. Накалывает на нее пузырь и принимается обсмаливать спичкой. Пузырь шипит, ежится, капает черным на газету. Миша сосредоточенно жует эту резину, думая о чем-то своем, потом запихивает в рот икру - всю разом. Жует и морщится, по-всякому кривя рожу - лещовая икра забивает зубы замазкой - пытается выдавить языком, но не справлялся. Снова цепляет ногтями и выламывает со стола щепу. Перекусывает ее пополам, разглядывает, снова откусывает - уже наискосок, начинает ею ковырять в зубах.
       Все молча смотрят.
       - Это от жадности! - укоряет Сашка-Снайпер. - Но это-то как раз понятно, а вот мебель зачем ломать?
       Миша сконфуженно смотрит на щепки.
       - Как с голодного острова! Может руки ему связать? - размышляет Сашка и поглядывает на всех, ища поддержки. - Ведь, сплошные убытки.
       - Твоим ремнем! - предлагает Замполит.
       - Порву на лоскутки, - говорит Миша-Беспредел, не вдаваясь в подробности - что именно порвет.
       - Слышь, Извилина, как "руки вверх" по-венгерски? - спрашивает Петька-Казак.
       - Фел казак-кел.
       - Казаккел - это руки? - уточняет Петька-Казак.
       - Да - две руки.
       - Точно! Точно казаки наши там побывали - наших рук дело - учили их смыслу!
       - Они и у нас побывали, - говорит Извилина. - В Великую Отечественную. Пол миллиона пленными нам оставили и примерно столько же "удобрениями". И в Отечественную от 1812-ого года тоже гостевали, "поуланили", но тем учет никто не вел ни в каком их виде...
       - И в следующую Отечественную тоже придут, - ворчит Седой. - Как новые дурни нарастут, так и придут.
       - Ты хорошего о них скажи.
       - Это - к Казаку, я не скажу.
       - Хлебосольные! - сразу же, не задумываясь, отвечает Казак. - И в этом отношении русскости у них больше, чем в иных русских. А какой гуляш варят!
       - Какой? - спрашивает Миша-Беспредел.
       - Всякий - мясной и рыбный.
       - Уху?
       - Какую уху! Говорю тебе - рыбный гуляш, совсем иная технология.
       - Сварим?
       - После первого цикла, - говорит Командир. - Если ноги не протяните.
       - И что такого нам страшного удумали?
       - Доживете - узнаете.
       - Опять литовцев-эстонцев дразнить будем? Погранцов?
       - Это когда Седой повторялся? Помнишь такое?
       - Можно радар в Эстонии расколоть на черепки! - шутит кто-то.
       - Тогда и в Молдове заодно! - не понимает шутки Петька-Казак.
       - Поставят новые блюдца - еще крупнее. Мыслите скучно! - отзывается Седой.
       - Ладно, не гадайте, так что там насчет гуляша?
       - Если приблизить к нашим технологиям, то тут, прежде всего, голова карпа нужна, такая, чтобы только-только в ведро помещалась, в котором варить будем. Нос пусть торчит - это неважно. Седой - есть у тебя такое ведро?
       - Спросили бы - есть ли у меня такой карп? - ворчит Седой. - Сварили б лучше нашей ухи, тройной ущицы из окуньков, ее потом можно и холодненькую. Очень с утра пользительно. Или борщ! Сергей, как ты насчет борща?
       - В настоящий борщ надо заложить дифференциальные функции нескольких переменных, - рассеянно говорит Извилина.
       - Понятненько... Извилину в наряд по кухне не ставить!
       - Казак опять змею приволок, - ябедничает Замполит.
       - Пусть сам и жрет! - немедленно реагирует Седой, предпочитавший самое простое - вареную картоху, хорошо прожаренные шкварки, да соленый огурец с хрустом.
       - Так есть карп?
       - Найдем, - обещает Седой. - Свожу на одно озерцо. Только самого маленького придется выбирать - у тех голова в ведро никак не поместится.
       - Действительно, - говорит Миша-Беспредел, - что нам с одного ведра? По тарелочке? Банный котел возьмем. Можно?
       - Еще подумать надо - как тех карпов брать. Моими сетями таких свиней не возьмешь!
       - Как Сашкиного золотого карася!
       - Нет, - протестует Петька-Казак. - Голову вредить нельзя. Там весь вкусовой смысл в мозгах.
       - Подумаем, - говорит Седой. - Это еще не завтра. Так будем париться или нет? Болтуны!..
      
       ...Эх! Хороша баня! Под "ух!", под "ах!", под разочарованное "эх" - когда пар уже не "тот"...
       Выходят на холодок. Благодать!
       У бани перевернутая широкая лодка "дюралька" нагретая солнцем - садятся на нее. Седой разжился недавно - хорошая лодка, разбирающаяся секции, из тех, что вполне выдерживает четверых взрослых мужиков со снаряжением. Лодка необыкновенно легкая, но, к сожалению, гулкая - неосторожный удар по корпусу, и звук разносится далеко. Правда, Сашка тут кое что придумал, пропустил рейки по борту, от них куски прорезины, свисающие до воды, что превратило лодку в нечто бесформенное, совсем на нее не похожую, внутри также сделал каркас из реек, чтоб "не звучало", приятнее стало, теплее - это не на металле сидеть, еще и тент наверх сделал такой же, а поверх него маскировочную сетку - да чтобы все это убиралось в ящик на корме, и можно было натянуть моментально, одним движением, тяня веревки.
       Седой постоянно подмазывает зеленой краской содранные места - река своеобразная, некоторыми местами приходится проталкиваться по реке и протоками между озер, проходить над притопленными деревьями, упавшими макушками чуть ли не на другой берег, а также и под нависшими, где сучья торчат в стороны, цепляясь за все...
       Казак смотрит на клетку, что свисает на ржавой цепи, перекинутой через раздвоенный ствол черной кривой ольхи наклонившейся над водой. Человечье чучело, действительно, весьма и весьма правдоподобное - на одной "ноге" кроссовка, из штанины другой (что свисает сквозь прутья) торчит кость...
       Ковыляя подходит хозяйская собака, подволакивает задние ноги. Петька-Казак бросает вареного рака - нюхает, но не ест.
       - Ишь, разборчивая, - удивляется Петька.
       Собака смотрит в глаза и выпрашивает-таки кусок булки. Также неловко уходит в сторону и заваливается на бок, зажав булку в передних лапах.
       - Машина сбила? - сочувствует Казак.
       - Весной в змеиную свадьбу влезла, в самый ее клубок. А какие тут машины - сам видел! - одна-две в неделю. Только в сезон - охотники, но те зимой, вот ягодники, эти уже чаще, есть такие, которые как промыслом занимаются - на продажу. Но постоянных-злых отвадил - пусть руками собирают, "комбайном" уже нет - после них ягода не растет семь лет, если скребут своими совками. Корневую поддергивают, не жалеют... В людской природе тоже так.
       - Так это ты плакатики понавешал?
       - Какие? - хитрит глаза Седой.
       - Такие же, как твоя реклама над рекой - тот же стиль, та же рука: "За сбор ягод комбайном - расстрел на месте! - согласно распоряжению месткома за номером девять..."
       - Нет, это Михей придумал. Михей-Лешак - он в прошлом году умер.
       - Я все насчет номера распоряжения хотел спросить. Номер девять? Значит и другие есть?
       - Есть и будут, - убежденно говорит Седой. - Мне Михей на смертном одре завещал лес содержать, вот и стараюсь по мере возможностей.
       - То-то смотрю, закоренел на местном, даже речь изменилась.
       - Плохо?
       - Чего же плохого-то, должны быть дежурные по России...
      
       ...Седой, где бы ни был, хоть даже в ближний город съездит, а и там без дела стоять не может - увидит - дрова складывают, пристроится помогать.
       - По слою как раз колоть хорошо. Против слоя пилить надо потихоньку, а не рубить с замаха. Иначе щепок не оберешься, и каждая в глаз норовит.
       Седой говорит, как работает - обстоятельно, но, вдруг, задумается и такое начинает выводить:
       - С Россией тоже так. В революцию по слоям раскололи. Один слой остался. Но слежался, сквасился на чужой идее, выдавил накипь, самим временем отстранил чуждое - стал чистый мореный дуб. В Мировую попробовали нас западники перерубить - по самим им и вдарило. Тогда стали пилить, сперва потихоньку, потом на все зубцы, на всю собственность. Но и это бы не удалось, если б жучка не напустили - трухлю делать. За трухлю больше дают - в цене. В чужой цене. Угадай, что жучки эти дальше делать будут?
       - На новое место перейдут?
       - Не осталось таких мест.
       - Так что будет?
       - Ничего! - зло выговаривает Седой. - Для твоих внуков - ничего, да и тех не будет!
       Развернется и уходит, оставив мужика смотреть на полено. И уже хочется ему этим поленом пойти и кого-нибудь шмякнуть. А еще пуще, чтобы много народа с поленьями, и все знали куда идти. Для такого дела собственную бы поленницу разорил - отдал, не жалко.
       Седой уже в ином месте свою философию толкует:
       - Общество - это огород, государство - плодовый сад. Каждое сегодня взращивается на чужом говне. Только вот сад запущен по причине, что проходной стал - ходят самосвалы, обдирают все, да и сами стволы вырубают, чтобы ловчее было их удобрить, и разгружают свое привозное на всяком клочке...
       Зайдет в магазин, уставится в работающий телевизор, будто в первый раз, кто-нибудь да и поинтересуется - что там такого увидел?
       - Что вижу? То же самое. Всякая падаль на поверхности плавает...
       В России жить, много видеть, не пить, да не стать философом?..
      
       --------
      
       ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):
      
       07.03.2007
       "Депутат от "Родины" Сергей Глазьев предложил исключить бюджет из повестки заседания, так как предложенный правительством проект "не поддается улучшению". В первом чтении депутаты "согласились выбросить на ветер 1,5 трлн рублей", объяснил Глазьев, имея в виду профицит бюджета, который запланирован на следующий год в размере 1,5 трлн рублей. Он целиком пойдет в Стабфонд, то есть средства будут изъяты из экономики и вложены в зарубежные ценные бумаги.
       "- На фоне таких проблем, как детская беспризорность (а мы не можем обустроить полмиллиона детей), развал инженерной инфраструктуры ЖКХ, выбрасывать 1,5 трлн на ветер просто аморально. А занимать при этом 300 млрд рублей на рынке - просто глупо", - возмущался Глазьев. - Доходы бюджета в следующем году запланированы в размере 6 965,3 млрд рублей, расходы - 5 463,5 млрд рублей. Профицит составит 1 501,8 млрд рублей... Если мы не хотим войти в учебники по психиатрии как пример коллективной шизофрении, давайте поручим комитету более серьезно отнестись к этому вопросу..."
       Глазьев предложил отправить бюджет на доработку профильным комитетам.
       Однако, как и следовало ожидать, его предложение не прошло..."
      
       (конец вводных)
      
       --------
      
       Извилина выходит, присаживается "уточкой" - обхватив колени руками, словно он ребенок или "зэк" со стажем. Щурясь смотрит на склоняющееся солнце, на вьющиеся столбы мошкары, обещающие и завтра отличную погоду, на неугомонного Петьку-Казака, что затеял любимую игру; подбивать коротким ножом нож длинный, заставляя тот вращаться в воздухе. Упражнение требующее внимания и неимоверной точности - лезвия всякий раз должны соприкасаться плоскостью, подбивать надо чуть сильнее или слабее - в зависимости от того на каком месте от рукояти приходится точка приложения и с какой скоростью вращается лезвие. Для зрителей же все сливается в сплошной узор с частыми перестукиваниями...
       Сашка не смотрит - его очередь "во все гляделки, да на все стороны"...
       Миша, привалившись к углу бани, глядит на Петькино скоморошество восторженно, как на какое-то волшебство.
       Георгий с гордостью собственника, с гордостью командира.
       Седой задумчиво, словно раздумывает - куда бы это применить, какая в этом практическая польза.
       Федя с уважением, как ко всякому мастерству.
       Лешка чуточку скептически, но с завистью. Может показать собственное, многократ лучшее, да кто ему позволит?.. Замполит, хотя и кажется иногда словоблудом, но глаза внимательные. Любит рассуждать "руками" - они у него ловкие, подвижные, в этом словно соревнуется с Петькой-Казаком, а случается, так и в самом деле - кто быстрее наметит; тот ножом, или он дулом? Только дистанция разная. Казаку три метра тот максимальный предел, к которому он успевает скользнуть с ножом, а жертве уже не отпрянуть, шарахнуться, подать голос, и здесь борется сам с собой за сантиметры. Леха своему любимому отсчет ведет с трех метров до пятнадцати - это когда в состоянии сработать "скоротечку" - бесприцельную, но точную стрельбу по нескольким объектам разом. И борется здесь уже не столько за количество объектов, как за те же метры-сантиметры - фронтальные и эшелонные.
      
       --------
      
       /пропущен фрагмент: "ЛЕШКА (70-е)"/
      
       --------
      
       ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):
      
       Статья 278. Насильственный захват власти или насильственное удержание власти
      
       Действия, направленные на насильственный захват власти или насильственное удержание власти в нарушение Конституции Российской Федерации, а равно направленные на насильственное изменение конституционного строя Российской Федерации, - наказываются лишением свободы на срок от двенадцати до двадцати лет.
      
       Статья 279. Вооруженный мятеж
      
       Организация вооруженного мятежа либо активное участие в нем в целях свержения или насильственного изменения конституционного строя Российской Федерации либо нарушения территориальной целостности Российской Федерации - наказываются лишением свободы на срок от двенадцати до двадцати лет.
      
       Статья 280. Публичные призывы к насильственному изменению конституционного строя Российской Федерации
      
       1. Публичные призывы к насильственному захвату власти, насильственному удержанию власти или насильственному изменению конституционного строя Российской Федерации - наказываются штрафом в размере от пятисот до семисот минимальных размеров оплаты труда или в размере заработной платы или иного дохода осужденного за период от пяти до семи месяцев, либо арестом на срок от четырех до шести месяцев, либо лишением свободы на срок до трех лет.
       2. Те же деяния, совершенные с использованием средств массовой информации, - наказываются лишением свободы на срок от трех до пяти лет с лишением права занимать определенные должности или заниматься определенной деятельностью на срок до трех лет.
       /введено в действие с 14 июля 1999 года Федеральным законом от 9 июля 1999 года N 156-ФЗ/
      
       (конец вводных)
      
       --------
      
       ...И вот когда домываются до третьей кожи, когда подошвы ног и ладони превращаются в нечто невообразимое - каждая этакий ужас Кинга, который - Стивен, когда Миша-Беспредел жалуется, что Замполит спустил последний пар, и больше не будет, когда умиротворенные садятся за стол, и Петька-Казак, потирая руки, произносит: - Седой, доставай бутылки - теперь можно! - Седой говорит свое веское, едва ли не традиционное: - Можно - козу на возу, можно - солдата на плацу, а в армии - "разрешите"! Когда усвоишь?
       И тут же отрезает:
       - Не разрешаю! Наперво разговор. И еще... Кто дежурным? Кто в ночной караул?
       - Ты.
       - Я? - изумляется Седой.
       - Ты же не пьешь.
       - Это само собой, а еще?
       - Командир! Георгий!
       - Командиру не положено. Ему командирскую думу думать на правом боку.
       - Седой! Ну ты и язва! Не ломай праздник! Целый год не виделись.
       - Еще язвенники есть?
       - Извилина с Молчуном на пару. Сущие язвы! Они и не хмелеют...
      
       /конец первой главы/
      
      
       ПРИЛОЖЕНИЕ:
      
       "Воинский Требник"
      
       101:
       Встречь пущенной стрелы камня не бросай - не попадешь, а подставишься. Стань никем в его глазах, пропусти стрелка мимо себя и... камнем в затылок.
      
       102:
       Унижая других себя возвеличивать - занятие дешевое и даже постыдное, но не к случаю, когда дразнишь врага в ожидании прощальной драки.
      
       103:
       С темных дел в герои не выйдешь, им свидетелей нет. Язык твой - не свидетель никому. На собственные глаза ставь свидетелей, на уши, а придет время, накопится - курковым пальцем "отсвидетельствуй". Язык опять же глух - ничего не видел, чего ему высовываться?
      
       104:
       Всякому, что бегущему, что пешему, что лежачему, а лишняя вещь - лишняя забота. Всегда лучше налегке бежать, даже мыслию.
      
       105:
       Жизнь любит кодировать "на приказ". Есть главный приказ - жизнь по достоинству - ему подчиняйся. Остальные вторичные.
      
       106:
       Знающий половину - спит в полглаза. Знающий больше уже не спит. Оглядывающийся в пути, пусть быстро не идет, но ничего и не теряет, и самое главное может сберечь - жизнь.
      
       107:
       Если без храбрости, то и без радости. Храбрость с радостью соседствуют. Особенно, если осознаешь, что был храбр.
      
       108:
       В ином деле и бегство - удаль. Не каждый на него решится, иные баранами стынут, цепенеют. Но это случай. Это еще не та бумажка, по которой сверяются.
      
       109:
       Выигранный бой всегда сладок, таким и останется. Потеря - всегда горечь. Когда приходит время потерь думай о сладком.
      
       110:
       Мозги с зубами плохо уживаются - тут либо зубы выпадают, либо мозги деревенеют. Но главная беда в том, что мозговитые воевать не желают. А надо бы... Ищи свою войну, будь в ней командиром, точи зубы по всему телу.
      
       --------
      
       От автора:
      
       Есть книги, как летописи, они могут дополнятся и переписываться с изменяющимся миром до той поры, пока жив сам переписчик. Являясь скорее переписчиком событий, изложенных в этой книге, но частью и писателем, который (как там у Карамзина?) - "желает избежать пересудов", нашел выход взяв себе псевдоним Александр Грог, вроде бы ни к чему не обязывающий, кроме как писать "согревающую прозу", оставляющую кое-какую надежду.
       Являясь к тому же самоучкой, а образование и практика мои весьма далеки от литературы, выскажу, быть может, наивное, но для меня непререкаемое: книга должна раздвигать границы собственных знаний и мышления. Для сегодняшнего "мутного" времени хорошей полезной книгой должна считаться та, которая не подражает, не уподобляется телевидению, являющемуся жевательной резинкой, а активно противопоставляет себя ему, выявляя тщательно скрываемое, озвучивая замалчиваемое, исправляющая корежимое, - такая книга должна быть предельно насыщена, совмещать в себе исторический справочник и технические инструкции, высокохудожественные (вкусные) образы людей, предметов, событий, поданные в увлекательной форме.
       В частности - "Энциклопедия", "Робинзон Крузо", "Библия", "Справочник психолога", "Учебник истории" и некоторые другие увязанные в одно.
      
       С уважением,
       Александр Грог (Алексеев, Афанасьев, Александров, он же Байков и другие... по погибшей родне и исчезнувшим фамилиям)
      
      
      
       ВРЕМЯ СВОИХ ВОЙН - 2
      
      
       "Личность каждого тесно связана с Отечеством: любим его, ибо любим себя..."
      
       Николай Карамзин "История государства Российского"
      
       "При том потоке мути, которым стремятся залить нашу историю, при недостатке точной информации, она в высшей степени становится предметом веры. Именно веры отдельного здравомыслящего человека. Веры собственной, не той, что навязывают. Поелику... - "примеры предков обязывают".
      
       Александр Грог "Этюды смысла"
      
      
       Глава ВТОРАЯ
      
       "ПЕДСОВЕТ" - пара "ПРАВОЙ РУКИ": Пятый и Четвертый
      
       ПЯТЫЙ - "Сергей-Извилина"
      
       Белоглазов Сергей Иванович, воинская специальность до 1992 - войсковой разведчик, пластун в составе спецгруппы охотников за "Першингами". Практическое обучение в период службы: Вьетнам, Камбоджа, Афганистан. За время службы проявил выдающиеся аналитические способности и интуицию. Рекомендовался командиром группы на поступление в Академию Генштаба (отклонено). Участвовал во всех спецоперациях группы, проявил чрезвычайное хладнокровие. Осмотрителен. В случае необходимости, способен взять на себя командование группой.
       Проходит по прозвищам:
       "Сергеич", "Извилина", "Глаз", "Ребус", "Кубик-Рубик"...
      
       АВАТАРА (портрет псимодульный - основан на базе новейших исследований ДНК):
      
       ...Лаврентий Бурлак, прозванный Остроглазом за то, что увидел мир еще из материнского чрева, появился на свет, когда короновали Александра Первого. Его мать была скотницей у князя Ртищева, а отец - кучером. В тот день отец пил в городе здравие государя и, возвращаясь в деревню, правил одной рукой. Он натягивал вожжи в такт ухабам и кочкам, чтобы не расплескать вина, которое подносила ему другая рука. Перешагнув порог, он спутал жену с кобылой и, стегая кнутом, вытолкал ее в холодные, темные сени. Из экономии там не жгли лучину, и женщина, присев на корточки, родила прямо на грязный, дощатый пол. На утро ее нашли мертвой - прислонившись спиной к двери, она держала на коленях голого, тщедушного младенца, которому зубами перекусила пуповину. За стеной храпел отец, а в углу скреблись мыши, которых ребенок не слышал - он родился глухим.
       Из щелей в бревнах несло сыростью, ребенок покрылся лиловыми пятнами, став похожим на лягушку, но не плакал. Всю ночь он провел, вперившись в темноту, его глаза расширились от ужаса и с тех пор не мигали. Через неделю веки от бездействия засочились гноем, и деревенский лекарь, смочив водкой, подрезал их ножницами. У него дрожали руки, и кожа повисла неровно, как зацепившаяся за раму занавеска.
       Кормилиц пугали эти искромсанные, кровоточащие глаза, зрачки которых, как лужа, затопили хрусталик, и они отказывались от Лаврентия. Первое время отец подносил его к козьему вымени, пока не столковался с гулящей девицей, у которой после выкидыша еще не пропало молоко. Она кормила уродца сморщенной грудью, поливая лицо пьяными, бессмысленными слезами, и не знала, что его лишенные ресниц глаза видят ее до корней волос. Стиснутые мягкой плотью, они не слезились, оставаясь сухими, глядели по взрослому напряженно и враждебно, колючие, как репей.
       На похоронах отец напился больше обычного. Три года после этого он оставался бобылем, деля тишину с немым, как чурбан, сыном, а на четвертом замерз, сбившись с дороги. Его нашли только весной, когда сошли сугробы, он лежал под осиной, лицо ему выели волки, но его опознали по дырявому тулупу и длинному кнуту, который гнил на шее. На поминках, неловко переминаясь, крепостные, досыта вкусившие горькой соли земли, пустили по кругу шапку и, собрав денег, которых едва хватало на месяц, откупились от иждивенца, безразлично смотревшего на них из темного угла.
       Он видел их насквозь, еще до того, как стал понимать причины их поступков.
       Отец Евлампий, окончив в столице семинарию, ехал в глубинку, как в гости. В кармане у него лежал похвальный аттестат и назначение на место дьяка. Скрипели сани, воображая себе провинциальное захолустье, о. Евлампий гладил пушок на губах и улыбался. Он рассчитывал прослужить до весны. А провел в глуши долгих тридцать лет. Первое время о. Евлампий все ждал перевода, пожирая глазами почтовые кареты, но, получив в Домокеевке приход, смирился. Он все чаще садился за оградой сельского кладбища, представляя свою могилку, и его вид излучал тихое довольство. Лицо у него было строгим, а сердце добрым, поэтому попадья делила с ним горести, а радости - с другими. В гробу она лежала сосредоточенная, словно созерцая будущее, с губами поджатыми от накопленных обид.
       Она оставила мужа бездетным, и он сжалился над сиротой, определив Лаврентия в церковные служки.
       Шли годы. Священник научил ребенка читать по губам - Лаврентий видел при этом, как бьется о нёбо розовый язык, - и поведал о той механической, скрипучей речи, которой изъясняются глухие. Но звук оставался для Лаврентия непостижимым таинством, он видел, как возле рта в воздухе появляется уплотнение, которое, расходясь кругами, касается ушей, заставляя вибрировать перепонку. И в ответ кривились, округлялись, вытягивались губы, посылая по воздушной почте слова. А когда звонили к вечерне, колокол расцветал огромными, распускавшимися шарами, которые, поглощая пространство, один за другим исчезали за горизонт. Взобравшись ночью на колокольню, Лаврентий благоговейно трогал веревку, продетую в медный язык. Он ощупал холодное, как в ноздрях у лошади, кольцо, коснулся бронзовых стенок. Подражая этим неживым вещам, он стал изо всех сил напрягать гортань, пуская в небо воздушные пузыри.
       Он разбудил всю деревню, его сняли задыхавшегося от кашля, продрогшего на ветру.
       Но Лаврентий был счастлив, он чувствовал себя равным богам, сотворив чудо, которое не мог оценить.
       С тех пор мальчишки крутили ему вслед у виска, а взрослые, сторонились. Его считали деревенским дурачком, выходки которого приходиться терпеть из человеколюбия. Стали замечать и другие странности. Когда Лаврентия брали в лес за грибами, он собирал их с абсолютным равнодушием, но его корзина была всегда полной. От него было невозможно спрятаться. Когда он "водил", прикрыв лицо ладонями, громко считая своим резавшим уши голосом, то ловил детей, будто зрячий слепых, вытаскивая из дупла, находя их на чердаке или за дровами. Когда у барыни закатилось обручальное кольцо, и дворня сбилась в поисках, переполошив всю деревню, Лаврентий молча вытащил его из щели в половице. Но, юродивый или блаженный, он рос изгоем. Его не любили. И он не любил. Даже о. Евлампия. Он не понимал, за что страдает, родившись калекой, не понимал, почему не похож на других, и отворачивался, когда ему начинали говорить об искуплении грехов.
       Мир видимого не содержал для Лаврентия тайн, он был ясным, как линии на ладони. С десяти шагов Бурлак мог сосчитать пятна у божьей коровки, отличал ее правые ножки от левых, видел сквозь листву припавших к ветвям клещей, падавшего камнем сокола, различал капли в дожде и росинки в тумане. Он видел и за горизонтом, раздвигая пространство за счет миражей, которые приближают предметы, как оазисы в раскаленном воздухе пустынь. По отражению в облаках он видел пожар Москвы, грабивших ее французов, темные лики икон, которые они выносили подмышками, в сытые годы наблюдал, как желудки переваривают мясо и хлеб, а в голодные - видел мякину и желуди во вздутых животах. Ничто не ускользало от его всепроницающего взгляда. Им он раздевал донага деревенских баб, кутавшуюся в меха помещицу, снимал мундир с фельдъегеря, которого мельком увидел в санях, измерял углы в снежинках, читал за версту обрывок газеты, его беспощадные глаза снимали с мира покровы, и тот представал неприглядным, как вывернутый наизнанку пиджак. Лаврентий видел рытвины на гладкой коже красавиц, приходя на могилу к матери, наблюдал, как сохнут ее кости, он видел, как мочатся, совокупляются и тужатся в нужниках. Для него не существовало преград, его немигающий взгляд проникал внутрь вещей, пронизывал, сверлил, сводил с ума. "Отвороти глаза", - чуя неладное, сердились мужики, проезжая мимо на телегах, вытягивали его вожжей. Корчась от боли, он морщил лоб и потом еще долго провожал их взглядом, считая в облаках пыли гвозди лошадиных подков.
       А жизнь шла своим чередом. о. Евлампий крестил, венчал, отпевал. В пост ели картофель, на масленицу - блины. Работу запивали брагой, а близнецы Трофим и Трифон, крепкие, как молот и наковальня, засучив рукава, гнули на спор подковы. В Рождественские морозы братья запирали кузню и, выйдя за околицу, задирали полушубки, показывая друг на друга пальцем, орали во всю глотку: "Посмотрите, какой урод..." Народ хохотал. Не смеялся только Лаврентий. Для него не существовало сходства, он видел лишь различия.
       Лаврентий рос худым, долговязым, с бледными, впалыми щеками, постоянно сутулился, как колодезный журавль. В церковной лавке он отпускал свечи, масло для лампад, горбясь за конторкой, точно на глаз отмерял ладан, сливаясь в углу с собственной тенью. На него косились, как на диковинку, но его известность не шла дальше суеверного шепота и сплетен на посиделках.
       Подлинная история Лаврентия Остроглаза началась жарким июньским полуднем одна тысяча восемьсот семнадцатого года, когда у церковной ограды остановились верховые в охотничьих костюмах. "От Самсона не уйти", - уверенно заявил Ртищев, наводя подзорную трубу. Травили зайцев, борзые подняли огромного русака и теперь гнали его по лугу, петляя в густой траве. Было слишком далеко, Ртищев крутил окуляр, но ничего не видел. "Ставлю на Рыжего, - с показным равнодушием бросил соседский помещик, жуя травинку. У Ртищева мелькнуло недовольство. Но он не отступил. "Тысячу, - небрежно кивнул он, не отрываясь от трубы. - И Самсона в придачу"
       Князь Артамон Ртищев седел изнутри быстрее, чем снаружи. У него сменилось три жены, но он так и остался холостяком, верным конюшне и псарне. Он умел подрубать уши легавым и принимать жеребят, а его скакуны и гончие славились на всю губернию. Любил он похвастаться и английским ружьем с верным боем, и расшитым бисером ягдташем. Но особой его гордостью была голландская труба, линзы которой, как он уверял, шлифовал сам Спиноза. Раз в месяц Ртищев приглашал окрестных помещиков на облаву, леса тогда наполнялись криками загонщиков и лаем собак, которые задирали хвосты перед чужаками. Они метались между деревьями быстрее своих теней, а хозяева, подбадривая любимцев, сравнивали их достоинства.
       "Самсон лапу сломал", - заскрежетало рядом. На бревне сидело безресничное чудовище и, расставив, длинные, как у кузнечика, ноги, сплевывало между колен. Ртищев обомлел, его усадьба насчитывала полторы тысячи душ, удержать которых в памяти мог лишь вороватый приказчик, но князь не терпел дерзости - вешая за ребра, не спрашивал имен. "Тварь бессловесную грех наказывать, - говорил он с усмешкой, - тварь говорящую грех не наказать" Развернув коня, он уже вскинул плеть, когда заметил скакавшего загонщика. "Беда, барин, - издали закричал тот, ломая на ходу шапку, - Самсон в мышиную нору угодил..."
       В гостиной у Ртищевых висела картина, изображавшая степную грозу. Она восхищала плавностью красок, тонким переходом от пепельной земли до темно синего, освещенного молнией, неба. Но живший в господском доме уже неделю Лаврентий видел грубые мазки, в нелепом хаосе громоздившиеся друг на друге. Он, как кошка, различал десятки оттенков серого цвета, разбирался в нюансах зеленого не хуже белки, а в блеклом колорите ночи не хуже совы. Для него не существовало основных тонов, а цвет в зеркале был иным. Он видел размашистую подпись художника на обратной стороне холста, а под грунтом испорченный набросок, тщательно замалеванный. Он мог бы стать великим живописцем, но целое для Остроглаза распадалась на фрагменты, след от каждого волоска в кисти он видел отдельно, и выложенная на полу мозаика представлялась ему лишь грудой разноцветных камней.
       Его навестил о. Евлампий, просил отпустить воспитанника, но Ртищев отказал. На другой день старик принес накопления, встав на колени, со слезами молил о выкупе, и опять получил отказ. Вернувшись в сторожку, о. Евлампий слег и больше не поднимался. Он лежал разбитый ударом и слышал, как прихожане, кормившие его с ложки, вздыхают за окном: "Ни жив, потому что безнадежен, ни мертв, потому что не дает себя забыть".
       Ночами, запершись в комнате при свечах, Ртищев испытывал его способности. Ловил в кулак муху и, оторвав лапку, спрашивал, сколько на ней волосков. А после проверял, зажимая пинцетом, совал в мелкоскоп. Или относил колоду на двадцать шагов и открывал карту. Лаврентий не ошибся ни разу. В насмешку Ртищев повернул туза рубашкой. Лаврентий угадал и тут. Князь был поражен. "Да ты, небось, и луну с оборотной стороны видишь..." - утирая пот со лба, пробормотал он. В последнее время дела шли не важно. А тут еще это дурацкое пари. И мысль, родившись сама собой, захватила его, как ночь. "Только бы отыграться, - заглушая укоры совести, повторял Ртищев. - Только отыграться..."
       Лил дождь, и гости съезжались к обеду с опозданием. Лаврентий, одетый в ливрею, прислуживал за столом. Переменяя блюда, он видел, как отвратительно, кусок за куском, падает в желудки еда, как бурлит пузырями кислое вино.
       "Да ведь это тот глазастый, что давеча Самсона разглядел", - узнал его соседский помещик.
       "Совпадение, - беспокойно отмахнулся Ртищев. - Один раз и палка стреляет..."
       Все стали рассматривать Лаврентия, бесцеремонно, как лошадь на торгах.
       "Однако физиономия к аппетиту не располагающая..." - подвел черту отставной полковник с орденом в петлице, давя усмешку. "Мы лишь исполнители, - откинулся он на стуле. - Ну что нам отпущено? Детей наплодить, да убить себе подобного..." - Он машинально протер рукавом орден.
       "Ну не скажите, - горячился граф. - Свобода воли, предопределение..." И сбившись, покраснел. Ртищев поспешил, было, его выручить, но, открыв рот, осекся, вспомнив предстоящее ему дело.
       Стало слышно звяканье вилок. В комнате рядом пробили часы с кукушкой.
       "А я вот как думаю, - вступил в беседу соседский помещик. - Все мы плывем на льдинах, изо всех сил карабкаемся на их бугры, надеемся горизонты раздвинуть, а что толку - одних в море выносит, других к берегу прибивает..."
       Лаврентий читал по губам, но смысла не понимал. Никогда раньше он не слышал подобных речей. Зато он видел, как от них волнуется в жилах кровь. Он видел шишковатую голову полковника, перхоть под седой шевелюрой, косые шрамы от турецких ятаганов, и думал, что эти люди, которых он считал богами, мучаются также, как он.
       "А что, господа, - прерывая общее молчание, предложил Ртищев, - чем философствовать, не соорудить ли нам банчок?"
       Играли всю ночь. Пошатываясь от бессонницы, последним на рассвете уезжал молоденький граф. "Вам повезло", - пробормотал он, бледный, как полотно, записывая долг на манжете. Ртищеву и впрямь отчаянно везло. Лаврентий был все время рядом, стряхивал с костюмов мел, подавал рюмки и огонь для сигар. Он не слышал разочарованных вскриков, зато видел звук, который плыл вниз по парадной лестнице, сворачивая за угол. Князь так и не обратился к нему за помощью, но его присутствие вселяло уверенность.
       "Летом в Петербург поедем, - угощая шампанским, зевнул он, разгребая гору ассигнаций. - А оттуда в Монте-Карло..."
       "Не поедем", - подумал Лаврентий.
       Он увидел опухоль в его мозгу.
       Как ни скрывал Ртищев нового камердинера, шила в мешке не утаишь. "А где же Ваш линкей*?" - спрашивал губернский доктор, поставив князю пиявки. - Весь уезд говорит..." Ртищев смущался: "Ходят небылицы..." Но доктор не отставал. "А правда, что он пятак насквозь видит - и решку и орла?" Доктор сгорал от любопытства, его пенсне чуть не выпадало из глазниц. В ответ Ртищев разводил руками, приглашая к самовару. "Жизнь у нас скучная, - заговаривал он зубы, - вот и мерещится, черт знает что..." Доктор вежливо интересовался урожаем, обещал в другой раз осмотреть княгиню, страдавшую хроническим недомоганием, а под занавес вдруг пускался в объяснения. "Древние полагали, будто из глаз выходят тончайшие щупальца, которые облизывают предметы, как язык змеи, современная же медицина настаивает, что это свет проникает в глазные яблоки и, отражаясь на сетчатке, раздражает зрительные нервы. Немецкая школа вообще считает, что глаза это вынесенные наружу кусочки мозга... - Доктор промокал платком вспотевшую лысину, разливая кипяток в блюдце. - Конечно, медицина шагнула вперед, но отчего тогда мы ловим спиной чужой взгляд? - И, сдувая чаинки, заключал - Его в Петербург надо..."
       Ртищев демонстративно вставал. "Ну, полноте, полноте... - удерживал его доктор. - Это я так, теоретически...." "А слышали, - добавлял он, уже трогая шляпу, - мальчишка-граф застрелился, говорят, проиграл казенные..."
       А Ртищеву становилось все хуже. Не помогали ни песочные ванны, ни кровопускания, которые прописывал доктор. Он уже с трудом держался в седле, а во сне все чаще скакал верхом без коня. И чем ближе была кончина, тем чаще он видел ребенка посреди моря желтых одуванчиков. Ему около пяти, у него пухлое лицо, коленки в ссадинах. "Арта-а-мон", - сбиваясь на визг, зовет гувернантка, но ее крики делаются все глуше. Ребенку весело, оттого что обманул maman, сбежал на лужайку за дом, он совершенно один, вокруг гудят шмели, слепит солнце. И вдруг его пронзает ужасная мысль, что все это, раскинувшееся вокруг, пребудет опять и опять, а он исчезнет с лица земли неведомо куда, и это случится непременно, и поделать с этим ничего нельзя. "А где же я буду, когда меня не будет, - думает ребенок. - И где был?" От накатившего волной страха он не смеет шелохнуться, застыв с широко открытыми глазами. "Ах, вот Вы где, Артамон... - вышла из травы гувернантка, с красными пятнами на шее. - Маменька ругаются..."
       А теперь Ртищеву не было страшно. Только ночами подступала невероятная грусть. Он чувствовал себя книгой, написанной мудрейшим автором, она томится на полке, ожидая благодарного читателя. Но тот проходит мимо, а ее хватают не те. "А где было взять тех?" - эхом взрывалось в мозгу, и мысль убегала, уличенная в бесплодии. "Спешите любить..." - накрывшись простыней, неизвестно кого наставлял Ртищев, чувствуя, что забирает с собой целый воз нерастраченной любви. Из прошлого он видел и будущее, к которому шел по разведенному мосту. "Видишь ли ты ад?" - плакал он, прильнув к Лаврентию. "Вижу", - крутил головой Остроглаз, косясь по сторонам. А иногда, вздрогнув от деревянного голоса, Ртищев отталкивал слугу. "Ты вот все видишь, а нищий, - раздраженно язвил он. - А я, слепой, прикажу - и тебя высекут... Вот оно: видит око, да зуб не имет..."
       А оставшись один, читал Евангелие, искал утешение, но не находил, вспоминал книги про неудачников, разнесчастных горемык, повсюду лишних. "Это не про меня, - думал он когда-то, читая их злоключения. Но прошло двадцать лет, и он встал в их ряды. Судьба всех манит путеводной звездой, а потом бросает на половине дороги.
       Во сне Ртищев видел тысячи глаз, молча наблюдавших за ним, точно индийский божок, про которого ему рассказывали в Париже. Ему отчего-то делалось стыдно, он пытался оправдываться, но, еще не проснувшись, понимал, что несет детский лепет.
       Умер Артамон Ртищев прикованный к самому себе, сосредоточившись на своей особе, как почтальон на вверенной ему дорогой сумке, которую обязался доставить по назначению. Приподнявшись на локте, он дул воздух, силясь что-то произнести, но его последних слов не разобрали. И только Лаврентий прочитал по губам: "Иду к Парамону..."
       После панихиды ели кутью, вспоминали заслуги покойного. И через четверть часа имя мертвого хозяина Домокеевки забылось, утонув в бесконечном русском споре.
       Ртищев обещал Лаврентию волю, но слова не сдержал. В завещании об этом не было ни строчки. Зато князь пристроил своих любимых борзых, распределив их между соседями. Продав часть имущества, вдова уехала на воды за границу, а Лаврентий Бурлак вернулся в село. Приняли его в штыки. Теперь все догадывались, что от его взгляда, прожигавшего крыши, как бумагу, было некуда деться. Жены отказывались ложиться с мужьями, стесняясь делить кровать на троих. Его невольное соглядатайство делалось невыносимым. И тогда Лаврентия стали на ночь связывать, отворотив голову на сторону, с которой не заходили, предоставив его всевидящему оку пустоту полей и дикость лесов. А с утра отряжали в пастухи. Лаврентий за версту выглядывал волков, уводя стадо, куда Макар телят не гонял. И ни днем, ни ночью для него не было покоя. Под слоями дневного света он различал темные лучи, а во тьме его совиные глаза рисовали ноктюрны, в которых, светляками, брызгали зарницы. Он искал спасенья от внешнего мира и не находил. Даже сон не мог надеть ему темные очки: Лаврентий буравил их, как прозрачное стекло. Теперь он с завистью видел сомкнутые веки и глаза, ограниченные в пространстве полем зрения.
       Два раза приезжал доктор, но Лаврентий только мычал, а на все уговоры раскачивался на стуле, точно невменяемый. По его навету из города приезжал и следователь. Два жандарма заполнили собой избу, пока он вел допрос. Однако, промучившись часа два, следователь плюнул на пол и, щелкнув каблуками, откланялся.
       На этом заканчивается история Лаврентия Бурлака, прослывшего уездным чудом. При иных обстоятельствах его талант мог дать дивные всходы, но ему суждено было провести жизнь среди посредственных людей, наблюдая мелочные страсти и скудные устремления. Перед его глазами проходила череда нелепых жизней и бессмысленных смертей, на которую он взирал со злым равнодушием. На его сетчатке копились сцены предательства, обмана, лицемерия, отпечатались картины лакейского подобострастия и барского гнева, в его глазах застыла злоба отца, презрение кормилицы, оживали последние дни Ртищева, его абреки, как запертые по чуланам крысы, блудившие с горничными после похорон, плоские лица помещиков, коптивших небо по разбросанным в округе усадьбам, он видел чужие грехи, как собственные страдания, и его зеницы, переполняясь увиденным, заливали белки. Он вспарывал ими избы, из которых не выносят сор, и видел, что люди, как побеленные надгробия, - снаружи украшены, а внутри полны мертвых костей.
       Мир не выдерживает пристального взгляда, он отворачивается. Мир это опытный преступник, он убивает свидетелей.
       Лаврентия сдали на новые шахты. Копали без устали, вывозя в тачках комья бурого глинозема, сбрасывали в карьер, торопились успеть к именинам государя. Немец расхаживал между вывороченных куч, красный, засучив рукава до локтей, покрикивал, грозя узловатыми кулаками. Он был кряжист, страдал отложением солей, и его суставы хрустели за версту.
       Остроглаз узнал в нем человека, которого расклевывали вороны.
       На открытие шахты прибыл губернатор, и поглазеть на него высыпали все. Губернатор казался взволнованным, произнес напыщенную речь, но Лаврентий видел, как медленно стучит его сердце, разгоняя по жилам вялую кровь. Он заметил в его нагрудном кармане письмо, отзывающее в столицу, и понял, что его мысли далеко. Вынесли иконы, священник брызгал водой, бормоча: "Во имя Отца, Сына и Св. Духа". Лезло из бутылок шампанское, и какой-то помещик декламировал стихи. Герр Краузе бойко распоряжался, подводя гостей к ивовой корзине, предлагал спуститься. Некоторые соглашались, словно речь шла о винном погребе. Рабочие зажигали смоляные факелы, вручали спускавшимся, которых одного за другим глотала яма. Немец расхаживал между группками, зажав в кулаках большие пальцы, гордый, как павлин, стараясь быть на виду у губернатора. В суматохе он не заметил, как спряталась в корзине его дочь. Хватились ее, когда подняли последнего из спускавшихся. В этот момент что-то внизу рухнуло, отдалось гулким эхом и из горловины выбило серую пыль. Прокатившаяся по земле дрожь, передалась гостям. Они остолбенели. От смерти их отделяли минуты, и, бледные, они представляли себя погребенными в этом каменном мешке, в этих мрачных, зияющих чернотой норах.
       "Господа люди, господа люди... - раненой птицей заметался герр Краузе, беспомощно хватая за рукава. - Ради всего святого..." Он стал жалким и растерянным. "Нельзя, барин, - выдавил старик, почерневший от угольной пыли, - рудничный газ..." Немец совсем обезумел. Расталкивая рабочих, он бросился к яме. Его еле оттащили. В отчаянии все сгрудились на краю колодца, страшного, как адская пасть. А где-то в его чреве был замурован ребенок. Лаврентий ясно видел девочку в боковой штольне. Прислонившись к камням, она в ужасе закрыла лицо руками, не в силах даже заплакать, и Лаврентий узнал в ней себя, когда в грязных сенях лежал на коленях у мертвой матери, вперившись в темноту. "Спускай", - твердо произнес он, шагнув к корзине. Какая-то неведомая сила исходила от него, и ей было невозможно противиться. Его огромные глаза горели огнем, словно впереди у него была тысяча жизней. Спустили. Пахло гнилой могилой, он задыхался, смрад ел глаза. Временами он двигался, как крот. Но девочка, по счастью, была недалеко. Разбирая завал, Лаврентий старался ее успокоить, и его голос впервые звучал ласково и нежно. Она прижалась к нему в кромешной тьме, а он отворачивался, стараясь не оцарапать ее небритой щекой. Но обратной дороги ей было не выдержать. Ядовитые пары продолжали скапливаться, проникая в легкие вместе с отравленным пылью воздухом. И тогда Лаврентий оторвал с рубахи лоскут, ударил себя ножом в предплечье. Смочив тряпку в крови, приложил к лицу девочки...
       Кашель разрывал ему грудь, когда он нес ее на руках, дорогой длинной в судьбу. Сам он потерял много крови и уже не смог перелезть через ивовые прутья. Из последних сил дернул веревку и опрокинулся на спину, сцепив руки, застыл.
       Наверху бросились растирать ребенку виски, целуя его, отец благодарил небо, которое равнодушно взирало на воздетые руки. Потрясенные чудесным спасением, плакали женщины, прижимая к юбкам босоногих детей, обомлевшие мужчины с благоговейным ужасом косились на иконы. Улучив момент, священник тряхнул космами, и над долиной, ломая тишину, торжественно и радостно полилась "Богородица".
       А со дна бездны Лаврентий Бурлак смотрел на солнце.
       Но не увидел его.
       Он умирал слепым.
      

    * * *

      
       - Какие шансы у нас? Если в ту яму прыгнем? - спрашивает "Второй".
       - Я скажу! - Петька Казак в разговор лезет клином. - Как всегда - пятьдесят на пятьдесят! Либо получится, либо нет, остальное побоку. Цифры для лукавых!
       - Хорошо. Возможные потери?
       - Общие? - просит уточнить Сергей-Извилина.
       - В нашей группе.
       Извилина медлит.
       - От восьмидесяти процентов состава.
       Кто-то ахает, кто-то тихонько свистит сквозь сжатые губы.
       - Ого!
       - Ты всерьез? То есть, выживут один-два? Тогда какой смысл?
       - Это в случае абсолютного успеха операции. Если успех будет частичный, то выживших будет больше.
       Если бы кто другой сказал, а не Сергей, не поверили бы, но раз сам Извилина шансы перетрясает, раз рот раскрыл, следует уши вострить - у него концы с концами всегда сходятся - видит и просчитывает много дальше остальных. Пробовали выяснять - как такое удается? Что тут? Больше походило на мозговое шаманство - неизвестно с чего угадывал.
       - Напарадоксил, блин, на нашу голову...
       - Ну, раз Серега... Он у нас оракул, как скажет - так будет.
       - Хочешь добавить?
       - Ничего, кроме того, что если ты не идешь на войну, когда она только зарождается и выглядит, как непослушный ребенок - война приходит в дом и начинает не по-детски шалить, - говорит Сергей-Извилина.
       - Если речь идет о каком-нибудь ядерном шантаже, то я - пас! - заявляет "Третий". - Не по мне подобные игры. Одно дело подобные игрушки уничтожать вместе с обслугой, другое дело самим такой херовиной размахивать. Даже, если и понарошку. Ведь понарошку? - с надеждой спрашивает он.
       - Никакого ядерного шантажа, никаких захватов ядерных боеголовок или ядерных станций. Натуральная войсковая операция по взятию города, со всеми вытекающими; как так - уничтожением объектов инфраструктуры, командных центров и... Ну, сами понимаете.
       "...и сопутствующими жертвами среди мирного населения" - добавляет каждый про себя.
       - Политический аспект? Последствия?
       - Должно волновать? - возмущается Петька-Казак.
       - Вопрос был Извилине.
       - Непредсказуемые. Но исхожу из следующего. Когда бьют шестерок на глазах хозяина, а он сделать ничего не в состоянии - авторитет его, хотя бы в глазах тех же шестерок, уходит в никуда. На какое-то время остановит планы по расчленению России и готовящееся, после ряда провокаций, вторжение голубых касок в Белоруссию. Никто не возьмется гарантировать, что групп, подобно нашей, не существует, и что именно они предпримут в следующий раз.
       - Хочешь сказать, еще есть? Мы первые начинаем? - спрашивает Казак.
       - Вопрос не обсуждается.
       Не обсуждается, так не обсуждается, все люди военные. Сказано "от сих до сих", значит, так надо и так будет.
       - Остановим?
       - Остановить? Нет. Но отсрочим на какое-то время, а там... Авось!
       Авось - это уже кое-что, это близко к результату.
       - Чем сильнее их огорошим, тем...
       Войсковая разведка бывает разная. Кто на что сориентирован. Учат всяким штукам, но больше всего трем: бегать, прятаться, убивать, все остальное - вариации. И при этом думать, думать, думать... очень быстро. Основное? Принадлежность элите и стремление соответствовать образу, с каждым разом завышая себе критерий. Подобных групп было когда-то порядочно - каждая со своими задачами. В некоторых больше уделяли подбору "по умениям", чтобы дополняли друг друга. В других ... и психологической совместимости.
       И можно считать неким совпадением, что подбор оказался настолько удачным, что спаялись в силу - не разорвать.
       Может, возраст подошел такой - думающий? На подобной работе мало кто до такого возраста удерживается - чтобы возникло низовое исполнительское звено, думающее о "постороннем" - о стратегии государства. Чтобы само вдруг определяло - что ему, государству, лучше.
       В принципе, Извилина во всем и виноват; взял за моду снабжать информацией - причем достоверной, а не той, что приказом велено считать правильной. Где брал, выуживал, видел ли события по другому, но бывало говорит: "Кранты теперь Чаушеску! Румыния внешний долг выплатила, никому не должны - могут на себя работать. Такое не прощается. Сольют его, сейчас собак начнут вешать, а потом - жди событий..."
       И действительно - понеслось. Пресса вдруг накинулась, словно действительно, собак спустили. И диктатор он теперь, и убийца, и вор - дворцов себе понастроил, и секретно-кровавыми службами обложился.
       А когда самих туда перебросили - вроде туристов (с автоматами в багажнике), тогда задумались. Вернее не тогда, а уже после, слова Извилины вспоминая. На момент операции ни о чем ином, кроме операции... Задачу выполнили - местный "абвер" не пикнул (было бы кому пикать!), архивы перехватили, "кому следует" передали и даже неинтересно - кто теперь тех марионеток за нитки водит. Но осадок остался. Чем больше знаний, тем меньше веры. Войсковая разведка бывает разная. Одно общее у всех - умеет думать. Иным дано тактическое, другим не только частности, но и общее - картинку, а уже по ним предугадывать, какие частности произойдут в тех или иных местах.
       Ни у кого так часто не мелькает тоска в глазах, как у Извилины, которую он пытается прятать за улыбкой. Улыбается Сергей едва ли не все время. Но эта улыбка никого не обманывает, ее даже не воспринимают как улыбку, скорее, за некое постоянное извинение, что умнее всех, видит глубже и дальше. Это ему давно простили, чай не мальчики, что только что выпускались из Рязанского Воздушно-Десантного, да "с пылу с жару" были завербованы в специальный диверсионный отдел ГРУ.
       Только КГБ - госбезопасность, вербует по-кошачьи, с индивидуальным подходцем, словно обволакивают мягкой паутиной. В войсковую разведку - на всех ее уровнях - прямо в лоб и только один раз. Согласен? Именно так - не приказывают, а спрашивают согласия. Откажешься, второй раз предлагать не будут и вряд ли возьмут, даже если будешь потом сам проситься. Верят только первому порыву.
       Это не обставляется каким-то ритуалом, часто происходит буднично, мимоходом, среди разговора, разбора. Потом только становится известно, что кандидатура рассматривалась со всей тщательностью, обсуждалась теми, кому положено.
       - Согласен служить разведке?
       - Да!
       - Собирайся - время десять минут.
       И все.
       Уже потом пойдут бумажные войны, будет возмущаться какой-нибудь ротный, что у него опять забрали лучшего. Что готовишь-готовишь, а тут хоть на упражнения "по специалистам" не выводи. Впрочем, некоторые так и делали, прятали в нарядах, как только прознавали, что "купцы" от разведки засветились. А иногда подходили к своему подчиненному и приказывали на дистанции "жопу не рвать", да и отстреляться "похуже". Но нет ничего сложнее и досаднее для русского человека, чем выполнить такой вот приказ. Как назло, не получается. И стреляется почему-то славно, хотя и не стараешься, и полосу препятствий проходишь с ленцой, но как-то по-иному, экономично. Чем меньше стараешься - тем лучше результат. Парадокс!
       Кто угодно может оказаться под вопросом. Удачливый взводный пехоты. Настолько удачливый, что это сложно счесть случайным. И рядовой с необычными навыками.
       Природа иногда сводит в одно место много странного. И не всегда оно соответствует своему времени. Каждый едва ли не гений в своей области - минер, снайпер... Насколько может считаться гениальным профессиональный убийца на защите государства? - спорный вопрос, в иные времена - это герой, в другие: цепочка обстоятельств, и будут прятать пепел тела, чтобы не осталось могилы, станут пугать тот сомнительный людской слой, что называется "общественностью". Но обществу порой для собственной защиты нужны убийцы пострашнее, чем у общества, которое живет по другую сторону границы...
       И что происходит после сговора? После того верхушка одного общества решила сдаться, продаться с потрохами другому и выторговать себе за это безбедное существование? Что происходит с теми, кто защищал его? Кто теперь пугает своим существованием?..
      
       "Второй" - Сашка-Снайпер, любящий расставить все до запятой, спрашивает:
       - Какие шансы, что все получится?
       - Если все участвуем, то... получится. Дальше - по мере убывания.
       - Протяженность?
       - Двое суток.
       - Подготовка?
       - От полугода до двух. Имеется сторонний фактор, от нас независящий.
       - Матобеспечение?
       - В пределах возможностей группы.
       - Общее кто будет знать?
       Оборачиваются к "Первому" - к Командиру.
       - К чему иные комбинации? Здесь только один центр может быть - Серега. Это его парад, ему и концы сводить.
       - К данному случаю необходим дубль - центр не входит в расклад выживших, - четко медленно и даже как-то холодно говорит Извилина.
       Невольно переглядываются - это что же за операция такая?
       - Кого возьмешь?
       - На момент исчезновения центра, он себя проявит.
       - Как узнаем?
       - Пароль к каждому свой. Все знают только я и дубль. При назывании пароля, выполняется любой самый абсурдный приказ. Даже если надо будет раздеться, зеброй накраситься и насрать на центральной площади. Тогда единственный вопрос позволителен - "как кучно?"
       Извилина предельно серьезен. Если кто-то и поискал искорки в глазах, то не нашел. Знали - с него станет! Захочет, сделаешь и такое - приказ есть приказ! - гадь и гадай, каким-таким боком-раком эта акция входит в операцию? Как некий акт политического значения или рядовое оперативное отвлечение от настоящего объекта?
       - Надеюсь, сия ответственная часть мне не достанется, - ворчит Замполит - Кроме того, прошу учесть - мучаюсь запорами.
       - Правила знаете - каждый шагает втемную, - говорит Извилина. - Могу рассказать. Но в этом случае от работы придется отказаться. А сработать придется под "пять процентов".
       "Под пять процентов" - означает, что очень качественно. Как против самих себя. Когда-то пытались играть в подобные игры - получалось, что шансов друг другу не оставляли. При удачно раскладе - не более пяти процентов.
       - Единственное исключение из правил в том, что для группы операция последняя, - повторяет Извилина, понимая, что еще не привыкли к этой мысли, не осознали ее.
       Хозяин бани ворчит:
       - Операция - "черт из коробочки"! Кстати, если уж на то пошло, "Иду на Вы" собираетесь отсылать?
       "Первый" морщится.
       - Не знаю, что даст - не поверят. А поверят - скроют. Глупо. Ребячество!
       - Никаких предупреждений! - объявляет Замполит, и Петька-Казак его поддерживает.
       - Точно! Нахр! Отсюрпризим им!
       - Если в качестве личного морального удовлетворения? - принимается вслух размышлять Седой. - Вроде как объявление войны? Только уже не от некой группы, а от государства государству.
       - Ну, если так... - соглашается Казак. - Но только не затягивайте. И ответов ждать не будем. Как хотите, а мне надоело! Если не подпишемся на это дело - возьму и завтра объявлю всем войну; штатовцам, австралийцам - всем их задрыпаным шестеркам, начиная с Англии!
       - Угу... ООНу в том числе, - вяло поддерживает Замполит, до которого, хоть и не сразу, а доходит глобальность замысла Извилины. - Давненько не просирались западленцы, позабыли уже - понять им надо, чего они есть на этом свете.
       Георгию хочется сказать многое, едва ли не целую речь произнести, чуть ли не так:
       "Кто виноват - все знаем, не раз обсуждалось. Вопрос "что делать?", как и в прошлом, заболтали бы до полной невменяемости, если бы не Извилина, не его предложение. Едва не позабыли собственное главное отличие - мы люди дела, а не теории дела. Поступка! На это надежда и не только наша.. Каждый должен для себя решить, что именно он будет делать. Присягали Родине и собственной чести. А честь, либо она есть, либо ее нет. Нельзя немножко болеть честью. Хотим этого или нет, числимся по России. Иного не дано. Надо определяться каждому. Окончательно. Теперь уже окончательно. Находимся в состоянии войны, странной войны, тяжелейшей, подобно которой Россия переживала лишь в "Смутное Время". Те, кто у телевизоров, как всегда, не в курсе. Те, кто мозги не пропил, скрипят зубами. Пусть все, как всегда, будет решаться в столице, но собственное слово скажем, аукнется и там. Война уже идет, на всех фронтах, война нервов, глупых инстинктивных поступков, разброда умов - достаточно ли хорош очередной ставленник? не подождать ли следующего, а ну как лучше будет? Разницы нет - все они СТАВЛЕННИКИ от оккупации, потому лучше не будет, все будет ухудшаться, по-прежнему всеми ресурсами страны будут обеспечивать благополучие врага, которого уже и это не устраивает - мало! Так уж получилось для всех, что если государство сдалось, война становится личным делом каждого - либо воюет, либо..."
       "Первый" много что хочет сказать, но не размусоливает, урезает себя в словоблудии, только как бы отчерчивает линию.
       - Занимаемся по прежней программе до принятия решения. Тему не песочить. В середине цикла опрос. До этого каждому решить - стоит ли оно того, - говорит "Первый". - Все!
       Редко кто может заработать на прозвище - "Командир". Пусть некая частица в нем содержится и от иронического. Присутствует также и любование - вон у нас какой орел! - но уважительного все-таки больше всего. Не в каждой группе такой - "особый", не верят, что могут быть еще. Впрочем, других групп не знали, сравнивать не могли, а те столкновения, в которых их сводили в период так называемых "летних" или "зимних" разведвыходов, уже не в счет. До того ли, многое ли разглядишь мельком, когда все как один на одну рожу, не первой чистоты?
       "Третий" руку поднимает - Миша-Беспредел. Робко, словно ребенок.
       - Про город можно узнать, который на уши поставим? Может, легче будет решение принять? Или тоже входит в пакет - "до времени"?
       Командир смотрит на Извилину, тот секунду медлит, вроде сомневаясь, но потом кивает:
       - Можно.
       Страна названа и город.
       И тут уже не один присвистнул изумленно, кто-то плотоядно улыбнулся, а Петька-Казак тут же объявляет некое общее мнение:
       - Ну и правильно - они мне никогда не нравились...
       - Подписываюсь! - заявляет Лешка-Замполит и картинно начинает пояснять: - Исключительно из любопытства. Мне всегда говорили - еще в утробном детстве - что именно от этого и помру. От любопытства. Родился семимесячным, до срока вышел, до срока и уйду. И более путевые уходили!.. И тут я не смелый, я безнадежный, - пояснил он. - Просто нет у русского человека сегодня вариантов перед танком, что прет на него, как падать на колени и умолять о шкурном, либо бросать камни и материть. Логика западленца говорит, что второе бесполезно и чревато, но во мне от потомков больше. И при том... верю, что чудеса еще случаются, то связь сшибешь, то стекло-линзу наводчика повредишь. Если камней много, то по теории вероятностей, среди них и кремень может случиться. Бывает, что кремень об металл вышибает искру. А там - кто знает... И не надо всем. Где десять могут, там и шесть управятся. Потом Извилина, как обычно, не учитывает фактор везения. Короче, в этот раз меня не прокатите. Участвую!
       Действительно, группе иной раз фантастически, просто сказочно везло. И хотелось думать, что свой лимит они не исчерпали.
       - Два гроша - уже куча!
       - Участвую! - говорит "Третий" - Миша-Беспредел. - Но на одном условии - не хочу быть дублем центра. Не по мне это - на смерть отправлять.
       Извилина молча кивает.
       "Четвертый" - Федя-Молчун - говорит просто:
       - Да.
       И опять уходит в себя. Без отметин только он, но пользуется равным, если не большим уважением. Весь сосредоточенный на собственных демонах.
       - Потанцуем! - заявляет "Седьмой".
       - Второй?
       - Средств хватит? - спрашивает "Второй". - Где деньги взять?
       - За Басаева сколько-то-там дают...
       - Ты еще американцам поверь! Они своим военным за Саддама 25 миллионов обещали, а когда те его выкопали, так - шиш с маслом! - мол, обещали не за поимку, а за информацию - как поймать.
       - И всяк нашего брата облапошить норовит, - укоризненно говорит Седой, и непонятно всерьез он это или измывается.
       - Деньги под операцию можно взять и в момент операции, - роняет Сергей-Извилина.
       Опять переглядываются, и даже Командир удивленно вскидывает брови. Но, если Извилина говорит...
       - Контрибуцию?
       - Угу.
       - Так их! - загорается идеей Замполит. - Обложить! По самому больному их - по кошельку! По мордам и яйцам, да пусть еще платят за это!
       "Второй" - Саша-Снайпер - никогда не принимает поспешных решений.
       - Отход? Если что-то пойдет не так?
       - Не будет. Операция в один конец, без отхода.
       Разработка отхода часто служит в ущерб самой операции - это аксиома, приходится предусматривать различные варианты, искать несколько путей, а иногда и отказываться от самой операции из-за того, что невозможно гарантированно уйти. Но если идешь без надежды и желания остаться в живых...
       - Надо подумать.
       - Что тут думать? - возмущается Замполит. - Те уже давно заработали себе на войну! И пленных не брать! А письмо, чур, сам занесу - навыкаю им там до самых помидор!
       Командир пресекает дальнейшее.
       - Входим в форму. Опрос и принятие решения в середине цикла. Все! Вне темы! Теперь только о бабах! И налейте, кто-нибудь... Извилина, закачивай свое рисование - верни бутылку на стол!
      
       Те, кто составляли когда-то эту группу, исходили из того, что они со временем разовьют собственные качества, но никто не мог предполагать, что настолько. Они были из тех занятных времен, когда мысли и логика отдельного бойца еще могла показаться офицеру занимательной, и взгляд приспособлен дробить своих подопечных на отдельные личности, не воспринимать как общую плазму, а свою задачу лишь в том, чтобы направлять порыв этой плазмы в нужном направлении. Когда подобных людей подбирали заранее со всей тщательностью.
       Когда-то группа предназначалась исключительно для ведения разведки и диверсий в глубоком тылу противника. Была сориентирована на розыск и уничтожение ракет "Першинг-2", тех самых, что дислоцировались в Западной Германии и должны были, с переводом в высшие степени боевой готовности, выводиться со своих баз в горные и лесные районы Баварии.
       "Першинг-2" - ядерный заряд более чем пяти Хиросим, и семь человек, призванных его ликвидировать. Насколько все соразмерно? Какова цена стоимости тех, кто имеет способность и мужество "выдать результат"?
       Но все чаще, объединяя с другими, использовали их как обычные десантно-штурмовые роты в операциях, с которыми вполне могут - должны! - справляться общевойсковые части. Их подготовка не соответствовала тем задачам, которые заставляли выполнять. Хотя и показали себя наиболее эффективными подразделениями в борьбе с мобильными отрядами моджахедов, но это равнялось тому, что микроскопом заколачивать гвозди. Не слишком хорошо для гвоздей, но для микроскопа еще хуже.
       Гибель части офицеров, на отбор и подготовку которых было затрачено столь много, оказалась серьезным ударом для школы. Но что более печально, после преступно ошибочного применения (случайного ли?) внешние направления (в тылу противника) переориентировали на внутренние (в собственном тылу). Вместо диверсионной работы, уничтожения инфраструктур, командных пунктов, наведение страха и паники, вместо всего этого - работа как бы против себя самого, полицейские антипартизанские мероприятия.
       Государство, которое только защищается, а не готово нападать, обречено.
       В 1992 году, вместо ожидаемого приказа о переориентации групп "охотников за Першингами" на другие объекты, был издан приказ об их роспуске...
      
       --------
      
       ВВОДНЫЕ (аналитический отдел)
      
       Усовершенствованная ракетная система "Першинг-2" (1983-1991)
       Весь период существования рассматривалась военной доктриной США в качестве оружия первого удара - как средство реализации концепции ведения "ограниченной ядерной войны".
      
       Технические характеристики:
       Боевое оснащение - ядерный моноблок с изменяемым эквивалентом (до 80 килотонн)
       Поражение высокозащищенных объектов - ядерный заряд, проникающий в глубь земли на 50 — 70 м.
       Дальность - 1800 км
       Подлетное время до объектов СССР: 8-10 минут
       Количество: 108 пусковых установок (120 ракет)
       Дислокация - Западная Германия (56-я бригада сухопутных войск армии США)
       Дополнения:
       Буксируемый полуприцеп (он же пусковая установка) по дорогам любой категории сложности.
       Расположение ракеты - открытое, горизонтальное.
       Стартовое положение - вертикальное.
       Время приведения в боевое положение: (не установлено)
       Постоянное размещение и обслуживание: военные базы (3) в стационарных ангарах.
       Концепция:
       При обострении международных отношений вывод на стартовые позиции - рассредоточиться в лесистых районах в ожидании команды запуска...
      
       "Несмотря на договор об РСМД (согласно которому ракеты средней и малой дальности должны были ликвидированы наравне с советскими) в настоящее время на военных базах США (в Европе) сохраняются ядерные боеголовки и средства их доставки..."
      
       (конец вводных)
      
       --------
      
       1992 году, эти ракеты, как и ракеты российские, которые, как всегда, гением какого-то левши оказались на порядок страшнее, пошли под нож. Согласно секретной приписке к Договору о РСМД (неизвестно, что взамен вытребовала себе российская сторона), были расформированы и группы охотников за "Першингами" - приказ непонятный, казавшийся преступным.
       Сергей Белоглазов, оперативный разведчик по прозвищу "Извилина", был из "ботаников" - студентов Уральского государственного технического университета, которые на фоне армейских разведчиков смотрелись далеко не дилетантами. (Руководство ГРУ постоянно отмечало высокое качество подготовки на военной кафедре УГТУ - единственном гражданском вузе в стране, где готовили и профессиональных разведчиков.) Влился в группу незадолго до того, когда "выбили" Седого. Заступил не на его место (в тот момент Седой был командиром - лучшим специалистом по Юго-Восточной Азии, обладал опытом Вьетнамской войны), а рядовым разведчиком спецгруппы. Им же и оставался до сих пор. Командиру подле себя не нужны аналитики. Боевые столкновения скоротечны. Много важнее иметь рядом хорошего пулеметчика и снайпера, чтобы поддержать огнем тех, кто дальше, творит свое "черное" дело на переднем рубеже. Аналитик для относительно мирного периода. Когда в "боевое" развернуты, Извилина - обычный пластун "правой руки", той, что страхует "левую"...
       В ГРУ специальным подразделениям разведки не разделяли задач "просто разведки" от силового решения на месте - предоставляя самим решать: что на данный момент идет на пользу Родине, без какого-либо "приказа сверху". Считалось, что разведка должна ходить вольно - командир с его "орлами". Все подразделения армейской разведки от полковых разведрот до отдельных разведбатальонов в армиях, выполняя различные задачи, относились к единому сообществу, специальному элитарному роду войск - военной разведке. Во времена подлейшие едва ли не из-за них была переписана воинская присяга, теперь обязывающая любого армейца выступать полицейской силой в угоду правящего клана, после чего клан этот обрел возможность требовать действий внутри собственного государства, заставляя выступать против "мятежных" территорий.
       ГРУ, когда-то подчиненное лишь ЦК Партии, брошенное на нищенский паек, вынуждаемое действовать вне своих определенных обязанностей, шаг за шагом, отступало под натиском новоявленных политических адвокатов, которые стремились сломить эту едва ли не последнюю силу. Шли и "работали", оправдывая себя тем, что Чечня тех времен (конца девяностых), была фактически другим государством, неподконтрольной территорией", следовательно, от иноземного почти ничем не отличалась. Невольно, на свою голову, доказывали, что при всем обилии внезапно возникших подразделений спецназа (министерских, милицейского, внутренних войск, некого "ситуационного" и прочих, не менее странных), лишь Спецназ ГРУ - его силовая составляющая, обладает способностью наиболее эффективно решать поставленные задачи.
       Как цинично декламировалось некими "допущенными": "выявилось другое направление возможного использования сил специального назначения, а именно - против сил международного терроризма, в первую очередь в Чечне...", и, горя желанием превратить все эти спецподразделения в некий ОМОН - отряды милиции особого назначения, тут же призывали и дальше лечить "подобное подобным" - мол, кто, как не подразделения, предназначенные для террора, для уничтожения коммуникационных узлов, нарушения управления войсками путем диверсионных актов, должны разбираться со своими "коллегами"?
       Одновременно СМИ без устали вбивало в головы, что развал СССР произошел сам собой, как некий процесс саморазрушения - это как бы раздавало индульгенции, узаконивало разграбление, позволяло "исторически" закрепить наворованное за определенным кругом лиц.
       В Афганскую еще ощущали за собой государство, его мощь, в Чеченскую уже только провал, некую черную ненасытную пасть.
       В "Первую-Чеченскую" обошлось без них - то унижение другие хлебали. "Паша-Мерседес" - тогдашний министр обороны, вошедший в силу после расстрела собственного первого Союзного Парламента, обещался все проблемы решить одной воздушно-десантной дивизией, не имеющих, согласно штатному расписанию, ни тяжелого вооружения, ни специальной техники, и бросил на штурм части непредназначавшиеся для взлома укрепрайонов и взятия городов, - все без предварительной подготовки, без разведки. Город Грозный в полной мере оправдал свое название. Здесь, кто бы про это не говорил, слова всплывали только матерные, даже у Седого, человека к слову чувствительного и бережливого, как только речь заходила о новогодней атаке, когда под звон бокалов в Кремле, жгли мальчишек в танках.
       Пурим, да и только, - говорили сведущие люди. И действительно, впервые в истории России, в самом ее сердце - Кремле, официально и беззастенчиво, показывая, кому на самом деле принадлежит здесь власть, что взята она теперь "всерьез и надолго", и ничто не способно ее поколебать, на дорогой мелованной бумаге ("для своих") печатались приглашения, и проводились древние еврейские празднества. Празднества казавшиеся странными для всех народов, кроме еврейского.
       Спустя десяток с лишним лет от их начала, Замполита, уже как знатока сопутствующих "исторических вопросов", спрашивали:
       - Леха! Расскажи про Вавилон! Что там за Пурим такой произошел?
       - Енто пьеса! - восклицал Лешка-Замполит. - Шекспира на нее нет!.. Едва ли не за 500 лет до рождения Христа, по окончанию их "вавилонского пленения" - а все сроки давности, как мы знаем, рано или поздно выходят - евреям было дозволено вернуться в Иерусалим. Возможно, некоторые так и поступили, но большая часть "пленных" категорически не пожелала отказываться от собственного пленения - дела шли в гору: как обычно спекулировали, давали деньги "в рост". Вырисовывалась Египетская афера, когда "рабы", фактически выдоив-развалив государство, да еще и назанимав у соседей "на пару дней" - "до получки", смылись со всем золотишком в "пустыню", где сорок лет ссорились между собой и жили на проценты. Потому тысячи вавилонских евреев, возмутившись свалившейся свободе, остались жить в городах персидской империи в прежнем положении, отнюдь не рабском, а напротив, зачастую привилегированном по отношению к титульной нации, что со временем стало удивлять и самих персов: "кто же кого завоевал"? Это прелюдия - дальше пьеса! - интриговал Леха. - В какой-то из дней, озадаченный персидский военачальник Аман заходит к царственному Ксерксу и делится непонятками. Реакция Ксеркса естественная для того времени - истребить всех засидевшихся в плену. О чем тут же узнает одна из его баб, коих у него, как всякого царя, было такое множество, что даже имен не знал. Ситуация видится так: дала взятку, пробралась вне очереди в покои, устроила бурную ночь, показала новые штучки, и когда изнеможденный и удовлетворенный Ксеркс решил прикорнуть, разревелась. Тот, чтобы заткнуть этот фонтан, по обычаю предложил подарок, Эсфирь, кою сами евреи после всех тех дел стали называть царицей, в качестве подарка выпросила наказания для тех, кто преследует ее племя. Племен в Вавилонии - уту! - больше, чем у Ксеркса баб! Вечно ссорятся между собой. Одним больше, одним меньше... Должно быть, подмахнул бумагу или перстенек с пальца дал - подтверждение на то, что: "все сделано моим именем и по моему соизволению". Под это алиби, евреи, прихватив личную гвардию Ксеркса, той же ночью вырезали в собственных домах с десяток тысяч именитых персов. Впрочем, сами хвастаются будто бы зарезали 75 тысяч, но тут, думается, врут - пугают!.. Как кого пугают? Нас! Мол, если что, и вас порежем сонных. Впрочем, и десять тысяч по тем временам крутенько. Это, когда самые крупные города редко превышали сотню тысяч жителей... еще тот холокостик! Понятно, что Ксеркс, проснувшись вовсе в ином государстве, наудивлялся вволю. Но больше всего тому, какой он дурак - что, впрочем, счел нужным скрыть от ошарашенных подданных. Но члена в мешке истории не утаишь, особенно когда его слабости так упорно празднуют... Так-то!
       - А вывод? Вывод давай!
       - Вывод, как раз, из той истории не мы сделали, а еврейские идеологи. Всякой еврейской девочке с детства внушается, что она должна стать такой же героиней, как Эсфирь. Спасать своих через постель.
       - Бля! И до сих пор празднуют? Спустя две тысячи лет?
       - Две с половиной, - поправлял Леха. - И нас заставили! Восьмое марта называется. Правда, мы его чуточки переиначили, другой смысл придать пытаемся, а у них все по-прежнему: на праздник выпекают ритуальные маковые пряники "Уши Амана" - детям предписывается угощать единоверцев. Людоедят, короче...
       Удивлялись. Это какой злопамятной сволочью надо быть, чтобы в качестве праздника отмечать разрешение от власти вырезать сколько-то там тысяч "недоброжелателей" с семьями и забрать их добро. Гордиться, кайфовать от этого тысячелетия спустя? С чего? Не в бою, не славном сражении, а выторговали через постель разрешение на убийство, событие, которое любому в бесконечный стыд, а им как знак собственной доблести, празднуют, называя "светлый праздник Пурим", воспитывают на нем собственных детей...
       - Каждому народу - свой праздник Победы! И выбирает его он сам! - подводили собственную линию смысла...
       В те же 90-е, наведывавшийся на землю обетованную, попутно заскочив отметиться в Кнессете, то ли Борис Абрамович, то ли Абрам ..., а может оба дуэтом, с нескрываемым восторгом отчитывались, что "сколько-то там еврейских семей (то ли шесть, то ли девять) владеют уже больше чем сорока процентами собственности России"...
       Примерно в то же самое время, уже не в Тель-Авиве, не Лондоне, и не Москве, а другой своей центр-хате Нью-Йорка, лидер Еврейского Лобби при Сенате США (организации не только официальной, но самой многочисленной и влиятельной) на очередном собственном слете с гордостью заявлял, что теперь уже "неважно какой собственно будет новый президент, от какой именно партии выбран - демократов или республиканцев - поскольку он однозначно будет проводить политику необходимую будущности народа Великого Израиля..." Может, и не дословно, но по общему смыслу именно так...
       В России хоронили останки гражданина Романова и его императорской семьи. Патриарх с рабочим псевдонимом - "Алексий номер Два", в миру носивший фамилию Редигер, и когда-то имевший папу (вовсе не Римского, а родного), который в Талине служил оккупационной власти немцев, призывая паству к несопротивлению злу (впрочем, доказывая, что не злу, а европейским "освободителям"), этот самый Редигер (уже сын), спешно выбранный закулисным обкомом в Патриархи, грея под рясой безналоговую декларацию (разрешение для "церкви" на беспошлинный завоз водочной продукции и сигарет из-за рубежа), призывал весь русский народ к покаянию за совершенный им грех - убийство царской семьи...
       Заставь нацию, общество или даже религию каяться в действительных или мнимых грехах, после чего можно смело закапывать в ту могилу, которую они сами себе выроют.
       - Одолели черти святое место! - в сердцах отмечал Михей, поминая этим не то "Ближние углы", где недавно нашел консервные банки и битую посуду, не то всю страну в целом, весь этот блядский период, когда отсутствие новостей могло считаться хорошей новостью. И думал о свойствах русской памяти - очень короткой на злое. Говорил вслух, ругал собственное племя:
       - Засиделись в гостях до полного неприличия, уже и не гостями себя считают!
       Михей - отчасти еврей по крови, но русский сердцем, душой и совестью, с удивлением наблюдал, что Россия как-то враз "ожидовилась", словно перешла какой-то скорбный порог и стала сползать под откос.
       Первую примету этому видел в том, что вера исчезла. Не в Бога - в него никогда всерьез не верили - в людей. Уже и, подвозя из города, со всякого путника стали спрашивать денег - дела в этих местах когда-то неслыханные. Как и такое, чтобы запирать хату на замок. Засмеют! Заторни щепкой - сразу видно хозяев нет дома - никто не войдет. Испокон веков жили дверьмя на улицу, не во двор, не в собственный огород-выпас...
       Время красит, безвременье старит. Страна словно враз постарела. Как и некие безвольные старики, опустилась, перестав держать себя в строгости. Будто, непонятно с чего - раз! - и оскуднела на душу русская земля.
       Заезжий заморский "рубль" удавил домашнюю копейку. Взял нахрапом, вздутый жульничеством. Впущенный незваными гостями, как еще один незваный гость, превзошел всех - уже и сам дом перестал хозяевам принадлежать. Дело по смыслу и совести мерзкое. Но кто в таких делах придерживался смысла, и есть ли совесть у подобного?
       - Доверили козлу капустный огород! - огорчался Михей очередному банку, что грибами вспухали на новой густоунавоженной гайдарочубайскими постановлениями "россиянской" почве. В городе, купив газету, тут же у киоска, бросив себе под ноги, распустив тесьмы штанов, прыскал на нее долго и со вкусом...
       Михей занимался гигиеной смысла как пришел с самой большой и кровавой войны, пытаясь понять - почему? Можно ли было иначе? Почему гнали на пулеметы? За что России такое? Терпели бедствия от иноземцев, враг был понятен, но не от неких "внутренних", взявших за девиз: "чем хуже - тем лучше", выступивших захватчиками и разрушителями. Получить нож под дыхло от тех, кто до поры мирно соседился, ни в коем случае не являлся воинами, и даже наоборот; чья трусость и изворотливость стала притчей во языцах... Почему так стало?
       Кто-то выводил формулу критической массы еврейства на страну, после которой они источают государство изнутри, вроде тех древесных жучков и их личинок, что сперва пьют сок, потом рыхлят древесину, создавая собственную удобную им среду обитания...
      
       --------
      
       ВВОДНЫЕ (аналитический отдел - информационное эссе):
      
       МИР УСТАЛ ОТ ЕВРЕЙСТВА
      
       "...Не стоит обманываться малочисленностью еврейской нации, чей процент по отношению к населению планеты действительно ничтожен. В сфере идеологии ее вес не просто значителен, он определяющ. Что противопоставить ее мощи сегодня после увядания христианской церкви, крушения национал-социалистической идеи и распада коммунистического общества не ясно. Именно поэтому так ярко вспыхнула звезда Сиона, озарившая человечеству дорогу в ХХI век, затмившая остальные солнца.
       Правда о евреях - это правда голого короля, секрет полишинеля. Из века в век, на бесчисленных языках склоняют один и тот же "народ среди народов", им восторгаются, перед ним заискивают, его истребляют. От Испании до Бухары, от Нерона и Хмельницкого до Гитлера и Арафата. Сколь различны сошедшие со сцены вавилоняне, персы, римляне, готы, византийцы, однако их единодушие в этом вопросе поразительно. Исповедями антисемитов исписаны тома, антисемитизм - субстанция не привнесенная, не надуманная, его питают собственные глаза. Но из него умело извлекается выгода. Имидж гонимых давно приватизирован: вся история еврейства - это история антисемитизма. Из египетского и вавилонского плена, через римское ярмо и средневековые гетто, через погромы украинских местечек и "дело Дрейфуса", из-за черты оседлости к холокосту и арабской экспансии лежит путь униженных скитальцев. Их исход кажется вечным - из поколения в поколение, из века в век слушается одно и то же дело: "Мир против евреев". "Плач сынов Сиона" - привычное выражение, "плач сынов Швеции, Бельгии или Мавритании" режет слух. Пример уникальный, когда образ, сформированный Книгой, предопределил как отношение к целому народу, так и его собственное поведение, вылившееся в то, чтобы с тысячелетней инерцией исполнять прихоти Талмудической режиссуры. Это уже в крови: гои всесильны, еврей только бедный. Таков естественный Ответ на искусственный Вызов. Но истина глубже. Роль беззащитного выгодна. Каждый ощущает жестокий оскал мира, каждый мечтает стать ребенком, которому позволено капризничать. И евреи первыми осознали это, присвоив амплуа страдальцев, средоточия вселенских скорбей. Они узурпировали роль если не мировых детей, то мировых пасынков. Жалость и сочувствие. Что может быть прекраснее идеи гонимого Бога? Нет ничего возвышеннее покаяния, но нет и более удобной почвы для спекуляций. У библейского народа практика революционных интриг восходит к Паралипоменонам и Книге Есфири.
       Избранность евреев налицо, но от Бога ли она? Религиозное рвение последователей Моисеева закона, жертвенность зелотов и плач иерусалимских пророков постепенно превратились в неприличное стремление стать совладетелями князя мира сего. Самозванные, в миропорядке евреи присвоили роль посредников: между производителем и потребителем, событием и интерпретацией, человеком и правом, человечеством и Богом. Они - торговцы, газетчики, юристы, богословы. Ныне еврейская цензура определяет кому быть, а кому не быть, вершит прошлое, фильтрует настоящее, рисует будущее. Ученые-этнологи, имевшие неосторожность назвать еврейский этнос химерическим образованием, изымаются из истории науки. Провокации, забалтывание, высмеивание и забвение - приемы из арсенала восточных хитростей. Всеми правдами и неправдами, всеми рычагами демократических технологий евреи добились, что сегодня тема их власти стала дурным тоном, заставляя держать язык за зубами, они запретили вести разговоры о себе в непредвзятом ключе. В организме человечества евреи играют роль тромбов, контролирующих, направляющих, искажающих информационные потоки. Освоив поле коммуникационных связей, они получили возможность осуществлять селекцию, отбор, духовный геноцид. СМИ всего мира на разные голоса поют "Славься, Израиль!", приковывая внимание к одной-единственной теме, соперничая в изощренности од библейскому народу. Все знают, какому переселенцу на правом берегу Иордана отдавили ногу, о происходящем в миллиардных Китае и Индии не подозревает никто.
       Если американцы - нация бизнесменов, немцы - звероподобная нация, то евреи - нация вампиров. Их нельзя убедить, умолить, усовестить. На информационном поле их невозможно переиграть. Это их вотчина. Они понимают только силу. Их изворотливость продиктована трусостью, приспосабливаемость - страхом. Это оборотные стороны еврейской души. На войне евреи исчезают, в бой идут немцы, испанцы, русские, зато потом мифотворческая машина героизирует именно евреев. Под видом общечеловеческих евреи насаждают свои ценности, навязывают правила игры, по которым они непобедимы. Можно веками разглагольствовать о космополитизме, гражданах мира, братстве людей - еврей всегда знает, что он - еврей, а остальные - гои. И к ним веками взывающие к жалости евреи беспощадны. Будь то палестинцы, греки или филистимляне. Неудивительно, что такая политика периодически разражается мировой интифадой.
       Ветхозаветный Бог запретил ростовщичество. Фома Аквинский, определял жажду наживы как turpitudo: Не было ни одного отца Церкви, который бы не осудил корыстолюбия. Деньги - изобретение дьявола, считало Средневековье, необходимое зло, радоваться которому безнравственно. С той поры, когда деньги приобрели самостоятельную ценность, а нажива стала двигателем прогресса, уже не требуется пышная генеалогия, глубокие знания, воинская доблесть, уже не нужно владеть словом или мечом - почет гарантирует ассигнованная бумага. Наша цивилизация золотого тельца очень выгодна малому народу, который чувствует себя в ней, как рыба в воде. Ведь уже среди древних обществ, с установкой индивида превзойти окружающих, страсть к обогащению выделяла семитов. Маркс писал, что бог евреев - золото, они так и не вышли из пустыни, так и сидят, поклоняясь золотому тельцу. Грех скупости, проказа корыстолюбия, скверна ростовщничества, банковские кумирни тысячелетиями сопровождают детей Израиля. Сегодня нас пытаются уверить, что мир всегда славил золотого идола, что люди во все времена гибли за металл. С больной головы перекладывают на здоровую, врожденными пороками мажут чужих предков. Люди всегда гибли за идеи, евреи - за идею золота. Скромность не их качество. Если не ударить по рукам, еврей обязательно возьмет. И будет открыто глумиться. Таков их поведенческий стереотип, их этническая установка, восходящая корнями к религиозной замкнутости. Еще Гиббон, переадресовывая упрек древних, снисходительных к чужим суевериям, считал, что нетерпимость иудеев справедливо вызывает презрение и смех.
       Работая локтями, по планете ходит вечный жид, чернявый, пучеглазый Агасфер. Он бродит по Европе в платье ростовщика, в обличьи масона, призраком коммунизма. Вольный каменщик, тамплиер, большевик или эсер, он непременный участник всех тайных обществ, всех подпольных кружков, он - душа заговоров, соль революций. Утратив ориентиры, получив размытую идеологию, постхристианский мир стал его легкой добычей. Совокупность разрозненных общин, общество, разбитое на диаспоры - это идеальная среда для евреев. В аморфной, разобщенной массе проповедуется культ индивидуализма, обрекающий на одиночество и изоляцию, оторванная от традиций личность мается постылой свободой, свободой ветра на пепелище. Но подобная судьба не грозит евреям благодаря выработанной за века спайке и генетически закрепленному чувству локтя. Их время - время социальных потрясений, расшатанных устоев, время мутной воды, их проклятье - крепкое, моноэтническое государство, идея которого вызывает у еврейских философов глухую ненависть.
       Люди без родины нетерпимы к чужому патриотизму. Существуя внутри этносов, евреи создают особую субкультуру, обособляясь, отгораживаясь, точно зеркалами, кумирами, вышедшими из их среды, не замечая других, они проживают внутри нее, замыкаясь в кварталах этого духовного гетто. Достижений окружающих, чужих авторитетов для них не существует. Атеистичный, в третьем колене забывший идиш и не удосуживающийся выучить иврит - еврей назовет с десяток имен своих русско /англо, франко, германо/ говорящих соплеменников, в чьей гениальности не позволит усомниться. Используя язык народа-донора, еврейские авторы отражают дух чуждый туземному, опухоль расползается, поражая метастазами организм хозяина, искажая его прошлое, коверкая настоящее, пороча будущее. Талантливых происхождением воспевает хор еврейских сирен - критиков, искусствоведов, историков культуры, чье мнение выражает простая формула: "Все, к чему прикоснулся еврей, шедевр". Кукушкинд обязательно похвалит Петушанского. У евреев своя эстетика, свой стиль, и их нисколько не смущает, что остальными он воспринимается большей частью, как пошлость, лишенные рефлексии, они искренни в своей упрямой вере в собственную непогрешимость..."
       /Наум Рабиман, Хайфа, 2001/
      
       (конец вводных)
      
       --------
      
       Прапрадед Михея (про которого позднее говорили, что его ведьма в ступе высидела) выходил на косогор с ведром - ветер замерять. Иные смеялись, пальцами у виска вертели, а он, хоть молодой, а уже знал откуда-то, чуткими своими пальцами чувствовал сколько ветра в опрокинутое боком ведро ловится, как надавливает; по этой примете и многому другому погоду предсказывал, ошибаясь редко, за что и прослыл ведуном. Постепенно уже и к людям приглядываясь, к их характерам, ожидал от них каких-то поступков и опять не ошибался. Далее пошло по поколениям, войдя в Православие, обрусели, стали считать знахарями, но всякого нового из них всерьез держали, не раньше, чем старый умрет. Такое передавать велено, не вольно ведуну раньше умереть.
       Все недосуг, а досуг будет, когда вон понесут. Михей это понимал и с мыслью этой смирился. Выхаживал Седого, найдя в нем приметы самому себе.
       - Хрен смерти покажи и живи! Небоись - за "енто дело" не ухватит! Ишь, чего удумал! Помирать... Это когда подлые живут?! Назло живи! В укор! На страх им! Памятью, злостью... мало ли поводов, чтобы жить?
       Поминутно выходил и возвращался снова. Трогал сухой шершавой ладонью лоб, давал питье, отдающее травами.
       Седому грезилась война, в которой он не участвовал, но проиграл.
       Можно ли говорильней выиграть войну? Да, если ваша говорильня отражается эхом по миру, если ее тут же вливают в уши жителей, которых следует покорить. Для того, чтобы человек почувствовал, что он стал жить лучше, его достаточно убедить, что раньше он жил хуже. Этот иллюзионный трюк проходит едва ли не идеально, когда удается заморить основных свидетелей от ушедшего "плохого" времени, вручив нумерованные микрофоны сводному оркестру прикормленных лгунов и циников.
       Что требуется для полной дезориентации? Белое называть черным, черное - белым, доблесть - фанатизмом, веру - пережитком, честь, долг, достоинство - вещами не существующими, и осмеивать их ежечасно, ежеминутно. Предшествующую историю объявить парадом подонков, здоровые порывы - отклонением, отклонение - нормой...
       Враг побеждает бесповоротно, когда заставляет и вас поверить в то, что он о вас говорит.
       Многие ощущали неправильное, но не могли точно объяснить, сформулировать. Когда газеты в голос орут: все, что делается - это хорошо, начинаешь думать, что, должно быть, чего-нибудь недопонимаешь, "это" - действительно хорошо, на пользу, а все нестыковки, что никак "не срастаются", исключительно издержки переходного периода...
       Догадка разум обгоняет.
       - Не путай, пожалуйста, гражданское право с правами гомосеков! - в то самое злостное время сердился недопониманию Извилина. - Первое должно быть выстроено так, чтобы защищать общество от инфекционных болезней - таких как педерастия, бархатные революции, войны, падение рождаемости... короче, от всякого блядства, и даже, в целях профилактики, от его разносчиков. Второго не должно существовать! Если брать человечье право, если человека брать за норму - пусть подобное многим и покажется странным, что человек есть некая норма! - то педерастам с ним рядом не стоять! Пидорство - несомненная патология! Не может являться нормой и уж тем более лучшими характеристиками человека, сколько бы об этом не твердили. Болезнь? Частью да, поскольку и деградация может являться болезнью, но большей - личная распущенность - отсутствие гигиены души.
       И опять о том же.
       - Узаконить права педерастов - это попытка узаконить в обществе болезнь - патологическую распущенность отдельных психонеустойчивых особей, возможных только в обществе деградации, где они существуют безнаказанно. Более того, в этом случае педерастия насаждается, она превращается в инфекционную болезнь. Цель? Довести мир до состояния США, где политику сегодня определяет лобби педерастов, а две трети из них составляют те, кто решает, что поставить на первую колонку "Таймс", являясь неприкрытыми "голубыми", а попросту пидорами и садомитами. И уже никто не способен зайти на пост иначе как двигаясь по служебной лестнице вперед навазелининой задницей...
       - И что ты разбушевался? Я же к тебе не клеюсь? - удивлялся ему Георгий. - Не волнуйся, у нас не привьется! Демократизм, разносимый педерастами, как бы хорош он не был в их собственных глазах, а педерастический - хлябь это, нет в ней вечности, дай срок, расплывется исчезнет, как медуза под солнцем. Может, и вместе с человечеством, но стоит ли жалеть о таком человечестве?
       - Неужели не видишь что, собственно, происходит? - в свою очередь кипятился Извилина, втолковывая очевидное: - Под лозунгом "демократической свободы", проталкивается потребительская идея, по сути - животная - жрать в пузо, срать на все, трахаться без разбора... Иного она не предполагает! Идеология потребления никак не связана с культурой, она стремиться стать культурой, ее пытаются такой представить, усиленно насаждают...
       Это общее, а в частном сходились более чем определенно, без сложностей. Захотел молочка от бычка? - шагай в колонию. Там тебя прочистят - вкалывай на два фронта, в две смены - дневную и ночную, а обратно в общество не смей, нечего тебе там делать. Педерастов в Сибирь не для того, чтобы свои причиндалы там отморозили, а кому-то надо на грязной, тяжелой, каторжной в скотских условиях. Кому же, как не тем, кто скотину по жизни своей изображает?..
      
       Кто тонет, пить не просит.
       - Перечисли мне наиболее характерные признаки оккупации!
       - Чужие деньги?
       - Имеем. Привязаны к зеленым. Осуществляем поддержку всеми ресурсами страны денежной системы захватчика. Стоит доллару пошатнуться, Центробанк и остальные бросаются скупать эту зеленую бумагу, чтобы удержать ее на плаву, миллиарды на этом потеряли. Еще?
       - Контрибуционные выплаты и предоплаты по ним.
       - Так, и...
       - Отказ от собственных вооруженных сил. Уничтожение или переориентация стратегических отраслей...
       - Полным ходом! Еще?
       - Еще? Выкачивание невосполняемых ресурсов.
       - Угу... Но пару таки пропустил. По наиболее характерным - насаждение образа жизни и духовных ценностей оккупанта всеми информационными системами, и... детская беспризорщина. Она всегда сопутствует революциям и войнам. Сегодня по беспризорникам превысили показатели как Гражданской, так и Отечественной... Полный стабилизец!
       - Стабилизационный фонд перенесенный на территорию захватчика? Размещенный в США и работающий на них?
       - Именно так. Контрибуционные выплаты. Это даже не залог. Плюс - уничтожение собственного населения по одному миллиону в год - всеми новейшими способами новейшего "тихого" геноцида: таких как "огненная вода", чье, производство спонсируется на местах государственными должностными лицами, как наиболее прибыльное, неоказание медицинской помощи малоимущим, в том числе и пенсионерам, психотропное телевидение... и сопутствующие информационные, которые давным-давно забыли, что должны служить информации. По-Менделееву нас должно было быть сегодня 450 миллионов. Дай бог, наскрести бы 140...
      
       90-е - тот период жизни, который старательно замалчивался, любые рассуждения на эту тему пресекались прямо на корню, безжалостно. Словно опоганились. Могли, помянув известное трехсилие: "бога, душу, мать", напрячься во все жилы, поступить круто, безжалостно, по "адресу", но не поступили, не предугадали, не решились... Хоть как быстро бегай, - говорили древние, - но если вовремя не выбежал...
       Не всякий честь умеет снесть, иные брызгают на стороны, позже смотрят, вроде не много и брызгали, а чаша чести и совести суха и в трещинах, будто враз устарилась. Как так случилось? Когда?
       В Тюмени в огороженном вольере, "ходил на медведя" с рогатиной и кинжалом "безработный" Миша-Беспредел, которому за это обещали 10 тысяч долларов. Однако, при расчете обманули, взяли большую часть за какой-то новый налог на предпринимательскую деятельность, и Михаилу, чтобы набрать необходимую сумму, пришлось "завалить" еще двоих, один из которых был и не медведь вовсе. Впрочем, новый бизнес это не остановило, скоро про те бои прознали осетины - народ в новейшие времена хотя и безденежный, но по прежнему на сердце горячий и азартный ко всякого рода проверкам на смелость. Расценки сбили, поскольку готовы были со своими дедовскими кинжалами идти на медведя из простого интереса... По совести сказать, тех и других поредело, но сохранило устойчивый интерес к этим тюменским боям-забавам среди быстро пресыщающихся новобизнесменов и прочей чиновничьей сволочи высокого ранга.
       - С него не поймешь, когда бросится, - уже находясь в местах, где медведи принципиально передохли бы от жары, рассказывал об их общих повадках Миша-Беспредел. - Это же не тигра какая-нибудь! Если на задние встал и пошел на тебя - считай твой. А на четырех подкатывается и загребает сходу, придется попотеть, тут дедовским способом на рогатину не возьмешь, тут и нож побоку. Подмял тебя - считай, кранты! - задавит, изломает, порвет, только если сам изловчишься, и в нос его кулаком или, когда под ним уже, за яйца дернешь.
       - За яйца - это да! - соглашается Леха. - За яйца - помогает качественно. Это Молчун умеет по-всякому спрашивать, а мы все по старинке - если блиц-допрос, то первым делом яйца крутить...
       - Вернемся, глазунью закажу, - к чему-то роняет Миша. - Большую!
       И разговор переключается на понятное, без всяких аллегорий. Кто-то делится, как ел вяленую медвежатину от медведя убитого "по-корейски" - это когда всякую животину убивают сутками, чтобы "наадреналинить" мясо, помянул "соус" из давленых муравьев - как раз "то самое" - лучше не придумаешь к мясу, что готовят в кипящем масле, и неплохо, раз уж опять здесь, кому-то тоже попробовать, еще и черепах, печеных прямо в панцире... Нагоняет себе и другим слюны.
       Едят молча, не время разговорами печень себе портить, когда в плане двухдневка без сна, и вовсе не мешает наесться впрок... Поступая так, как тысячи лет до них, не испытывая сомнений в смысле жизни, видя ее только в желании победы, любую цену воспринимая, как необходимое условие, как шлак, который отпадет сам собой. В школе жизни всякое обучение принудительное, можно продлить его, сразу перескочив в ее университеты - однако, на подобное решаются немногие, большинство исключительно по принуждению и только малая часть добровольно. Те из них, которые выживают, становятся своеобразными людьми, с одним общим качеством - все они сторонятся известности.
       И в джунглях можно вполне обустраиваться. Это городских пугают пиявки, да змеи. Тот, кто живет в здесь, воспринимает их, как некий существующий фон, необходимость, данность. И все. Как городской житель воспринимает опасность машин на улицах и электричество и старается обойти, избежать или использовать. Чаще использовать. Все автоматически, без эмоций. Притормози... Пропусти... Обогни... Используй! Последнее уже внимательно, но и оно отработано до автоматизма.
       А про то, как убивать "по-корейски", сегодня ни для кого не новость. Леха давно точит мысль о том, что наказание должно соответствовать преступлению, личный список его обширен...
       - Далась дураку одна песня на веку! - ругается Седой. - Думай думу без шуму. Надо ли всем знать - что надумал?
       - Благословил бы, Седой!
       - Дурному дитенку батькино благословенье не на пользу.
       - А что, ждать пока черт сам умрет? Да у него еще и голова не болела! По греху и расправа!
       - Ты, Леха, душа-баллалайка - три струны! И все они, заметь, одно наяривают. Две лопнут, на одной сумеешь то самое сыграть, Паганини ты наш!
       - С грибными определениями поосторожнее! - предупреждает Замполит.
       Федя улыбается - кто бы его не знал! - доброй и виселица бывает... Не берись, вспоминает разную экзотику. Хорошо, хоть молча...
       Бамбук тоже разный, иной растет так быстро, что используется для казни - растянут неудачника на четырех колышках над саженцами - сутки-другие помучается, и вот уже насквозь пророс - проткнули. Но это, если к слову, не самый популярный метод. Слишком быстро, как считают некоторые. Бамбук ко многому годится, каждый сорт для своего дела. Есть здоровенный зеленый, кажется - наруби, ко многому сгодится - и на лодку, и на хижину, на что хочешь, а он - подлец! - трава травой, так же вянет, морщится, и все такой же зеленый, только хлипкий - не держит. Зато внутренние переборки легко выколачивать, получается труба, к делу нужная. Можно трубопровод для воды, а можно опять для интересного, сильно воспитательного.
       Когда расскажет все, когда крики надоедят, достанут - если вопит однообразно, на одной ноте, тогда какой-нибудь сердобольный вторую бамбуковую трубу в рот запихнет, другой конец опять же в муравейник, и дело идет быстрее. Но к тому времени, когда муравьи встречаются, виновный уже мертв...
       Спорить, кто большие садисты по-жизни, на каком континенте - в Азии ли, в Латинской Америке, бесперспективно. Но знатоки ставят на азиатов. Корейцы сильно отличаются, это у них от кулинарного. Гурманы! Чем дольше животное убиваешь, тем вкуснее мясо считается. Иной способен собаку с переломанными костями целый день за собой таскать и водой поить, чтобы дольше протянула...
       Многого стоят и китайцы с их многовековой культурой. Фантазии их имеют под собой целый пласт наработок. Вьетнамцы, снимающие, состругивающие мясо с кончиков пальцев, чтобы обнажить кости и постукивать по ним... В Амазонии встречаются умельцы, и в горах Камбоджи преуспели. Но, понятно, не все чохом, а скорее отдельные самородки "по-необходимости". Только в Азии можно встретить людей с глубоким бездонным взглядом. Тогда взгляни на руки. Либо это тот, кому пальцы на руках стругали словно карандаши, маленькими кусочками, пока не очищали кость, и время кости приходило... Либо тот, кто строгал...
      
       Семь лет до часа "Ч"
      
       ...Захар Захарович всякий раз ехал в деревню, как говорил, убеждал сам себя: "поскучать", насладиться ничегонеделаньем. И действительно, наслаждался... часа с два, потом руки сами начинали: дергать крапиву на подворье, править просевшую дверь, развалившийся заборчики, неизвестно за какой надобностью поставленные вокруг деревьев...
       Заборчики падал каждый год, и Захар Захарович всякий раз их восстанавливал. Так велел ему кум, когда умирал. Чудно, но, вроде как, получилось завещание от него. С этим условием и дом подписал на Захар Захаровича. Кум был со странностями - очень беспокоился о деревьях и особенно заборчиками вокруг них. Кто кулял заборчики, Захар Захарович так и не мог понять, но слово держал - восстанавливал, какое-то время греша на мальчишек, но откуда им здесь взяться? Те немногие, которые приезжали с дачниками в лето, имели собственные интересы. Да и заборчики падали по весне, как только сходил снег, и лопалась первая почка на дереве, словно какой-то шальной великан вдруг разом выдергивал вбитые колья и разметывал по двору дощечки. Позже вовсе перестал озадачиваться, принимая, как должное - как некую привычную обязанность.
       Захар Захарович тоже был не без странностей - заядлейший грибник, готовый топтать лес в любое время.
       В бор по груши не ходят... впрочем, по еловы шишки тоже. В октябре по грибы сыро, холодно, руки стынут, не в удовольствие, да и гриб-то всего один; зимний с металлическим отливом "куренок" - битый слизниками, словно изъеденный окислами, проточившими в шляпках сквозные дыры, под ножом идет без хруста (еще и с неприятным запахом, пока не вываришь). Потом, как сготовишь, вроде и ничего, а под водку так вполне. Но это дома, а в лесу... Каждый куст холодным дождиком обдает, малейший сквознячок пронизывает, а от темноты до темноты всего ничего - не разгуляешься.
       Захар Захарович, как приехал, даже доски с окон не отколотил, так (сдуру, не иначе) в лес и кинулся - по грибы, не отдохнув с дороги, печи не протопив. Думал за час-два управится. Не сложилось...
       В каретах цугом по грибы не ездят. Но какое-то время держался знакомых троп и просек, потом, разраженный отсутствием грибов, отшагнул, круто забрал в сторону, и...
       Кисти распухли, раскраснелись. Пальцы стали неловкими, что колодки. На руки дул, прятал в рукава. Корзину давно нес на локте, глазами не рыскал - пропал интерес. Заплутал. Вроде недавно еще Долгое озеро было видно, а стал охватывать пошире, один косогор, густо поросший, другой, не упомнишь, когда потерял из виду, вроде слева же было, стал вертаться, но то ли промахнулся, и в Семеново урочище попал, то ли, все таки обогнул и вот должны показаться Куровские нивы... Но не показались. И уже сомневался, а точно ли то озеро было Долгое? Не Окуневец ли? Теперь жалел, и что не подошел ближе к берегу. И тому, что не отколотил доски с окон, к соседям не наведался, не сказал, куда направился... Хмарь-то какая!
       Зарядил мелкий холодный дождик - уже ясно, что не на один день. Первым делом надо теплить колени и локти, с них холод к грудине подбирается. Костерок бы, но без спичек в такое время и нечего думать. Когда понял, что не выйдет - успокоился, стал место подбирать - надо "чуму" делать, укрытие. Выбрал подходящее разлапистое дерево, где один из суков рос низко, концом опускаясь к самой земле. Отставил корзину у намеченного, сам с ножом стал спускать в низину, где низкорослые ели - резать лапник. Работалось спорно, даже согрелся, быстро сложил пару здоровых охапок каждую на отдельной большой ветви - волочь за нее к месту, где собрался ночевать. Сволок, обустроился...
       Захар Захарович из тех кто быстро перенимает полезные обычаи. Первую ягодину не в рот, а на веточку - приношение лесным птичкам, что, вроде как (так местные говорят), души человеческие переносят по последнему адресу. Вот скажешь - пням кланяются? В лесу живешь, всякие страсти случаются. Идешь по лесу - пень. Как пню не поклониться, если здесь его категорически не должно быть?
       В лесу бойся людей. Лешак поводит, наиграется, да отпустит. Человек своим делам свидетелей не любит.
       Когда выскользнули, ветка не всколыхнулась, один, и тут же другой, но не следом, а параллельно, как бы страхуя, глаз на глазу, да и глаз сверх. Вышли, словно... Захар Захарычу так показалось, что глянули в самое сердце. Должно быть, прибор такой, от которого, как он слышал, только остывшим трупом можно спрятаться... Захар Захарович, мужчина большой выдержки, не шевельнулся, тут же захлопнул глаза, стараясь, чтобы не дрожали веки. Молясь, что если обойдется, лучше об этом деле помолчать - в здешних местах всегда можно определить откуда пошел базар-понос. Годы девяностые - тут и в городах люди пропадают, как корова языком... Понимал, что его укрытие - не укрытие, скрыть не может от взгляда к лесным несуразицам цепкого, острого, пронзительного... потому поступил как в детстве - закрыл глаза и изобразил, будто спит...
      
       ...Сошлись в ложбинке, выставили охранение.
       - Что видели? - задал обычный вопрос Георгий.
       - Мужик какой-то в хворосте ночевал, похоже, заблудился, - сказал Сашка.
       - Вернуться, вывести? - спросил Михаил.
       - Грамотно расположился, утром сам выйдет... Не пора ли и нам устраиваться?
       Где ни стали, там и стан. Но останавливались, на ночевку ли, дневку ли, с умом; на сухом, и чтоб пути отхода, и чтоб завести туда можно было, где "макар телят не пас", откуда возврата не будет, и чтоб уйти, если так карта ляжет, с "тяжелым", а не будет возможности уйти, так дать такой последний бой - "до небес продрищутся"...
      
       ...Трудно дать слепок времени с безвременья. В 90-е сложно было понять - что собственно происходит. Слишком нагло США колонизировали бывший Советский Союз. Правитель глупый, частью лукавый и уж полностью беспринципный сдавал страну на правах колонии. Не остановившись на этом (аппетит приходит во время еды), США принялись реализовать намерения проделать это же с оставшимся миром... США - сами бывшая колония, забыв пример собственной истории, которая учит, что не все колонии так покорны, как хотелось бы, проводила политику неоколонизации по старому, в общем-то, образцу. Уничтожение непокорных, первенство законов метрополии, назначенцы... Поставленные на управление кадры едва ли всерьез поглядывают "налево", но некоторые телодвижения, случается, совершают вне инструкций...
       Полное покорение России так и не было реализовано, оно и опасно - его уже (в отличие от тайного - соглашения с правящей прослойкой) могли заметить предназначенные на вымирание. Парадокс, который никак не могут освоить, понять люди, заключается в том, что современные войны могут начинаться и заканчиваться, когда само население этих стран остается не в курсе, изредка огорчаясь тому, что его поуменьшело, но объясняя это, как ему сплошь и рядом втолковывается - "естественными" демократическими причинами.
       Идея увеличение числа продуктов, путем уменьшения числа едоков, не нова, апробирована потерпевшими кораблекрушение.
       Джульетто Кьеза - персона более чем информированная, писал впоследствии: "...из Гарварда российскому правительству посылали факсом проекты законов, написанные уже по-русски, для воплощения в экономической политике, под заголовком "Правительские распоряжения и декреты". Американцы долларизировали Россию, посылая с согласия правительства Гайдара, превратившегося в их протекторат, десятки грузовых "Боингов-747", загруженных под завязку новенькими, только что отпечатанными стодолларовыми купюрами... Советниками, руководившими приватизацией, были сплошь американцы или "русские" под началом американцев, назначенных напрямую российским правительством. Весь процесс приватизации проходил по рецептам технологического и финансового ноу-хау Соединенных Штатов и с согласия Вашингтона. И не только: когда вставал вопрос о назначении министров и директоров крупных предприятий, летали в Соединенные Штаты за советами, а лучше сказать, за приказами... В 1993 году Ельцин уже полный банкрот в моральном и экономическом плане, поэтому, чтобы удержаться у власти, он распродает Россию Соединенным Штатам, демонтирует армию, аэрокосмическую промышленность, народное образование, словом, все..."
      
       --------
      
       ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):
      
       Лавров - Лайбах;
       Грызлов - Шац;
       Д. Медведев - Шахтман;
       С. Иванов - Иохимсон;
       Ю. Иванов - Иероним;
       Б. Громов - Гольдштейн;
       Коржаков - Хаген;
       Лужков - Кац
       Кудрин - Кюхельбекер;
       Кириенко - Израитель;
       Матвиенко - Эйхгорн;
       Фурсенко - Файфман;
       Зурабов - Сабельсон;
       Белых - Айзеншпис;
       Митрохин - Хайнц;
       Филиппов - Файнштайн;
       Садовничий - Рахимович;
       Абалкин - Эткинд;
       Гайдар - Руденберг;
       Явлинский - Абельман;
       Немцов - Герман;
       Примаков - Шац;
       Хакамада - Бейрнштейн;
       Сабчак - Хайнович;
       Жуков - Бирман;
       Гордеев - Штубис;
       Слиска - Бет Шебес;
       Панина - Райх;
       Устинов - Штайн;
       Малышкин - Везенберг;
       Митрофанов - Виерский;
       Абрамов - Бегин;
       Аяцков - Гольдберг;
       Строев - Давидсон;
       Осадчий - Натансон...
       /неполное перечисление/
      
       (конец вводных)
      
       --------
      
       Жириновский, как автор "компромата", в то время всерьез или не всерьез, но грезивший о президентском кресле "всея Руси", не счел нужным упомянуть еще одну расшифровку...
       - Ну, да шут с ним! - размышлял себе Извилина, невольно улыбаясь всем этим хитросплетениям: - Роль шута-провокатора при государственной думе также неплохо оплачивается.
       В те 90-е скандалист Жириновский пытался выпустить книжонку, в которой неосмотрительно дал пофамильную расшифровку власти нынешней. Прежде чем получить основательного втыка (а с ним и откупных, которые сунула уже вторая рука, которая лучше знала, что делать к таким случаям), прежде чем тираж тихо растворился - исчез, будто его и не было, газета "Наша трибуна" (тоже не слишком долго просуществовавшая), сделала распечатку состава правительства и приближенных к нему... Мимоходом отметив удачное (прямо-таки ко времени) название: "Иван - запахни душу!", и смешное своим призывом, поскольку в той подборке автор забыл указать "имя собственное", дать еще одну ссылку преемственности поколений от управленцев 1917 до управленцев с 1991, а именно: Жириновский - Эдельштейн.
       Кто успел, тот успел - удивился и поспешил забыть - слишком уж безнадежный для России вырисовывался расклад...
       Недовольный последними вливаниями в собственную партию (в рамках собственной программы - "горючее в обмен на партийцев"), "лучший друг русского народа" заехал по пути от Саддама Хусейна в Израиль, словно надеялся развеселить местных приевшейся в тех местах классической клоунадой, стуча себя там кулаками в грудь: "Я - еврей!" Впрочем, мир и Израиль видывали и не такое. Гораздо более насущными на тот момент выглядели проблемы, выдвинутые "душевными" талмуд-лоббистами - а именно об окончательном бесповоротном запрете на торговлю свининой на всей территории Израиля - аргументирующими свои экономические выкладки изречениями из Торы...
       Всякому лобби свое место - лучше бы "лобное". Закон свят, это законник - черт средь святости. Но то не главное худо, а худо - что теперь и он пролез законы лепить. Раньше - новый закон, новые щелки в нем. Теперь все по другому. Теперь весь закон под себя. Жириновский, обиженный одной частью еврейства, обласканный и обнадеженный другой, кинулся обратно в Россию - лоббировать приватизацию.
       Извилина больше удивлялся тому, что еще способен удивляться.
       Почти одновременно узаконили отмену такой графы в паспорте, как национальность, вполне резонно, на страницах газет и многочисленных носатых телевизионных "искусах" рассуждая, что в таком многонациональном государстве, как Россия, не то чтобы не должно быть национальностей вовсе, а места "ксенофобии", "антисемитизму", "экстремизму", "шовинизму", "мигранофобии", "юдофобии" и прочим "проявлениям" человеческой логики.
       (90-е, словно блядь со стажем, наделили русский язык множеством новых слов.)
       Эпоха первоначального накопления авантюристов закончилась, начался еще более циничный этап...
       Сделав свое дело (словно отыграв заданную роль), ушел в тень пухленький председатель правительства, что в начале собственной политической карьеры козырял в качестве фамилии немаленьким по весу литературным псевдоним собственного деда, разом наделив себя его авторитетом. Того самого, что доживи он до седовласых лет, пожалуй что, и шашечкой рубанул наискосок своего внучка, разваливая его до самого седалища, искупая свой грех уже большей частью, поскольку малую искупил литературой и собственной гибелью в 1941 году. У деда грехов хватало - дурная кровь - рубал шашечкой и постреливал крестьян, которые не хотели идти в "светлое будущее", под это в свои неполные восемнадцать командовал полком, в общем, как сейчас говорят, был еще тот "отморозок"...
       Не один такой рубал, как восторженно говорил позднее: "головы гидры контрреволюции", а попросту занимался делами по прыщавым мечтаниям своим - душегубствовал, имея к этому делу мандат - разрешение от новой власти - полное и беспредельное по "тогдашнему злому времени". Однако, далеко не каждый из таких становился еще и писателем. Еще меньшему числу хватает ума помолчать о "подвигах". Почти никто открыто не мемуарил - удерживал себя в рамках дозволительных политическому моменту. Были исключения, которые позволили себе "художественно намекать". Такому писателю Бабелю, о котором сами евреи любят говорить, что он "зеркало еврейской души" (впрочем, каких глупостей сегодня не говорят!), досталась своя законная заслуженная пуля в 1940 году. Это и другое позволило "социально близким" плакать о несправедливом отсчете с 1937 - Большой Сталинской Инвентаризации людей и дел.
       Внук, для броскости взявший в качестве фамилии литературный псевдоним деда, крестьян уже, ни "именем революции", ни под другим, кроме собственного краденого, не расстреливал и шашечкой не рубил, но тихой сапой заморил многие тысячи, а то и миллионы, найдя тому много новых способов. Наделенный, словно в насмешку, маслеными глазами и даже голосом одного из наиболее характерных персонажей произведений деда, невольным образом скопировав внешнюю личину, вольным - взяв его себе в пример, к которому надо стремиться, но уже не за "варенье и печенье", а много большее, на радость "буржуинам" сдавал последний бастион, громя государственные монополии, налаживая бесперебойное снабжение водкой и... прочее, и прочее... "Обул" всех разом - всю страну "обул", подмахивая своей мягкой ладошкой с короткими пальцами бумажку за бумажкой, каждая из которых по сути равнялась тысячам пулеметных очередей в толпу.
       Дед имел совесть погибнуть в отечественной (этим сняв с себя часть грехов), но внук их преумножил, и уже ясно, что никаким следующим поколениям этого проклятого рода их уже не искупить.
       В 90-е "новыми боярами" русское государство было сдано, и происходило маневрирование на идее украсть как можно больше, а удастся, так и закрепиться на этом воровстве - узаконить его. Дальше - закономерность. В первое десятилетие нового тысячелетия Россия являлась узаконенным данником США. Только называлось это не данью, не ясаком, и не контрибуцией, а таким выворотом сознания, как "стабилизационный фонд будущих поколений". Какая-то логика в этом присутствовала - фонд обеспечивал более-менее стабильное существование определенной группы людей до тех пор, пока щедро и без задержек пополнялся. И ясно было, что о "поколениях России" здесь речь не идет.
       Россия теперь оплачивала новейшие войны США и, что хуже, в том числе и ту неостановочную "невидимую", которая велась против самой России...
       Есть приемы отвлечения. Бог больше не живет в чернилах. Так какого цвета правда? Чаще всего ее природный цвет пытаются залить красным... На Вторую Чеченскую сообразили призвать "специалистов запаса". Пережили многое. И дурное взаимодействие в войсках, когда оставалось только скрипеть зубами от безалаберности и бестолковости. Когда лучшим инструментом уничтожения противника должна была служить связь, наводка на цель, а даже это не работало. Чего проще - подсветить объект с помощью спецсредств, "на луч", но спецсредства, едва появившись, вдруг, изымались из-за их "дороговизны" и "ненадежности", а те характеристики, те восторженные отзывы, которые давали им сами, пропадали, так и не доходя до института разработчика.
       Это превратилось не в случай, а в некую норму. Все чаще всплывало слово ПРЕДАТЕЛЬСТВО.
       Между тем, в Чечне встретились и со своими старыми знакомыми по Афганистану. Некоторых из них узнавали по характерному "почерку" - местам выбора засад, ухода от преследования, особенностям установки мин, и конечно же, зверствам - сопутствующему инструменту устрашения, развлечения и снятия стресса среди людей, не мыслящих себя без войны. Иные встречи расценили как подарок и свели счеты, которые, после окончания Афганской, и не чаяли свести. На тот славный момент, если жалели о чем, что времена изменились, и не было среди наемников их давних американских учителей. Неизвестно о чем думали пакистанские инструктора, но явно не рассчитывали так быстро и бесславно сгинуть под чужим небом... Жил, не жил, а помирай.
       В свою "Чеченскую" отказались принимать награды. Опять Сергей-Извилина надоумил. Рассказал, что в период гражданской войны офицеры Белой гвардии отказались от наград, поскольку не могут существовать подобные поощрения за войну с собственным народом. Это и явилось началом всех сложностей, самого пристального внимания в их адрес, настолько пристального, что пошла серия неких "случайностей", фатально влияющих на здоровье. Кое-кому пришлось уйти на нелегальное, другим в полную отставку...
       Каждый должен самостоятельно придти к тому, что собственные медальки следует хранить в стеклянной банке из-под давным-давно съеденного варенья. И столь же трезво оценивать, которая из них за что; деля на юбилейные - к определенной дате, к тому, что сочли, что ты просто хороший человек - что сомнительно, какие-то по "факту участия", тому, что просто выжил - опять же сомнительного смысла награды, поскольку тем, кто не выжил, эти железки вроде не к чему, а они их много больше достойны... ну, хотя бы, собственным фактом смерти - некой отметкой в пути. Исключительная храбрость с неудачливостью равняются, и награждаются они вровень - посмертно...
       О смерти не думали. Да и живет ли человек, когда придается размышлениям о смерти? Первый наследник - долг...
      
       --------
      
       ВВОДНЫЕ (аналитический отдел - информационное эссе):
      
       ДЕТИ БОЛЬНОГО ГИГАНТА
      
       История России рубежа тысячелетий - история предательств ее интересов. Вероятно, так ее и будут рассматривать последующие поколения, если им удастся пережить эту чехарду...
       Русский человек - чувствует себя русским не по крови, а по мировоззрению. Множество русских (едва ли не большинство) потеряли это право, это звание. Возможно, не меньшее количество его приобрело. Человек любит Родину не потому, что она чем-то хороша для него (чаще жестока), а потому, что он устроен иначе остальных.
       Россия - когда-то громадная страна, столпотворение племен, языков, обычаев - планета на планете. Что объединяло и все еще объединяет этот основательно обгрызенный с краев Вавилон? Что может превратить его население в народ, который ощутит себя единым? Сколько людей задается сейчас этим вопросом...
       В Европе тесное соседство породило близость мироощущений, единый психотип, в России огромный разброс в миропредставлениях. Немцы, которым не дают забыть их вины, которые даже спустя шесть десятилетий выплачивают огромные контрибуции государству, взявшему на себя роль арбитра их вины, опять кропотливо восстановили свой дом, сделали его самым сильным в Европе - молча, без метаний. Не потому ли, что в каждом немце заложен некий идеал Порядка, небесный архетип их общества? В России все по-другому. Словно она еще не остывший вулкан - этнос бурлящий, и неизвестно, где произойдет следующий выброс лавы. Святые соседствуют с негодяями, бессребреники с барышниками, трудолюбцы с лентяями. Здесь постоянно пытаются менять, разрушать еще не сформировавшееся: устои, мораль... навязывать новые. Европеец знает, чего хочет, что можно, ему не надо ничего объяснять, знание коренится у него в генах, передается с молоком матери. Россия - белый лист, на котором чернила не успевают застыть, и новый текст пишется поверху, оставляя разводы. Трагедия России в непрестанных обрывах времен. Здесь уничтожаются объединяющие начала - будь то православие, собирательство земель или коммунистическая утопия. Россия - когда-то громадная страна, столпотворение племен, языков, обычаев - планета на планете. Что объединяло и все еще объединяет этот основательно обгрызенный с краев Вавилон? Что может превратить его население в народ, который ощутит себя единым? Сколько людей задается сейчас этим вопросом...
       В Европе тесное соседство породило близость мироощущений, единый психотип, в России огромный разброс в миропредставлениях. Немцы, которым не дают забыть их вины, которые даже спустя шесть десятилетий выплачивают огромные контрибуции государству, взявшему на себя роль арбитра их вины, опять кропотливо восстановили свой дом, сделали его самым сильным в Европе - молча, без метаний. Не потому ли, что в каждом немце заложен некий идеал Порядка, небесный архетип их общества? В России все по-другому. Словно она еще не остывший вулкан - этнос бурлящий, и неизвестно, где произойдет следующий выброс лавы. Святые соседствуют с негодяями, бессребреники с барышниками, трудолюбцы с лентяями. Здесь постоянно пытаются менять, разрушать еще не сформировавшееся: устои, мораль... навязывать новые. Европеец знает, чего хочет, что можно, ему не надо ничего объяснять, знание коренится у него в генах, передается с молоком матери. Россия - белый лист, на котором чернила не успевают застыть, и новый текст пишется поверху, оставляя разводы. Трагедия России в непрестанных обрывах времен. Здесь уничтожаются объединяющие начала - будь то православие, собирательство земель или коммунистическая утопия. Русскому человеку для деятельности нужен миф, его иррациональность требует иллюзии. Это его почва под ногами. Множество государств приложили руку к тому, чтобы уничтожить миф последний. Вряд ли им это удалось, если бы не государство, скрытое в государстве, целенаправленно превращающее ее обитателей в иванов не помнящих родства. Русские в большей степени, чем все другие, внушаемы: неистребимая вера в слова кидает их в крайности - от речей или вырастают крылья, или опускаются руки, вслед за чем переходит безразличие, в абсолютное равнодушие к своей судьбе. Русские - дети. Племя, называющее себя русским, открыто всем ветрам, стоит в поле незащищенное и беспомощное, легко поддающееся внушению. Ему оставлена и ущербность знания, будто они добились этой свободы сами - свободы ветра на пепелище. Русские - посторонние, гости в собственном доме. Власть не доверяет народу, народ - власти. И это явление превращается в некую вечность для России...
      
       (конец вводных)
      
       --------
      
       - К чертям все собачьим! О бабах, только о бабах!
       Дум в голове, что дыр в решете - каждая своим сквозит. Но тут кто-то вспоминает, что Извилина хоть свое "удиви" и выложил - зачтется само его предложение на "удиви", но теперь ему, как это принято, за Молчуна, за напарника своего выговариваться, поскольку у того слова не вытянешь.
       Извилина не перечит, рассказывает:
       - КГБ, что в общем-то не удивительно, занимался делами мутными. Одно из сплошь засекреченных подразделений при КГБ СССР носило название: "Отделение аномальных явлений и нетрадиционных технологий". Эти и подобные работы в России были прекращены в 1992-93 годах по прямому распоряжению Агентства Национальной Безопасности США. Приказ о прекращении работ был подписан Юрием Скоковым - тогдашним премьером "на раз".
       - На раз - это как? - удивляется Миша.
       - Одноразового применения, - говорит Замполит. - Вроде гранатомета "Муха" - стрельнул и выбросил. Вроде Кириенки, который сам Израитель, того, что дефолт организовал.
       - Извилина - так?
       - Так-так, - подтверждает Извилина. - После чего он - я о Скокове - должно быть, "усовестившись", ушел со службы.
       - Это дела кошачьи - их ковровые игрища, нам-то, псам, с этого какой интерес?
       - Это - присказка. У нас, как оказалось, были собственные мутные дела. Встретил я тут одного человечка - слово за слово, цепанул его на подтверждение одному старому слушку, и выдоил на занятное...
       И тут Извилина рассказывает - частью про то, что узнал от собеседника, частью, частью, что выловил много раньше по крупицам, а лишь сейчас свел воедино, про интеллектуальные игрища какого-то сверхсекретного отдела, существующего при ГРУ - аж! - с пятидесятых. Где наряду со многими (как сегодня говорят - "виртуальными") задачами, разрабатывалась и этакая... Даже и не знаешь с чего начать...
       Извилина, да и не знает? Втройне интересно! Навострили уши...
       - Среди прочего: каким образом можно внедриться в совершенно чуждую среду при условии, если будет изобретена некая "машина времени" или открыты "параллельные миры"? Естественно, за основу бралась зона "прошлое" - условное средневековье. А задача ставилась следующая: каким образом "там" может передвигаться мобильная группа, производить выемку предметов, людей, осуществлять диверсионные операции, удерживать объект или плацдарм необходимый период времени, ну и... так далее. В общем, существовать в той среде, не вызывая подозрения такими естественными нестыковками, как плохое знание языка, традиций, странноватый внешний вид и прочее. Задача же, как оказалось, решаема достаточно простым...
       Извилина смакует вино.
       - Не томи!
       - Действительно, Сергеич, кончай измываться!
       - Просто, как гениальное. Если "работает" солист, то почти везде пройдет юродивый-сумасшедший, а если мобильная группа с оборудованием - бродячие шуты, артисты-лицедеи, акробаты...
       - Лихо!
       - Все этим бы и закончилось, всего лишь некими играми интеллекта (одной из множества), если бы некий "светлый" ум не сообразил, что данный проект вполне подходит к некоторым "детским" странам Юго-Восточной Азии и Африки. Тем самым, которые в большей степени считаются "горячими" не из-за своего климата, а горячности наивных. Далее вступили те, кто привык воплощать идеи, практически примеряться к делу, а не выяснять, насколько это реально. Получилось, что гораздо проще не готовить неких "артистов" из разведывательно-диверсионных групп ГРУ - пусть и среди талантов, а вербовать молодых актеров (в основном студентов цирковых и эстрадных училищ) с армейским опытом, периодически вызывая их на "гастроли"... Идея хороша, но способна работать только до первого провала. О провалах не слышали - иначе бы моровая желтизна давно отсвечивала на все лады. Должно быть, развалилась само по себе, тихо-тихо заглохла, канула в лету в те же 90-е. Кого набрали, того и распустили, не забыв при этом собрать подписку о неразглашении с тех, кто в этом проекте успел засветиться. Исторических операций, подозреваю, не было - по причине, что само Государство исчезло, и началась чехарда реорганизаций, сокращений. Была группа, была обкатка, была некая мелочевка в некоторых странах - практика экзаменов...
       - Ни два, ни полтора, - ворчливо возмущается Миша-Беспредел. - Как так можно? Ни путевый артист, ни диверсант. Тут надо что-то одно.
       - Когда рассыпалось, наверное, так и случилось: каждый выбрал свое - по душе, - замечает Седой. - А по двум тропкам, да самостоятельно - это, действительно, ноги враскорячку, пока окончательно раком жизнь не выставит. Теперь, небось, циркачат каждый свое - кто по джунглям, кто по манежным опилкам.
       - Сам-то кто-нибудь встречал, или опять сорочий хвост?
       Сергей-Извилина молчит, остальные пожимают плечами, и только "Первый" говорит, как бы подтверждая косвенно:
       - Подозревал кое-кого, даже прокачивал...
       - Ну, и?
       - Молчат, как рыбы.
       - Это правильно. Значит, хорошо готовили.
       Выпивают за актеров от спецназа, понеже они, как все актеры (так говорит Извилина, припоминая на сей счет указ Петра Первого) - "лицедеи, душ собственных не имеющие" - потому предназначено им и на том свете скитаться, искать, да напяливать на себя души бесхозные - какая кому в пору. Ну, а поскольку таких, как известно, не бывает (тут и собственную притертую иной раз так защемит, будто застряла она в дверной щели и не знает - по какую сторону ей теперь - уйти или остаться?), то опрокидывают по полной рюмке.
       - Пусть им души будут полные!
       - Не они ли в начале семидесятых аэропорт в Сомали блокировали? Стоял там какой-то самолет с циркачами, которых до того никто в глаза не видел - вроде как заблудились контрактом. Странно тогда получилось - наши друзья по соцлагерю прилетели, а дело уже сделано. Те же, которые сделали, словно растворились, только артисты остались и спрашивают - будет представление или нет?
       - Это они про представление к наградам спрашивали!
       - То-то потом и растворились, - хохочет Замполит. - Как раз оттуда в иную реальность и переместились - свои наградные получать!
       - Только не в Сомали это было, - говорит Извилина. - В Сомали вовсе иные "артисты" штатовцам хвост на смычок накрутили, потом, куда надо, вставили и поелозили.
       - Смычком не обошлось, - возражает Седой.
       - Да, там кажется, сводный оркестр народных инструментов партию отсимфонил.
       - Приятно вспомнить, - смакует Седой.
       Действительно, есть на свете приятные вещи. Например, то самое Сомали, откуда американские вояки драпали в жуткой панике. Ливан 1982, где одним взрывом уничтожили более 200 морских пехотинцев, и США тут же высквозился из Бейрута, Ханой славного 1973...
       Есть все-таки приятные моменты, как, например, то, что вьетнамские товарищи во время своей освободительной войны довели среднестатистическую жизнь американских сержантов в бою до рекордно низких величин. Каких-то 6 минут боя, и сержант уже не сержант, а... В общем, забирайте-ка теперь свое "г", оборачивайте его фольгу, а хоть бы и в флаг, провожайте и встречайте с оркестром, но сути это не изменит - удобрение!
       Тут Петька-Казак возьми, да настроение и подпорти своим:
       - Не может быть такого, что в другой реальности Квач заквасил этого рыжего лиса?
       Сперва даже и не понимают - о чем он?
       Казак поясняет:
       - А что если тот "актерский спецназ" действительно задействован - либо в нашем прошлом, либо вовсе не в нашем? Если их в какое-нибудь средневековье заслали, либо в параллель? Если предназначено умными людьми где-нибудь нормальную альтернативу создавать в противовес здешним уродствам? И нарочно позабыли их там, когда государство рушили. Те, кому положено молчать - понятно, молчат... Мы ведь тоже о многом молчим - так оно и умрет вместе с нами.
       - И забыли?
       Георгий смеется, но как-то невесело, потом серьезнеет, уходит "в себя".
       А Леха говорит:
       - Выбрось из головы - пайка в сумасшедшем доме вовсе никудышная. А если и правда, так с подобными знаниями долго не живут. Представляешь, хоть тень в этом от реального имеется, так...
       И Петька - человек легкий - привычно выбрасывает, вернее, как многое другое, загоняет глубоко внутрь, присыпая всяким.
       Но вот Феде-Молчуну, по лицу видно, мысль запала. Сильно запала. Даже хочет что-то спросить, но не спрашивает. Да и Миша-Беспредел становится задумчивым не в меру - мрачнеет. Должно быть, вспоминает то, что поправить нельзя, как в Пакистане, в угоду "политического момента", запретили уже разработанную операцию сводных подразделений ГРУ по освобождению пленных. А потом узнали, что было восстание в том самом лагере - том объекте, который разрабатывали, и что погибли все...
       Или как, но уже в другое время, вдруг, получили "дурной приказ" не оставлять в живых тех, кто выходит с пакистанской стороны...
       Или...
       И Федя думает об альтернативе, что может быть такое место и время, что где-то эта операция не была отменена, или они сами решили ее провести, без согласования, или...
       Или?
       Жизнь состоит из упущенных возможностей. Но кое-что можно успеть, если ходишь вольно.
       Сталин в Великой Отечественной обрел горький опыт, вынес и закрепил мысль, что разведка должна быть вольной. Не должна подгонять результат под желание имеющих власть и уж тем более иметь страх не угодить. Потому ГРУ был никому не подчинен, хотя он и входил в состав Министерства обороны, даже стоял у него на довольствии, но в то же время министру обороны не подчинялся, а только Политбюро страны - однако внутри его - уже никому конкретно. ГРУ являлся структурой с задачами вести разведку вне чьих-либо частных интересов, а только государства. В интересах же государства решать задачи силовыми методами - быстро и жестко. Войска специального назначения Главного разведывательного управления Генерального штаба (СпН ГРУ ГШ) были созданы особой директивой 24 октября 1950 года. Сорок шесть отдельных рот по сто двадцать человек каждая. Практически весь командный офицерский состав был с опытом военной практики самой большой и кровопролитной войны.
       В хрущевскую "слякоть" - первую попытку сдачи государства - части специального назначения были расформированы. Нагрузка специальных операций легла на разведроты - от дивизионных до полковых. Только в Афганскую, словно феникс из пепла, срочным порядком стали возникать подразделения "спецназа". Распущенные Хрущевым и вновь частично восстановившиеся, они, утеряв преемственность, представляли собой уже нечто иное.
       Когда Извилина предложил перейти на самоподготовку по неким заново разработанным "уставным" - то выдвинул это предложение не по чину, не по должности, но так повелось, что в подобных подразделениях до принятия решения все равны. А вот дальше вступали в силу те железные, жестокие условия, на которых держится всякая армия в период военного времени - ответственностью жизни за исполнение приказа...
       К моменту роспуска "охотников за Першингами" у них уже возникло некое "особое мнение".
       Иные и в мыслях не допускают, что можно иметь настолько настоящих друзей, что, собравшись, пустить собственную глиняную чашу судьбы по кругу - чтоб каждый отпил со своего края... кто полный глоток, а кто пригубив, но в России, среди тех, кто небо не коптит, в любом месте находит себе занятие не по набитию карманов, не мошне ради, а быть полезным отечеству, так, как сам это понимает - дело не столь необычное. Дело собственного времени. Словно опять, как в Отечественную, когда на войну тертый мужик пошел, тот, что еще в первую имперскую окопы рыл, злой, что с хозяйства сорвали, да и на все злой, словно специально его злили для этого дела, вот тогда и стали немца ломить.
       Люди в бане не многим отличались от других людей, которых когда-то называли "советскими", разве что по-иному время чувствовали. Три секунды - это много. Пять - роскошнейший подарок. Еще Родину любить, как положено всякому русскому человеку, хоть теперь больше с горечью, но как бы она с ними не поступала, оправдания ей найти можно, и Родина для них всегда с заглавной буквы. Чем-то извечно русским объясняли и государственные неурядицы, от традиционного, древнего - что "царь не в курсе", что это "бояре-подлюки шалят", но тайком, как и в древности, подумывали "неуставное", а не лучше бы сменить "царя"? Того самого, что "без царя в голове". Особенно задумались, когда после Мишки-Меченого, вдруг, новый самозванец выдвинулся, на пост заступил, тот, кого народ позже Борькой-Пьяным прозвал, впали в тоску, поглядывая во все стороны - не начинается ли? Тут, вдруг, и предыдущий, словно злой птицей помеченный - печатью налобной - должно быть, почувствовав безопасность (выбивший под нее денежный фонд собственного имени), сознался, что вовсе не по течению он плыл, а все нарочно: взялся вслух равнять себя Моисеем, будто не блуждал он по пустыне собственного ума, а изначально цель такую имел - "чем хуже, тем лучше"... Вот тогда много кто, пусть мысленно, но взялся точить по ним осиновый кол собственных мечтаний: что настанет момент справедливости, когда будет что предложить в качестве последнего "тронного" сидения...
       Что еще оставалось? Входить в форму. Может быть, не так азартно, как в прошлые годы. В мутные времена все мутно, все муторно. Может быть, скреблось, загнанное глубоко в себя подлое - а зачем, к чему? Для кого? Но вида никто не показывал, слабины не давал. Зная, что потом подхватит уже сам процесс. Втянутся, возьмет под жабры въевшаяся привычка все делать качественно - не "от" и "до", а с превышением, еще один шажок сверх - вот и сработала "мышечная память", а с ней и память предков, что составляет воинский дух. Войдут в "работу", добиваясь той завидной отточености на момент малейшей угрозы, остроты реакции уже не на уровне мысли, а более быстром, для обывателя - мистическом, неком нервном взаимодействии всех, как единого организма, всего того, что среди кураторов, составляло когда-то славу некой "исключительной", из ряда вон выходящей группы...
       На Сергея-Извилину иногда нападает злая разговорная веселость.
       - Вот говорите - машина времени, или параллель, или альтернативное историческое развитие... Будто сами живем не в дурной альтернативе, не творят ее на наших глазах! Сейчас модно писать "ньюистерические" романы, а также некие "альтернативные" учебники истории - будто бы сама история не переписывалась в угоду той или иной группы черт знает сколько раз, и теперь мы не имеем в учебниках ту самую "альтернативку". Те, кто Россию ненавидит, чаще всего, как последний аргумент, тычат рабской психологией русского человека, якобы выработанной веками. Здесь и про: "придите и володейте нами" услышите, будут в уши вбивать, и другое, всякий исторический прыщ сковырнут - себе удобный, а нам нет, нарочно не замечая здоровых тканей. И переводят тему в бесконечную топь болота: "Достойны ли русские того, чтобы ими управляли русские?" Но подтекст-то другой! Более всего, их до судорог пугает даже не возможность, а мысль о том, что в органах управления государством возможно ПРОПОРЦИОНАЛЬНОЕ НАЦИОНАЛЬНОЕ ПРЕДСТАВИТЕЛЬСТВО народов России. Хотя, я даже не об этом... О тех исторических аргументах, постоянно тасуемых шулерами - железные подбор на руках, всякий раз начинают заход с известного - собственного козырного туза. Иго! Уже и праздновать готовы. Но не верю я в подобную несуразицу, хоть убейте, не верю: "300 лет продолжалось татаро-монгольское иго, а потом у русских кончилась водка..." Вдруг, так протрезвели, осмотрелись, руки развели, да хлопнули себя по бокам - "Братцы, да у нас иго-то оказывается... Ой! Надо че-то делать..."
       Никто не улыбается.
       - Ничего, что я голосом Задорнова? - извиняется Извилина и, не дожидаясь, продолжает. - Триста лет мог существовать и не рассыпаться только некий здоровый симбиоз, который триста лет держал на ушах все окрестности и пугал Европу. В конце концов, разве под началом Александра Невского не состояло подразделение татар? Именно они сколько-то там верст гнали и вязали шваль, которая не утонула в Чудском. Вероятно, на каком-то историческом отрезке, теория иго стала приносить некие дивиденды, вроде той же теории холокоста. Ничто в истории не ново, только приемы шлифуются...
      
       --------
      
       ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):
      
       "Этим летом на месте знаменитого Полтавского сражения начинаются археологические раскопки. Эксперты из Швеции, Украины и США собираются добыть материальные свидетельства причин поражения шведской армии от русской в 1709 году.
       Исследования будут проходить под руководством военного археолога Государственного антикварного управления Швеции Бу Кнаррстрема.
       - Полтавская битва стала поворотным пунктом для всей Европы. Великая держава Швеция прекратила существование, и вместо нее родилась на свет великая держава Россия, - заявил он.
       Поражение Карла XII хорошо отражено в исторических документах и на эту тему написано множество исторических трудов. Однако все они основываются на свидетельствах и воспоминаниях очевидцев, оставшихся в живых после этого жестокого сражения.
       - Вы знаете, как полиция рассматривает показания свидетелей в сравнении с техническими уликами. Это была настолько хаотичная битва, что подобных примеров в истории шведской армии найдется очень немного. В исторических исследованиях есть белые пятна, в оценке сражения нет единства среди ученых, - считает Кнаррстрем.
       Больше всего его волнует вопрос, что стало главной причиной огромных потерь шведов.
       Научным консультантом проекта станет историк Петер Энглунд, известный своей монографией под названием "Полтава", разошедшейся тиражом более чем в 250 тыс экземпляров..."
      
       (конец вводных)
      
       --------
      
       С ближней историей разобрались - выяснили, что Вторая мировая война - это специальная операция США по спасению евреев и рядового Райана, чему противились русские, помогающие фашистам...
       - Цифры не в моде, как и такие странности, что восемь из десяти немецких дивизий перемалывались уничтожались на "восточном фронте". И кто собственно брал Берлин. Или, что "огромные потери" шведов в Полтавском сражении, были не потерями вовсе, а полным уничтожением шведской армии, смылся один король со свитой, пятьюдесятью всадниками. Какие им улики нужны? "Белые пятна"? "Нет единства в оценке сражения среди ученых"? Суть - переиграть хочется итоги, как и Второй мировой! Новой лапши навешать! Случайность победы русского оружия? Раз уж и собственных полицейских экспертов по этому "делу" привлекают - ждите - докажут!.. Думаете только у нас? А в Междуречье - судорожные раскопки в поисках материальных свидетельств особой исключительной древности еврейского народа? Не берись, это и было одной из главных причин уничтожения Ирака - того, что Хуссейн категорически не допускал еврейских гробокопателей на свою территорию. Там ведь сейчас не столько поиски собственного ведутся, как уничтожение всех других свидетельств в этой общей "колыбели человечества"!
       Сергей переводит дыхание.
       - Паскуды!
       Таким Серегу не часто увидишь - надо тушить.
       - Серега! А тост новый слабо? С листа?
       Извилина поднимает бокал, смотрит его на просвет.
       - Выдай-ка, которого не слышали!
       Сергей-Извилина - бездонная кладезь информации - не хмуря лба, выдает:
       - Водка испаряется со скоростью два молекулярных слоя в секунду. Соображаете?...
       - Не очень...
       - Я вот 10 секунд пытаюсь вас в соображение окунуть, так 20 слоев, как корова языком... Уже 35!.. Вывод?
       - Спасай водку! - восклицает Петька-Казак, с ходу опрокидывая серебряный стаканчик в рот.
       - Хороший тост!
       - И главное, попробуй после него до дна не выпить!
       Смеются привычному. Тому, что Извилина не может заставить себя напиться, и все с того раза, когда после двухнедельного запоя, с удивлением обнаружил, что во время оного запатентовал несколько удручающих изобретений, а среди полученных свидетельств обнаружил и такое, как "лечебный презерватив - внутреннее"... И тому смеются, как всякий раз Серега-Глаз конфузится при этом напоминании.
       Некими урывками из всего, Сергей помнит, что была то ли мастерская, то ли котельная, и в ней какой-то мужичек, жутчайшим образом похожий на гоголевского черта, только в солярной робе, рассказывал ему про свою непутевую жизнь. Может ли такое быть, что стоял он, Извилина, перед зеркалом рассказывал себе про себя самого, потому как, очухавшись, обнаружил робу на себе - пропахший соляркой комбез, одетый на голое тело? И то, как очнулся на вокзале... Какая-то женщина орудовала подле него щеткой.
       - Копыта убери!
       - Я в России, - подумалось Извилине, хотя кругом уже была не Россия...
       Извилина решил впредь себя перед такими неразрешенными вопросами не ставить, потому с тех пор пьет аккуратно.
       Есть такие правила, которые неспособны срабатывать вне личности. Только личность их удерживает и заставляет работать - быть правилами. Это нечто вроде узды наброшенной на себя, чтобы себя же и направлять - вытягивать воз, который зовется домом, общиной или государством. Извилина сам выстраивает себе правила.
       Когда-то в одному учреждении, впоследствии круто изменившем его судьбу, Извилине задавали странные вопросы, среди которых был и такой:
       - Согласны ли вы, что внешние поступки человека не делают этого человека ни лучше, ни хуже?
       - Нет.
       - Почему?
       - После доброго поступка, особо совершенного в период становления характера, человек начинает задаваться этим вопросом, а также и различать, что такое добро и что такое зло. После злого поступка, он, как правило, этими вопросами не задается и постепенно перестает различать не только полутона добра и зла, но и белое и черное.
       - Смотрите-ка, почти академический ответ...
      
       В отличии от других, ему нет нужды что-то записывать, Сергей-Извилина - он же Серега-Глаз, знает свой мозг, а также и то, что в нем само все разложится. Если какие-то заложенные в него факты (разрозненные или случайные) имеют малейшую возможность стать частью общего, то они сойдутся, словно сами по себе, сцепятся краями. Главное не попасть в ловушку собственных мыслей. Как не перетряхивай, не сортируй эти кучи, все должно произойти само. Лишь это верное. Сергей принадлежал к числу "интуитов" - той редкой породы людей, которые во множестве поступающей информации - большей частью мусорной и даже ложной (во всяком случае, едва ли не всегда преломленной в угоду их распространителей, служащей определенным целям), постоянно находит их скрытую суть, цель. Отделяя зерна, сортируя и объединяя то, что на первый взгляд не имеет друг к другу никакого отношения...
       Командиру подле себя не нужны аналитики. Боевые столкновения скоротечны. Много важнее иметь рядом хорошего пулеметчика и снайпера, чтобы поддержать огнем тех, кто дальше, творит свое "черное" дело на переднем рубеже. Аналитик для относительно мирного периода. В кулаке все пальцы вровень и разом бьют, не делясь кто сколько на себя взял, чья заслуга, что вражина у своих копыт сложился. Когда в "боевое" развернуты, Извилина - обычный пластун "правой руки", той, что страхует "левую"... "Левая рука" бьет, "правая" добивает. Левая - вылавливает "языка", правая его "потрошит", тут же на месте решает, стоит ли информация того чтобы передать ее центру? У Извилины талант к языкам: английский, немецкий, французский, испанский... У Извилины талант задавать правильные вопросы.
       У его напарника талант к тому, чтобы на эти вопросы следовали быстрые и полные ответы...
       Три секунды очень много. Пять - роскошнейший подарок, можно успеть спасти не только собственную жизнь, но попутно забрать чужую...
       Вспоминают про сегодняшних заезжих неудачников.
       - Два-три дня лечиться будут, свирепеть, а потом хату сожгут или баню.
       - Завтра в город!
       - Завтра делать нечего, любой заезжий в городе шишкой будет - на самом виду, день-то не базарный, - разъясняет Седой. - А вот послезавтра, в пятницу, будет в самый раз.
       - Это они из-за своих матрен на принцип полезли, - заявляет Лешка-Замполит. - Выпендриться захотелось, какие они крутые.
       - Баня у меня хорошая, - убежденно говорит Седой.
       Все соглашаются, хвалят баню.
       - Баня тоже хорошая - просторно. Поблядовать есть где, выпить, закусить, заодно и помыться. У тебя там что наверху? Над пределом? Не лежанка ли?
       - Она самая.
       - Вот-вот, и об этом тоже. Слишком уютно.
       - Все беды из-за баб! - упрямо говорит Сашка-Снайпер.
       - И войны тоже! - соглашается Миша-Беспредел. - Я читал у Гомера.
       - Это ты про Елену Троянскую, что ли? - удивляется Замполит - Вот еще! Была бы им охота воевать! Ты мне скажи, а состоялась бы та война, если бы та Елена не смылась со всей государственной казной? Тут конкретное финансовое кидалово. Хоть Извилину спроси - он тебе подтвердит. Судя по всему, стерва была редкостная - взяла, да и сама себе алименты начислила! Другой мужик, может, так бы и отдал и даже доплатил втихаря, чтобы свалила, но когда такое публичное - словно нарочно сработано, да все, что непосильным царским трудом нажито - это ты по-ни-ма-ешь..! Не за бабу там воевали, а за деньги, репутацию и штрафные проценты, которые к ним наросли. Престижность подсушивали (или что там у него?) - все-таки, царь, как-никак. Иначе нельзя - не поймут соседние цари - враз раскоронуют. Понимаешь?..
       Леха слово "понимаешь" всякий раз умудрялся излагать с непередаваемыми оттенками, по-всякому играя голосом.
       - Но, ведь, простил же потом? Опять в дом взял!
       - А родня жонкина? Посуди сам; вот, допустим, работаешь ты, Михайлыч, царем - там ведь не только сладко спать и вкусно кушать, есть иные заботы. Клановые дела, союзнички... Бр-р! Нет работы вреднее царской!
       - Как у бабы? Семьдесят две увертки на день иметь?
       - А если баба во власти? - пугает Леха.
       - Заканчивайте про ужасы эти! Еще и к ночи!
       - Вот-вот... Марина Батьковна - какая была королевна! - тоже единственная, кто нас едва не перессорила.
       - Агент влияния!
       - Кто?
       - Агент влияния она - потенциальная вражья агентура.
       - Это точно - потенциальная. Помню, я, как на нее гляну, враз свою потенцию ощущаю - влияет однозначно. Может, это по молодости так?
       - Ничего-ничего, - злорадно говорит Седой. - Сейчас рабочий цикл начнется. На все, что движется, вставать не будет.
       - Молчал бы! Раскрутил Петьку на негритосок! Мы в разведвыход, ты с ними на печь?
       - А-то-ж! Тут как скрипка - чем старше, тем лучше мелодии выводит! - едва ли не хвалится Седой. - К хозяйству приставлю. Не тот у меня возраст, чтобы по девкам в любую погоду, уже хочется, чтобы они ко мне с закуской и выпивкой. Если справные, если Пелагея тех негритосок выучит, возможно, и в самом деле... оженюсь, - убеждал других и себя Седой, которого тоже чуточку развезло (во всяком случае, глаза стали сальные - заблестели). - Уютней женатому-то! Языку, вот, надо бы обучить...
       - Читать - писать?
       - Вот это бабам лишнее, - категорично отрезает Седой.
       - А письмецо на родину?
       - Это еще зачем?
       - Чтобы другие приезжали!
       - Сейчас! - укоризненно говорит Седой. - Тут без предварительного осмотра никак нельзя. Казаку верю - страшил не привезет. Видел бы ты, какие там встречаются!
       - А то я не видел!
       - Эй, хорош! Давайте-ка сами письмо сотряпаем, про которое говорили. "Иду на Вы!" Или - "иду на вас", "про вас"? Извилина! Как такие письма пишутся?
       - Мы государство такое-то, божьей помощью и собственным почином, объявляем вам войну по причинам, перечислять которые считаем не нужным, поелику вы их сами знаете...
       - В задницу такие прогибоны! - говорит Петька-Казак. - Нечто казаки писем турецким султанам не писали? Надиктуй из классики!
       - Там не совсем то, - сомневается Извилина. - Не дипломатично.
       - То - не то... сами разберемся!
       Сергей морщит лоб.
       - В шестнадцатом веке султан Мохаммед Четвертый, раздраженный набегами на свои вотчины, обратился к запорожским казакам следующее посланием: "Я, султан и владыка Блистательной Порты, брат Солнца и Луны, наместник Аллаха на Земле, властелин царств - Македонского, Вавилонского, Иерусалимского, Большого и Малого Египта, царь над царями, властелин над властелинами, несравненный рыцарь, никем непобедимый воин, владетель древа жизни, неотступный хранитель гроба Иисуса Христа, попечитель самого Бога, надежда и утешитель мусульман, устрашитель и великий защитник христиан, повелеваю вам, запорожские казаки, сдаться мне добровольно и без всякого сопротивления и меня вашими нападениями не заставлять беспокоиться..." Число, подпись.
       - Солидный титул, - крякает Седой.
       - И главное - скромный.
       - На это неосторожное обращение казаки ответили ему следующим, - говорит Извилина, частично переходя на украинскую мову: - "Ти, султан, черт турецкий, проклятого черта брат и товарищ, самого Люцеперя секретарь. Який ти в черта лыцарь, коли голою сракою ежака не вбъешь. Черт висирае, а твое вийско пожирае. Не будешь ти, сукин ти сыну, синив християнських пид собой мати, твойого вийска мы не боимось, землею и водою будем биться з тобою, распро... тудык твою мать. Вавилоньский ти кухарь, Макидоньский колесник, Иерусалимський бравирник, Александрийський козолуп, Великого и Малого Египта свинарь, Армянська злодиюка, Татарський сагайдак, Каменецкий кат, у всего свиту и пидсвиту блазень, самого гаспида внук и нашего х... крюк. Свиняча ти морда, кобиляча срака, ризницька собака, нехрещений лоб, мать твою... От так тоби запорожци висказали, плюгавче. Не будешь ти и свиней християнских пасти. Теперь кончаемо, бо числа не знаемо и календаря не маемо, миcяц у неби, год у книзи, а день такий у нас, який и у вас. За це поцилуй в сраку нас!.."
       - Возьмем за образец! - вытирая слезы с лица, выдавливает Замполит. - Какая шапка будет? Что у них там? Кнессет, сейм, бундесрат? Только - чур! - я сам! -повторяет он, - Эту бумагу я, чур, сам занесу. Приколочу им к дверям палаты заседаний, да так приколочу - продрищутся!
       По старинному обычаю за казачество втетеривают до характерного бульканья в пищеводе...
      
       --------
      
       ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):
      
       13.05 2007:
       Пентагон ищет переводчиков, которых можно было бы использовать во время войны или чрезвычайной ситуации. Ведомство выделило 2 млн долларов на обучение арабскому, русскому, китайскому, пушту и фарси.
       Пентагон планирует создать гражданский Корпус переводчиков. Он будет состоять из одной тысячи знатоков иностранных языков.
       Предполагается, что вступившие в Корпус переводчики будут привлекаться в случае каких-то гуманитарных кризисов, а также при осуществлении военных операций.
       Данная программа будет обкатываться в пробном режиме с проведением учений в течение ближайших трех лет. Если опыт будет положительным, начнется формирование постоянного Корпуса.
       Кроме того, Пентагон объявил, что выделил два миллиона долларов четырем университетам в штатах Калифорния, Индиана, Миссисипи и Техас для обучения курсантов военных училищ иностранным языкам, в частности арабскому, русскому, китайскому, пушту и фарси...
      
       (конец вводных)
      
       --------
      
       - Сашка! Удивлять будешь?
       - Ангольские вояки теперь объявились! - удивляет Сашка.
       - Это что за хрень?
       - "Командировочные по Анголе" требуют приравнять их к участникам войны.
       - Как это? На каком основании?
       - Одиннадцать тысяч вместе с гражданскими там побывало? Точка горячая? До сотни погибших имеется?
       - Это, если вместе с гражданскими, бытовухой и прочими алкогольными отравлениями?
       - Угу.
       - Так сколько получается погибших?
       - Почти один процент - чуточку недотянули.
       - Недопили!
       - Во дают! - восхищается чужой расторопности Леха. - У нас на путевых учениях или разведвыходе допуски до двух процентов потерь, а тут... Удивил!
       - Не скажи, там тоже было горячо! - встреет Петька-Казак, успевший за свою жизнь отметиться буквально везде, и даже с кубинцами погондурасить.
       - Климакс там такой - везде горячо было!
       - Если в 1987 было, да в ноябре, то тех, кто участвовал, пожалуй, можно бы приравнять к бывалым, - не сдается Казак.
       - Ну, так пусть ноябрьские от 87 года и ветеранят, остальные-то чего подмазываются?
       - Ладно, заканчивайте, борцы с привилегиями! Проехали тему! Миша, что у тебя? Будешь удивлять?..
       Глаза не всегда зеркало. У Миши, под характер, должны бы быть телячьи - ан нет. Твердые глаза. Пусть, способен смотреть зачарованно, словно внимательный, но чуточку встревоженный ребенок, слушающий сказку на ночь - ту самую, любимую - строго следящий, чтобы в ней не пропустили ни слова, и с укоризной, если обманули с окончанием, пообещав счастливый конец. Так же трогательно, с легкой укоризной, не меняя лица, ломает шейные позвонки, когда надо сделать быстро и тихо.
       У Казака тоже, сколько бы не выпил, глаза такие же чистые, смотрит невинно, по-детски - что такому скажешь? Одним своим ясным взором способен в смущение вогнать.
       У Седого глаза волчьи, или, скорее, волчицы - внимательные, те глаза, когда она смотрит на своих заигравшихся волчат. И проскальзывает в них некоторая виноватость за себя, за собственную необходимую кровожадность, без которой не выживешь, не вырастишь потомства...
       В застолье приходит время и пустых речей.
       - Нет пистолета, кроме "Стечкина", и сделал его Игорь Яковлевич. Нет автомата, кроме "Калашникова" и сделал его Михаил Тимофеевич. Нет группы злее группы Седого. Доказано по делам их и живы все... - заговаривается Лешка-Замполит.
       - Ну вот, завел свою старую песню - мусля недоделанный! - говорит кто-то неодобрительно. - Пока всего добротного, что в руках и мозгу перебывало, не перечислит, не успокоится. Зашла вожжа планшетная под...
       И смачно уточняет - куда именно, каким узлом и что с ней теперь делать.
       - Ничего, - плотоядно усмехается "Первый", вторя Седому. - С завтрашнего дня занятия по боевому расписанию.
       - Злой ты, Командир, нельзя так с похмельными...
       - Нет ГРУ, кроме ГРУ, даже когда нет его. И нет в нем имен - только клички собачьи!..
       - Собака собаке рознь. Заканчивай волкодав, совсем растаксился - не в породу - растянул тост! Петрович, как хочешь, но высокого ты человеческого ума, только пока трезвый!
       Казак не настолько пьян, как выглядит. Но беседа ломается-таки на отдельные "несанкционированные" бурчания. Вот и Миша-Беспредел выговаривает свое наболевшее:
       - Я - добрый! Даже готов подставить вторую щеку!
       - Да, иди ты?! - изумляется кто-то.
       - Точно-точно, но только за себя самого, а за государство я вам, бляди, зубы повыкрошу! - грозит он здоровенным кулаком в сторону стены, за которой, не иначе, грезится кремлевская...
       Петьке-Казаку не дает покоя другая половинка шара:
      
       За шкурку Буша отдам и душу, -
       Не ради баксов, а просто так.
       За шкуркой Буша в любую стужу
       Поеду в Штаты как в свой кабак!..
      
       - Слова народные! - убеждает Казак.
       - А что? Неплохая строевая... Кто-то лучше знает? Какую-нибудь новую - пошаговую, но уже со смыслом? Извилина?
       Сергея уговаривать не надо.
      
       Умываем наспех руки,
       Что отвыкли от сохи.
       Не возьмет нас на поруки
       Матерь Божья за грехи.
       Обживают подворотни
       Вездесущие бомжи.
       Опасаясь черной сотни,
       Входит в город Вечный Жид.
       Глупый пес к нему метнулся,
       Да не может укусить...
       В три погибели согнулся
       Петербург Всея Руси.
       Выстрел снег обрушил с крыши.
       Кровь собачья, что вода.
       Кабы целились повыше,
       Отпугнули бы Жида...
      
       - Грамотно!
       - Морда в грязи, в жопе ветка... - Кто идет? Ползет разведка! - Лешкаа-Замполит развлекается стишками детского периода, заставляя Седого морщиться.
       - Лексеич - зэтэка! - слезно прошу. Сергей! Прочти стихи, чтобы про нас, чтобы за душу взяло, а то невмоготу это слушать!
      
       Не я затеял эту драку,
       Но в необъявленной войне
       Я в полный рост иду в атаку
       За жизнь и честь в моей стране.
       Паду ли, выживу — едина
       Моя с моим народом связь
       И неразрывна пуповина...
       Падет к ногам России мразь!
       И воссияет храм небесный!
       И у подножия его
       Солдат, доселе неизвестный,
       Возлюбит Бога своего.
      
       - Опять из старых? Из классиков?
       - Из современных, - улыбается Извилина. - Владимир Иванович Шемшученко.
       - Не слыхал, - удивленно-уважительно говорит Петька-Казак.
       - Скажи лучше про Америку - что она есть? - вопрошает пьяный Леха. - Только от того русского скажи, который там действительно был, и которому в этом деле верить можно.
       - Есенину веришь? - спрашивает Сергей-Извилина.
       - Этому верю! - тут же влезает Казак, - Он про России и плакал, и жалел, и восхищался. Природный поэт! Не деланный!
       Сергей тут же думает, что лучше про Есенина и не скажешь - действительно плакал о России, всеми своими ранами души, и восхищался, и не "деленный" поэт, природный, словно родила его сама Россия, только не вовремя.
       - А что, про Америку у него тоже есть, не только о России?
       - Есть, - говорит Извилина, - такое вот...
      
       Я тебе говорю, Америка,
       Отколотая половина земли, -
       Страшись по морям безверия
       Железные пускать корабли
      
       От еврея и до китайца,
       Проходимец и джентльмен,
       Все единой графой считаются
       Одинаково - бизнесмен!.. Биз-нес-мен!
      
       На цилиндры, шапо и кепи
       Дождик акций свистит и льет.
       Вот где вам мировые цепи!
       Вот где вам мировое жулье!
      
       Если хочешь здесь душу выразить,
       То сочтут: или глуп, или пьян.
       Вот она мировая биржа!
       Вот они, подлецы всех стран!
      
       - Эх, исчезли кудрявые! Где ты, кудрявая Русь?
       - Кудри вьются при хорошем житье, - гнет свою политику Замполит.
       - Ты это африканцам скажи! - перечит ему Казак.
       - В Африке и жук мясо...
       Казак смачно с удовольствием повторяет слово в слово, похлопывая ножом о ладонь:
      
       Я тебе говорю, Америка,
       Отколотая половина земли, -
       Страшись по морям безверия
       Железные пускать корабли!
      
       - Скажи еще что-нибудь от него. Ведь пророк был, от него каждое слово ценно!
       - Не каждое, - возражает Сергей-Извилина. - Только к моменту. Историческому моменту. Например, это...
      
       В жизни умирать не ново,
       Но и жить, конечно, не новей...
      
       Словно роняет на пол строки, не следя куда закатятся, и умолкает, задумавшись о своем...
       Время равнодушных. Сегодня хоть сколько гениальный поэт родится, а места ему нет, достучаться до сердец, до души не дано - замшивели, под мхом у каждого свое болотце. Не дадут болотцам всколыхнуть - время власти подлых. Впрочем, когда это неподлые стояли у власти? Однако, подлость вкупе с равнодушием редкое сочетание, еще более редко, когда оно расползается сверху вниз, буквально навязывается скурвившимся государством. - Чего ждать поэту? Может, это и хорошо, что его не замечают - целее будет. Хорошо для шкуры, не для души. Поэт жив душой своей, не шкурными интересами. Нет ему места в мире сегодняшнем. А проявится, не уследят, не загонят под лед информационного вакуума. Что ж.... Когда сложно опровергнуть утверждение, его изымают из обращения вместе с автором. Тогда убивали, сегодня тем более убьют.
       Иудею ненавистно всякое проявление таланта, если оно проистекает не из их среды. Главным образом по причине, что это ломает представление о том, что только иудей является человеком - все остальные - животными, предназначенными для его существования. Талант животного, выпадающий за рамки предназначенной деятельности - это некое "надприродное" несоответствие, и иудей ищет в нем частицы собственной крови (впрочем, найдя, не уравнивает с собой - кровь нужна только для объяснения), во всех иных случаях, предназначая на заклание, а не удается убить, пытаются уничтожить иным образом - умолчанием или травлей, насаждением болезней, развитием дурных привычек, его вербуют через своих женщин - не для селекции ли собственного рода? И это тоже убийство. Одно не противоречит другому - кроме того, заработанные талантом "дивиденды" останутся в "семье" - прокормят. Как кормили Лилю Брик, жену Оси Брика, умудрившуюся стать наследницей странно застрелившегося Маяковского - отработанный ненужный материал, который, вдруг, посмел задумываться.
       Незаурядный талант (впрочем, какой талант бывает заурядным?), всякого гения, которого нельзя "умолчать", пытаются приручить подсовывая ему своих блядей, а с ними и идеологию племени, поскольку капля камень точит, а слеза подобно кислоте разъедает. Постельное вливание в уши. Главное, чтобы вовремя, с хитрым постоянством... Есенина "перевербовывали" по всякому: и постелью и алкоголем, отучали от русскости, чтобы презирал ее, не раскрывал ее потаенной красоты, влился в когорту космополитов, разрушал, подобно Маяковскому, "кувалдой стиха", растаскивал, растрачивал все, как и себя, ища в русских грязь, вынося ее на публичность... Частью и преуспели, отсюда его блядский стихотворный период. А под это гуляло и приписанное ему, как и приписанное Пушкину. Ведь, если оступился, можно довесить, дорассказать про падение поэта, кувыркание и последующее барахтанье, даже если его не было. Ведь оступился же?..
       Извилина едва ли замечает, что опять мыслит вслух...
       - Это тебе не "белые колготки", как в Чечне, это - "черные чулки", на порядок страшнее, - комментирует Сашка.
       - То, что страшнее, я видел. За кого, кстати, страшненьких своих выдают? - спрашивает Леха.
       - За своих.
       - В два конца, значит, породу улучшают?
       - Вербовка постельная самая надежная на все времена - слабы мы пока на "передок", вербовка потаканием желаний, развитие низменных инстинктов, восхищением нездоровыми отклонениями...
       - Слушай, а негритоски эти Седого нам не перевербуют на Африку? - волнуется Миша.
       - Налейте Мише - дело говорит!
       - Если две разом, то не перевербуют. Две бабы, да одногодки, меж собой ни за что не сговорятся - как в оборот взять мужика. Это тебе не женка с тещей!
       - Тогда, в чем дело? Обеих ему и отдать - на утешение и согрев боков. Так, Казак?
       - Поглядеть бы только сначала... - говорит Миша, словно не Седого, а его судьба сейчас решается.
       - Ага! Потом другого захочется, с погляденья сыт не будешь! - развивает логическое мышление Сашка-Снайпер. - Седой, не слушай непутевого, бери не глядя!
       - В самом деле, пусть поработает с двумя, - соглашается Казак. - Глядишь, в третьем поколении Пушкин получится. Извилина, скажи нам за Пушкина!
       - За него только в стихах.
       - А иного и не просим!
       Извилина читает "бессмертники" от внука "Ибрагимки", чей дед Ибрагим Петрович Ганнибал, уроженец Эритреи, где пришлось топтаться всем им, крестник царя Петра, был черен, как смоль, а внук, не слишком уж выбелев, стал гением, служащим прославлению и утешению России, как никто доказав, что не кровь, а дух! Тут же, воспрянув, озорной цикл, разыгрывая "Графа Нулина" в лицах.
       Сухим горлом пригубляет вина прямо из бутылки и снова декламирует, но уже известное застольное:
      
       Бог веселый винограда
       Позволяет нам три чаши
       Выпивать в пиру вечернем.
       Первую во имя граций
       Обнаженных и стыдливых...
      
       - Были же поэты!
       - Это не поэзия - возражает Извилина. - Это игрушка, пустячок от гения. Просто моменту соответствует - нашему душевному настрою и пониманию.
       - Точно-точно! - поддерживает его Петька-Казак. - Как там у тебя?
       - У него!
       - У нас!
       Тут Петька-Казак обильно начинает сдабривать Пушкина собственной отсебятиной, характеризуя муз - всех до одной, и призывая пить за каждую в отдельности. Наконец-таки, вырвавшись из их заманчивого плена, возвращается к поэту, который, судя по оставленным запискам современников, разбирался в этих делах лучше.
      
       Посвящается вторая
       Краснощекому здоровью,
       Третья дружбе многолетней...
      
       - А мы как-то наоборот начали, - разом грустно и философски огорчается Миша-Беспредел. - Сразу с третьей на баб перепрыгнули, где и застряли...
       - Миш, тебе какие женщины больше нравятся? Толстые или тощие?
       - Усредненных нельзя любить?
       - Действительно, ну ты, Лексеич, и сказал. Это же все равно что корову с конем сравнивать. На корове не поедешь, коня доить не будешь...
       - Зато, в этом вопросе есть то, что всех нас уравнивает!
       - Это что?
       - А, рога!
       - Може пободаемся?
       - Бычий обычай под ум телячий!
       Всякого пьяного черт раскачивает на отвагу. Случаются отважные в полной трезвости, но столь мало, что впору на учет ставить и допрашивать - откуда ты выискался такой "вымирающий вид"? Подавляющему большинству просто ни до чего нет дела. До той самой поры, пока приходит время садиться на сковородку...
       - Что это, врут про Пушкина будто он африканец?
       - Русский африканец! - строго поднимает палец Седой.
       - Это, конечно, меняет, - соглашается Миша, усвоивший кое-что из последних уроков Извилины. - Это уже категория?
       - Категория! - успокаивает его Сергей.
       Петька договаривается до мысли, что народ в России морят по причине грядущего глобального потепления - по той причине и леса изводят до самой тундры, намечено на их месте ананасовые пальмы сажать.
       - Боится Пиндосия, что будем мы первыми по ананасовому молоку!
       Георгий жалеет, что нет гитары, потому как в голове строчками складываются слова, как: "Нам стреляться ушла пора, Нам пора поменять прицел...", еще: "И наполнится жизнь сожаленьем - Сожаленьем, что нет войны...", потом про "детей крапивы" и "левенькую" смерть тем, кто стрелял "неправедно"... и еще много всякого, что поутру не вспомнишь, а сейчас записать лень. А средь них и такие, словно на миг заглянул не то в прошлое, не то в будущее:
      
       Застыло время в окопах затаясь...
       Свинец и кровь,
       И кровь свинцом,
       И с каждой капли пуля
       Рождается в ответ
       И в клочья время рвет...
      
       В тесноте песни поются, а складываются на просторе. Георгий, да не только он, мыслями уже не здесь... Каждый видит свое, не каждый готов в том признаться. Можно вволю наесться, наспаться, на бабе полежать - все надоедает, кроме жизни. Вволю не наживешься, особо когда красоту научишься понимать и ценить - всякую; ту, что за углом, в мчавшейся на тебя машине, чиркающую осколком по нагретому камню чужой страны и дурным рикошетом в висок, необъятностью навалившегося неба и последним лучом солнца упавшим на тускнеющий глаз...
       Под утро, когда гулянка перемещается в дом, когда из пяти пальцев ни одного не разглядеть, а один семерит, когда стороннему глазу в какой-то момент кажется, что некоторые допились до состояния, что всем скопом готовы ползти сдаваться одинокому разъяренному колибри, Седой вдруг тихо и трезво встает и выходит из избы - поваляться по утренней росе - что делает всегда. Трое или четверо, как не бережется, чувствуют движение и, не прерывая храпа и сопения, сквозь прищуренные веки провожают его до дверей.
       Во дворе из темного закутка, образующегося на стыке хлева и дровяника, отшагивает Молчун - показывает себя, что все в порядке и снова исчезает.
       Спустя десяток минут из дома выходит Извилина - медленно ведет головой от стороны в сторону, прислушиваясь к тихому, еще сумрачному утру. Сразу же вычисляет - где Молчун, делает знак, чтобы шел спать, и сам занимает его место...
      
       --------
      
       ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):
      
       В Германии за отрицание Холокоста на пять лет тюрьмы осужден 67-летний гражданин этой страны Эрнст Цюндель (Ernst Zuendel).
       Цюндель, издавший книгу "Действительно ли погибли шесть миллионов евреев?" и управлявший сайтом, публикующим материалы отрицателей Холокоста, в марте 2005 года был выдан Германии Канадой, где он проживал большую часть своей жизни. По происхождению - немец. В свое время, еще молодым человеком, он эмигрировал из Германии.
       В Канаде после десятилетнего процесса он был оправдан, однако под предлогом, что он и его деятельность угрожают безопасности Канады, после двухлетней изоляции или превентивного заключения - был выдан Германии. За публикацию собственных познаний и своих сомнений в Интернете, а также указания и ссылки на аналогичную литературу, которая оспаривает реальность Холокоста, до решения суда он провел почти три года в заключении на основании параграфа 130 ("разжигание вражды между народами")...
       /Reuters/
      
       (конец вводных)
      
       --------
      
       ...Часом раньше от утренней прохлады просыпается мальчишка лет двенадцати, выползает из-под предела бани, где пролежал едва ли не весь день, вечер и часть ночи. Где слушал разговоры большей частью малопонятные и сильно-сильно испугался три раза: первый, когда забрался под банный придел, и сверху, вдруг, застучали, вошли незнакомые люди и сразу же стали разговаривать "чужие разговоры", второй - когда кто-то предложил поднять доску, после того, как едва ли не на нос Вовке свалилось маленькое блестящее стеклышко. В третий - когда проснулся, потому как, некоторое время не мог понять - где находится. Хотел встать, ударился головой, тогда все разом и вспомнил, после чего испугался еще больше - ужом выполз из-под банного предела и в лунном свете потрусил к дому, забыв про камью на реке и даже оставленную под пределом маску с трубкой. Забоялся, что дома спохватились - влетит! Тут же, на ходу, принялся придумывать, что соврет, еще не зная, что врать не придется, так как мать сама загостилась и решила, что сын завалился спать на сеннике, а если бы проверила, да не нашла, то подумала бы, что ушел к тетке, да там и заночевал...
       Но Вовка Кузин этого не знает, бежит, попутно вспоминая, что забыл-таки камью в протоке, и маску с трубкой под баней забыл, и завтра, вернее, уже сегодня, надо найти какой-нибудь повод заявиться к Белому Учителю - например, принести из дома яиц, как благодарность от матери за учительство, а потом выбрать момент, нырнуть под баню, потом выбрать момент, забрать и камью, да с полдня выталкиваться на ней к озеру Сомино, тому месту, где взял, и где стоят их сетки. Еще проверить сетки, выбрать их и просушить на рогатках, вынув из них всю "элодею канадскую", как учат в школе, а по-простому, нормальному - "рыбачью чуму". Потом, как просохнут, снова поставить. Сеткам больше трех дней мокнуть нельзя - становятся "неловкие". В общем, забот на целый день, и спать вряд ли придется... так только, прикорнуть на полчасика.
       А можно еще сказать "Белому Учителю", что хочет, как Женька и Сережка Алексеевы записаться в тот кружок, который в доске расписаний называется "факультативными занятиями". Тот, который Учитель никогда не ведет под крышей, а в самых разных местах - даже не подсмотреть, чем там старшие занимаются... Непонятно это. Школа хоть и маленькая, но все равно в этом году учеников недобрали, есть вовсе пустые классы, даже запертые на ключ, чтобы не топить, и уже твердо говорили, что через год закроют полностью, и им придется ездить на автобусе за двадцать километров в другую.
       Под банный предел Вовка Кузин попал, можно сказать, случайно. Никогда раньше не спускался так низко по реке - увлекся, Решил проплыться с маской - места здесь интересные - много ям и отмелей, а на перепадах всегда рыба стоит. Подвязал камью в том месте, где берег размыт ключами. Опустив голову, дал тянуть себя течению... Потом увидел, как перед носом, наискосок от заросшего правого берега, проплыл здоровенный уж, и от неожиданности чуть не захлебнулся, глотнув с трубки. Стал его гнать, тот на берег, да под баню заполз, под прируб. Оказывается, до самой Михеевой деревни доплыли. Под прирубом покрышки настланы уже не сплошь, потому что он нетяжелый - там не бревна, а доски сшиты одна к одной. Другие, уже толстые на слеги набросаны. Снизу все еще свежие опилки и щепа, норы земляных мышей...
       Остро пахло ужами, теплой прелой землей, тут же и старый огромный уж заполз - уже другой, остановился у норы в надежде помышковать. Заметил Вовку, замер, долго смотрел, показывая длинный раздвоенный язык, потом отполз в угол и свернулся. Надеясь "пересидеть" незваного гостя, испортившего охоту.
       Тут протопало наверху, над самой головой. Этот прируб (Вовка Кузин точно знал) обшивали совсем недавно. Дядька Петька ходил помогать. Баня у Белого Учителя большая, теперь таких не ставят, а деревня маленькая, совсем заброшенная, даже автолавка сюда не ходит. Деревня Черного Михея, который умер. Черного Учителя, как его иногда называли - Знахаря. Пять дворов, из них три наглухо заколочены. Даже летом не оживают. А в других... В одном, с краю, две бабки живут - очень старые, а дальше, через двор - Белый Учитель. Раньше в этом доме Черный Михей жил, Михей-Лешак, им Вовку, пока маленьким был, иногда пугали... Теперь вместо Черного Учителя - Белый Учитель. Он Вовке нестрашный, но застукал бы - хорошего мало. И что они такое говорили? Неужто всерьез? Вовка Кузин подумал - какое его место будет в той войне... Только еще очень долго ждать. Год или даже два...
       Белый Учитель, как рассказывают, раньше никогда не учительствовал, а стал зваться так, когда Марью Федоровну взялся замещать, потому что она болеет часто. В последнее время все чаще. Ведет у них литературу, историю и физкультуру одновременно, всякий раз превращая урок во что-то интересное и уже не поймешь - что идет: история или физкультура?..
      
       --------
      
       ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):
      
       В соответствии с данными лондонской "Таймс" (от 1 сентября 1922 года) большевики, предоставили свою собственную статистику, согласно которой только ВЧК (Всероссийской Чрезвычайной Комиссией), возглавляемой польским евреем Феликсом Эдмундовичем Дзержинским, не считая убитых помимо ВЧК, как например, на фронтах гражданской войны, сопутствующих эпидемий и голода - до февраля 1922 года был осуществлен смертный приговор в отношении:
       1миллиона 766 тысяч 118 человек...
       Из них:
       915 тыс. крестьян,
       198 тыс. рабочих,
       355 250 интеллигенции,
       260 тыс. солдат,
       150 тыс. полицейских,
       54 850 офицеров армии и флота,
       48 тыс. жандармов.
       12085 чиновников.
       8800 врачей,
       6575 учителей,
       6775 священников,
       28 епископов и архиепископов..."
      
       (конец вводных)
      
       --------
      
       Осуществляя "красный" террор, Янис Судрабс, что, как тогда было принято средь палачей, взяв себе псевдоним Лацис (в переводе с латышского - медведь) в ноябре 1918 года заявлял: "Мы уничтожаем буржуазию как класс. Мы не смотрим документы и не ищем доказательств, что конкретно то или иное лицо сделало против Советской власти. Для нас первый вопрос - это, к какому классу (нации) принадлежит арестованный, его образование, его воспитание, его профессия", и можно добавить - религия..." Однако, в отличие от утверждений Лациса, подавляющее число истребленных составили крестьяне, то есть, если говорить в классовых понятиях, произошедшая революция в России могла считаться в первую очередь антикрестьянской, проводилась против основного народа населяющего Российскую Империю. Можно отметить, что в предоставленных самим ВЧК сведениях, отсутствовала графа "буржуазия". Жертвы убивались по иному принципу - наиболее выдающиеся, выделяющиеся из общего числа, потому статистика жертв ВЧК просто отражала пропорции слоёв русского населения, уничтожаемого в целом...
       Спустя два десятка лет смысл этого особо четко сформулировал Адольф Гитлер: "Сила русского народа не в его численности или организованности, а в его способности порождать личности масштаба Сталина... Наша задача - раздробить русский народ так, чтобы люди масштаба Сталина больше не появлялись..."
      
       Седой выставляет на стол двадцатилитровую пузатую банку-бутыль с узким горлом прикрытым марлей, на две трети заполненную прошлогодней брусникой и залитую родниковой водой. Быстро осушают, хотя Седой два раза встает подливать. Миша, сняв марлю, глотает ягоды вместе с водой...
       Утром предложение Извилины смотрится уже не столь реальным и вовсе не восхитительным. И даже огуречный рассол не помогает осветить ее - всю вчерашнюю простоту и понятность. Кто-то хмурится - обычное мужицкое настроение с утра, да натощак...
       Почти все молчат, словно копируют "Четвертого" - Феде молчание привычно...
      
      
       ЧЕТВЕРТЫЙ - "Федя-Молчун"
      
       Романов Федор Степанович, воинская специальность до 1992 - войсковой разведчик, пластун в составе спецгруппы охотников за "Першингами". Практическое обучение в период службы: Вьетнам, Камбоджа. Командировки в Афганистан. Был задействован в составе группы в спецоперациях на территории Пакистана (гриф секретности не снят). После увольнения - Африка (частные контракты). В период службы проявлен нездоровый фанатизм в изучении приемов рукопашного боя. К внутриведомственным соревнованиям не допускался ввиду сложности собственного контроля.
       Проходит ежегодную переподготовку в составе прежней группы.
       Прозвища: "Романыч", "Ромашка", "Молчун", "Костоправ", "Палец", "Клюв", "Сильвер" и др.
      
       АВАТАРА (портрет псимодульный - основан на базе новейших исследований ДНК):
      
       ...Если поэзия - это Божественная цитата, то строфы Сильвестра Ведуна принадлежат, безусловно, дьяволу.
       История Четвертого, история невинного греха, восходит к 18.. году, к душной летней ночи в портовом трактире, когда публичная женщина, ее имя не сохранилось, неловко корчась, потянулась за стаканом дешевого, мутного портвейна и из нее вывалился окровавленный сгусток, в котором невозможно было признать младенца. Он едва не раскроил голову о грязные доски и, вывихнув ногу, остался хромым на всю жизнь - таким было первое прикосновение мира, его первый поцелуй. Его мать допила вино и стала шарить под столом, ощупывая во тьме ножки стульев, опорожненные, валкие бутылки и мужские сапоги, прежде чем тронула мокрое тельце, которое она приняла сначала за блевотину. Наклонившись, она пугнула свечой гурьбу тараканов... Ребенок не издал ни звука, его сочли мертвым, но упрямые, не детски злые глазки смотрели не моргая, выказывая ненависть и боль. Чадили свечи, капало сало... Греческие матросы, отчаянно кутившие уже несколько часов, увидев для себя развлечение, предложили крестить новорожденного. Среди них был судовой священник с двойным подбородком; кто-то, надвинувшись, уже выкрикивал свое имя, набиваясь в крестные. Мать было отказалась, но греки дали золотой... Нависая горой, священник тряс космами, бормоча молитву, вселяя в ребенка ужас и отвращение к словам... По стенам дрожали тени, закопченное зеркало немым свидетелем жадно ловило происходящее...
       Так посреди смрада кабака, посреди гвалта, запаха соленой рыбы, оплывших свеч, плевков, ругательств, зловония и крошек табака родился Сильвестр Ведун, в которого вселился поэтический бес. Его мать даже не почувствовала его рождения, устав от шума застолья, уснула тут же на дощатой, жесткой лавке, не подумав его накормить, а утром, выйдя по нужде, забыла о его существовании... Его отцом был несомненно моряк - швед, француз или русский, можно считать сразу всех, распутное чрево дало пристанище вавилонскому смешению.
       Следующие шестнадцать лет его Вселенную ограничивает стойка - его приютила жена трактирщика, а воспитание - пьяные речи да тоскливые песни матросов, в которых выпитое пробуждало родину. Он рос замкнутым, ко всему глухим. Ковыляя с подносом, он не радовался чаевым, не огрызался подзатыльникам, он никогда не улыбался - ни липким скабрезностям посетителей, ни добродушным шуткам кабатчика. Целыми днями он до одури тер посуду ветхим, измочалившимся в тряпку полотенцем, мел мусор или с равнодушным отчуждением слушал мечущегося по клетке кенара. Только изредка, игравший без посторонних, тапер пробивал стену его безразличия глумливым и надрывным долотом скрипки. Молчаливый, почти немой, он забивался тогда в темный угол и тихонько скулил...
       Как-то на Пасху объявился его крестный. Грек постарел, осунулся, поскучнел. Он быстро набрался и, бессмысленно таращась, стучал кулаком в грудь, повторяя свое имя. Сильвестр, которого он усадил перед собой на высокий табурет и в которого изредка тыкал пальцем, болтал босыми ногами, тупо уставившись на висящие за спиной грека часы, смешивая его монотонное жужжание с движением маятника. Памятью от грека остались дырявый картуз и медный компас.
       На ночь его запирали в чулане. Здесь, на сколоченной из ящиков кровати, он проводил годы, вперившись в темноту, слушая, как шагают по крыше короткие южные дожди, ловя ртом затхлый воздух, окропляя джунгли обоев кровью битых комаров. Его пристраивали в воскресную школу, но там от него отказались: он сидел, точно мертвый, уставившись в одну точку, не замечая учителей. И чему они могли его научить? Складывать слова он умел несравнимо лучше...
       Но это - история отверженного, калеки из пыльного южнорусского захолустья; подлинная история Сильвестра Ведуна начинается позже.
       Однажды в кабак заглянул Серж Чаинский, поэт и местная знаменитость. Он был в приподнятом настроении: ему заказали оду на смерть городского землемера и уже выплатили аванс. Яркое солнце било в низкое, засиженное мухами окно, сверкая лучиками на пыли, разливая кругом томленье и лень. Чаинский одернул фрак, отложив в сторону трость и неуместный в жару цилиндр, велел подать перо, бумагу, штоф анисовой, распорядился насчет закуски. Вслед нескладной фигуре, исчезающей в сизом кухонном дыму, сдвинул серебрившееся брови, уперев локти, охватил ладонями лицо. Его ноздри кокаиниста трепетали: он уже чувствовал легкое возбуждение - приближение поэтической лихорадки, которую зовут вдохновением... Чаинский опрокинул водки, зацепил вилкой холодного языка и размашистым почерком стал набрасывать рифмованную чепуху. Дело ладилось, он уже заметно опьянел. И тут с переменой блюд перед ним опять возник половой. "Че-а-ек... - Чаинский смотрел невидящим взором сквозь этого уродливого подростка, с белесым, вылинявшим полотенцем наперевес. - Вот послушай...". Сильвестра для него не существовало, ему был важен он сам, его монолог, он мог равно обратиться к дубу, камню или волнующемуся прибою. Растягивая слова и картинно жестикулируя, он прочитал: "Звезда уснула - и диво: рыдает морская грива... Как ненужный кадастр, у гроба букет белых астр...". Второй строчкой он особенно гордился, сделал паузу, переводя дыхание. Губы полового издевательски скривились, он хрипло рассмеялся. Чаинский вздрогнул, это было жутко, как хохот мертворожденного. Не отпуская злобной ухмылки, калека произнес скороговоркой с десяток слов скрипучим, каркающим голосом. Мгновенье - и мир Чаинского рухнул, его прежние представления о поэзии растаяли медузой на солнце, растворились в колдовских модуляциях, он стал их пленником, узником Сильвестровой ворожбы. В это мгновенье - вечность - у него вспыхнули картины его детства: разбитая горничной чашка, кусачий кактус в углу гостиной, эхо обеденного колокольчика; отразившись таинственным образом в словах Сильвестра, ему представилась вся его жизнь стремительной волной, которая уперлась теперь в берег этого мгновенья, разбившись о камни Сильвестровых чар.
       Наваждение опрокидывает время. Очнулся Чаинский уже в одиночестве, посреди немоты трактира, липкого солнца и неряшливо измаранных листков на столе. Он механически сгреб их в карман, забыв про дыбившийся цилиндр, выскочил на улицу.
       Если свобода - мать одиночества, то кабала - его мачеха. Сильвестр, презирал и боялся людей. Работая тряпкой, он слушал их никчемные беседы, тосты, брань, поздравления, они резали слух, как бритва по стеклу. Он искренне удивлялся, зачем они им, ведь он давно заметил, что люди понимают не слова, а поступки. Он же - Сильвестр Ведун, безродная сирота, человек без прошлого и будущего, ограниченный пространством похабного кабака хромоножка, обреченный на невозможность поступка, - он научился жить куклами слов, которые заменили ему все: мать, отца, стремления, веру и само время. Отвергнутый реальностью, он свил гнездо среди их руин, он постиг их общую для всех языков суть, проник в их тайный смысл... Очищая шелуху семантики, он научился раскалывать эти вещи в себе, видеть их наготу, извлекать из небытия... Он был своим в царстве синтаксиса, он был его королем. Плоть слов - мысль - начиняется желанием, слова только оболочки, но Сильвестр не знал, чего хотеть. Почти немой, он был машиной слов, анатомируя их естество, он перебирал их обертки, упиваясь многообразием, причудливой мозаикой, бесконечной, как очертания облаков... он открыл их внутренние законы, их хаос представал ему порядком, их кубики слагали лабиринт, где он был Минотавром.
       "Хорошая поэзия всегда пьянит", - признавался Бодлер. Сильвестр Ведун, не подозревавший о существовании француза, поглощал вас целиком, точно ядовитое растение, обволакивая пряным дурманом строк. Мир тускнел перед этой сладкой отравой, перед этим экстрактом остальные творения казались разбавленным вином. Запах ворвани, брызги шкиперских шляп, луны его детства - его дольний мир рифмовался с миром горним, его поднятые из грязи метафоры достигали неба, впиваясь клещами, они уже не отпускали. Хотелось умереть, упившись их гибельным восторгом, возвращение в привычное было нестерпимым. Бог до времени оберегает от рая, делающего земные муки невыносимыми. Исчадие поэтического ада, Сильвестр Ведун с этим не считался. Растоптанный, гадкий утенок, словами он мстил миру - миру, в который ему суждено было ворваться чудовищем...
       Сильвестр жил у Чаинского уже месяц. Тот заплатил трактирщику выкупом сто рублей, обещая его жене по воскресеньям отпускать с ней Сильвестра в церковь. Она коротко перекрестила приемыша и расплакалась. Сильвестр удивился - в первый раз из-за него лили слезы, но его согласия на переезд никто не спросил... Долго ехали на извозчике. Мимо по набережной, громыхая о булыжник, проносились открытые пролетки, многие седоки кивали Чаинскому, поворачивали голову им вслед, Чаинский отвечал рассеянно и небрежно. Отовсюду лились помои человеческих голосов: грубое понукание кучера, крики торговцев, визг мальчишек, перебранка размалеванных, по пояс высунувшихся из окон женщин, - раздражавшие Сильвестра до глухоты. Бедные и скудные, их речи пугали неблагозвучием, оскорбляли фальшью, заставляли его окаменевать, прятаться, как улитка, за изнанку слов... Он отвернулся на черневшие баржи, кромсавшие воду, щурился на солнце, коловшееся верхушками кипарисов...
       В доме ему отвели чистую, светлую комнату, которая после чулана раздавила его просторностью; он стоял в нерешительности у порога, прижав руки к груди, пока Чаинский легонько не подтолкнул его в спину. Он понимал свое положение, все чаще вспоминая желтого кенара, оставленного в клетке, там, над трактирной стойкой его прошлого, но и не думал бунтовать, он не понимал, что это значит... Он был черепахой, возящий свое убежище, его дом из слов был всегда с ним.
       Из прислуги он сошелся только с няней Чаинского, глухонемой, выжившей из ума от старости, которая по приезде купала его в мыльной ванне, вычесывая гребнем вшей...
       Чаинский попытался было приобщить его к грамоте, но быстро сдался. Сильвестр недоумевал, зачем нужен алфавит, зачем нужно распинать живое слово, приколачивая его гвоздями букв, убивая и коверкая его, как не понимал картины на стенах, красками убивающие природу. Для иудеев и шумеров письмо было священным, древние германцы наделяли руны магической силой, вырезая на капищах знаки, поклонялись им, ощущая на себе действие их колдовских чар. Сильвестр Ведун не постиг грамоты, книги, мертвые книги, вызывали в нем отвращение и мистический ужас.
       От Чаинского он услышал много новых слов, пробивших бреши в его прежних, возведенных годами укреплениях. Они возбуждали любопытство, но, когда он узнавал, что их можно заменить горстью ему известных, разочаровывался. Ночью, когда в зияющей черноте дома хищно куковали часы, залезая под одеяло, он зализывал свое расколотое "я", стоящее под шквалом дневных атак, под напором чужеродных слов. И даже здесь, в постели, провидение отказало ему в отдыхе, он спал без сновидений, а его беспощадный мозг продолжал перебирать фигуры речи, разбивая слова в прах букв, воскрешая в новых сочетаниях.
       А Чаинский боролся с искушением. До сих пор ему казалось, что он знает о поэзии все, ему доказали, что - ничего. Он понял, что этот сын блудницы - поэтический мессия, посланный на землю опровержением поэзии. "Но ведь никто не узнает, - думал Чаинский, расхаживая по комнатам в распахнутом халате, - ни одна живая душа... Это даже не плагиат - воровать можно у равного, подобрать разговор кухарок не возбраняется..." Он говорил себе, что и Пушкин не гнушался прелестью просторечья, вспоминал малоросские пометки Гоголя... "Да он бы сгнил в чулане... Поселив его здесь, я благодетельствую... - продолжал он размышлять, наблюдая, как Сильвестр неловко стирает пыль с полок, вытряхивая ковры растрескавшимися, узловатыми пальцами... - Во всем остальном он же совершеннейший кретин, зачем ему слава, о которой он даже не мечтает...". Хлопая дверьми, Чаинский убеждал себя, что Сильвестр - насмешка Аполлона, что его вид оскорбляет муз... "Разве на Парнас попадают с черного хода? - здраво рассуждал он. - Изяществу учат, а он все опрокидывает: оказывается, не надо ни университетов, ни художественных академий... О, Господи, где же справедливость, почему именно ему...". Чаинского душила зависть, он стонал, охватив голову руками, играл желваками, стискивая до боли зубы... Но к чести он устоял. К тому же он уже был рабом своего слуги...
       Он все чаще брал наугад классиков и прочитывал вслух несколько строк, как бы нечаянно забывшись, косясь на Сильвестра. И уже через мгновенье, ломая реальность, раздавался скрипучий голос, доказывавший, что эти оболганные пышными сравнениями строки - совершенство в отсутствии совершенства, луна, которую приняли за солнце. На его фоне их талант выглядел неумелым притворством, их вымороченные творения распадались на горстку жалких приемов, их неточные слова граничили с лепетом. И Чаинский не мог противиться наваждению. И каждый раз ему не хватало сил записывать, а память отказывала...
       Салон Шаховской на Приморской привлекал старыми винами и небрежным радушием хозяйки. Здесь сложился круг из "людей искусства" - литераторов местных "Ведомостей", приезжавших на морские этюды художников, начинающих музыкантов, эстетствующих студентов и обывателей, праздно шатающихся по компаниям. Провинция - всегда шарж столицы, ее богема - карикатура столичных мотов...
       Здесь умничали, возвышая голос: "Я Вам уже в третий раз говорю: главное оправдание Бога состоит в том, что Он не нуждается в наших оправданиях. Вспомните Иова...". И всем было неловко, и все обещали не ходить сюда больше, но, изнывая от курортной тоски, вечерами опять тащились на Приморскую, где их встречал плешивый камердинер и сверзившиеся с колонн львы.
       Раз в месяц у Шаховской устраивали состязания, выбирали короля поэтов. Чаинский называл это турнирами банальностей, но охотно участвовал. Вокруг него клубились дамы полусвета, с папиросами в длинных мундштуках и газовых платьях. Юные дарования - девицы из купеческих семей и плаксивые веснушчатые гимназисты - доставали мятые листки, читали по-петушиному, смущенно краснея... Те, кто поопытнее, с меланхолической отрешенностью закатывали глаза, заламывали руки, а сорвав аплодисменты, топтались манекенами...
       "Bonjour, Серж..." - грассируя в нос, встретила она Чаинского, протянув для поцелуя дырчатую перчатку. - Ты нас осчастливишь?" После бурного романа, о котором говорил весь город, они оставались на "ты". Чаинский неопределенно пожал плечами. "Я надеюсь..." - моложаво улыбнулась она, шурша шелками навстречу очередному гостю.
       Густел вечер. В зале пестрели поэтессы, шаркали по выщербленному паркету недоучившиеся студенты, молодежь окружала толстенького критика, холодно кивнувшего Чаинскому - они были соперники, оба претендовали быть законадателями вкусов, оба пользовались расположением дам. "Ямб и хорей уже на закате, - проходя, услышал Чаинский, - сегодня все упирают на внутренний ритм, потому что поэзия - лингвистическая проекция бессознательного, как утверждает немецкая школа...". "Да что ты знаешь о поэзии, - подумалось Чаинскому, вспомнившему домашнего шамана, - все твои многоумные немцы - жалкие, ничтожные клоуны... Дух дышит, где хочет, его не загонишь в клетку увесистых монографий...".
       Задули часть свечей, остальные обнесли лиловыми абажурами, начались чтения. Распоряжалась всем Шаховская, оживленная и немного суетливая. Спрятавшись в тень, Чаинский слушал привычные рифмы, испробованные веками интонации, но теперь эти выверенные, испытанные модуляции для него только оскверняли слова, делая их одинаково глупыми и пошлыми. Какое-то мрачное отупение навалилось на него, он вышел, крикнул лакея и распорядился привезти Сильвестра...
       Повозка неслась по каштановой аллее в желтом мареве фонарей, заставляя расступаться гуляющих. Сильвестр зажался в угол, его ушные раковины тянули какофонию людских звуков - шипящих, рыкающих, свистящих... Стадо, безжалостное стадо! Ревущее, блеющее, орущее, мычащее, хрюкающее, вопящее, лающее, пищащее... Оно лизало шершавым языком, мучило, корежило, жгло... За месяц у Чаинского он отвык от этой всепроницающей пытки, в ледяной тишине кабинета он избегал ее щипцов, и тем болезненнее был возврат. Его окружал мутный водоворот слов, неведомые пришлецы вторгались пиявками, царапали, как дикие кошки, кусали, как бешеные псы... Их полчища облепляли осами, нигде не было спасения от их гудящего улья. Сильвестра коробило...
       Жирной кляксой пала ночь, некоторые стали расходиться. В сопровождении купчика удалился изрядно набравшийся врач, откланялся розовощекий корнет.
       "Кто еще мечтает о титуле короля?" - проворковала Шаховская, кокетливо оттопырив мизинец, она обвела всех лорнетом. Чаинский легонько подтолкнул Сильвестра вперед, как тогда в комнате. Тот нелепо хромая, вышел из круга. В драном, с чужого плеча сюртуке, с закатанными рукавами и протертом в локтях, он был смешон - худшее из чувств, которые может вызывать артист. Пополз презрительный шепот. Уставившись в решетчатое окно, Сильвестр молчал - незнакомые шорохи кружили голову... Апоплексическим затылком опрокинулась на море луна, дул слабый ветер... "Духовной жаждою томим, в пустыне мрачной я влачился..." - громко продекламировал Чаинский. И тут злобная ухмылка исказила черты Сильвестра, тысячи слов пираньями вцепились в эти строки растаскивая по буквам и собирая вновь. Когда он смолк, никто не проводил их. Оторопевшие, все еще пребывали во власти угрюмого бормотанья, задевавшего их потаенные, неведомые им самим струны. "Соловей", "кумир", "поэтическое божество", ничего не выражавшие, бледные слова не шли у них с языка, услышанное завораживало, манило, пугало, причиняя боль и затопляя наслаждением. Все предыдущее выглядело ремесленничеством, грубой поделкой, слепком с идеала, приближением к приближению...
       Сильвестр Ведун не вошел в Историю, История - это закон больших чисел. Но там нет Бога. Бог, как и дьявол, сокрыт в деталях, Бог - это штрих на мировом полотне, сноска в книге бытия...
       Дальнейшая история нашего героя - это эволюция греха. После своего ошеломляющего, опереточного успеха Сильвестр заболел. Он метался в горячке, в непролазной, безобразной тьме, обостряющей одиночество, в жару, напоминающем о преисподней... Однако его мозг продолжал расщеплять скорлупу слов, а жесточайший бред граничил с откровением. Чаинский проклинал себя, точно вор, прокрадываясь на цыпочках под дверь, вытягивая шею, ловил безумные, бессвязные речи... Диковинные, они влекли его, как стервятника падаль. "Там царь Кощей над златом чахнет..." - бубнил Чаинский, барабаня пальцами по дверному косяку. Сильвестр сильно исхудал, стал похож на сморщенного гнома, на заячью губу выбежал зуб...
       Сильвестр поправился только к зиме. За это время его навестила Шаховская. Выпорхнув из кареты, качая страусовыми перьями, она вместо приглашения призналась Чаинскому, что не в силах справиться с собой. И тот ее понял... Прогнав глухонемую сиделку, она заполнила собой комнату: сняла со свечей нагар, убавила лампадку перед черневшей в углу иконкой святителя Николая, распластала снедь... Ее визиты стали регулярны. Вместе с Чаинским они грудились у его постели, неловко переминаясь, ловили каждое его слово. Он ненавидел ее фальшивые хлопоты, подоткнутое одеяло, поправленную подушку, но больше - ее щебетанье... Отвернувшись к окну, он наблюдал, как прикованная цепью собака, шалея, ловила пастью белые хлопья, прыгала, едва не опрокидывая конуру... Шаховская стала приезжать в сумерках, ее лошадь неприятно цокала, пряча в метель лицо под вуалью с мушками. Ее салон как-то сам собой распался, она отлучила завсегдатаев. Теперь ее смыслом стало сидеть у больного, густо моргая, точно намазывая одну ресницу на другую, обратившись в слух. Увядающая, она опять видела себя барышней, совсем молоденькой, в завитых по моде локонах, дрожащей кисеей платья на первом балу... Возвращение было мучительным, бросая пряди на воспаленный лоб, она умоляла Сильвестра не молчать, совала ассигнации. Эта изнеженная, развращенная вниманием женщина чувствовала над собой власть неотесанного, безусого юнца, она была не в силах обуздать себя, совладать с постыдным желанием принадлежать ему, быть его рабыней, наложницей... И она пробудила Сильвестра, он вдруг понял, что может смять эту избалованную, роскошную женщину, как полевой цветок... Стадия личинки закончилась, к весне куколка превратилась в бабочку, крошка Цахес стал Циннобером...
       Талант - это могущество. И сирены сладкозвучием победили Одиссея, и Орфей двигал камни, повелевая тенями... Сильвестр Ведун был новым живым воплощением Слова, его окончательным и бессмысленным торжеством. Он был антихристом, пародией, обезьяной Бога. Дар возвышал его над моралью, догмами, миропорядком, он парил выше пороков, прозрений, долга, ошибок, мудрости, правды. Ведь слова выше суждений, вне истин с их банальной сущностью и наивными обещаниями. Сильвестр не заключал сделки с Вельзевулом, но, как художник, платил обычную цену, о которой не подозревал даже смутно. Впрочем, Страшный суд - для других, дьявол, как и Бог, в апологиях не нуждается, как может Творец судить творца... Тринадцатый апостол, Сильвестр мог бы вести род человеческий на край света, как флейтист - крыс. Втайне избранный быть орудием наказания, голем, посланный людям опровержением суесловия и предостережением от тщеты, он был призраком, однажды осознавшим себя. В нем пробудилось то грозное, растительное самоощущенье, свойственное только ранним годам. Бич Божий, он вышел из подчинения, он все больше становился отступником, бунтарем, падшим ангелом...
       Чаинский совсем опустился. Он уже не искал повод, не напускал важности, требовательно приставив стул, он садился верхом и, нюхая со спинки кокаин, ждал, ждал, ждал... В Сильвестровом ведовстве он видел себя каким есть, разбитым, опрокинутым, в провинциальном городке, где рождаются с чувством, что непременно уедут отсюда после гимназии, и где через полвека хоронят на заброшенном кладбище. И он знал, что ему уже никуда не деться из захолустья, где сводит с ума скука, а от глухой тоски хочется выть... Сам он уже давно не сочинял, зачем, ведь ему все равно не вырваться за ограду правильных стихов - за частокол постылых размеров и ограду пресных рифм...
       Как-то Шаховская за роялем импровизировала романс. По ее просьбе Сильвестр сочинял для него слова. Он продиктовал двадцать семь вариантов - больше в доме не оказалось бумаги... Франс говорил, что никому не дано создавать шедевров, что некоторые произведения становятся ими благодаря любезности времени. Но Франс ошибался. Считается также, что поэзия делится по жанрам, стилям, возрастам, сословиям, степени начитанности. Но глаголы Сильвестра жгли сердца с одинаковым безразличием. Осторожничая, как Гулливер среди лилипутов, он подбирал слова: если ритмы других щекотали, его - разили наповал. В сравнение с ними остальная лирика казалась сочинением ярмарочных скоморохов, величайшие стихи - виршами, их язык - жаргоном... Искра Божия вспыхнула синим пламенем. Он представил существовавших до него классиков бледной тенью, их лексику - маловразумительной невнятицей, набором вульгарностей, заимствованных из просторечья...
       Сильвестр не фиксировал события, происходящее вокруг было чужим, враждебным, он едва помнил вчерашний день, зато мог отчетливо воспроизвести выражения, в которых год назад, корябая акцентом, английский боцман заказал ростбиф, или интонации трактирщицы на его первом причастии... Но все изменилось. Чужие слова больше не буравили мозг, он научился строить защиту. Теперь он не прятался в ракушку от текущей вокруг реки косноязычия. Притупив абсолютный слух, он снизошел до нее, впитывая, как губка, чужие интонации, испорченный камертон, он передразнивал, пересмешничал, подражал... Так имитируют кваканье лягушек и пение цикад. Он схватывал мелодию речи, ее обертоны и контрапункты с той же легкостью, как раньше подделывал анапест и гекзаметр. Он научился отзвучивать собеседника, быть его эхом, зеркалом его чувств. Пустотелая форма, он наполнялся чужим содержанием, как кувшин - водой. Он видел скрытый подтекст, неграмотный, читал души, как раскрытую книгу. В разговоре с ним находили ответы на сокровеннейшие вопросы, не замечая, что разговаривают с собой... Чаинский и Шаховская ползали на коленях, унижались, клянчили, питаясь его метафорами, как ненасытные, голодные демоны... Сильвестр звал их "словососами"... Они стонали, бредили, галлюцинировали, они рыдали от упоения и жалости к себе... По болезни коротко стриженный, точно капуцин, он исповедовал именем слов, приговаривал, миловал, внушал, от него уходили просветленные, но сам он был миражом, иллюзией, лжемессией - он будоражил, оставаясь спокойным, задевая корневые связи невыстраданными словами...
       По городу поползли слухи. Молва приписывала Сильвестру чудодействие, и вскоре для простодушных подъезд Чаинского превратился в райские ворота. Они шли сюда за спасением, разуверившиеся, позабывшие самих себя, они надеялись обрести себя снова в звуках его перекошенного рта, в бездне его гипербол и сравнений... Тропою ложных солнц, они брели к дому, где в распахнутых настежь дверях скалился Чаинский... Поначалу тот еще вяло протестовал, назначая очередь, комкая свидания со своей говорящей собственностью, но постепенно его смели, и он махнул рукой и взялся собирать подношения за вход.
      
       Спустя год также низко висело солнце, корчилось карликом на горизонте... Сильвестр долго гулял по набережной, всматриваясь в опаловую даль. Посмотрел представление бродячего петрушечника и зачем-то купил черта на нитках. Он уже отобедал в ресторации, где ел устрицы и трюфеля, зашел в цирюльню... Платановая аллея вывела его к трактиру, где он провел отрочество. В кадке клешнями чернела пальма, здесь все было по-прежнему: выщербленная стойка, рыдания пьяных, оскорбительная вонь... Только желтого кенара сменил в клетке общипанный, облезлый щегол. Возле ног бездомной дворнягой крутился подросток с мокрым полотенцем наперевес.
       - Хозяева дома? - спросил Сильвестр.
       - На рынке-с... - Потухший, отсутствующий взгляд сироты. - Служишь давно? - Как мамка умерла... Мальчишка кинулся сметать пыль, навернулась слеза...
       - Спишь в чулане... - Подросток равнодушно подтвердил. Обнажая пунцовый зев, клюнул зерно щегол.
       И тут Сильвестру захотелось побыть отцом, ведь быть отцом - значит немного быть Богом...
       - Писать умеешь?
       - Да.
       - В приходскую отпускают? - продолжил он допрос. Теперь он подделывал язык прислуги, как раньше - язык господ. - Неси бумагу...
       Он диктовал, а мальчишка корпел, склонив голову набок. Сильвестр сосредоточенно глядел на своего двойника, избавляясь от непоколебимой иллюзии, на которой держится мир: веры в "я", вокруг которого, как мотыльки, мечущиеся над керосинкой, вращаются мысли, слова и поступки. Преломляясь в этой точке, роман превращается в драму, язык - в речь, а бытие обретает жизнь. Однако теперь он видел множество огоньков, одинаково мерцающих, плывущих по реке под безмолвным небом, огоньки уже слились с течением, стали его частью, и Ведун осознал, насколько глуп и беспомощен человеческий эгоизм...
       - Разыщешь Фонбрассова, скажешь: сочинил - денег даст - Мальчишка отчаянно закивал... Потом начал мелко креститься: этот важный господин с отметиной на лбу был божеством, гением слова.
       - Да, вот еще что... - Сильвестр достал черта на нитках - Это тебе...
      
       В трактире, чистой его половине, где наспех оборудовали сцену, собралась кучка посвященных. Предвкушая сладкое забытье, они ерзали на стульях, курили, нервно обмахивались веерами. Пора было начинать. Но он молчал. На улице орала благим матом распутная женщина. "Моя мать..." - подумал Сильвестр и... показал всем кукиш.
       Гробовую тишину сменил шепот, недоумение нарастало, их терпение было на исходе. Они чувствовали себя соблазненными и брошенными, как бродячих собак, их напрасно поманили и теперь отдали на бойню...
       Они уже едва сдерживались. Первым на него бросился Чаинский. Одержимые, они рвали его на части - женщины, словно вакханки, визжали, царапая его ногтями, мужчины старались силой разжать ему рот, выдавливали зубы... Иные затыкали спасением уши - их подавляла исходящая от него тишина. Его мозг еще привычно переставлял буквы, фразы, звуки, уже не находившие выхода. Он еще мог усмирить их, но он смертельно устал. Он хотел освободиться, исчезнуть из этого искалеченного тела, он жаждал убить этот всеразъедающий мозг. Это был его крест, его голгофа. Он научился жалеть людей, он понял, что сострадание выше слов и почему Бог, которого ему предстояло увидеть через мгновенье, молчалив. Но люди его не жалели, как и тысячу лет назад они жрали своего кумира, ломали ему ребра, выворачивали язык... Они опомнились, когда все было кончено. Им стало неудобно: вытирая окровавленные губы, стыдились смотреть друг на друга, перешагивая через останки своего идола, стали расходиться...
       Так посреди нелепых, жалких людей умер Сильвестр Ведун, величайший из поэтов, равного которому не видел свет. Как и любой, он не был виноват в своей доле, он сделал все, что от него зависело, искупив зло злосчастием...
      

    * * *

      
       - Молчуна спроси!
       - У него спросишь! Света не выпросишь... Затмение ходячее...
       Характер рождается под небом. Под общей крышей характера не совьешь. Под небом ты один, под крышей же, тебя, зажав стенами и коридорами, гонят в определенное стойло, где внушают определенные наперед растиражированные истины.
       "Четвертый" с детства вбил в себя едва ли не главное: под небом каждый человек - учитель. Один научит выбивать зубы, другой их заговаривать, третий - растить зубы по всему телу.
       Беды и удачи ходят стаями. В беду тебя затягивает и надо вырываться, в удаче - удержаться, бежать с теми, кто средь общего ухватил удачу за хвост, держится, сколько дыхалки хватит. Федор считает, что ему повезло. Нашел собственную стаю. Здесь такие же, как он. Способные все вынести, а значит, способные решиться на все. Всяк в своем деле мог бы стать выдающимся, если бы принадлежали самим себе, если бы только "пользовались", тратились на самих себя, на собственное благополучие.
       Для "Четвертого" все равны, кроме Сергея Извилины. И еще, быть может, Петьки-Казака. Казак ему, "Четвертому", едва ли не зеркало, Извилина для него едва ли не бог.
       Настоящие люди рождаются для легенд.
       Федя-Молчун немножко робеет перед Сергеем и всячески его опекает, стараясь делать это незаметно. Это началось с того памятного приказа, когда Седой, передавая дела Георгию, подозвал Молчуна, и (втихую от всех) сказал: "Что бы впредь не случилось, ты, главное, Серегу береги!" И не стал ничего объяснять, будто и так все ясно должно быть. Получилось, что как бы последний свой приказ по группе ему, Молчуну, и отдал. Потом много еще чего было. Было и такое, что даже вспоминать нельзя - запрещено. Но и не хочется. После того кровавого пакистанского дела, и Георгий (когда они остались наедине) сказал свое насчет Извилины - едва ли не слово в слово повторил то, что раньше говорил Седой, только собственного добавил - что, при случае, когда станет выбор, выручать не его, Командира, ни кого-то еще, а Извилину, потому как он, Извилина, гений, а Руси больше гениями разбрасываться не должно, как бы на таланты она богата не была, но особо такое затратно во времена нынешние. Еще сказал, что мало кто способен враз увидеть выход из безвыходной ситуации, да еще моментально остальных в этом убедить и в эту щель протолкнуть. И раз уж Молчун с ним в паре, то пусть идет с ним до конца жизни - только уже своей собственной, а только не Сереги-Извилины - эту положено спасать. Командир на тот момент был немножко "не в себе", но тогда все были "не в себе"...
       Сейчас, так получилось, снова с Седым сошлись, но Георгий - командир группы по-прежнему, а Седой, вроде как, зампотылу сделался и еще консультантом по делам давним. Седой про тот давний разговор об Извилине не напоминает, Георгий тоже не вспоминает, но Федор, как был с Сергеем-Извилиной в паре, так и оставлен. Значит, приказ все еще действует. Да если бы и не действовал, все равно, теперь для Федора Извилина главнее всех, потому как, тот приказ был дан на "горячем", а на пороге смерти не лгут...
       "Левая рука" расчищает подходы, "правая" - уничтожает то, к чему так стремились, ради чего живут. Федя с Сергеем по группе - "правая рука". Минирование не терпит суеты. И вообще нетерпеливых, суетных. Федор подошел. И Сергей подошел. Здесь не нервы - стальные канаты нужны. В паре работают... У Сергея мозг очень быстро работает, как ни у кого, а у Федора - пальцы: каждое движение очень точное, ни на миллиметр не отклонится, и с полуслова напарника понимает. Как никто понимает...
       Иной раз Федор думает, что люди похожи на вещи, которые они делают. На здания и мосты. У каждого свой запас прочности, свой срок, но все можно разрушить враз, если ударить по определенному месту. Федор со всей страстностью, как умеет только он, отдается взрывчатке, взрывному делу - видит с собой много общего. Взрывчатка тоже может быть разной - мягкой, пластичной, податливой и неподатливой, растекаться, рассыпаться, жесткой, что не сковырнуть, такой, с которой можно делать что угодно - колоти сколько влезет, и гремучей, что взрывается от упавшей на нее капли... С запахом, без запаха, с вкусом, без вкуса. Но итог один - служить взрыву. Совсем, как он. Федор любит "классические вещи". Если попробовать "на зуб" кусок тола, те брикеты, что остались с большой войны, что обклеивались бумагой и так были похожи на мыло - то вкус сладковатый, а на месте, где куснул, остаются красивые розовые борозды зубов...
       Федор часто думает о той, прошлой войне, которая когда-то коснулась всех... Война сегодняшняя тоже всех коснулась, но ее не замечают - она химическая, не калечит тело, а наперво разрушает мозг, душу. Так ему кажется...
       Извилина - особый. Извилина душу очищает.
       Еще Извилина моментально понимает то, что еще никто не понимает и умеет "держать лицо" не хуже Федора.
       Только один раз Федор изумился, когда смотрели хронику - про то, как стали рассыпаться те самые две Нью-йоркские башни - на лице его, обычно бесстрастном, отразилось удивление.
       - Направленный каскадный взрыв!
       Все тогда переглянулись. Не понимая еще - почему? Зачем взрывать своих людей? Лишь Извилина все сразу понял и, выстраивая собственную логическую цепочку, восхитился изяществу операции. Объяснил свое понимание - не поверили, даже ему не поверили, только Федор поверил, а полгода не прошло - все подтвердилось. Самострел! Израиль расстарался для своего главного стратегического партнера.
       Кроме Сергея-Извилины для Федора особо существует Петька-Казак. С ним ему положено дружить. Об этом руки друг другу пожимали еще на гражданке, еще до срочной службы. Больше у Федора таких друзей нет, с которыми было бы такое закреплено.
       Федор Казака понимает и не понимает тоже. Не понимает - зачем неприятности искать - вон как руки располосованы. Не играй - работай! - один раз точно нарвешься! Но и понимает, потому как, сам ищет то, чего еще не знает - Казак то же самое ищет, так ему кажется.
       Командира все-таки пришлось убеждать, хотя, казалось бы, чего непонятного? Если снайперу позволено практиковаться, боевых решений у него порядком, то такие случаи, как рукопашный бой - достойная проверка и шлифовка мужских характеров - встречаются чрезвычайно редко. В ГРУ за все девять лет Афганской случилось всего два раза (это из зарегистрированных официально), и сколько-то неизвестных - последних для их участников. Федя с Казаком считали, надо поправить это положение. В смысле собственной практической подготовки - в тех уже нередких случаях, когда взят и наскоро выдоен на информацию "язык", когда остается "суровая необходимость", то зачем "быстро и просто"? Зачем такое расточительство, когда можно проверить на нем свои навыки или даже (если подвернется такая удача) увидеть, обогатиться некими новыми, до поры неизвестными, чужими?..
       Вспоминает, когда было в первый раз. Еще в самом начале афганской. Седой тогда по какой-то причине был жутко против. А говорил другое, говорил, что не желает, в случае, если кого-то "мешок" подранит иметь неприятности на свою... Тут он, в зависимости от настроения, менял географическое расположение "объекта собственных неприятностей". Но один раз разрешил. Потом еще и еще. Только всякий раз уходил - не желал на "это" смотреть. А потом уходить перестал - после того случая, когда наткнулись свидетельство, что их противник занимается тем же самым, но с воодушевлением... Петька-Казак по характеру ран определил, что сработано одним и тем же "умельцем", и что специально тыркал, чтобы наш боец продержался дольше, и понятно было, что было что-то вроде ножа, только вряд ли достал он им своего противника. Петька-Казак так думал - что ни разу не достал.
       В Пакистане всякий раз одно и то же - быстрое потрошение на инфу, достоверность которой нет возможности проверить сразу, и уж нет никакой возможности - лишали ее себя, если солгал, вернуться, отвалить камень, под которым зарыто или спрятано тело, и сделать ему еще раз "очень больно".
       Петька-Казак считал, что действительно больно бывает только один раз - последний, когда приходит осознание, что тебя убили, все остальные можно вытерпеть. Федор с ним не соглашался. По его пониманию, с последней болью приходит облегчение, читается она в чужих глазах - наконец-то все закончилось...
       Федя и Казак любят жизнь. Все лучшее в жизни оплачено солью. Все худшее от недосола, от жалости к себе и другим. Странным было бы иное.
       Когда такое случается, Федор просит себе оставить, Казак тоже просит. Иногда бросают монетку. Казак любит "работать" при всех, а Федор не любит. Казак может долго с "куклой" играться - собственную технику оттачивать, чужую выявлять, а Федору надо сразу собственное проверить - то, в чем он сомневается. Потом только в глаза смотреть - как в них цвета меняются. Человек умирает с глаз - это важно знать. Иногда умирает заранее, до того как убили. Уверен в себе? Смотри в глаза, в глубину, выпивай их насухо. Это едва ли не важнее остального.
       Седой тоже понимает про глаза, у него собственная медицина. Седой - лекарь. У Федора своя - он думает, что человека лучше знает. Седой - дает, Федор - отнимает. Второе можно довести до искусства. Первое - нет. Смотреть надо, чтобы понять, что происходит, когда жизнь выходит, без этого учебы нет, а Федор учится. Учиться положено на чужих смертях... до собственной.
       Все люди - пузыри, из которых запросто можно выпустить воздух жизни. Только к клапану каждого свой путь. В большинстве простой, но есть люди очень сложные. Федор горд, что они рядом с ним. Что они - стая.
       Мишу надо бить в колени под угол - Миша очень мощный, в нем здоровья на всех, его иначе не пробьешь, сначала надо лишить возможности нормально двигаться. Лишь бы не ухватил... Мишу в колени, а дальше по обстоятельствам. Миша, если ухватит, сожмет, если смертное свое почувствует, в труху человека сделает. Еще Федору с Казаком не хотелось бы что-нибудь выяснять. Не потому, что друг. Казака он считает равным себе. Пусть в ином умении, но равным. Мишу еще можно обмануть, обставить, Казака - нет. Казак жизнь знает. Как никого понимает Петьку-Казака. Да и Петька видит в нем родственную душу. Как-то целый день простояли друг против друга, показывая всякие "домашние заготовки". Петька-Казак, как раз слинял с отсидки, и с собой, словно побывав в каком-то учебном центре, принес всякие новинки - как "понты нарезать перед всякими разными фраерами". (Это по его выражению). Федор тоже показал ему из старого, из того, что "напутешествовал" в свой "детский период". Расстались довольные собой - каждый разбогател. Теперь регулярно сходились, не таясь перед друг другом, выкладывали то, чем разжились за последнее время. Казак, правда, к ножам тяготеет, руки себе жалом удлиняет - это во все времена серьезное умение...
       Федор часто думает об остальных. Остальные страшны на дистанции. Каждый на собственной, определенной, но если нет дистанции, можно лепить собственную тактику. Самые дальние - у Сашки, потом у Михаила. Последний тут Лешка. Но он такой, что со ста метров любого снимет. А раз (Федор сам тому свидетелем был) на горном серпантине "духа" снял - навскидку со "Стечкина". Тот на противоположном склоне прятался. Скатился, спустились к реке - проверили - точно в голову! Выше рацию нашли. Координировал. Потом примерились, свыше двухсот метров получалось. С пистолета в голову! Да как его Лешка высмотрел? Еще и с неудобного положения... Федор же рядом был, все видел и потом расстраивался - как же так? Почему сам его не учуял? А Лешка вылез, позевывая, на броню, и тут же, со сна, не продрав глаз, хвать "Стечкина" с ноги... Он, когда в технике, всегда пистолет к ноге крепил - легче выскальзывать. Сделал! Очень быстро, а для пистолета предельно далеко. И еще был случай на встречной скорострелке, когда на тропе столкнулись. Так здесь еще быстрее сработал, иной за это время сморгнуть не успевает... Лешка не прост. Нет простых в их подразделении - их стае!
       Федор в тот раз расстроился, что чужой взгляд не почувствовал - а должен был бы! Такое может быть, только если взгляд равнодушный, привычный, только он скользит, а за кожу не цепляет. Значит, война эта будет долгой, если равнодушие пришло...
       У Федора ни одного шрама, и зубы все свои. А тот единственный раз, когда в госпиталь попал, был по причине общего ушиба. Сердце какое-то время прыгало неправильно, вроде бы не в такт. Но это он наладил, научил сердце отсчитывать свое ровно - по часам контролировал, требовал не опережать, стучать на одинаковом расстоянии. После этого те двойные перестуки, которые так врачей смущали, исчезли. Раньше всякий восьмой-пятнадцатый удар, вдруг, ни с того ни с сего, выпрыгивал сдвоенный. Непорядок!..
       Федор только с госпиталя - с него началось - стал воспринимать людей как пузыри, из которых можно, чрезвычайно легко, выпустить воздух жизни.
      
       --------
      
       ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):
      
       "То, что лишь немногие в состоянии умело отрубить голову, еще раз доказывает, что смелость мужчин пошла на убыль".
       Ямамото Цунэтомо - "Хакагурэ"
      
       (конец вводных)
      
       --------
      
       - Старшего что-то не видно, - говорит Седой.
       Среднего брата он уже показал, да Извилина его уже видел из бани, именно он тогда приезжал со своей неумной "кодлой". Сейчас наблюдал, как тот ходит по рынку в спортивном костюме с двумя подчиненными в костюмах поплоше - вроде как униформе. Вид какой-то потерянный. Прошел мимо крытой машины, с которой торговали арбузами, остановился стола с весами и нарезанными "пробами", и стал жрать арбуз. Именно жрать, жадно отхватывая от нарезанных кусков верхние доли, засовывая, проталкивая пальцами, едва ли не давясь. Сок стекал с углов рта, по подбородку... Утерся ладонью.
       - Жить пытается шире себя самого!
       Извилина как-то наблюдал бомжа, который пытался управиться с арбузом без ножа. Примерялся по всякому, и видно было, как в наморщенном лбу работала мысль. Извилине было любопытно, каким образом выкрутится - все-таки русский бомж, значит, изначально что-то от "Левши" должно остаться. И действительно, маялся недолго: достал целлофановый пакет, сунул арбуз туда и расколотил кулаком, потом прогрыз в углу дырочку и стал сосать, наслаждаясь.
       Рассказывает про это Седому. Седой хмыкает.
       - Он перед этим, что английский джентльмен.
       Гуляют, осматриваются...
       Ситянские, как стало принято говорить - "держат рынок". Не огороженный, а возникающий стихийно по определенным дням возле старого маленького, называемого "Колхозный". Разборные торговые палатки двух смежных улицах двумя рядами вытекают на площадь, захватывая ее. Сама же площадь - когда-то место первомайских митингов, парадов трудящихся, ветеранов и первоклассников, проводов в армию, а в суровую годину - было такое - и на войну, теперь пиявкой и всеми помыслами словно прилипла краем своим, присосалась к транзитной трассе, пронизывающей городок насквозь.
       Трасса тоже заставлена машинами на обе стороны, дальше видны несколько двухэтажных магазинов, в которых теперь торгуют только на нижних этажах, верхние перекрыты, должно быть, превращены в складские. В магазинах в рыночные дни торговля идет ни шатко, ни валко. А в обычные, впрочем, тоже - поскольку нет народа. Наезжают утренними автобусами - сельскими "пазиками", уезжают обеденными. В остальные дни по расписанию автобусов нет, одна надежда на неразборчивых транзитников, которым можно всучить прогорклое просроченное масло, выдав его за местное. В базарные (воскресные и пятничные) дни все торопятся, заскакивают, чтобы глянуть ошалелыми глазами на цены, и обратно. На рынке дешевле. Магазины - для охмурения транзитников, не местных. Всяк из местных вытерпит до пятницы, чтобы взять т, что ему надо, на пару рублей дешевле.
       Рынок полон. Он начинается с двух улиц. Людской поток зажат палатками, словно пойманная покорная речка, или даже больше наскоро вырытый канал, вода в котором так и не определилась - куда ей? На площади уже попросторней, и рядов несколько. Здесь торгуют также и с машин. Холодильниками и даже мебелью - белорусы везут товары из страны несдавшегося социализма. Через дорогу, уже в стороне, скрытый павильоном "Культтовары", стоит джипик дорожной милиции - в ожидании, кто из транзитников не заметит давным-давно выгоревший на солнце знак: "Остановка запрещена". Их интерес и основная прибыль на линии памятника Ленину - в ту и другую сторону от него ровно по пятьдесят метров - как раз напротив соблазняющего рынка. Каменный Ленин стоит спиной к зданию, где теперь непонятно чем занимаются, стоит "в рост", на высоком, когда-то белом постаменте, со строгим уточнением "Ленин" и затертым похабным словом пониже. Оптимистически вскинув руку, он приветствует "новую экономическую политику", словно опять был ее автором, и замкнулся круг. Сергею-Извилине это кажется циничным.
       - Вот опять младший. Наконец-то срисовал! - бурчит Седой, тут же кратко характеризует: - Дурень!
       - Вижу! - говорит Извилина, приподнимая и разглядывая китайское пластмассовое ведерко так, словно обнаружил в этом развале ночную вазу от Феберже.
       У палатки с кассетами, где в черном ящичке, укрытом клеенкой, истошно надрывается певица, терзая весь рынок просьбами любить ее "по-французски", какой-то щекастый, в кросовках, летних брюках "под цвет", дорогом трехбортном пиджаке, но не шитым по фигуре, а купленном "наглазок", и топорщимся, либо от этого, либо от того, что хозяин больше привык к фуфайкам, внезапно замирает, словно не веря собственным глазам, потом прет ледоколом, расталкивая рынок, и, еще не доходя, принимается выговаривать:
       - Бля! Дедок, ты, наверное, совсем охамел! Знаешь, сколько ты мне теперь должен?
       - Обсудим? - Извилина возникает рядом чертом из коробочки - этакая интеллигентская рожа в несерьезной панамочке, той, что в их современности зовут "пидарасткой".
       - Не понял... - искренне изумляется "костюм". - Слышь, кореш - здесь непонятки!
       Оборачивается к тому, что протолкивался следом, словно ища поддержки, и уже сам, не дожидаясь, замахивается, словно отбиваясь от чего-то надоедливого. Но кто-то руку зажимает больно, еще больнее и страшнее упирает чем-то в бок, а "корешу", что был рядом, вдруг, непонятно с чего, плохеет, и он опускаться на землю.
       - Человеку плохо! - громко объявляет Извилина. - Расступитесь! Дайте человеку кислорода! - И сам же первый отступает назад от упавшего, пропуская любопытных.
       Щекастого впихивают в щель между торговыми палатками, проелозив рожей по дешевому глянцевому покрытию, выталкивают на задник: туда, где пожухлые кусты, картонные коробки и рваный целлофан. Он еще матерится, постепенно распаляясь, но этот интеллигент начинает смотреть в глаза так, что слова сами собой сдуваются, и прошибает озноб: словно тут на месте досадливо и быстро решается - жить ему на этом свете или уже нет.
       - Претензии к дедку берем на себя, - говорит Извилина. - Понял?
       - Вы кто?
       - Мы... - Извилина секунду думает. - Мы - педсовет! Заседание через полчаса - в той чайной, что через дорогу - собери, кого сможешь. Городишко маленький, концы короткие, думаю, всех соберешь. Если есть над тобой старший, скажешь ему одно: пусть задумается - кто крышует крыши. Дошло? Все! - легонько похлопал по плечу. - Иди, работай!
       Костюм чувствует, что сзади приотпускают. Хочет обернуться, но чьи-то руки не дают, снова ухватывают и пихают туда же - между палаток...
      
       --------
      
       ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):
      
       "Доля населения России, испытывающего нехватку денег на покупку еды составила 13%.
       Доля тех, кому хватает на еду, но не хватает на одежду, — 35% ..."
       /данные центра "Левада" - 2006/
      
       "Нам на 17 (семнадцать) миллионов надо подсократить число пенсионеров, тогда у нас все получится"
       (АиФ 11; 2001).
      
       "Стимулировать заботу граждан о собственном пенсионном обеспечении, снизив нагрузку на бизнес..."
       (Обозначение приоритетных задач - из послания к Федеральному Собранию РФ от В.Путина)
      
       "Состояние российского губернатора Романа Абрамовича, по прошлом году, увеличивалось в среднем на 16 млн. долларов в день..."
       /"Daily Telegraph" - 07.12.2006/
      
       "...Количество беспризорных детей в России достигло 700 тыс. человек, что сопоставимо с числом беспризорников в Советском Союзе после окончания Великой Отечественной войны..."
       / "Интерфакс" /
      
       "...Роман Абрамович побил мировой рекорд по стоимости купленных яхт! ...Список покупок российского бизнесмена Абрамовича продолжает пополняться. На этот раз его новым приобретением стала четвертая по счету яхта класса "люкс". Первые три отличались бассейном, вертолетной площадкой и подводной мини-лодкой, их ежегодное содержание обходится почти в 40 млн. долларов. Стоимость новой игрушки самого богатого россиянина около 200 млн. долларов..."
       / "Взгляд" /
      
       (конец вводных)
      
       --------
      
       "Четвертый", "Пятый" и Седой за стол не садятся, а стоя у стойки, заказывают еще.
       - Нам бы повторить!
       Пьют облокотясь, с достоинством и верой в завтрашний день. Зрелище по нынешним временам уссюрное - сюрреалистическое - три мужика пьют чай. Дежурная "дневная" барменша в белом фартучке смотрит с подозрением - как на инфекционных больных и потом, явно рисуясь, громко зовет с кухни напарницу - оценить придурков.
       - Думаешь, придут? - спрашивает Извилина.
       - Придут! - уверенно говорит Седой. - Уже присылали пересчитать. Два раза заходили - очень старательно мимо нас смотрели. Изумились, что опять вас, не беря меня в расчет, всего двое - да еще и не те вовсе, что возле бани среднему Ситянскому с его друганами морды щупали. Сейчас со стороны кухни все проверяют. Машины выглядывают с неместными номерами - но это зря, здесь транзит, да еще и базарный день. Только запутаются в предположениях...
       Седой успевает рассказать про Ситянских. Что деревня была такая, да вроде и сейчас есть - Ситно, только непонятно живет ли там кто-нибудь.
       - "Ситянские карманники" прозвище свое получили не за то, что по чужим карманам шныряли - такого тут не водилось, а за то, что в собственных таскали всякую дребедень, приспособленную для драки. За что не раз были жестоко - бывало, и жердьем - побиваемы, да так и не отучены.
       Седой почти слово в слово повторят то, что слышал когда-то от покойного деда Михея, даже сохраняя его интонации - характерный говорок. Чтобы не скучать и отвлечься, рассказывает и что сам думает по этому поводу. Что Ситно - деревня особая. Добра деревня, да слава худа. Характеры складывались по деревням - семьям. Ситно, должно быть, зачервоточило во времена незапамятные. Появился какой-нибудь прохиндей, что, уйдя на заработки, вдруг, возвернулся в сапогах со скрипом, красной ситцевой рубахе, "подсигаром" в кармане, дарил девкам платки, совал мужикам папиросы, в общем, производил неизгладимое впечатление на тех и других. Хвастал безмерно, чем ломал устоявшийся уклад, и вот уже прививались иные привычки. Извращались городским неправильным заработком, не за счет топора, а срамного лакейства, становились половыми или "погорельцами", запрягали лошадь в загодя, с "умом" пожженную телегу, и ехали срубить деньжат с доверчивых городских. Тут же продавали и подаяние - то, что давали "натурой". Совращались длинным или скорым рублем. Иногда целая деревня превращалась в коробейников, забрасывало хозяйство, постепенно отвыкало от него. Уже не обращали внимания на завалившийся хлев и текущую крыши, только дожидаясь нового сезона, когда можно отхватить всего и много разом. Иногда этакое, на примере одной шальной удачи, подхватывало целую деревню и, со временем, она превращалась вроде Ситно, а попросту "Решето", меняя свое первородное название (которое уже никто не мог вспомнить) на характерное, как менялись и люди в нем и мнения о них: "у ситянских все одно - как вода в решете - толку не будет". Привозили и дурные городские привычки. Михей поминал про хитрую свинчатку, весовые бронзовые или чугунные гирьки на шнурке и складные полураскрытые ножи за спиной, скрытые рубахой с запуском - лезвие заторнуто за брючный ремень, рукоять на внешней стороне "под руку". Уже тогда умели переделывать под стопор, чтобы, открывшись, лезвие уже не складывалось. Сейчас Седой предупреждает, чтобы готовы были ко всякому. Древние въевшиеся привычки трудноистребимы...
       Извилина предпочитает собственные суждения. Задумчиво разглядывает прилепленный к стене плакат певицы, которому скорее подошла бы надпись: "Жопа. Вид спереди.", нет-нет, да и поглядывает на развязную "барменшу", ожидая шевельнется ли что внутри? Осталась ли в нем жалость, снисхождение? Нет, не находит, понимает, что, случись, спустит курок - там и здесь клейма ставить негде, тут даже не "секонхенд", тут счет утерян...
      
       Появляются первые, с младшим Ситянским, становятся кучей в дверях.
       - Опаздываем-опаздываем! - укоризненно встречает их Извилина и отворачивается, больше не обращая никакого внимания, хлебает свой чай, с наслаждением щуря глаза. Отворачивается без опаски, зная, что прошел слух, будто приехали крутые московские (или какие-то еще) раком ставить районную "головку" за неправильное ведение дел.
       Неловко толкаются в дверях, потом принимаются рассаживаться. Кто-то сразу же выходит и возвращается со средним Ситянским.
       Извилина теперь никого не приветствует, будто не замечает. Завязывает разговор с "дневной" барменшей.
       - Вдвоем управляетесь? Сколько в месяц зарабатываешь?
       Отвечает. Привирает, но немного.
       Сует конверт.
       - Здесь больше, чем за год, и ничего от вас не требуется. Никуда не бегайте, все равно в дверях остановят. Столы начинайте накрывать - мы у вас отобедаем по богатому. В нашу сторону не смотрите - здесь все быстро будет и не интересно. И не дергайтесь - мы не бандюги, а вовсе даже наоборот. Впрочем, про телефон, если есть, лучше позабыть - он сейчас для здоровья очень вредный.
       Извилина умеет быть убедительным, умеет и очаровывать. Смотрит чрез плечо.
       - Все? - делово спрашивает Извилина. - Кто-то запаздывает? Ждем!
       Ситянские в растерянности, с подобным еще не сталкивались, и не знают как себя вести. Вроде бы "наезд", но какой-то не такой. Да и не "наезжали" еще на них ни разу, чтобы сравнивать. Еще кто-то пустил слух, что это ФСБ - федеральная служба безопасности дуркует. То ли со скуки, то ли чистки начались - зацепили ее интерес каким-то боком. От такого уверенности не прибавится.
       Миша-Беспредел вталкивает человека - злого и помятого, и сам становился в дверях. Против Миши старший Ситянский смотрится невзрачно, и все это отмечают. Но, если он так невзрачно, то остальные совсем никак.
       - Что ж, поблагодарим одного из наших ассистентов, который обеспечил необходимый кворум! - громко объявляет Извилина, окончательно беря на себя роль дирижера этого спектакля. Зная, что те, кто совсем не дурак, в первую очередь отметят слова: "одного из ассистентов", подразумевая, что есть и еще, может и за дверьми и, шут знает, чем они там занимаются. Некоторые уже жалеют, что вошли сюда, должно быть, вспомнили, что не бандиты они какие-то - это так себе, небольшой приварок. Не стоит оно того серьезного, что, похоже, сейчас готовится.
       Тут и Замполит выходит со стороны кухни - перекрывает второй выход. Рукояти пистолетов торчат из подмышек.
       Извилина, обычно скучающий, совсем оживляется, на щеках румянец, походящий на юношеский. Только Молчун знает, что пятна на лице Извилины - признак того, что он зол, и чем непринужденнее веселее он старается казаться, тем злее на самом деле.
       - Что, если мы крышеваться не хотим? - не выдержав, подает голос старший Ситянский. И это первая фраза "той стороны".
       Извилина глядит удивленно.
       - В этом доме теперь только званых честят. Незваных выводят.
       - Как клопов! - добавляет Леха для пущего понимания.
       - Вы, ребятки, сейчас по любому вне игры. Что так, что этак. Либо возвращайтесь в Ситно, к хозяйству, либо беритесь доказать, что не мыльные пузыри. Есть такая древняя, но очень хорошая русская Правда, - Извилина особо налегает на слово "очень", едва ли не издевательски, но дальше продолжает голосом сельского лектора, бесстрастно и невинно: - Это правда поединщиков. Условия простые - проигравший выбывает. Можем просто в охотку - до первой крови, до лежаньица в ногах. На ножах, да хоть бы и на сабельках, если найдутся желающие. На пулеметах в ближайшем лесочке. Все это вы выбираете. И с кем из нас тоже вы выбираете. Но, чтобы не откладывая, сейчас же все здесь и решить. Ясно?.. С одним "но". Слышите, Ситянские? Один из вас троих отсюда живым не выйдет, тут хоть жребий бросайте. Один бьется до смерти - своей или чужой. Эта правда святая, что произойдет, то и будет. Вы, Ситянские, свое личное про себя решили, когда транзитника на трассе убили.
       Извилина знает, где собралось больше десяти, полезнее давить не на логику, а на эмоции. И, сохраняя принцип - разделяй и властвуй, объявляет во всеуслышанье:
       - Сегодня только Ситянские свой неправедный хлебушек отрабатывают - остальные, кто не занят, за стол, и можете пить-закусывать! Тут уж, по любому, чем бы дело не закончилось, а отмечать положено событие - за все заплачено вперед...
       "Хлеба и Зрелищ" придумано не в России, но прижилось легко. Гладиаторские бои не все были подневольные, но уже в виде редкого исключения. Дракой прав не будешь. Если только защищаешь собственную правду, которую почему-то путают с правом на что-то. На Руси сходились только в охотку: "До поля - воля, а в поле - неволя". Вольным быть до определенной черты. Переступил? Возврата нет - дерись за свою правду! Насмерть дерись! Кто жив остался - того и правда, кто умер в таком поединке - собакам. Значит - солгал!
       - А если я не хочу? - спрашивает старший Ситянский.
       - "Не хочу" - через Медвежонка.
       Все смотрят на "медвежонка", и Миша-Беспредел, не любящий быть в центре внимания, смущенно почесывая шею, хмурится.
       - Теперь собственно выбор. Первый вопрос: кто с кем? Быстренько-быстренько, - торопит Извилина. - Скоро горячее подавать будут - не управимся.
       - Это как? - спрашивает младший Ситянский.
       Извилина понимает, что интересуется не насчет обеденного меню.
       - Это так, что можешь выбрать любого с нашей стороны на собственных условиях.
       Извилина уже знает, кого выберет младший Ситянский - глаза выдают. Седой же, когда на него показывают пальцем, громко хмыкает и укоризненно качает головой.
       - Теперь Ситянский - намбе ту!
       Некоторое время Извилина ждет - все смотрят на среднего Ситянского, оценивают его затравленный вид.
       - Так понял, что пропускаем очередь? Не вопрос! Слово за старшим...
       Старший Ситянский, по нему видно, лихорадочно думает. Понятно, что очень хочет сломать этого нагловатого, но тот слишком уж уверенного в себе, что-нибудь за этим кроется. Выбирает молчаливого, похоже - трусоватого. И не понимает, почему этот - сильно разговорчивый - так странно на него смотрит, а молчаливый вовсе не реагирует, смотрит, будто он, Ситянский - пустое место.
       - Диагноз - наследственная глупость, - едва слышно бурчит Замполит.
       - Значит, так получается, средний достается мне! - заключает Извилина. - Впрочем, пока еще у него есть время переиграть - выбрать Медвежонка или Сурка - показывая на Лешку-Замполита, уточняя: - Это, с которым наш брат Ситянский уже знакомился - третьего дня тому.
       Извилина любит предоставлять выбор, не оставляя его, но держится так, словно его детство вызрело не в детстве - много позднее, потому сейчас, в зрелом возрасте, не устает вносить во все элемент игры.
       - Начинаем с молодых или по старшинству? - живо интересуется Извилина, и тут же за всех решает сам. - Впрочем, тут по любому - то на то и получается - самый молодой против самого старого.
       Участливо интересуется у младшего Ситянского:
       - Стреляться изволите или на кулачках?
       - Так сломаю.
       - Хорошо, - радуется чему-то Извилина. - Тогда по второму уточнимся... До крови? До смерти? До калеченья?
       - А это как придется! - нагло заявляет Ситянский. Давит взглядом Седого, не понимая, почему тот так спокоен. Хмыкает, картинно снимает пиджак, бросает на спинку стула, встает в стойку - должно быть, видел такую в кино...
       - Не суетись, - говорит Седой. - Нет зонта, значит, промокнешь при любых обстоятельствах.
       В городе Седой ходит с клюкой, чтобы казаться еще постарше. Сейчас отставляет клюку в сторону.
       Извилина почему-то думает, что Седой отчебучит что-нибудь этакое, "нестариковское" - выпрыгнет вверх на метр или больше, попутно хлопнет Ситянского ладонями по ушам, да так, чтобы кровавая юшка носом пошла, рванет на себя, да саданет коленкой под подбородок, в общем покажет себя этаким живчиком. Но Седой из образа так и не выходит...
       Ждет, пока замахнется, потом неловко "по-стариковски" подныривает и пропускает мимо себя. И второй раз, но затем "подставляется" позволяет ухватить себя за грудки, одновременно сбивая с равновесия. Сразу же "крестом" просовывает свои руки промеж, и, прижав кисти Ситянского плотнее к телу, ведет корпусом-рычагом вокруг себя, сначала в одну сторону и, тут же, поймав сопротивление, в обратную - заламывает кисти. Как-то незаметно для всех оказалось, что левая рука уже проскользнула, и, пока правая придерживала вывернутую кисть, надавила двумя пальцами куда-то под челюсть. Скулеж, словно ошпарили собаку, и у Ситянского, вдруг, брызгают слезы. Седой, стоя полубоком, аккуратно опускает его на колени подле себя, склоняет головой к полу - зашарканному сальному линолеуму..
       - Пойдешь в деревню? - спрашивает Седой, чуть-чуть приотпуская, чтобы смог ответить.
       - Пойду!
       Голос у Ситянского, как у наказанной собаки.
       - Прямо сейчас пойдешь? Пешком пойдешь?
       - Да!
       - Тогда - иди! - говорит Седой.
       Отпускает, сдвинувшись на пару шагов, не теряя из виду, поскольку знает оглашенных, которые, почувствовав себя униженными, бросаются грудью на нож, а также и под танк, прихватив гранаты. И даже чуточку расстраивается, что нет в этом Ситянском той шальной звериной отрешенности момента, остатков настоящий русскости, когда выбирают смерть унижению. Ситянский медленно встает и, не смотря ни на кого, выходит. В зале беззвучно выдыхают, начинается шевеление.
       - Пауза! - объявляет Извилина. - Кто не участвует - налили и выпили!
       И действительно - послушно наливают и выпивают. Разве можно от такого отказаться?
       Извилина уже обратил внимание, выделил тех, кто смотрел на эту сцену не без удовольствия. Тех, кого явно воротило от одного того, что младший Ситянский выбрал себе в противники старика - куда такое годится! Старик же взял, да и "сделал" его! Это близко к правильности. Кто-то даже крякнул от удовольствия и тут же смущенно глянул по сторонам - не заметили? Понял, что не столь крепка связь по вертикали, и может так статься, дело пройдет легче, чем планировали.
       Молчун очень сомневается за Извилину. Извилина в рукопашном неудачлив, какой-то мягкий. Хотя навыки прививаются легко, но, чтобы стать приличным рукопашником, не хватает жесткости. Может "увязать" языка, подкрасться, ударить неожиданно, а, если нет иного выхода, обезоружить словом, выкриком, и даже уболтать, но чтобы драться, пусть и за жизнь... На занятиях Извилина не выкладывается, как бы Молчун не пытался его раскрутить на взрыв. А в боевых же случая проверить не было - все кончается быстро, да на других дистанциях. В их работе иного и быть не может. Сам Извилина с Командиром планируют операции, стараясь предугадать все нюансы, без устали натаскивают группу на макетах, и схожей рисунком местности.
       Рукопашные приемы практически не нужны в боевых операциях, они лишь придают некоторую уверенность, еще возможность покуражиться в быту. Тоже немаловажное. И вовсе не в силу военной необходимости, а скорее в силу изменяющегося вокруг них мира, где сверху до низу - на всех уровнях, вдруг, все стало меняться - отношения стали базарные, а дела бандитские, в шальные 90-е Молчуну было дано задание качественно подтянуть группу по "рукопашке"...
       Недавно смог оценить свою работу. Издали смотрел, как на бороздах картошки прыгает Петька-Казак, а Лешка-Замполит, поймав кого-то за руку, крутит вокруг себя.
       Командир, а еще раньше - Седой, периодически, но, скорее, под влиянием момента, начинали натаскивать группу по дисциплинам "косвенным", на какое-то время вводя их в расписание. Молчун, понимая, что некоторые навыки прививать бесполезно, пробовал в отпущенное время развить лишь те, которые получались лучше всего - ограниченный набор, соответствующий индивидуальности и склонностям. Потому Лешке-Замполиту, обладающему крепкой кистью и склонному бережливо относиться к своей физиономии - поставил пару "захват-заломов", а взрывному, импульсионному, очень подвижному Казаку - показывал точки, под каким углом и какой дозированностью бить, чтобы получился тот или иной эффект. Мише-Беспределу приемы были не нужны, он обладал звериной силой и мог поломать любого. Саша-Снайпер бил, как стрелял, редко и наверняка. За ним прибирать не приходилось. Командир... Насчет Командира Молчун ничего сказать не мог, здесь случай особый. А вот Извилина... Лучше бы Казак или даже Замполит, но только не Извилина!
       Молчун обругал себя, что возле машин, не сделал среднему Ситянскому, когда тот был в беспамятстве, "киевского горчичника на копчик".
       - На смерть? - спрашивает Извилина, глядя Ситянскому в глаза.
       - Я не буду! - говорит средний Ситянский глухо. - Совсем не буду...
       Повисает тяжелое. Кто-то смотрит хмуро, кто-то недоуменно. Почти все осуждающе.
       - Что ж, всякий выбор - выбор. Иди и не греши! - Извилина намеренно пытается унизить его в глазах всех остальных, чтобы авторитет Ситянского здесь был потерян безвозвратно. - Красный свет тебе в харю на всю оставшуюся жизнь!
       - И Карлсона в жопу с пропеллером! - отечески напутствует Седой.
       А Молчун смотрит. Но лучше бы сказал, а не смотрел так. Слишком убедительный взгляд у Феди-Молчуна.
       Когда посылают по-русски, трудно уйти по-английски. Ситянский в дверях оборачивается, словно тоже хочет что-то сказать - объяснить, но так и не... - сломано отмахивает рукой и выходит.
       - Налили - выпили! - командует Извилина. - За то, чтобы у каждого оставался выбор.
       Молчун выходит, становится у стены - ждет, смотрит на Старшего Ситянского.
       - А если я этим? - Ситянский достает из кармана гирьку на шнурке. - Что сам возьмешь?
       - Обойдется, - говорит за Молчуна Извилина.
       - Ну, пусть обходится, - говорит Ситянский, отворачиваясь, будто бы решая что-то положить на стол, и тут же мечет гирьку в голову Молчуна.
       Гирька влипает в стенную панель, оставляя глубокую вмятину. Молчун скользит навстречу, под шнур. Разом бьет скрюченными пальцами под соски. Разворачивает Ситянского спиной к себе, ударяет в спину, кажется, ладонью, но так было быстро, что никто ничего не понимает. Снова разворачивает на себя - смотрит в глаза и говорит:
       - Все. Иди.
       У Ситянского такой вид, будто внезапно прихватило сердце, зажимает в грудине, словно уперлось в него несколько ножей. Бледностью наполняется лицо. В гробовом молчании выходит...
       - Не убил? Отпустил? - недоуменно спрашивает кто-то.
       - Убил, - говорит Молчун. - Он понял.
       А остальное показывает на пальцах, чтобы Извилина тоже понял, в чем здесь суть.
       - Умрет, - объявляет Извилина во всеобщем молчании. - Он уже мертв, неделя или две оставлены на покаяние.
       Зная, что действительно, теперь старший Ситянский умрет именно через одну-две недели, но никакие покаяния ему не помогут. Раз Молчун определил, значит, так и будет. И смотрит в сторону дверей...
       - Было у отца три сына, - задумчиво говорит Седой.
       - И все три - идиоты!
       Это Замполит.
       - Хватит гулять - поехали, дел много.
       - А обед?
       Замполит с сожалением ведет носом.
       - Не велено! Время.
       - Подожди!
       Извилина вежливо извиняется перед всеми - "дела-дела, вы не одни - районов много", назначает временного старшего над оставшимися - "до особого распоряжения", сразу же выбрав того, кто опрокидывая внутрь себя стопки, не частит, а делает это с чувством глубокого внутреннего достоинства. Повторяет, что пусть все идет своим чередом, но без наглости, а потом либо сам навестит, или человек от него, и будет всем денежная халтурка. Бросает пару "тысячных" - догулять сегодняшнее и забыться. В общем, подчищает за собой "гражданским образом", хотя уверен, не должно такого случиться, чтобы принялись стрелять в спины.
       - Скажи тост, - просит Седой, зная, что Извилина обязательно завернет нечто подходящее случаю, но обязательно "тост-многослойку", где каждый найдет свое.
       Извилина не кокетничает, поднимает стопку.
       - У каждого своя птица счастья, и ее надо выращивать самому с самого птенчика. Многие этого не понимают, торопятся, и потому выращивают ее словно курицу для гриля - тем она и становится. Но бывают... повторяю - случаются такие моменты в жизни, когда нельзя поступить иначе, как ощипав собственную птицу счастья, выставить ее на общий стол... В общем, - подытоживает он, - за яйца и за птенцов!
       Все понимают, что Извилина сказал хорошо, и выпивают с удовольствием.
       В дверях останавливается.
       - Чуть не забыл! И еще...
       Все умолкают.
       - Какие бы не сложились в дальнейшем отношения, пусть самые дружественные, но тот район, где Седой обитает, ваша зона бедствия. Бермудский Треугольник! - на всякий случай добавляет он для образованных...
       На улице Извилина опять как-то разом скучнеет, сходит румянец с лица... Быстрым шагом проходят переулок, свернув раз, другой, выходят к машине - крытке. Задняя дверь - обе створки распахиваются. Говорит в полумрак:
       - Могли бы и отобедать.
       - Действительно, Командир - платим, а не кушаем! - жалуется Замполит.
       - Платим исключительно за "трудовые резервы", а дальше они сами будут за себя платить.
       - Мы же мат им поставили в три хода - даже в два, - не сдается Замполит. - Могли бы разыграть и пошире, и на нескольких досках разом.
       - Этакие Большие Васюки? - интересуется Командир.
       - Но не патовая же ситуация, когда всем логикам предпочтительнее женская. Сматываться зачем?
       - Командир прав, - говорит Извилина. - Лишнего засветились. Нельзя, чтобы привыкли, держать надо дистанцию. Пусть теперь легенды рассказывают. В таких случаях издали даже страшнее. Недельки через две проведаю, когда старшего Ситянского похоронят. Слышал уже?
       - Нет, но сообразил, что не удержитесь от какой-нибудь показухи. А, что в лесочек, который наметили, нельзя было свезти, и там кончить? Обязательно надо было на виду у всех? Разговоры теперь пойдут...
       - Это - да! - восхищается Замполит. - Ну, Молчун, ну деятель! Первый раз такое вижу - "отсрочку". Аж, мороз по коже! Мокруха с пролонгацией.
       - Вот, считай, и попугали, - говорит Извилина. - А мокрое? Какое мокрое, если человек сам по себе умер? От вполне естественных причин. В общем, вскрытие покажет. А если, после такого наглядного урока, остальным еще нужны объяснения, значит, они безнадежны, и все равно ничего не поймут.
       Подрагивают пальцы Замполита.
       - Как прошло? - спрашивает Георгий.
       - Никто за стволы не хватался, не думаю, что и были, - отчитывается Замполит. - Скучно!
       - Их берут, когда из города выезжают - покуражится, - замечает Седой. - А в городе стараются не шалить - слишком много разговоров. Да и уже и не по времени, лет с десяток назад, тогда другое дело...
       - И еще! - опять жалуется Замполит. - Сергеич! Почему, как Миша - так "Медвежонок", а как Леха - так "Суслик"?
       - Подсознание сработало! - вроде бы извиняется Сергей-Извилина.
       Леха крякает, но расспрашивать - что за "подсознание", в чем оно заключается, не спешит.
       Проезжают круг, останавливаются - подсаживаются Молчун с Седым - что ушли через кухню и двигались, под страховкой Петьки-Казака другими дворами-переулками. Казак влетает в кабину, смотрит в заднее окошко - все ли? Лихо командует:
       - Ханди! Летсгоу базар!
       - А жалости у меня к нему нет совершенно, - продолжает Извилина, но больше для Феди-Молчуна. - Он работягу убил, транзитника убил, ради того, чтобы деньги его трудовые взять. Считай, что я в этом деле прокурор. Все! Закрыли тему!
       Извилина знает, что Федя-Молчун способен на многое, но и сам подобное видел впервые.
       - Вскрытие покажет, - повторяет он про себя, думая: - "А что оно собственно покажет? Оторвался тромб, прогулялся по венам и создал закупорку в сердечном клапане? Гипертонический удар? Что в общем не удивительно, зная беспорядочный образ жизни "покойного"... Учитывая то, что предстоят две недели беспробудного пьянства. Так сказать - отвальная... Порода такая - не умеют по иному дверьми за собой хлопать..." Еще думает, а не рассчитал ли Молчун наперед, что будет пить? Пробил точки под "сердечную недостаточность" - чтобы случилось ближе к историческому факту: "покойный сердце имел черствое, скорее вовсе не имел..." Действительно, раз уж человека убил из личной жадности - ради денег, бумаги разрисованной - тут ни в какие ворота, даже не стой там Петр с ключами...
       - Черт те знает, чем занимаемся, - вздыхает под общее сумрачное настроение Седой. - Извилина, а криминальные в твоем раскладе задействованы?
       - Задействованы, но не эти.
       - Надо бы и этих ...
       - Расходным материалом?
       - Да нет, свои мужики. Есть средь них... - говорит Седой, не вдаваясь. - Просто не сложилось им нашей похлебки вкусить, вот и пошли в слепни. Для них это что-то вроде хобби, куража ищут, надо бы им другое направление показать.
       Извилина сам понимает, что из таких, что вроде бы не ладят с законом при любом режиме - "власть - сама по себе, мы - сами по себе", во времена вражеских нашествий, получаются лучшие партизанские отряды. Только вот нашествие на этот раз произошло иное, хитрое. И тут, пока телевидение не объявит, мол, "нашествие, братцы, спасайте!" - даже и не поверят. Не дано такого понять, не умещается в голове, что телевидение давно вражье, не за государство оно, а вовсе даже наоборот, и газеты тоже, и радио, и всякая иная говорильня, что не блюдут они больше интересов ОБЩИНЫ, а вбивают клинья, пытаются уничтожить, и преуспели...
       - Что самое сложное во взятии банка?
       - Отход! - ни секунды не задумываясь, говорит Замполит. - Унос себя драгоценного и, желательно, изъятого.
       - Вот, допустим, ты обращаешься к специалистам по изъятию банковских излишеств и предлагаешь им обеспечить гарантированный, заметь - гарантированный! - отход. Освобождение от преследования и прочих неприятностей. Поверит ли в серьезность предложения, если не объяснить каким образом это будет сработано? Согласятся пойти втемную?
       - Залог.
       - Какой залог?
       Седой говорит - "какой". И, действительно, все понимают, только такой и может быть залог на подобных условиях. Человеческий - женами, детьми...
       Георгий машинально сплевывает в ладонь - смотрит, нет ли крови. Растирает между ладоней.
       - Можно и так.
       - Постараются кинуть.
       - Только несерьезные.
       - Эти тоже.
      
       --------
      
       ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):
      
       "Буш должен добиться признания от Путина, что распад СССР был необратим и бесповоротен, и Москва должна прекратить все свои имперские попытки вновь установить влияние в свободных республиках, создавая угрозу НАТО, которое, как известно, расширяется на восток..."
       /Wall Street Journal/
      
       "Вхождение Украины в Единое экономическое пространство с Россией, Белоруссией и Казахстаном не в полной мере соответствует ее интересам..."
       /посол США на Украине Дж. Хербст/
      
       "Новый мировой порядок при гегемонии США создаётся против России, за счёт России и на обломках России. Украина для нас - это форпост Запада".
       /Збигнев Бжезинский/
      
       (конец вводных)
      
       --------
      
       /пропущен фрагмент: "СЕРГЕЙ (60-е)"/
      
       --------
      
       ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):
      
       16 ноября 2005:
       Агентство Ассошиэйтед Пресс сообщает, что с начала войны с терроризмом в 2001 году Соединенные Штаты задержали более 83.000 иностранных граждан, из них 82.400 находились под стражей американских военных в Ираке и Афганистане. А 700 заключенных были переправлены в тюрьму Гуантанамо. За прошедшие четыре года США не предъявили им никакого обвинения и не обеспечили им судебное разбирательство. К марту 2005 года 198 человек скончались, находясь под стражей. На сегодня американские военные по-прежнему удерживают за решеткой 14.500 иностранных граждан.
      
       (конец вводных)
      
       --------
      
       Дню не пропадать. Замполит читает политинформацию, а Извилина ее чуточку дополняет - корректирует. Со стороны выглядит, словно в воду капают уксус. Это давно превратилось едва ли не в ритуал, острот себе здесь никто не позволяет - относятся чрезвычайно серьезно. Это едва ли не единственное, что осталось без изменений от "старого времени" - времени, когда все было понятно. "Докладчика" слушают не прерывая, а если хотят что-то спросить, "кинуть реплику", то, словно школьники, тянут руку.
       Во времена паскудства, чтобы защитить разведчика от тлетворного влияния окружающей среды, дабы не продавался (хотя и, по новой идеологии дорвавшихся во власти лавочников, продается все), то и дело выдвигались, и все еще выдвигаются предложения - сделать "разведку" безыдейной: мол, идеологическая обработка, не должна вестись с точки зрения правительств и государственного взгляда на суть вещей, доминирующих в настоящий момент. Странно по сути... Если разведчик не замечает, к чему ведут процессы в стране - значит, плохой он разведчик. И не может он существовать вне государства, вне идеологии, за подпись в расчетном листке "на довольствие", потому как тогда превращается в наемника, со всей вытекающей из этого продажностью. И что делать, если он видит - государственная идеология направлена на постепенное разрушение государства?.. Потому-то, должно быть, понимая это, властьимущие судорожно пытаются подменить идеологию под то, что разведчик должен существовать вне "поля" России. Что Россия - это некое виртуальное образование. Россия - есть, Россия будет, режимы на теле могут быть всякие...
       Но приказы-то отдает режим! Тот самый, который разрушает государство, тело...
       Принадлежность к военной элите в какой-то мере замазывает образующиеся трещины, но не полностью - это невозможно. На смену приходят идеологии товарищества. И потом, для вызревших, уже как самое цементирующее - отожествление себя с государством в противовес самому государству.
       Казалось, разрушили, предали - само государство предало. Развалили механизм на отдельные шестерни, а боевые единицы, как намагниченные, собираются в подразделения и свою работу пытаются делать. Нарабатывают тактику и даже идеологию...
       В подразделении Георгия "драконят" очередную тему: "Национальные конфликты и способы национального примирения в многонациональном государстве". Когда пошло свободное обсуждение, неожиданно взвивается Сашка-Снайпер.
       - Пропорциональное национальное правление? - еще раз переспрашивает он. - И как это вы собираетесь определять? По кровям? По процентам дедушек и бабушек?
       Сашка говорит зло и непримиримо, явно намекает на пресловутые расовые законы фашистской Германии.
       - Зачем? - удивляется Извилина. - По мировоззрению. Сказал, что "сегодняшнее мое мировоззрение соответствует русскому" - значит, русский, сказал, что еврейскому - значит, еврей.
       - А чукотскому - значит, чукча! - похохатывает Замполит.
       - Да, ради бога, - не улыбнувшись соглашается Извилина. - Даже таких будет немало, хотя бы из протеста. И это тоже хорошо.
       Замполит тоже внезапно серьезнеет, цитируя кого-то из древних:
       - "Человек меняет кожу мыслей своих каждые восемь лет".
       - Значит - восемь! - легко соглашается Извилина. - Еще проще - первые две восьмилетние декады ребенку записывают национальность его родители, дальше он сам. Каждые восемь лет, идет на свои индивидуальные выборы - кем он хочет быть.
       - А можно без национальности?
       - Да, можно и так, но тогда человек уже не принадлежит сообществам людей, он - космополит.
       - Придумают же словечко! Словно героический космонавт. Нет, нам такое не подходит.
       - А какое подходит?
       - Бомж! Самая суть слова. Человек без определенного места жительства. Бездомный.
       - Что ж, пожалуй, и так. Очень точно. Если без национальности, то точно - бомж!
       - Сергеич, знаешь, что мне больше всего в этом нравится? Фактически не надо голосовать за количество национальных мест в парламенте, оно меняется автоматически, согласно статистическим данным, в зависимости от прямой поддержки какой-то нации. Того, кто на кого хочет походить.
       - Я в детстве осетином хотел быть, - вдруг признается Миша-Беспредел.
       - А записи смены национальности, которые каждые восемь лет должны ставиться в паспорт, будут говорить не только о ситуации в стране, но и четко характеризовать его владельца, - улыбается Замполит.
       Неистребимая русская традиция обсуждать насущное на кухнях - не исключает верных суждений. Не в мраморных залах за столами мореного дуба или карельской березы, а в пределах "три на четыре", за столиками склеенными их отходов прессованной стружки, озвучиваются порой удивительные, единственно правильные, судьбоносные решения для целых народов... случись они в иных "ситуационных центрах".
       Все правительства в современном мире исполняют то, что им диктуют другие правительства, это Дантов круг, из которого не вырваться, иначе как объявив себя в состоянии войны к существующему порядку вещей, но это уже будет другой круг, и он дорого обходится. Бесконечное балансирование, покорность "обстоятельствам", припудривание целей... При этом, допущенные к политическому пирогу, уже начинают сами всерьез верить, что нет иного выбора. Хотя выбор есть всегда...
       - Ну, вы утописты! - восхищается Седой. - Тогда еще одну графу надо, и еще один парламент - по вере человеческой!
       - Палату пропорциональных религиозных концессий? - моментом схватывает Сергей-Извилина. - Разве вера в свою национальность в какой-то мере не подменяет религию?
       - Нет! - категорически не соглашается Сашка-Снайпер.
       - Что ж, можно и так.
       - А атеистам как быть?
       - Атеизм - это тоже религия, а марксизм, демократизм, в его нынешнем виде, и фашизм - отпочковавшиеся от него секты.
       - Даже так?
       - И остальные партийцы тоже. Не может здесь быть так, чтобы "партийный", да и верящий во что-то еще, или во все разом, или ни во что вообще. Только если этот человек - блядь!
       - Космополит! - уточняет Лешка-Замполит, и удовлетворенно кивает, видя, что никто не пытается с ним спорить.
       - И еще! - берется уточнить Седой. - Право выбирать и быть избранным имеют лишь прошедшие практику служения Родине, причем не по призыву, а по долгу личному, долгу гражданина, долгу совести.
       - Вопросы докладчику? - Георгий секунду выжидает. - Вопросов нет. По теме пока все. Теперь общий обзор - международное положение.
       - Хуже не бывает!
       - Всегда бывает хуже! - возражает Сашка.
       - Знаем. Пусть Извилина скажет про то, что упустили.
       Сергей-Извилина, вздохнув, рассказывает о последних болезненно резких реакциях официальных США даже на призрачную возможность усиления России. О том, что, не желая замечать, что Советский Союз никакой капитуляции не подписывал, а самоустранился от роли ведущей державы мира, США на удивление быстро стало вести себя как страна-победитель по отношению к побежденной, требуя от Москвы неукоснительного выполнения условий "капитуляции".
       ГРУ никогда и не думало существовать в угоду и в интересах федеральных служб безопасности (ФСБ) и министерства внутренних дел (МВД). У него никогда, в отличие от политиков, рулящих страной, не возникало иллюзий по поводу дружественности Европы и США. На Россию в одиночку не ходят, сбиваются в кодлу. Но Европа была бита Россией. Дважды, едва ли не вся, она поднималась на Россию, но была разогнана обратно по своим дворам-подворотням. США же, чрезвычайно обогатившиеся на последней войне, сделав определенные выводы из чужих ошибок, не спешили подталкивать Европу на новую, войдя в союзничество против России, они обкладывали ее со всех сторон, стремясь максимально изморить, ослабить "русского медведя", заразить его всевозможными болезнями. Но больше всего "комплексом неполноценности".
       - Сусанина, говорят, не было, Ледового Побоища не было, Поля Куликова... - перечисляет Замполит последнее, что слышал по телевизору.
       Каждый знает этих телеподонков, которые выполняют заказ оккупанта. Едва ли не каждый надеется посчитаться.
       - Брешут - не краснеют, - жалуется Леха. - Бесстыжие. Хоть ссы в глаза - все божья роса! Разрешите отстрелить парочку уродов. Мочи нет терпеть! Обещаю: эту "сволочь" сразу не убью - так наадриналиню; селезенка узлом завяжется, собственные яйца изгрызет, и тем счастлив будет!
       Замполит не в первый раз обращается с такой просьбой. Хотя и знает, что все равно откажут. Раньше, с началом "рабочего цикла", такие разговоры пресекали категорически - не банная раслабуха первого дня. Всякое несерьезное заканчивается на второй день. Все эти детские предложения, как; образцово-показательно казнить внука Гайдара, непременно через две березки - по старинному русскому обычаю (как для всякого ворога), или телешулеров Сванидзе, Певзнера, или Соколова, у которого на кабалистике крыша съехала до степени, что даже программку свою втюривает в 22.22, или... Ой, какой большой список образуется! Еще из новых кое-кого - срезать свежие наросты на теле России. Что сериалы лепят "про русскую историю" исключительно с позиций изгаляться над ней. Словно в очередной раз доказывая, что они нация (недоразумением лишившаяся цензора) абсолютно умеющая одно - моментально (в историческом понятии) превращать все вокруг себя в выгребную яму. Этих уже Казак предлагает, чтоб исключительно по рецептам его коллекции - он много завлекательного повидал в дальних странах. Паразитов надо давить меж ногтей, пока они вреда не нанесли. Из мелких паразитов, случается, вырастают крупные, учатся гадить не мелочась, вроде Парфенова, сориентированного старшими товарищами на первичный "объект" для издевательств - ехидствовать над русской историей, чем и отчитался, создав на НТВ неприкрытый стеб, "посвященный" 300 лет царствования дома Романовых, где все 16 серий, перетряхивал белье в поисках пятен спермы, острил над кровью и костьми... в общем, проявил себя настоящим "коминтерновцем". Сейчас опять вздыхают... Заманчиво! Все равно ведь теперь вроде как дверью хлопать...
       - Разговорчики!
       - Вот уже и помечтать нельзя...
       - Мы - теоретически, Командир, исключительно - теоретически.
       - После политических проституток к власти обязательно приходят политпедерасты, - говорит Извилина. - Это непреложный факт.
       - У меня есть рецепт! - объявляет Лешка-Замполит. - Нагибаем... Пистолет без вазелина - выстрел! Потом - чистка оружия.
       - Долго думал?
       Сашка почесывает голову.
       - Один из китайских мудрецов, коими была полна каждая земля в века отдаленные, придя к власти, повелел сказанные глупости хоронить с их обладателями, отчего земля китайская враз едва не обезлюдела, но потом глупые научились молчать и опять стало многолюдство.
       - К чему ты это? - подозрительно спрашивает Замполит.
       - К тому, что и сейчас немало умного говорят, только хоронят под глупостью, - вмешивается Седой. - А книг сколько выпускают? Не для того ли, чтобы похоронить действительно умные? А мерцалки экранные? Врут, не краснеют!
       - Голубеют!
       - Вот-вот, педерасты и есть!
       - Расплодилось нечисти! Феминистки - те самые средневековые ведьмы и есть! Прекратили санитарные выжигания? Получите - распишитесь! Тут вам и падение рождаемости и прочие прелести...
       - Это только те бабы, что жопное равноправие с педерастами захотели. Настоящей женщине этим местом думать не должно - всякие настоящие писями думают!
       Оживляются - разговор для большинства пошел о понятном. Говорят едва ли не все разом...
       - У России дремлющий запас прочности - справится! - вставляет Миша-Беспредел.
       Враз умолкают, мухе не чихнуть, чтоб не обозначиться...
       - Ты понял хоть, что сам сказал?
       - Важно не только сказать умную мысль, но, сказав, понять ее самому с помощью умных людей, - назидательно произносит Сашка-Снайпер.
       - А сам-то? Ты-то хоть свое понял? - удивляется Миша-Беспредел Сашке-Снайперу.
       Как все меняется! В обычном, кухонном - и про "мудаки Гайдары", и про "подонок Чубайс" - аргументацией не грешат, в голове все давно слежалось и утвердилось, теперь ни за что не выкорчуешь. Здесь же все размеренно, никто просто так не бросается словами: "Убить бы гада!" Слишком хорошо знают цену подобному слову. Но как меняется все. Если Лешка такое говорит, значит, окончательно вызрел. Если не затыкают, значит, и сами... Аналогии со смутным временем уже аналогиями не кажутся. Уже понятно, что не будет Минина с Пожарским. Средства информации закидают их грязью и "перессорят" между собой еще до того, как те сами придут к чему-то дельному.
       Можно все еще наезжать в Москву - собирать информацию по высшим "уродам", и тем, кто обязан вести эти фигуры в момент кризиса - в некий час "Икс". Рисовать схемы, когда, при каких обстоятельствах можно прихлопнуть разом - не всех, не настолько наивны, но хотя бы зловредное и активнейшее большинство. С тихими, с кукловодами, понятно, возни больше... Но тихих, пусть тихо, казнят исключительно для воспитания других "тихих". Шумных же - на публику! Этих особо - так, чтобы шваль задумалась - стоит ли оно того? Разогнать по щелям на века... Чтоб не пытались в какой-то момент подсчитывать насколько завязли - предательство Родины в особо крупных размерах или еще нет? Внушились простейшей мыслью о неотвратимости наказания.
       - С этими тихушниками сложнее всего, тут как блох вылавливать по всему слону! - злится Георгий, пытаясь составить хоть какую-нибудь схему. - Разом не прихлопнешь, а остальные, только щелкни одним, сразу разбегутся прожирать наворованное - попробуй ухватить!
       Извилина не злится, он давно уже знает, что эту работу делать не им.
       - Каким может быть пассивный протест против постоянного ограбления плодов твоего труда?
       - Бросить работать?
       - Это уже было.
       - Запой!
       - Это есть.
       - Почему пассивный?
       - Потому как активный на данном историческом отрезке невозможен. Разве что, напугать всех до усрачки - сейчас мы вам вымрем и посмотрим, что вы сами наработайте на наших сибирских нефтескважинах! Зовите своих марокканцев - они вам при минус сорок наработают!
       - Так почему? - не сдается Леха.
       - Без смены всей системы невозможно. При существующей же, добраться до грабителей, да и точно определить их, нет никакой возможности.
       - Но почему? - упрямится Леха по своей "замполитовской" привычке.
       - Потому как гидра! Не только во ста головах, но и каждая голова сама по себе хамелеон! Случись что - возглавит, перенаправит любые подвижки, да в конечном итоге еще и больше зажирует на этом...
       - Давайте разом по немцу вдарим? - просит Сашка-Снайпер. - У меня должок - по наследству достался - никак не отдать...
       - Развоевались! - неодобрительно говорит Седой. - Германия поставлена раком. Но при этом умудряется держать тевтонский вид, поскольку даже поставленному раком позволено хлебать пиво и отращивать живот...
       - Немцев жалко - в кабалу попали. Им еще лет сто контрибуцию выплачивать, Израиль опять подал на пересмотр финансовых претензий, - сообщает Леха. - Оказалось, что втрое больше они во вторую мировую потеряли собственных материальных ценностей, да и проценты за годы успели нарости.
       - Шутишь? Вроде Израиля тогда и не было?
       - Ты вслух такое не скажи в приличном месте - загребут.
       - Во - бля! - бизнес делают! Тогда, может - чего канителиться? - разом и по евреям жахнем? - говорит Замполит, косясь на Извилину.
       - Это куда? За средиземноморье?
       - Нет, в самые их центры - Нью-Йорк, Лондон или по Кремлю.
       - В Нью-Йорке у них уже был самострел, Лондон через десять лет арабским будет, а Москву, хоть и давно не Русь, давали обещание не трогать. Присягали же на дома не следить или конец Присяге?
       Действительно, было такое дело. Собрались посовещаться - как жить дальше? После Румынии, когда в соображение вошли - что-то не то творится, впервые и задумались, а правитель теперешний, на кого работает - кто такие? На чью мельницу воду льют? Какое такое государство в государстве образуется? Чей интерес блюдет? Дурной не увидит, что тут предательство едва ли не в планетарном масштабе. Зачем предателей искать? Замполит, вот, свою формулу вывел: кого чаще телевизор показывает, тот и предатель... А подумать, так прав. ..
       Москва - всему голова. Беда телу от головы. Особенно, когда она требует рубить себе пальцы, считая, что так будет лучше - что сегодня это "самый наилучший выгоднейший валютный курс", когда пальцы эти оптом или в розницу можно продать зарубежному партнеру - главное момента не упустить. Отсюда ей, Москве, неверие! Да и ряшку Москва поднаела изрядную, мысли ее посещают - вот бы от тела насовсем отделиться, хлопотно с ним, вот зажила бы она тогда... А тело живет инстинктом, а не мозгом, оно живет мышечной памятью, остаточными рефлексами. Оно еще помнит, что голова была с другим наполнением...
       В Москве недорода не бывает - все скупит на свое, на краденое.
       - Был я в той Москве! - заявляет Миша-Беспредел. - Все какие-то на себя завернутые, на собственные мозговые рюшечки.
       - Здешние человечнее, - говорит Сашка-Снайпер. - На порядок!
       - На все сто! На какого не посмотри, хоть на самого забулдыгу - душа видна, не прячет.
       - Трусости меньше.
       - Мне вот интересно, если бы все разом кинулись?
       - А мне это вовсе не интересно. Если руками, если без стрельбы, повязали бы, как пучок редиски.
       - Нас?
       - Нас. Тут и думать нечего, тут как два пальца...
       - И Молчуна?
       - Молчуна бы нет. Молчун бы ушел, мы - нет. Мужики, если заведутся...
       - Значит, как пучок редиски?
       - Угу! Оставляя возможность плевать зубами, целя мучителям в правый - стрелковый глаз. Ты русского мужика плохо знаешь, если уж разойдутся...
       - А мы кто? Мы разве не русские мужики?
       - Мы - мужики обученные, а значит - испорченные. Наши действия проще предсказать. Вот, скажи, если бы это ФСБ их подзуживало, чтобы за их спиной собственную операцию по нашей нейтрализации провернуть? Разве не клюнули бы мы? Еще как клюнули!
       - Вот потому у нас и договор. Мы на территории России следить не должны - наша задача не внутренний враг (тем более, что по сегодняшним временам тут кто угодно в этих хитросплетениях запутается), а внешний!
       (Говорят, будто лишний раз самих себя и уговаривают - не вмешиваться...)
       - А то мы мало накрошили?
       Злой на язык Замполит на это уязвляет, бьет в больное:
       - Ну, куда нам всем по сравнению с Мишей-Беспределом и Сашей-Снайпером! Хорошо им - кого бы не шлепнули - им с горки спускаться, ворочать, проверять не надо.
       Должно быть, Леха Афган вспомнил - "горку пакистанскую" - там Сашка с Мишей за всех дело сделали, или Китайско-Вьетнамскую "двухнедельку" от 1979 года, ту короткую "неизвестную войну", которая морозцем прошлась по всей Азии, и существенно охолодило Европу сознанием, что у Союза подрастают такие ученички. А может, и не про то Лешка намекает, были и другие дела - но там едва-едва отстрелялись, и уж - "кум королю, сват министру" - настолько хорошо всех принимали. У каждого с того времени вьетнамский орденок - хотя метили на "героя Вьетнама", со всеми их вьетнамскими льготами, как чашка риса и бесплатный проезд в местном транспорте, но в Союзе возразили: решили, что получится "нескромно". Леха тему цепляет по причине собственной чувствительности к трупным запахам. Не думая - каково там китайцам пришлось: два месяца трупы выносить и даже изобретать какую-то новую химию, чтобы совсем не расплылись, за что какой-то их ученый (по слухам) отхватил правительственную награду. Может и такое быть, рассчитывали применять рецепт в будущем - китайцы, как и евреи, способны к планированию на сотни лет вперед, только в отличии от вторых не столь суетливы, не пытаются бежать впереди паровоза.
       Однако, Саша обижается, и Миша обижается, но за обоих, зло щуря глаза, говорит Саша - Миша здесь только кивает, поддакивает.
       - Что, Лексеич, осознал меру ответственности за свое дело? Это ведь не только гибель людей - мы ее в какой-то мере компенсируем собственной гибелью. Совестью компенсируем, душой погубленной, а не блядской циферью. Через себя пропускаем - во вред это стране, к которой привязан, пошло ли оно на пользу...
       Георгий обрезает разговор, командует свое - "разойтись", не буквальное, разумеется, а в речах, которым тоже надо знать меру...
      
       --------
      
       ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):
      
       Из доклада Маргарет Тэтчер (экс-премьера Англии) на заседании Американского Нефтяного Института, АПИ в Хьюстон (Техас) в ноябре 1991 года:
      
       "Советский Союз - это страна, представлявшая серьезную угрозу для западного мира. Я говорю не о военной угрозе. Её в сущности не было. Наши страны достаточно хорошо вооружены, в том числе ядерным оружием.
       Я имею в виду угрозу экономическую. Благодаря плановой политике и своеобразному сочетанию моральных и материальных стимулов, Советскому Союзу удалось достигнуть высоких экономических показателей. Процент прироста валового национального продукта у него был примерно в два раза выше, чем в наших странах. Если при этом учесть огромные природные ресурсы СССР, то при рациональном ведении хозяйства у Советского Союза были вполне реальные возможности вытеснить нас с мировых рынков.
       Поэтому мы всегда предпринимали действия, направленные на ослабление экономики Советского Союза и создание у него внутренних трудностей.
       Основным было навязывание гонки вооружений. Мы знали, что советское правительство придерживалось доктрины равенства вооружений СССР и его оппонентов по НАТО. В результате этого СССР тратил на вооружение около 15% бюджета, в то время как наши страны - около 5%. Безусловно, это негативно сказывалось на экономике Советского Союза. Советскому Союзу приходилось экономить на вложениях в сферу производства так называемых товаров народного потребления. Мы рассчитывали вызвать в СССР массовое недовольство населения. Одним из наших приемов была якобы "утечка" информации о количестве вооружения у нас гораздо большем, чем в действительности, с целью вызвать дополнительные вложения СССР в эту экономически невыгодную сферу.
       Важное место в нашей политике занимал учёт несовершенства конституции СССР. Формально она допускала немедленный выход из СССР любой пожелавшей этого союзной республики (причем практически путем решения простым большинством её Верховного Совета). Правда, реализация этого права была в то время практически невозможна из-за цементирующей роли компартии и силовых структур. И всё-таки в этой конституционной особенности были потенциальные возможности для нашей политики.
       К сожалению, несмотря на наши усилия, политическая обстановка в СССР долгое время оставалась весьма стабильной. Серьезное место в формировании нашей политики (в основном, политики США) занимал вопрос о создании системы противоракетной защиты (СОИ). Должна признаться, что большинство экспертов было против создания СОИ, т.к. считали, что эта система будет чрезвычайно дорогой и недостаточно надежной, а именно щит СОИ может быть пробит при дополнительном вложении Советским Союзом гораздо меньших (в 5-10 раз) средств в "наступательные" вооружения. Тем не менее решение о развитии СОИ было принято в надежде, что СССР займется созданием аналогичной дорогостоящей системы. К нашему большому сожалению, советское правительство такого решения не приняло, а ограничилось политическими декларациями протеста.
       Сложилась весьма трудная для нас ситуация. Однако вскоре поступила информация о ближайшей смерти советского лидера и возможности прихода к власти с нашей помощью человека, благодаря которому мы сможем реализовать наши намерения. Это была оценка моих экспертов (а я всегда формировала очень квалифицированную группу экспертов по Советскому Союзу и по мере необходимости способствовала дополнительной эмиграции из СССР нужных специалистов).
       Этим человеком был Михаил Горбачев, который характеризовался экспертами как человек неосторожный, внушаемый и весьма честолюбивый. Он имел хорошие взаимоотношения с большинством советской политической элиты и поэтому приход его к власти с нашей помощью был возможен и проведен достаточно тонко.
       Деятельность "Народного фронта" не потребовала больших средств: в основном это были расходы на множительную технику и финансовую поддержку функционеров. Однако весьма значительных средств потребовала поддержка длительных забастовок шахтёров.
       Большие споры среди экспертов вызвал вопрос о выдвижении Бориса Ельцина в качестве лидера "Народного фронта" с перспективой последующего избрания его в Верховный Совет Российской республики и далее руководителем Российской республики (в противовес лидеру СССР Горбачеву). Большинство экспертов были против кандидатуры Ельцина, учитывая его прошлое и особенности личности.
       Однако состоялись соответствующие контакты и договорённости, и решение о "проталкивании" Ельцина было принято. С большим трудом Ельцин был избран Председателем Верховного Совета России и сразу же была принята декларация о суверенитете России. Вопрос от кого, если Советский Союз был в своё время сформирован вокруг России? Это было действительно началом распада СССР.
       Ельцину была оказана существенная помощь и во время событий августа 1991 года, когда руководящая верхушка СССР, блокировав Горбачева, попыталась восстановить систему, обеспечивающую целостность СССР. Сторонники Ельцина удержались, причем он обрёл значительную (хотя и не полную) реальную власть над силовыми структурами.
       Все союзные республики, воспользовавшись ситуацией, объявили о своём суверенитете (правда, многие сделали это в своеобразной форме, не исключавшей их членства в Союзе).
       Таким образом, сейчас де-факто произошёл распад Советского Союза, однако де-юре Советский Союз существует. Я уверяю вас, что в течение ближайшего месяца вы услышите о юридическом оформлении распада Советского Союза..."
      
       (конец вводных)
      
       --------
      
       Капля по капле камень долбит. Продолбили сквозную дыру, государство стало через нее уходить, съеживаться. Беловежский сходняк положил, что дело сделано...
      
       --------
      
       /пропущен фрагмент: "СЕРГЕЙ (70-е)"/
      
       --------
      
       ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):
      
       "За один только 1994-й год потери государственной казны от приватизации "по Чубайсу" составили 1 669.000.000.000 (триллион 669 миллиардов рублей). Продав 46 815 предприятий, Госкомимущество Чубайса дало казне менее одного миллиона долларов, в то время как аналогичная приватизация в Чехии по объему в два раза меньше - 25 000 предприятий - принесла доход государству в 1,2 миллиарда долларов..."
       (По данным Контрольно-бюджетного комитета)
      
       "Суммарные потери от разрушения экономики страны только за один 1996-ой год в два с половиной раза превысили потери в Великой Отечественной войне..."
       (Из доклада Комиссии Государственной Думы по итогам приватизации)
      
       (конец вводных)
      
       --------
      
       "Четвертый" молчит, но слушает внимательно, как всегда...
       Характер рождается под небом. Под общей крышей характера не совьешь. Под небом - один, под крышей тебя, зажав стенами и коридорами, гонят с такими же в определенное стойло, где внушают наперед определенные истины, словно отлитые с одного лекала.
       "Четвертый" с детства вбил в себя едва ли не главное: под небом каждый человек - учитель. Один научит выбивать зубы, другой их заговаривать, третий - растить зубы по всему телу.
       Странности Федора гораздо более бы бросались в глаза, если бы он с самого детства не был молчун. Странности распознали бы позднее, обеспокоились и весьма возможно заперли бы Федю в учреждении с решетками и тюремщиками в белых халатах, но только не в группе, чьи задачи не менее странны, а собственные неповторяющиеся странности заставляют решать их более качественно. А так... Мало ли кто на чем контуженный? Федор боготворит Устав, и заставляет себя жить по наиболее жесткому - собственному. Должно быть, из таких и получались лучшие монахи-схимики, которые, выковав себе некую идею, ограничивали себя во всем, что находилось вне этой идеи, что не служило ей. Любому делу нужны препятствия, иначе оно так и не наберет массы, чтобы их ломать.
       Напугай камень, и он сам даст трещину. Федя помнит то время, когда ходил в лес пугать камни. Вросшие, мшистые, вековые, они, казалось, смеялись над ним. Пинать их ногами было больно и глупо. Понял, что пугать надо страх в самом себе. В человеке сорок видов безумия, Федор нашел сорок первое. Если человек находит поприще по собственному безумию, оно сразу же начинает походить на здравый смысл...
      
       ФЕДЯ (60-е)
      
       Федя проигрался в "чику". Не кому-нибудь, а Кенту...
       Чтобы играть в "чику", первым делом нужен хороший плинтак. Лучший плинтак получался, если в чистом песке; не слишком сыром или сухом, продавить-накрутить небольшое углубление лампочкой, потом, растопив свинец в консервной банке, осторожно влить - причем, никак не больше не меньше, а ровно столько, сколько необходимо. Удачные плинтаки ценятся. С удачного можно было порядком выиграть - рубль и даже два! Но это если играть целый день, и если удача будет. Попробуй с десяти шагов попасть навесом в стопку копеек или (хотя бы) оказаться со своим плинтаком ближе всех к рубежной черте, чтобы иметь "первую руку". Те, кто не добросил, уже считаются проигравшими, теряют вложенные деньги, а хочешь выиграть - приходится постоянно рисковать, чтобы, как самому лучшему, иметь право на "гашение". И опять же, всякий кувыркающийся плинтак, если он не врезался своей гранью в землю, не влип в нее, а отпрыгнул, перекульнулся через себя - в зачет не идет, и неудачнику приходится, потеряв все вложенное, терпеливо ждать следующего кона. Бросать надо с подкруткой. Федя тайком от всех сделал выбоинку, вгоняет в нее ноготь указательного пальца и, в момент броска, им закручивает. От этого плинтак летит ровно и как бы вгрызается в землю, вплотную к линии - прямо туда, куда нацелил.
       Но лучшая удача, если попал прямо в стопку монет, чтобы та рассыпались, и тут даже не надо, чтобы хотя бы одна из них перевернулась - тогда все они твои, и игра начинается по новой. Первая рука опять твоя.
       Федя три раза подряд снял банк - дело небывалое. И Кент, рассвирепев, схватил его плинтак и забросил в прудку с зеленой ряской, черной тухлой водой и лягушками.
       - Играй другим, а сваливать не смей!
       С Кентом не поспоришь. Федя взял тяжелый щербатый плинтак у какого-то малыша и, конечно же, проигрался...
       Федя - никакой. Совсем никакой, ничем не выделяется: ни ростом, ни поступками. Только задумчив и молчалив без меры. Еще можно уловить его оценивающий взгляд, словно от зверька - сделают ему плохое или нет? - только это пока еще и можно уловить.
       У Феди нет друзей. Чтобы иметь друзей, надо чем-то выделяться, либо иметь что-то такое, чего у других нет, либо идти в подчинение. Федя не любит мальчишек - своих погодков, и тянется к тем, кто значительно старше его. Но им он тоже не нужен: не срывается бегом по мелким поручениям, только стоит и слушает, следит за движениями. При нем всем неловко. Обзывают всяко, иногда длинно, словно характеристику дают: "пыльным мешком из-за угла трахнутый". Федя не обижается. Во всяком случае, по его виду не поймешь - обижается или нет. Когда на него замахиваются, он отбегает и смотрит. Когда за ним бегут - бежит, останавливаются - он тоже останавливается и опять смотрит. В школе его трудно прижать в угол, он держится середины. Федя ненавидит маленькие комнаты и всегда в ожидании, что его ударят сзади...
       Федя не любит устные предметы, у доски слова из него выходят очень тяжело, паузы между ними большие - это раздражает учителей, и им кажется, что Федя туповат. Но контрольные он пишет споро - живым умом, задачи решает быстрее всех, сочинения образные, и, если не знать, кто написал, можно потом очень удивиться...
       Немота без глухоты случай редчайший. Иногда делает над собой титанические усилия, говорит сразу несколько крайне необходимых фраз, обильно при этом потея. Один раз, когда ставился вопрос о его определении в спецшколу для детей с недостаточным развитием, приехала комиссия, расположилась в актовом зале. Тогда всех удивил. С огромного испуга говорил четко и внятно, отвечал на все вопросы. Комиссия директору с завучем поставила на вид: "Что это вы дурака валяете? Живой ребенок - сообразительный!" А те так себя чувствовали, будто Федя все это нарочно, что это он их обманывает, дурит...
       После проигрыша Кенту, Федя сразу же идет в секцию бокса - записываться в боксеры...
       - Бой с тенью! - орет тот, который в костюме.
       И все начинают молотить кулаками в воздух, будто кого-то видят перед собой.
       Федя здесь всего первый день, понять еще ничего не успевает, а ведут за канаты и дают мальчишке, который, по виду понятно, не первый день и даже не неделю - бровь посечена, нос сплющен и ухмылка противная. Такому же, как и он, вручают свисток - судить, понятно, что приятелю первого - такой насудит! Феде тоскливо, словно попал на дурной двор, въехал новоселом, где жесткая прописка. Тренер тоже улыбается неправильно, будто любит такие дела.
       Дальше канатов не убежишь, повернуться спиной страшно - ударят в затылок. Федя, когда его стали бить, очень испугался, про правила, о которых слышал и с трудом понимал, забыл... Очухался. Один лежит, а второй, который разнимал, на корточках, и даже не приседает, а скрутился калачиком - руки меж колен, за свое держится - это, Федя с трудом вспоминает, он его уже коленкой... А первого локтем в голову, потому как не ухватиться было, не остановить - перчатки мешали.
       Тренер, который в спортивном костюме, орал, ни на кого не глядя, но понятно на кого.
       - Уберите от меня этого бешеного, пока я его не контузил!
       Будто Федя к нему приставал. Он и к этим, которым плохо, тоже не приставал.
       Потом сидел в раздевалке, сердце бешено колотилось. В сторонке пацан стоял, ждал пока он оденется и уйдет. Это понятно - это, чтобы что-нибудь не своровал в раздевалке...
       Федя пытается понять - что произошло. И еще - зачем боксерам правила, если без правил их можно побить? И как так получилось, что побил? Случайно - это понятно, но случайно и двух? Как сделать так, чтобы это не было делом случая?
       Федя еще не знает, что едва не вывел формулу, одну из главных составляющих боевого успеха - "непрерывность непредсказуемых действий", боя без всякой системы или правил. Он еще не способен выделить главное: что в бою, драке ли, но всякого заведомого более сильного противника следует бить без остановки, чтобы у того не осталось времени на осмысление - что собственно происходит? Но и (что гораздо важнее!), чтобы не осталось времени на осмысление себя самого - чтобы самому не успеть испугаться...
       Это первый выигранный бой Феди, отправная точка последующей бесконечной череды других, фактически уже иного человека, который потом, спустя годы, получит прозвище-характеристику - "Костоправ".
       Многое может случиться за лето...
      
       Федя бросает пачку чая человеку с волчьими глазами...
       - Хочешь еще принесу?
       Федя пробует приручить себе учителя.
       Люди злые. Однажды возле него упал кусок кирпича, и Федя успел заметить фигуру в стеганом бушлате на плоской крыше. После этого какое-то время ходил другой дорогой.
       Их называли "вольняшки". Хотя Федя и не понимал - какие это могут быть вольняшки, если за забором? А дядя Платон - сосед, усмехнулся и сказал непонятное, что-то вроде, что с той стороны забора непонятно, кого, собственно, забором огородили...
       Чай один, одинаковый, но в обмен можно получить всякое. Федя ни разу не спросил, как зовут того "вольняшку", которого выбрал себе в учителя, "вольняшка" никогда не интересовался - зачем все это Феде, смотрел на него зло, не ругался, но лучше бы ругал... Когда ругаются, не такие злые - злость словами выходит, а здесь в человеке словно такая злая кислота скапливается, что металл может разъесть. Учит всяко. Иногда нападает блажь, тогда дает многое. Иногда, если не в настроении, говорит примерно следующее:
       - Не можешь бить - грызи, не можешь грызть - вцепись всеми конечностями в мизинец, и хоть его-то отломай! Все! Урок закончен!
       Федя кивает. Сойдет за урок. Бросает двадцать копеек... По копейке за слово. "Вольняшка" свирепеет, хватает руками за грудки, задирает над землей - Федя перехватывает за палец и принимается его выламывать, одновременно тянется зубами к уху...
       "Вольняшка" отбрасывает от себя.
       - Псих!
       Взрослые странные.
       Федя, чувствует себя пьяным жизнью, как всякий ребенок, узнавший нечто новое не в классе, а исключительно благодаря самому себе, переполненный мыслями о новых открывавшихся возможностях, пытающийся охватить их все разом, не в силах расстаться и с мелочами, подобно кладу, который не унести за раз.
       В тот первый год, когда осенью возле школы слышит привычное от Кента: "Эй, дохляк, плати за пропуск!", подходит, смотрит ему в глаза, и без всякого замаха ударяет сложенными пальцами в шею. И опять стоит смотрит, как тот, схватившись за горло, оседает и уловливая в его глазах иное выражение: обиженное недоумение, переходящее в страх...
       Феде самому, вдруг, нравится бояться. Это приходит, как внезапное. Не страх, разумеется, а радость страха. Как открытие, еще не сформулированное. Потом, много позже, Федя понимает и принимает как должное, что главной действующей силой поступков является страх. Причем, в равной степени и тот страх, который стремишься скрыть, которому поступаешь вопреки - назло. Федя наслаждается собственным страхом, купается в нем, ищет его. Выдумывает и создает множество ситуаций, где можно испугаться. Проходя пугающее, как некую игру с самим собой и собственным страхом. Вроде наркомана, которому с каждым разом нужна все большая доза, чтобы острее чувствовать мир. И становится некой дополнительной странностью его характера. Федя, вроде скупца опасающегося запустить кого-нибудь в свою сокровищницу, и даже признать, что такая сокровищница существует, боится показать свой страх кому-то еще. Страх истинный, не тот, что учится подсовывать...
       Сколько раз такое... Подходишь к компании, кто-то делает встречное движение - "берет на арапа", проверяют на испуг... Федя сразу же отбегать, и все, вдруг, начинают бежать за ним - улюлюкать... Как? Что? Почему? Инстинкты мальчишеские! Убегает? - Виновен! Есть развлечение. Странно, но Федя когда-то и не догадывался, что сам виноват. Если человек убегает, то как за ним не гнаться? Тут любая собака про это скажет. Только теперь Федя додумывается до этой мысли. И учится пугаться как бы по-прежнему, но бежать уже осмысленно; выматывать, растягивать преследователей в цепь за собой...
       Одно из самых ярких воспоминаний; первые опыты того шального лета и осени - бегут за тобой кучей, потом растягиваются в цепочку, тогда разворачиваешься, бьешь первого - раз, два, сколько успеешь, набегаешь на второго - пугаешь, тут же разворачиваешься и опять бежишь, по ходу добавляя первому. Ждешь, пока не растянутся, разворачиваешься... Учатся быстро - обернешься - первый сразу же спиной и со всех лопаток обратно - кучковаться. В стае оно спокойней. Стоят. И ты стоишь - ждешь. Кричат обидные слова. Федя молчит, ждет - додумаются ли до камней. Чаще полаются издали и уходят демонстративно лениво.
       Потом наскучило, перерос, выучился другому...
       - Побили? Кто?
       - Приезжий!
       - Что так - всех разом и побил?
       - Да нет, по очереди!
       - Что же вместе на него не насели, али не родня?
       - А он не дал! - жалуются, вытирая кровавые сопли.
       - Как не дал?
       - А он не по честному! Пока следующий, он уже с первым управлялся, и крутился он все время, не останавливался - никак было не ухватиться, чтобы разом.
       - Тьфу!
       Позднее Федя свою жизнь вспоминает, как некую цепочку, где каждый шаг - звено. Нельзя отнять ни одного - рассыплется. Он еще не задается вопросами - что есть человек, насколько крепко прикреплена к нему душа, видит ли нечто невидимое в тот миг, когда знает, что за этим мигом будет иное, уже с эти миром несвязанное? Он знает, когда душа начинает биться в испуге на истончавшейся нити, и кажется, вот-вот, сорвется, само тело способно на удивительные вещи.
       Федя немногословен.
       - У меня каникулы. Пока есть чему меня учить, буду на вас работать.
       - Это не мое! Пусть спортивный клуб идет. Он борьба учат. Классический называется. Пусть в город идет, там при клубе другой русский есть, самба танцевать учит. Очень красивая самба.
       Бывает такое, подведут и орут через забор хозяину:
       - Саид Ибрагимович, привез тебе ученика и работника! Хочет выучиться грязному искусству! Как твои дети дерутся!
       Оставит Федю и убегает. Федя ждет. Могут спустить собак. С собаками он научился ладить. Убивать их тоже научился. Федя не к первому своему учителю пришел и даже не к десятому.
       - Грязной драки хочешь?
       Кивает.
       - Грязную работу будешь делать? С собаками спать будешь?
       Федя не боится, знает, что сперва пугают - обычаи здесь такие - смотрят насколько он мужчина.
       - Сними рубашку!
       Федя снимает, ждет.
       - Ахмед жидкую сажу возьми, макай палку!
       - Русский! Сколько полос на тебе Ахмед оставит, столько тебе гряд мотыжить... Уворачивайся!
       Ахмед усердствует...
       - Ахмед - сын шайтана! - зачем столько полос нарисовал? Умрет на грядках - кто отвечать будет?
       Проходит время...
       - Сколько сегодня? Мало! Шайтановы дети! Ахмед - тебе русскому на грядках помогать!
       И еще...
       - Ай-яй-яй! Федор - сын шайтана! - зачем Ахмедке руку сломал? Уходи! Нечему мне тебя учить...
       На Востоке учителей много. Наверное, потому, что здесь больше старых людей - живут дольше. Кто-то внука учит стрелять из лука. Федя стоит вместо мишени. Двигаться Феде нельзя - только руки может использовать. У стрелы наконечник - кусок застывшей смолы, синяки оставляет - будь здоров! Когда старику кажется, внук бестолков, стрела у него летит медленно, тогда берет лук сам. Готовь примочки! Но Старик никогда не целит ни в голову, ни в пах. Только вот внук у него зловредный, хорошо, не может так сильно лук натянуть... Старик сердится, когда Федя ломает стрелы - должен ловить, но не ломать. Стрелы тонкие, и Федя никак не может рассчитать усилий, чтобы быстро и мягко. Сын старика приходит, он чуточку больной - это видно по разговору - хочет, чтобы Федя бегал от него, когда будет стрелять из лука. Но Федя не бегает - смотрит в глаза. Больной сын бросает лук к ногам, закрывается фалдой халата и начинает скулить. Старик спрашивает - кто учил Федю так смотреть. На это ответа нет...
       За всяким затылком висит в воздухе душа человека, но увидеть ее можно только сквозь глаза. Смотри в глаза, но не в поверхность их - сквозь! Глаза, суть есть, два яблочка наполненные мутной водой, что тебе до них? - смотри за них, насквозь, в саму душу смотри! У каждого она трепыхается на тонкой нити, даже если кажется, что перед тобой железный человек...
       Первого своего противника Федя убивает, когда самому исполняется шестнадцать. В горах Ингушетии высокий подросток, не справившись с ним обычным способом, в очередной раз брошенный на траву, подзуживаемый своими погодками, подхватывает нож, кем-то подброшенный, и Федя, должно быть в отчаянном испуге (как потом пытался понять самого себя), ударяет очень сильно и очень быстро. Кое-что понимая в обычаях, потому сразу же, пока не разобрались - что собственно произошло, отступает назад, за спины, и еще дальше к зарослям, потом бежит... Сделав круг, как подсказывают ему инстинкты, взбирается выше, осторожно смотрит с края. Происходит странное. Уже не пытаются привести в чувство - разобрались, что не дышит, совещаются, и разом все вместе, ухватившись или хотя бы касаясь пальцами, поднимают, подносят тело к обрыву и роняют вниз. И Федя понимает, что погони и травли собаками не будет. Но все равно уходит зарослями, сторонясь дорог и тщательно обходя поселения, пока не выходит к казачьим селам...
       Всякого было. И холод, и дрожь не от холода, и... и позднее равнодушие, когда на душе пусто, а пальцы отчего-то дрожат, словно душа в них, в их кончиках, тогда хочется с размаху бить кистью о камни - за предательство пальцев.
       Федя учится играть. Подставляться под "подлянки", делать наивные глаза и смотреть всякому учителю в рот, немо восхищаться его знаниям - тогда расскажет и покажет не только то, что сам знает, но и то что видел, слышал или предполагает. Федя во всяком новом месте, по привычке ставшей уже правилом, узнает: сидел ли кто-нибудь в тюрьме, дрался ли, убил кого-нибудь. Не спрашивая - почему? Спрашивая - как? Как выживал потом, в местах, где выжить, не опуститься можно только обладая злостным характером.
       Всяк учитель, иногда на один урок. Кто-то выучит такому золотому правилу, хоть на стенку вешай - вырисовывай разными шрифтами каждую его буковку: "Правил - нет! Всякий раз ставь мировой рекорд непредсказуемости! После каждого боя разбери его на составные - достаточно ли сумасшедшим был в каждой его части?"
       Но, по сути, правил много, и все они работают до поры, пока человек верит, что они работают, хотя одно частенько отрицает другое: "оставь противнику возможность отступления, не зажимай его в угол, предоставь возможность удалиться с достоинством", или такое: "замирись, а когда отвернется - бей в затылок без промедления, здесь нет места для слюнтяйства или ты или в следующий раз тебя".
       В голову бить - разуму не добыть, а головой в голову бьет, казалось бы, совсем неразумный, но Федя и этот прием полюбил и не стеснялся пользоваться.
       Учителей много. Не было такого, чтобы в какой-то момент Феде показалось - недостаточно.
       Один профессор учит, словно жалуется: "Дарвин прав - мы от обезьян; слишком развито хватательное,, хватаем все - что лежит плохо, что лежит хорошо, что протянуто, что пытаются прятать за спину, хватаем должности, звания, пайки хватаем, распределения..."
       Профессор все утро и день со студентами, вечерами не над книгами, а в полуподвальном спортивном зальчике с такими же как он - великовозрастными, но не угомонившимися, внося академичность в то, чему нахватался находясь в долгосрочной командировке в одной из стран Юго-Восточной Азии. Показывает как хватать, и как подставляться под хваты, провоцировать на них, расценивая за "подарок", потому как, всякий схвативший, сразу же попадает в ловушку-залом. Тут Федя, придясь ко двору своей молодостью и угрюмым видом, задерживается, "нахватавшись" многого, на первых порах больше всего торопея от того, что профессор этот, сам маленький, какого-нибудь ухаря, весом вдвое, куляет, как хочет, водит, мотает его вокруг себя, как котенка - причем такого, который подкову мог сломать, только вот беда - неурожай нынче на подковы! Уложит его возле своих ног, и еще раз уложит, когда тому покажется, что это случайность. И в третий - так уж повелось, что русскому надо доказывать втрое, по обычаю его. Не с первого ни со второго раза не внушится, да и после третьего раза сомневается. Хотя и умнеет, пытается уже не нахрапом, а перехватить те чужие ужимки, перенять, своими сделать, но не просто своими, а улучшить "под себя", под свое понимание, потому как, когда копируешь чужое, оно чужое и есть, а когда берешь, да переделываешь - тогда оно твоим становится.
       Хорошему бойцу, чтобы преуспеть, надо держать собственное в секрете. Но надолго ли удержишь наработанное среди таких же бойцов? Значит, надо совершенствовать приемы либо до той степени, что создать им "противное" едва ли возможно, либо уходить из мест, где тебя знают. Федя страхуется вдвое, незаметно становясь сторонником собственной школы - "школы единственного удара" - первого.
       Федя бродит от адреса к адресу, словно самого его передают посылкой, в места, где в клювиках приносят всякое - миры, в которые посторонним вход воспрещен. Спорят - полезное или не полезное, ходят на улицы - "проверять". Выезжают, как уже тогда было принято говорить: "на пленэр" - субботние походы на танцплащадки в рабочих поселках, кварталы новостроек, небольшие городки, туда где они делятся на районы не географически, а иному, где не признают никаких правил, кроме главного - победа над чужаком любой ценой.
       Возвращается к "обезьяньему профессору" - "покулять" его уже по своим рецептам. Выжидает, скажет ли тот чего-нибудь нового.
       - Обезьяны мы! - грустно повторяет профессор, - Все хватаем, что неопасным кажется, на это нас и ловят...
       Что бы не говорил сам, что бы не говорили другие, действовать надо не на основе разговора. Речь - одно, действие - другое. Не можешь лгать о своих действиях - молчи. Федя молчит постоянно.
       Злость боль снимает. Страх усиливает ожидание боли. Это все это для начинающих. Будь максимально жесток по отношению к себе - это для продвинутых. Настоящая ярость всегда найдет оружие - едва ли не все может служить им, и при этом есть очень хорошее правило - не совершать повторных действий... всякое оружие на один раз.
       Характер еще может слепить мудрый учитель. Но при условии, что ученик один, и нет самому ученику возможностей для сравнений. До времени Федя - учитель самому себе, хотя и не осознает это. Учитель при учителях.
       В чем секрет сильных бойцов? Они не слепо повторяют приемы, а способны выдумывать собственные или вносить улучшения в существующие, делая их собственными. Это касается не только, так называемых, боевых приемов, но и упражнений, развивающих тело, а также упражнений, развивающих мозг. Нет смысла осваивать некий комплекс "боевых упражнений", вполне достаточно иметь два-три приема, которые можешь выполнить и спросонья, и в полной темноте или с завязанными глазами - "на ощупь", и будучи пьяным, которому все по колено, и в пугающей самого себя трезвости... Много жизней надо иметь, чтобы освоить хотя бы видимое, то, что на поверхности, а с повышением уровня, с неутомимым желанием ухватить нечто неуловимое, ускользающее, повышается риск потерять все. И это ложно, что чем выше мастер, тем меньше он боится - больше и значительно, поскольку знает чего бояться. Обычные люди теряют просто жизнь, он же вместе с жизнью веру в себя, а это нечто большее - это досада остатной минуты.
       Федя не любит, когда стоят у него за спиной, и всегда выискивает положение, чтобы видеть всех, пусть через отражение. В помещения заходит осторожно, словно боится зацепить растяжку, сторонится тесных мест.
       Федя любит лишь собственную "зону боя". Федя зовет это - "Поле Жертвы". Главное выманить в него...
      
       --------
      
       ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):
      
       В.Молотов, народный комиссар:
       "В 1939 году, когда сняли Литвинова и я пришел на иностранные дела, Сталин сказал мне: "Убери из наркомата евреев". Слава Богу, что сказал! Дело в том, евреи составляли абсолютное большинство в руководстве и среди послов. Это, конечно, неправильно. Латыши и евреи... И каждый за собой целый хвост тащил. Сталин не был антисемитом, как его порой пытаются изобразить. У евреев активность выше среднего, безусловно. Поэтому есть горячие в одну сторону и очень горячие в другую. В условиях хрущевского периода эти, вторые, подняли голову, они к Сталину относятся с лютой ненавистью..."
      
       В архиве посла СССР в Швеции Александры Михайловны Коллонтай сохранилась запись ее беседы со Сталиным в ноябре 1939 года:
       "Многие дела нашей партии и народа будут извращены и оплеваны прежде всего за рубежом, да и в нашей стране тоже. Сионизм, рвущийся к мировому господству, будет жестоко мстить нам за наши успехи и достижения. Он все еще рассматривает Россию как варварскую страну, как сырьевой придаток. И мое имя тоже будет оболгано, оклеветано. Мне припишут множество злодеяний.
       Мировой сионизм всеми силами будет стремиться уничтожить наш Союз, чтобы Россия больше никогда не могла подняться. Сила СССР - в дружбе народов. Острие борьбы будет направлено прежде всего на разрыв этой дружбы, на отрыв окраин от России. Здесь, надо признаться, мы еще не все сделали. Здесь еще большое поле работы.
       С особой силой поднимет голову национализм. Он на какое-то время придавит интернационализм и патриотизм, только на какое-то время. Возникнут национальные группы внутри наций и конфликты. Появится много вождей-пигмеев, предателей внутри своих наций.
       В целом в будущем развитие пойдет более сложными и даже бешеными путями, повороты будут предельно крутыми. Дело идет к тому, что особенно взбудоражится Восток. Возникнут острые противоречия с Западом.
       И все же, как бы ни развивались события, но пройдет время, и взоры новых поколений будут обращены к делам и победам нашего социалистического Отечества. Год за годом будут приходить новые поколения. Они вновь подымут знамя своих отцов и дедов и отдадут нам должное сполна.
       Свое будущее они будут строить на нашем прошлом..."
      
       (конец вводных)
      
       --------
      
       Федя больше всего на свете любит дождь, не простой - особый, которые случаются после "тропического часа" - небесный потоп. Федя помнит как в начале 90-х в такой же дождь, что случился в Москве, Извилина рвался на крышу, а он его не пускал. Тогда Сергей схватил нож, пытался упасть на него. Схватились... Держали друг друга за руки так крепко, что кровь выступила из под ногтей. Потом Извилина обмяк - дал себя увести с чердака и уснул. По утру либо ничего не помнил, либо волевым усилием отрезал этот кусок жизни и сшил края. Извилина умел и такое - забыть! - напрочь, словно положить в спецхран, захлопнуть дверку, потерять код и ключ...
      
       --------
      
       /пропущен фрагмент: "ФЕДОР (90-е)"/
      
       --------
      
      
       /конец второй главы/
      
      
      
      
       ПРИЛОЖЕНИЕ:
      
       "Воинский Требник"
      
       201:
       Брать чужое грешно, а не брать для выживания грех втрое, потому как - глупость. А нет ничего грешнее глупости! А трофей, так и вовсе не грех. Что с боя взято, то свято, уже не чужое - свое, тут все грехи смываются.
      
       202:
       Хочешь жить нескучно? Чаще поступай не по течению смысла, набившего колею столь глубокую, что не видно окрестностей, а вопреки. Выныривая из проторенного, осмотрись, удивись себе - стоило ли того? - и решай - куда тебе? На все стороны или обратно в канаву.
      
       203:
       Не скорому впереди быть, а спорому. Скорый на один рывок, на одно дело, а нет таких дел - на рывок. Всякое дело из множества состоит, слипаются, внутрь не втиснешься. Щелкай орешки от нижнего.
      
       204:
       Каждый человек должен быть готов к ответу за собственное движение. А за стояние отвечать не надо. Где бы только, на чем бы только не стал, не укрепился - это твое.
      
       205:
       Мутная вода всегда кажется глубокой. Не верь мутным, не ставь их подле себя. Ласковый язык все кости переломает. Прозрачный человек прост и неинтересен. Но окружай себя ими, со временем поймешь и красоту. Красота в простом, в затейливом много лжи попрятано.
      
       206:
       Когда знаешь, уже не лежишь, а бежишь. Чем больше знаний, тем дальше забежать хочется, голову во что-нибудь темное сунуть. Иди шагом, оглядывайся, что после себя оставляешь. Обычным человекам - обычные дела, да и ответ держать обычный. Тебе - за всех ответ: за людей, за землю, за имя свое.
      
       207:
       Начало жизни знаешь точнее точного, конец - смутно, но опять знаешь, что не избежать, чего же так середина пугает? На смирного сверху беда падает, наваливается, бойкий - сам в нее влетает. Беде быть всегда, это неотвратимо. Но бойкий влетит и вылетит, смирный под бедой останется, врастет ему в плечи. Всякое несчастье, кроме последнего, всего лишь пробный камень для человека, пристрелка к нему. А ты ворочайся! Не стой лунем под несчастьями!
      
       208:
       Человек в чужих делах - зрячий, в собственных - слеп. Тому, кто других ведет, такого не пристало. Не будь мелок и будь чист. Чужое людское позорище - смешно, собственное - лютая обида. Не делай людям обиды усмешкой.
      
       209:
       На каждое слово пошлину не удумаешь, человек будет говорить всякое. Положишь пошлину, тоже будут говорить, но самое дешевое. Иные разницы не заметят, но нужно ли дешевое подле себя?
       Верь очам, а не речам. Глаза всегда открывай быстро, а рот не торопись.
      
       210:
       Сложно встать на какую-то сторону, когда стороны перемешиваются. Хочешь к войне охладеть? Понимай - с кем война, зачем и про что. О войнах заранее сговариваются - во сколько каждый мертвец станет. Такое обычно барыги, что войны начинают, просчитывают наперед. Бардак же на войне не с того, что не берутся во внимание подсчеты другой стороны - тех же барышников. Всякий бардак в плане - всем барышникам в расчет.
      
       --------
      
      
       От автора:
      
       Первую и наиглавнейшую оценку каждому даю такую - является ли он человеком, с кем бы хотелось преломить хлеб за столом. Каждый писатель или историк, да и просто человек, к которому прислушиваются, хочет он этого или нет, проводник какой-либо идеи. Он либо служит идее разрушения России (таких сейчас подавляющее большинство), либо терпеливо складывает стену, подбирает камни, в том числе и те, которыми приходится отбиваться. Цинизм в моде, не все разрушители идейны, но равны тем, что стали на сторону врага. Рушить много легче, это еще и поднимает в собственных глазах, возникает ощущение собственной значимости, такое еще в "песочницах" пройдено. Волнующее ощущение - рушить "чужое". Но уничтожая и принижая ничего собственного не построишь - это мираж. Пустота человека - тоже идея - идея воинствующей пустоты. За столом в собственном доме преломляю хлеб с людьми наполненными, кому, и это как минимум, - "за Державу обидно"! У Ивана Зорина прочел как-то замечательную фразу (примерно так): "Нам, в какой-то мере, повезло, мы можем, мы в состоянии сравнивать времена, поскольку, мы жили в "том" времени и в "этом"..." - Скажу больше, мы имеем на это право. Тем, кто моложе тридцати, могущественная система подачи информации процедила мозги и запихнула собственное. Ни один человек не в состоянии бороться с этим ежечасным давлением, если нет предыдущих точек опоры, тех, которые сегодня пытаются объявить несуществуюшими... Сегодня нам навязывают не историю России, а стряпают историю "уголовных дел", одновременно увязывая ее с проблемами, которые должны интересовать сексопатологов и психиаторов. Являясь по сути газетчиками, а не историками, больные и извращенные, прыгают блохами, надергивают из истории больное и извращенное, шарахаясь от здоровых проявлений патриотизма, не замечая подвигов, тщательно изыскивая скандальное, порой и додумывая его, утрируя, дополняя, в меру собственной пошлости, вытаскивая лишь исторические анекдоты, старясь придать им достоверность, внушая, что они и есть история...
      
       С уважением,
       Александр Грог (Алексеев, Афанасьев, Александров, он же Байков и другие... по погибшей родне и исчезнувшим фамилиям)
      
      
      
      
       ВРЕМЯ СВОИХ ВОЙН - 3
      
      
       "Гражданин должен читать историю. Она мирит его с несовершенством видимого порядка вещей, как с обыкновенным явлением во всех веках; утешает в государственных бедствиях, свидетельствуя, что и прежде бывали подобные, бывали еще ужаснейшие, и государство не разрушалось..."
      
       Николай Карамзин "История государства Российского"
      
       "Ужасы собственной истории должно ставить в защиту веры. Вера лакирует все - все трещины и червоточины человеческого материала, поскольку речь здесь идет не о вере в бога, а вере в человека, вере в Россию..."
      
       Александр Грог "Этюды смысла"
      
      
       Глава ТРЕТЬЯ
      
       "СХРОНЫ" - центр: Третий и Второй
      
       ТРЕТИЙ - "Миша-Беспредел"
      
       Дроздов Михаил Юрьевич, воинская специальность до 1990 - войсковой разведчик в составе спецгруппы охотников за "Першингами", в 1978-79 - проходил практическое обучение в Юго-Восточной Азии (Вьетнам, Камбоджа). Командировки в Афганистан. Был задействован в составе группы в спецоперациях на территории Пакистана (гриф секретности не снят). После официального роспуска группы проходит ежегодную переподготовку в ее составе частным порядком. Штатный пулеметчик подразделения. Последние десять лет работал по контрактам в странах Африки и Азии.
       По прозвищам разных лет:
       "Миша-Беспредел", "Дрозд", "Малыш", "Мышонок", "Слон", "Экспресс", "Молотилка"...
      
      
       ВТОРОЙ - "Сашка-Снайпер"
      
       Сорокин Александр Алексеевич, воинская специальность до 1990 - войсковой разведчик в составе спецгруппы охотников за "Першингами", в 1978-79 - проходил практическое обучение в Юго-Восточной Азии (Вьетнам, Камбоджа). Командировки в Афганистан. Был задействован в составе группы в спецоперациях на территории Пакистана (гриф секретности не снят). После официального роспуска группы проходит ежегодную переподготовку в ее составе частным порядком. Штатный снайпер подразделения. Последние десять лет работал по контрактам в странах Африки и Азии.
       По прозвищам разных лет:
       "Сашка-Снайпер", "Сашка-Мороз", "Сорока", "Левша", "Левый", "Циклоп"...
      
      
       АВАТАРА (парный псимодульный портрет):
      
       Ульян Кабыш и и Куприян Желдак были мастерами своего дела. "Ну, ну, парень, - надевал петли на шеи Ульян, - бабы и не то терпят, а рожают..." "Обслужу по первому классу, - подводил к плахе Куприян, - и глазом не успеешь моргнуть..."
       Городок был маленький, всего одна тюрьма, и палачам было тесно. Едва Ульян доставал веревку, как за спиной уже с мрачной решимостью вырастал Куприян, остривший топор. Перебивая друг у друга работу, они перебивались с хлеба на квас, и лишь после казней позволяли в трактире штоф водки под тарелку кислых щей. Их сторонились: женщины, указав на них детям, мелко крестились, мужчины плевали вслед. "Наше дело тонкое", - ухмылялся Ульян. "Выдержка в нем, как верный глаз..." - поддакивал Куприян.
       Кто из них донес первым, осталось тайной. Но он скоро пожалел - обиженный не остался в долгу. Ульян обвинялся в измене, Куприян в хуле на Духа Святого. Клевета полилась рекой, затопляя горы бумаги, заводя следствие в тупик. Не помогли ни дыба, ни кнут - на допросах каждый стоял на своем.
       "Ну что ты, как клоп - тебя раздавили, а ты все воняешь", - твердил на очной ставке Ульян.
       "Прихлопнул бы, как таракана, - эхом отвечал Куприян, - да руки марать..."
       Но до кулаков не доходило - боялись судебных приставов, привыкнув, чтобы все было по закону.
       Разбирательство провели на скорую руку: улик не было, слово против слова, и присяжные, чтобы не упасть в грязь, решили не мелочиться, сослав обоих.
       Приговор слушали молча, не отводя глаз, и каждый радовался, что пострадал обидчик.
       Ульян был вдовый, жил с немой солдаткой, Куприян и вовсе бобыль - их было некому оплакивать, а провожали только собственные тени.
       Слухи, как птицы, и в арестантской роте им выдали одни кандалы на двоих. Громыхая, они цеплялись ногами, шипели дорогой, и только на стоянках, когда цепь размыкали, расползались по дальним углам. Скованные, вместе считали версты, кормили вшей и, когда один мочился в канаву, другой стоял рядом. "И нет ни Бога, ни черта", - думал Ульян, слушая, как скрипят сосны. "Есть одна человеческая злоба", - соглашался с ним косыми взглядами Куприян.
       Ржавчина крыла листву, кругом стояли лужи, шлепая по ним, арестанты, казалось, спугивали мокрую собаку, которая, забегая вперед, опять сворачивалась на дороге.
       Ульян был русак - круглолицый, с окладистой бородой, в которой уже била седина. Его васильковые глаза смотрели печально, медленно вращаясь по сторонам, точно не поспевали за целью. А Куприян родился чернявым, как цыган, с бойкими, наглыми глазами, которые метались по лицу, как кобель на привязи.
       "У нас то густо, то пусто, - бахвалился он на ночлегах, - бывало, приговорят к смерти купца за растрату или одичавшего от голода разбойника - и все. А рваными ноздрями да клеймами разве разживешься... Зато чуть бунт - и работы, хоть отбавляй... Тогда и в кармане звенит, и на душе легко..." Его глаза лезли из орбит, и он всем видом показывал, что у него в руках дело необычное.
       А Ульян угрюмо молчал.
       Но обоих слушали с нескрываемым ужасом.
       Хлеб делили по-братски: один разламывал, другой выбирал. Уставившись на горло, жадно провожали чужой кусок, похлебку черпали из миски по очереди, сдувая с ложки налипший гнус.
       И, как улитки, тащили на горбу свой пустой дом.
       Ночами у Куприяна ныли зубы, и он снился себе ребенком. Вот отец, целуя, колет его щетиной - от отца, вернувшегося с сенокоса, пахнет луговой свежестью, которую скоро сменит запах водки, вот маменька несет кринку молока и, пока он запрокидывает голову, расчесывает ему упрямые колтуны. Мелькает приходская школа, козлобородый дьячок, распевавший псалмы и твердивший, что закон Божий выше человеческого, промозглая чумная осень, когда он мальчиком стоял возле двух сырых могил, смешивая слезы с дождем...
       "Люди, как часы, - думал, проснувшись, Куприян, - их завели, и они идут, сами не зная зачем..."
       Наконец, добрались до места и поселились в одном бараке. Днем валили лес, корчевали пни, а вечерами проклиная судьбу, как волки на луну, выли на образа с лампадкой в углу, копили злобу в мозолистых, почерневших ладонях. Переругивались тихо, но эхо на каторге, как в каменном мешке. И опять им аукнулось: кто-то донес, а на дознании они вынесли сор из избы. "У вас был суд человеческий, а будет Божеский, - крутил ус капитан-исправник. - Господь выведет на чистую воду..." Когда-то он был молод, учился в Петербурге, в жандармском корпусе, и готов был живот положить за веру, царя и отечество. А потом его отрядили в медвежий угол, в кресло под портретом государя, из которого видна вся Сибирь, и он быстро понял, что с иллюзиями, как с девственностью, надо расставаться легко. Теперь он сверлил всех глазами с копейку, точно говоря: я птица стреляная, меня на мякине не проведешь...
       Но скука, как сиротское одеяло, одна на всех. И капитан-исправник не раз хотел удавиться, однако, начальствуя в глуши, стал таким беспомощным, что не мог сделать даже этого. Он тянул лямку от лета к лету, а зимой, когда сугробы лезли на подоконник, топил тоску в стакане.
       В коротких сумерках закаркали вороны, снег, закрывая пол окна, все падал и падал, тяжело прибавляя дни, которым не было конца. Капитан-исправник опять думал о самоубийстве. А тут подвернулись мастера заплечных дел, и ему пришла мысль, что любой из них может оказать ему услугу. От этого ему стало не по себе. "Они за грехи, а я за что?" - обратился он про себя к портрету государя. И его вдруг охватило желание жить. Он вцепился в подлокотники, ерзая на кресле, возвышавшем его над обвиняемыми, и с мрачной веселостью приказал им пытать друг друга.
       Была суббота, и состязаться решили завтра после церкви, когда у ссыльных выходной.
       Ночью Ульян вспоминал бессловесную солдатку, замученных в застенках воров, как шел с Куприяном по этапу, помечая дорогу пересыльными пунктами. Сияли холодные звезды, тишина густела, проникая в уши, давила, а на стене, ворочая маятником, как языком, страшно тикали часы: кто ты? что ты? кто ты? что ты?.. Ульян стал молиться, вперившись в темноту, шевеля, как рак, поседевшими усами. Ему пришло на ум бежать, но, пересчитав на снегу волчьи следы, он сорвал с крыши сосульку и, растопив ее в ладонях, умылся.
       А под утро пошел к Куприяну - мириться.
       Куприян спал.
       "Сил набирается, - зло подумал Ульян. - Задушить, а сказать - руки наложил..."
       Стоя в дверях, долго мял шапку. И опять пересилила привычка подчиняться закону.
       Тускло блеснув, исчезла луна. Ульяну сделалось дурно. "Одни мы с тобой на свете, - растолкал он Куприяна, - вся жизнь на глазах..."
       "А теперь и смерть..." - оскалился Куприян.
       Спросонья он тряс всклоченной бородкой и казался еще страшнее.
       За ночь Ульян постарел, Куприян еще больше осунулся.
       "Ну что, соколики, с Богом... - перекрестил их капитан-исправник. - Покажите свое искусство" Начали с плетей. Стесняясь, стегнули нехотя - раз, другой. Но потом разошлись. Засучив рукава, скрипели зубами, сыпали удары, так что пот заливал глаза. Вопили, скулили, визжали, но не отступали от своего. Холщовые рубахи уже повисли лохмотьями, озверев от боли, готовы были засечь друг друга. "Эдак вы раньше срока шкуры спустите", - скривил губы капитан-исправник, который пил вино мелкими глотками.
       Из избы валил пар, арестанты грудились по стенам, то и дело выбегая на мороз по нужде. Гадали, кто выдюжит: Ульян был крупнее, зато Куприян жилистее.
       "Привыкай, - издевался Куприян, подступая с жаровней, - в аду и не такое пекло..." "Давай, давай, - огрызался Ульян, хлопая опаленными ресницами, - потом мой черед..."
       И у Куприяна дрожали руки.
       Наконец, каждый взялся за любимое: Куприян за железо, Ульян - за пеньку.
       "Любо, любо..." - свирепели от крови арестанты. "Тешьте народ", - перекрикивал их капитан-исправник, красный от вина, и его глаза-копейки превращались в рубли.
       Но они уже ничего не видели, ненависть застилала им глаза, а руки как у слепцов, продолжали калечить...
       Первым не выдержал Ульян Кабыш, его медлительные глаза остановились, а мясо повисло на костях. Смерть выдала его - у живых виноваты мертвые. Перед тем как разойтись, кинули жребий, разделили - кому лапти, кому порты. На саван не тратились: чтобы не поганить кладбища, тело бросили в тайгу.
       Куприян Желдак оказался счастливее. Два дня он носил оправдание, как чистую рубаху, смыв позор, чувствовал себя прощенным. Но теперь, когда Ульяна не стало, у него шевелилась жалость. Он ощущал, что осиротел во второй раз, точно из него вынули его лучшую часть. "И прости нам долги наши, как прощаем и мы должников наших", - причащал его батюшка, пожелтевший от цинги. Вместо исповеди Куприян хрипел, высовывая распухший язык. Священник потребовал покаяния. "Брат..." - выдавил шепотом Куприян. И его глаза в последний раз беспокойно забегали.
       С неба смотрели звезды. Неподвижные, как глаза мертвеца. "Это Ульян глядит..." - напоследок подумал Куприян, отправляясь к Тому, кто послал ему любовь через ненависть.
      

    * * *

      
       Сорока вылезает из ямы, отряхивает колени.
       - Можно опускать!
       Не совсем так. Сперва наметить каждое бревнышко, потом распустить (разобрать) постройку, разнести ее на четыре стороны вокруг огромной квадратной ямы и собрать ее заново уже внизу. Хотя много раз думали; вот было бы славно поднять и опустить сруб разом! Однако, придется, как всегда, повозиться, "наломаться"... Аховая работенка! Напольник, на который собирались опускать, уже сложен - покоится на двух толстых обожженных до угля бревнах (это, чтобы не гнил с краев), а под ним хранилище и уже сделан тайный душник-лаз, выведен в крутой берег и засажен кустами так густо, что не проломишься ни с трезвых, ни с пьяных глаз - только если ляжешь и станешь вползать ужом. Со вторым лазом всегда больше всего возни, но чем дальше уведешь, тем больше шансов уцелеть. Теперь оставалось каких-то дней пять, и места будет не узнать - снова ходи поверх - ни за что не догадаешься, что под ногами жилище. Грамотный схрон - это тот, когда даже знаешь, что, да где искать, а не найдешь.
       Но работы много. Отдушины едва ли не главное - их опять тянуть далеко, еще "хитрые" - так, что если и зимой, сам воздух до выхода остывал. Для этого Седой специальные пластиковые трубы наготовил, вроде дренажных. По общему смыслу вроде длиннющих глушителей. Только уже не на звук, а на тепло. Ну, и звук, разумеется... тут хоть граммофон заводи. Забросил на машине в квадрат, а потом пришлось далеко тащить. Всякий сруб требуется разобрать, а потом, тщательно подгоняя, сложить в яме. Только, прежде чем закапывать, надо обшить стенки рубероидом, чтобы не вбирали сырость от земли. Первый лаз - экстренный. Второй - обыкновенно длинный, протянут не по прямой, а с парой обязательных поворотов. И все без единого гвоздя.
       Подготовка схронов считалась за отдых. Позади очередная многодневка - разведвыход по схеме, подготовленной Седым. Нескончаемая серия марш-бросков по незнакомой местности, с решением множества задач "по ходу" - характерных для группы, выполняющей спецзадание во вражеском тылу.
       Трудно развивать новые навыки. Рано или поздно приходит возраст, когда это едва ли возможно, но вот поддерживать ухваченное, вбитое, закрепленное сравнительно легко и даже невозможно забыть - в какие-то моменты они сами включаются, словно срабатывает какой-то механизм, и самые давние, и вроде даже не свои, словно идет некая подпитка памяти поколений...
       Распадались на двойки и тройки, через некоторое время снова собирались для решения групповой задачи, потом опять расходились - действовали параллельно, совместно, дублируя результат, с невидимой подстраховкой, когда кто-то исполняет а кто-то прослеживает исполнение и "подтирает" недочеты, действовали и против друг друга - самые неприятные моменты, по которым потом был много споров. Обросли многодневной щетиной, осунулись, приобрели звериное чутье. Седой полгода готовил маршрут разведвыхода - своеобразную "тропу разведчика", значительно отличающуюся от прошлогодней, расписывал задачи, частью проходил сам - намечая точки, оставлял закладки заданий и припас в местах, которые ему подсказывала извращенная фантазия. В этот раз заставил прогуляться в Белоруссию, поползать на полигонах Боровухи, полюбоваться строительством АЭС в Литве, пройтись вдоль границы с Латвией, чередуя ту и эту стороны... Случались и ляпы, на которых учились. Действия профессионалов можно предсказать, но мир полон любителей.
       Теперь ставили схроны. Эти, домашние для себя места, буквально утыкали схронами, словно шахматную доску создали, где всякий схрон - "клетка", а они - фигуры, которым вольно ходить по-всякому. Сорока и Дрозд (они же - Сашка-Снайпер и Миша-Беспредел) в этом сезоне ставили второй из числа "промежуточных" - чтобы было где перекантоваться при форс-мажорных возникших на маршруте, исчезнуть на время - испариться... Перед тем наладили собственный - базовый (на звено), в месте известном только им. Таков был давний уговор - один известен только себе, второй показать командиру, а третий - самый крупный - известен уже всем, его частенько и ставили сообща. Все пары работали на тех же условиях. В год на группу получалось до девяти схронов. Сколько нарыл, понаставил Седой-одиночка, не знал никто. Но Седой - случай особый...
       В работе молчаливы (особо если дуются друг на друга), а если и болтают, то не в голос и о привычном. Сруб обычно рубит Сашка - Сорока, а Дрозд - Михаил, по его команде ворочает бревнышки - "накидывает". Сорока владеет топором, как никто, словно сам он из семьи потомственных шабашников... впрочем, как-то с артелью (еще до призыва) его занесло в Эстонию, в один рыбацкий поселок - там рубили большой рыбный амбар, и потом частенько с обидой вспоминал местных красавиц, ту свою давнюю молодость.
       - Рыбы они! - жалуется Сорока. - Холодные, как селедки. Но без них тоже плохо...
       - Да, - деланно сочувствует Дрозд, - На безрыбье и сам раком станешь.
       Сашка смотрит с подозрением - не намек ли дурного свойства? Не издевается ли? Миша простоват. Из тех, кто в потемках, у хвоста голову ищет, щупает, угадать пытается. Но иногда удивляет - скажет или сделает такое, что смотришь на него с сомнением - так ли прост?..
       Миша-Беспредел... Как не наряжай, а видом - пень. Правда, пень красивый, ухоженный. Всем пням пень, хоть в рамочку вставляй.
       Сашка тонкий, еще более тонким кажется, когда рядом с Мишей стоит. Еще и русоволосый, из-за чего его часто принимают за прибалта, будто собственные русоволосые в России повывелись. Может и так... Расстреливали же в треклятые 20-е в Ярославле только за русоволосость и гимназистскую кепку на макушке?..
       Идет не самое интересное: сборка. Особого внимания не требует - знай, клади свое на свое место. Работают слаженно - не первый десяток заканчивают, да и схрон небольшой, промежуточный, в таком еще можно перекантоваться вдвоем, или даже втроем (без гороху и если портянки чистые! - любит по этому поводу пройтись Замполит). Это в больших схронах - на все отделение - комфортно и биосортир предусмотрен, а здесь только целлофановые пакеты - завязывай потуже, да складируй - пока место есть. Но, на "всякий-про-всякий", ставят добротно, так, чтобы при желании можно было бы и перезимовать.
       Закончат, останется только сложить кое-какой припас. Харчи в стеклянных банках и канистрах. Кое-какое оружие - "по бедности" неважное, но все-таки... Исторически исходили из того, что все нужное у "врага возьмут", главное начать...
       В малых схронах колодцев не роют. Бидон ключевой воды с серебряной ложкой внутри - теперь вода может стоять годами, ничего ей не станет. Это на случай, если спешно концы рубить за собой, а потом отсиживаться - вползти и замереть без движения на несколько дней. Иногда, как здесь, шланг вроют в ручей, чтобы качать ручной помпой.
       Каждый из схронов ставили так, чтобы еще на дальних подступах можно было сбить со следа группу преследования. За какой-то десяток лет тактика изменилась, раньше - сбил запах, а потом хоть в листья закопался. Теперь же так просто не исчезнешь, прежде чем ставить схрон, заранее высчитываются "удобные - неудобные" подступы, возможности создать неприятности группам преследования, да всякий раз иное преподнести, не повторяясь. Лишь бы местность располагала. А местность, надо сказать, располагает. Хорошие места!
       Как так стало - уж и дело к тому идет - что нора человеку в обычай? Не жуку, не зверю, а человеку от зверимости прятаться и собственную показывать?
       Близь норы на промыслы не ходят. Создаются не только цепочки схронов, а большей частью обыкновенные закладки обеспечения - укрытия, в которых, при случае, можно и перекантоваться какой-то срок, исчезнуть на время самых жестких электронных прочесываний. Если лодка или долбянка, то, опять же, с припасом - оснащением по отсечению тепла, да и собственной конфигурацией нисколько плавсредство не напоминающее. Гадай аэрокосмическая на пустом! Хорошо, когда схрон недалеко от реки или поближе к ручью. Выглядит так - вроде бы зашли люди в реку и... пропали - соображай куда делись, были ли плавсредства, куда на них подались - вверх, вниз? Где вышли, на какую часть берега и вышли ли вообще? Попробуй пройди берегом, когда такой повал, когда так заросло, что не протиснешься. Запах вода какое-то время держит, но это если не проточная. А как быть, если еще до воды запах пропал? Словно растворился? На ровном - на тропе или на лесной дороге? Причем, не сбили нюх у собаки какими-нибудь новейшими или старыми допотопными средствами вроде махорки и жгучего красного перца, а исчез или поменялся на неизвестный. А с этим и тепловое слежение сбой сдало - спутниковая картинка. Потеряли! Как такое могло произойти? Миллионы же на оборудование угроханы!
       Всему самому западному технологичному - навороченному и надежнейшему - есть некий природный противовес, от которого все это не работает, сбоит решением русского природного разума Кулибина и рук Левши - а всех-то дел: самодельная "приспособа" стоимостью в пару рублей...
       Штатовцы со всем их безразмерным бюджетом, современнейшими технологиями, все время обжигались на партизанских войнах, и почему-то всякий раз думали, что могут выиграть, если не эту, то следующую, подготовившись по самому последнему слову техники, учтя предыдущие "ошибки"...
       - Знай наших - поминай своих. На те поминки наши и заявятся, - говорил на это Седой.
       Нынче Извилина опять крутил на ноутбуке ролики - те самые, которыми (как бы невзначай) хвастались "пентагонцы", доказывая, что не может быть в современных условиях партизанской диверсионной войны, что нет этому перспектив, и что отдельные недалекие умы там, в России и других местах, призывают готовиться едва ли не к позапрошлым, устаревшим войнам. Что любое подразделение, как и "террориста", на любой местности способна выловить аэрокосмическая разведка.
       - Способна то, способна, да кто ей будет в этом способствовать? Мы, что ли? - одинаково вопрошал к такому Седой, а дальше продолжал уже с вариациями: -Так что ты там говоришь, Сашок? Двойной бесформенный зонт до пят, а промеж полотен азотное вспрыскивание? Это, что ли, от огнетушителя автомобильного предлагаешь приспособить, того, что сейчас, по новым правилам, на каждую легковушку полагается?
       Бывает, с малого опасения - великое спасение. Но часто ли об этом догадываешься? Случается, вовсе собственного спасения не замечаешь. Выглянул зеркальцем - пуля свистнула, даже и не услышал, а шагнул бы без опаски, так враз и словил бы подарочек промеж глаз... В группе Георгия опасений не боялись. Всякий раз делали то, что к делу требуется. Тому делу, в котором без опасений долго не проживешь.
       - Лучше перебздеть на малом, - говорит Замполит, сам человек рисковый, но умный.
      
       ----------
      
       ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):
      
       США:
       К концу текущего года военное агентство передовых исследований США DARPA рассчитывает поставить силам специального назначения миниатюрные гаджеты, способные автоматически выявлять, классифицировать и отслеживать солдат противника, прячущихся в городах и маскирующихся в листве. В рамках проекта CLENS тестируются небольшие устройства массой 150 г, которые можно, например, разбрасывать с вертолетов на обширные территории. Они способны объединяться в сети, взаимодействовать по СВЧ-каналу, функционировать как микрорадары и вести автономный контроль за заданной областью в течение 180 суток.
      
       Израиль:
       Создается специализированное научное подразделение, которое на первых порах объединит 15 известных ученых и займется разработкой оружия нового поколения. Известны планы создания микродатчиков, разбрасываемых на территории противника, и вооруженных ракетами беспилотников, применяемых для атаки, разведки и подавления работы коммуникационных систем противника. В городах планируется устанавливать устройства, которые смогут выявлять бомбистов с помощью инфракрасных устройств, детекторов массы и анализаторов состава воздуха.
      
       США:
       В настоящее время в лабораториях ВВС разрабатываются технологии управления группами микророботов, имитирующих поведение насекомых. Подобные устройства смогут проникать в защищенные бункеры по узким вентиляционным каналам, кабельным шахтам, щелям и любым другим миниатюрным проходам. В условиях отсутствия связи с центром подобное устройство в одиночку не сможет отыскать и идентифицировать искомый объект (например, конкретного человека), но это будет вполне по силам координированно действующей группе роботов.
      
       (конец вводных)
      
       --------
      
       Кроме сронов, на подходах, по возможности дальше от них, устраивают хитрые щели - времянки-укрытия-переходы-закладки со специальной амуницией, чтобы опять же снять собственный тепловой рисунок с экранов тех, кто так обидно летает, что ни с какого личного не достать. Оставить этих полетчиков, которые только войной грезят, что им шкурно безопасно, той дистанции держатся, которой простой глаз не видит, с их длинным носом и испорченными избыточным кислородом мозгами - пусть думают, как такое получилось? Был, да пропал. Пусть укладывают свои кассетные в пустое. Давно пустое.
       - Утаи, Боже, да так, чтобы и черт не узнал! - говорит Сашка всякий раз, как заканчивают схрон - словно заклятие ставит.
       И Миша тут не перечит, не посмеивается - дело серьезное.
       Сашка вечно что-то придумает. Утром проверяли долбленную выжаренную до черноты угля просмоленую колоду, как она двигается, если головы внутри и оружие там же - сколько можно таким макаром в реке "пройти". Тело перетерпит. Можно добраться до того промежуточного схрона-закладки, где заложена пара - под размер них с Сашкой - гидрокостюмов. Пусть опять же мокрого типа, но теперь такие делают, что среди льда не замерзнешь. Есть на этот случай дополнительные обтяги, и собственное шерстяное белье, что мокрым греет, никакой синтетики.
       Дня не подставить, ночи тоже не удлинить. Успевай до свету, успевай до темени! Схрон дело найдет. Седой велит в каждом что-то "постороннее" закладывать - материалы и инструмент - время убивать с пользой для общества. Многое можно, когда время есть, в том числе и простейшие ловушки на человека - "перевертыши" - калечить пехотинца. Если это глупо, но работает - значит, это не глупо. Как и попутное, та же добыча пищи, например - Сашка вяжет сетки, мастерит мережи...
       Миша тоже вяжет, но уже шерстяные нательники, носки, ловко орудует спицами, случается, так и из собачьей шерсти вяжет, особо ценимой по своим лечебным качествам. Сашка всякий раз, глядя на вяжущего носочки Мишу, не может удержаться от смеха, за что ему уже не раз доставалось от Седого. Миша внимания не обращает - уж кому-кому, ему ли не знать - зимой тулуп каждому люб, это летом можно покочевряжиться, а будет Сашка доставать, так Седой опять сделает внушение - Мишу он, за его вязание, хвалит без устали, в пример ставит, говорит что ничто так не улучшает подвижность и слаженность пальцев, для пулеметчика дело необходимое, попробуй перезаряжаться в сутолоке боя - поймешь...
       Смена одежды "на случай". Антибиотики, перевязочные и прочее. Малюсенькая печурка - это, если все успокоится и действительно придется какое-то время "зимовать". И химгрелки, если "зимовать" опасно. Впрочем, такой объем вполне обогревается и одной свечой. НЗ. Крупы в стеклянных банках. Рис, гречка, перловка, горох, бобы... Шоколад черный. И даже коньячок, на который иногда поглядывают с вожделением. Все под двойным полом. И еще "одна-две-три" закладки на подходах. Хорошее жилье!
       А с другой стороны, если подумать, братская могила. Вычислят, так ею и станет, тут никакой резервный выход или отсек не помогут. Только подарят немножко времени, оттянут результат. Но всякий раз борются за свои полшанса. Тут и возможность "прослушивания" местности, и круговое минирование...
       Сейчас на это дело взрывчатку жалеют, но места для ее закладок, опять же, готовят заранее. Проводку тянут вкапывают, и опять не по прямой, путают по всякому... По современному, конечно, лучше дистанционные заряды использовать. Но закалка старая, да и не очень доверяют новомодным штукам. Могут быть глушилки или, того хуже, такие дурные "машинки", что проверяют площадки, и на всех диапазонах "командуют" взрыв. Миша в этом не слишком разбирается. В тех пределах - если надо что-то быстро испортить: сколько-то на рельсу и сколько-то на вышку высоковольтной линии, а по более сложному у них Федя-Молчун специалист. Ни грамма сверх не затратит...
       Пусть основу-короб срубили на месте, но все бревнышки Миша носил издалека, да с разных мест: срезал сосенки по корни, прибирал ветви - ни одной топором, только обламывал, делал так, чтобы выглядело - будто саму ветром выломило и отбросило. Закапывал, маскировал пенек - было дерево, стала кочка. Нарезал, начиная с комля, бревнышки под размер, но и остальное, с виду ненужное, уносил с собой. Сашка всегда найдет к чему приспособить... Сашка из тех умельцев, что дай время, да напильник, танк обработает - вертолетом станет.
       Рубит быстро, и снова Миша за ним не поспевает, тогда Сашка втыкает топор и расширяет яму под схрон. Яма половина от всех работ, если не больше...
       Первым делом под это срезается дерн квадратами и складируется на пленке. Время от времени, надо спускаться к ручью с прорезированым брезентовым ведром и поливать. Затем тщательно, бережно вынимают землю - плодородный слой до песка, ведрами сносят на другую клеенку - складируют кучей. На наметившиеся борта ямы опять же набрасывается клеенка с напуском и начинают вгрызаться вглубь, набрасывая примерно столько, чтобы хватило сруб присыпать. Этим, считай, только намечаются "земляные". Лопатой такой объем наверх не перебросаешь, да и не надо - давно найдено самое удобное: вгрызаться глубокой траншеей в заросший склон, оставляя сросшееся поверх себя, вывозя грунт по той же траншее на тачке, складируя в пласт внизу, а потом маскируя, присыпая землей, листвой и ветками, рассаживая кусты. Траншея, пока ведется к месту, где намечен схрон, делает пару обязательных поворотов, но с нагруженной тачкой вниз спускаться легко. Закончив, траншею используют в качестве резервного выхода и нижней отдушины - периодически открывая ее для быстрой сквозной протяжки. Для этого в самом низу, едва ли не на выходе, вкапывают пластиковую или керамическую трубу - так положено, с отводом в сторону в обломок дерева выпревший изнутри, либо под обнажившиеся корни. Получается вроде заброшенной норы или естественной осыпки грунта под корневой. Такого здесь множество...
       Все побочное сделано, траншею уже закопали. На этот раз Сашкой срублен выход шатровый - костром, каждую готовую плаху в костре обуглили - это от гниения - теперь сто лет простоит. Проверили, поползали - Сашка на карачках, Миша по-пластунски. Сойдет!
       Схрон схрону рознь. Ни один не повторяется. Некоторые (по пятой категории) столь затейливы, что... и не расскажи. Как тот, что единственный вход-выход ниже уровня воды имеет. Нырять надо!
       Когда ставишь схрон, лучше быть параноиком. Это понятно всем, кто привык думать наперед.
       По идее, во времена новейшие, подобное должно проходить только по линии ФСБ - федеральных служб безопасности, именно им положено заниматься подобными делами в мирный период времени, а вовсе не военной разведке. Но сейчас не поймешь - мирные ли времена, кто в доме хозяйничает, где находится свой тыл, а где тыл противника - все перемешалось. И все способно перевернуться вокруг себя еще не один десяток раз. Как резонно без устали повторяет Седой (самый старый из них - тот, кто мальчишкой успел нюхнуть порох Великой Отечественной) - "запас зада не щекочет". И добавляет, что дело это сугубо гражданское - в смысле: от гражданина, а не с той буквы "г", во что превратилось пустое на душу и мысли большинство, от иных людей; тех, кто планирует, но главное готовится ко времени, когда надо будет дать отпор супостату внешнему и внутреннему. Пусть даже резвятся в этих, на первый взгляд смешных, секциях, что бегают по лесам, стреляя друг в дружку пластиковыми шариками или пульками с краской, но... начиная на малом, иные придут и к большему. К пониманию! К тому, что в условиях, когда государство, захватившим его продажным кланом, готовится к окончательной и бесповоротной сдаче, можно качественно отсюрпризить. Потому-то и должно самостоятельно всячески оттачивать, множить полезные делу знания и навыки, готовить инфраструктуру, запасы... вне надежд на "Большую Землю", которой, так может статься, в этой войне не будет вовсе. И вступить в войну не по призыву, которого в нынешних блядских условиях быть не может, а по долгу своему.
       Делай все, что можешь, в остальном полагайся на судьбу. Перед Отечественной схроны и базы готовили планово, но фрицы довольно быстро все базы нашли. Видимо, кто-то помог. Так что, теперь не только с минимумом свидетельств, но и сторого без участия "безопасности", которая теперь, тем более, неизвестно чья. Как зло говорит Седой - есть такие уроды, что всему инвентарный номер проставят, а потом (с них станет!) те бумаги на аукцион выставят. Времена торгашеские - Родиной торгуют оптом и в розницу.
       Могла ли Россия противопоставить надвигающейся войне иную, кроме диверсионной? Все войны ведутся по средствам, по возможностям.
       Правители нынешние не вкладывались, лукаво объясняя это тем, что не имеет смысла перевооружать армию, оснащая ее новым модифицированным оружием, коль скоро, вот-вот, будет открыто и разработано новое, какого-то там поколения по счету, и вот тогда... Планируя ли в самом деле, но категорично на весь мир озвучивая планы начать собственное перевооружение в 2010 году, словно нарочно назначая дату, по которой США будет заканчивать собственное, уже третий год, как начатое. И, став в сторону, наблюдать как Россия будет проводить свое?
       Сигналы к началу войны подаются, как правило, задолго до ее начала.
       - Если подпишемся на последнее, то зачем все? Десять лет схроны ставим!
       - Двенадцать! - поправляет Сорока. - Мы двенадцать, а Седой еще раньше начал. И тот схрон вспомни, что Казак обнаружил, значит, не мы одни этим заняты. Вся Россия готовится партизанить! - говорит он, скорее выдавая желаемое за действительное.
       - А не начнется? Если так по-тихому ее, Россию, и удавят? Я вот, например, по этому поводу непременно себя в дураках ощутю.
       - Ощущу! Впрочем, это ненадолго. Теперь, по любому, недолго осталось. Слышал, что Извилина сказал? Максимум двоим придется кашу расхлебывать.
       - То Адаму и Еве, что ли?
       - В глобальном смысле - да. Школу-то кому-то надо передать? Схроны? Учеников, с которыми сейчас Седой возится?
       - Вот и возился бы дальше! Чего он с нами-то решил?
       - Восемь - не семь. Оттого и решил, что учитель. Последний урок своим ученикам - закрепляющий. Тут выпускной экзамен положено не ученикам сдавать, а учителю. Тогда пройденное на всю жизнь в них закрепится. Мельчайшее будут вспоминать, и уже никогда не забудут...
       Некоторое время работают молча.
       - Это одних продуктов сколько перетаскали! - говорит, вдруг, Михаил с непонятными интонациями в голосе: - Шоколаду, спирту, да прочей валюты...
       Хотя средства выделялись из "общего", но личные закладки большей частью осуществлялись за свой счет.
       - Подожди, вот Георгий требует только от нас минимум три закладки в год, пусть и не каждый, по обстоятельствам, но набегает, - начинает со вздохами прикидывать он. - Еще и общие базовые - на всю группу, а запасных сколько! Если взять с теми промежуточными, что от объектов тянутся, от стратегических магистралей и прочего - эти округлим! - да за десять лет... Сколько всего будет? - принимается загибать пальцы Миша-Беспредел.
       - Разглашение, да еще вслух, секретных военных сведений по законам существующего безвременья... Знаешь, что тебе за это полагается? - мрачно спрашивает Сашка.
       - Молчу-молчу... - торопится Михаил, с опаской поглядывая в сторону Сашки-Снайпера, своего напарника. Понятно, что больше играя смущение, но игра эта давняя, нравилась не только им двоим, доставляла приятных минут группе, снимая напряжение. Давно обратили внимание, что идет меж них как бы негласное соперничество, с одновременной игрой на "публику". Оценили, негласно одобрили. Развлечений в подразделении не так много. Нарочитая ворчливость одного, и удивленные наивные глаза другого, никого в заблуждение не вводили. Однако, непутевость со временем налезла на характер Михаила, словно вторая шкура, сроднилась с ним, срослась, и иной раз Михаил сам себе удивлялся - играет ли?
       - Мне не все равно в какой земле лежать, - говорит, вдруг, Сашка-Сорока, с силой воткнув лопату.
       - Ты не золото, чтобы тебя откапывать, - упрекает Михаил.
       - Пусть!
       - Не всякая пуля в кость, иная и по-пустому... - утешает Михаил.
       - В голову, например! - кусает Сашка, имея ввиду отнюдь не свою собственную.
       - Ха! - отмахивается, нисколько не озаботившись, Михаил.
       - Извилина требует героизма, а у меня на него аллергия, - жалуется Сашка.
       - На Извилину?
       - На героизм!
       - Понятно.
       Действительно, понятно... Война - это работа. Героизм на работе противопоказан. Это то самое исключение, которое говорит о недостаточном собственном профессионализме.
       Насколько профессионально решена задача, настолько же исключено, что приложением к этому потребуется героизм. Потому как, к нему, героизму, обязательно нужна еще и удача, в "его поле" можно оставаться живым лишь ограниченное количество времени. За "авось" долго не удержишься - оно скользкое, капризное, и "небось" ему не в подмогу. Но исключения все-таки бывают. Случаются задачи запредельные, не на грани возможностей, а сверх их, вот тогда-то, да разве что... Вот, Извилина предлагает пустить "встречный пал" - встречную войну.
       Авось, да небось так заведут - хоть брось!
       Такого не мыслили: "где сорвалось - где удалось", получиться должно было везде, цена всякому невыполнению - жизнь. Если "объект не сдан", значит, исполнитель погиб на нем. Это не просто правила профессии, это сама профессия.
       Интернациональный долг - тоже понятно, но если не на защиту собственного угла, все равно как-то... не кушается. Желания кровь пролить - вялые, да и кровь в жилах словно вялая, не кипит. Одно хорошо - можно с теми профессионалами схлестнуть, с которыми по-другому только в Большой войне. Все-таки учеба. До главной задачи, на которую выращен, живешь от учебы до учебы. Африка, Азия - пусть некоторые то брожение войнами и называют - то самое - учеба! Если вдуматься, так для всего света учеба, только свет, ни весь, ни кусочком, где это безобразие происходит, учиться не желает, и даже не мыслит. Потому Большой войне опять быть. Проси у волка совести на последнюю овцу! Извилина, вот, уверен, что уже началась, только пока вялотякущая, как шизофрения, до общего психоза еще не дотопали.
       И муху убить, так руки умыть. С человека не отмоешься - государство отмывает, выполаскивает во всех словесных водах. Последней - святой. Что подвиг на его защиту - свят. Вот сейчас, при новых для себя обстоятельствах, чуточку стремно. "Мертвые срама неймут" - это понятно. Но сверхзадача здесь такая, чтобы пусть мертвый, а как бы и живой остался - делом своим! И сам ты, пусть безымянным, безадресным, но при нем вечно, пока само дело живет. Впрочем, адрес известен - Россия. Это как мостки через реку рубленые...
       Одновременно понимают, что прошли свою "точку возвращения", тот рубеж, за которым повернуть нельзя. Не поймут. То есть, поймут, но поймут неправильно, их уход сделает невозможным операцию в целом, и даже гением Извилины вряд ли можно будет что-то поправить.
       Готовили к захвату и уничтожению мобильных оперативно-тактических ракет с ядерным зарядом "малой мощности" (всего лишь - пяток Хиросим). Попутно обычным диверсионным операциям - в основном на транспортных магистралях. Но в основном, конечно же - РСМД - ракеты средней и малой дальности, передвижные комплексы. Нормальная мужская работа, достойная гордости. Со сдачей государства данный опыт подготовки был объявлен ненужным, поскольку противник, имеющий подобные "игрушки", не являлся больше врагом по определению. Системы подготовки признали едва ли не вредными. Чем дальше, тем больше. Переводы, переформирования, увольнения инициативных, умеющих думать с ходу, анализировать... Пока постепенно не превратили в некие элитарные карательные подразделения, выполняющие чисто полицейские задачи. Работа против партизанских формирований их же методами не только не может являться предметом гордости, но и проблемы решить не в состоянии. Партизанщину можно уничтожить только политически, создав ситуацию, когда она невыгодна населению. Можно побывать во многих странах, практиковаться, передавать свой опыт, перенимать чужой, но если однажды посетила такая мысль, от нее уже не отвязаться. Это из раннего спецназа. Поздний спецназ изначально готовится карать оппозицию, ему незнакомо осознание гордости, что ты готовишься - и готов! - для одного единственного дела, шансов уцелеть после которого у тебя нет почти никаких. Но дело того стоит. Ты берешь один "Першинг", и этим спасаешь тысячи жизней. Существенная разница от того, что берешь караван с рухлядью, потому как в штабе от тебя требуют материального подтверждения "разработанной операции", трофеев требуют, и большие восторги вызывают трофеи бытовые - шматье, да техника. Завалишь караван, включая верблюдов, а потом разбираешь, что собственно переправляли. Чаще бытовое было. Пуштуны всегда торговали, переправляли все, что только пользуется спросом, это образ жизни такой. И оружие при себе имели во все времена, значит, акцию всегда можно оправдать. Вероятно, конец спецназа, его профанация, начинался с Афгана... Отсекли возможность подготовки действительно крепких специалистов. Причем самым обычным или в данном случае - необычным образом. Не можешь уничтожить идею? Создай переизбыток, с одновременной профанацией целей, личных знаний и подготовки, дезориентацией, нарушением преемственности и методов. Удешевление на всех уровнях.
       Произойди завтра война, и нет подготовленных специалистов для ведения разведки в глубоком тылу, нет диверсантов, вольных поступать по государственной необходимости, не разделяющих себя и государство, если ему больно - значит, врагу надо сделать во сто крат больнее, а не просчитывать процент выполнения с цифрами в платежной ведомости. Времена "нового спецназа", наемного, не готового к смерти за идею, а лишь на оправданный риск ради денег...
       Вроде не осень, не зима, а настроение осенне-зимнее, сны замучили, сомнения в правильности каких-то давних решений, действий, словно настала пора исповедываться - только кому?
       Бог так поживает, как кто понимает.
       - У Михея написано: для сирот не Петр с ключами и вопросником у ворот, а сам Бог встречает, особую калитку отворяет - одну для воинов и сирот...
       Миша в бога не верит, но слушать Сашку ему приятно. Лоб той верой мажут, которая больше скрипит. Только не понимает - чего тот так расстраивается, были уже лихие дела...
       Миша добродушный. Такой же добродушный (только глаза пронзительные) был и после того, как пулемет пришлось тряпками обмотать и ссать на них, когда любой неумный, посмотрев на то, что он натворил на подходах, в сердцах готов был обозвать его мясником, не понимая, что фактически спас группу с единственной доступной для одного мощного рывка стороны. Но не дал завершить этот рывка. Никому не дал... Некоторых, правда, пришлось добивать, но это дела технические. Пулемет все-таки... А вот у Сашки раненых не бывает. Хотя у Сашки, когда готовится стрельнуть, глаза у него вовсе не пронзительные - бесцветные серые...
       Сашка-Сорока любое дело "воробьем" - клюнул и упорхнул - воробью разбег не нужен. Миша-Дрозд устраивался обстоятельно, потом еще и покряхтит, с точки снимаясь. Словно с разбега ему надо - как иному гусю.
       Сашка знает кучу премудростей, такие специфические, как ведет себя пуля над водой, и что стекло "раздевает" пулю, не гарантируя поражения - дальше вступает фактор удачи для обоих. Сашка в таких делах на собственную удачу не рассчитывает, потому практикует сдвоенный выстрел.
       Миша живет не знаниями, а наитием, ощущениями - что правильно, и что неправильно, не ошибаясь, и всякий раз удивляя инструкторов. Он не может объяснить - почему попадает, почему всякий раз угадывает оптимальное расположение собственной огневой поддержки подразделения, запасные позиции и лучшие пути отхода, хотя это в учебном центре многих раздражало, до той поры, пока был спущен устный приказ - не придираться.
       Миша уже не раз обещал Сашке (когда на того наподала такая же хандра), что вынесет, не оставит. Миша в своих силах уверен. Как тогда, в Афгане, на высотку разом занес свой пулемет с комплектом, оглушенного обвалившимся камнем Петьку-Казака и раненого в ногу Леху-Замполита. Замполита - положив поперек себя, словно увязанного барана, а Казака - взяв подмышку, фактически на согнутом локте. Того и другого в полной сбруе, если не считать автоматов. Прикрывал отход Сашка-Снайпер. И так прикрывал, что потом понять не могли - кто же больше накрошил? Очень сердитый Миша-Беспредел своим пулеметом, уже с высотки, или Сашка-Снайпер, который фактически со своего места так и не сдвинулся, остался внизу, где живого места не осталось, а пули, словно ослепли - его не тронули, а всем зрячим стрелкам он раньше свет потушил... Но это были, как потом говорил Извилина, уже не "умельцы", а пакистанские колхозники с автоматами. Можно сказать, повезло.
       - Вытащу! - говорит Миша. - В лучшем схроне похороню! Если есть шанс, значит, будет и случай
       - Слоны - мои друзья, - отвечает Сашка. - Верю!
       - Ну, так что ты? Чему расстраиваешься?
       - Тому, что, быть может, мне тебя тащить придется... Жри меньше!
       - Типун тебе на все места!
       Некоторое время опять работают молча.
       - Странно это, - говорит Миша, - думаем об евреях, а кого бить собираемся? Почто по ним-то? Вроде бы, интеллигентная нация. Вежливые!
       - Не по нации, и даже не по евреям, которые вовсе не нация, а надстройка всем, а по существующему порядку вещей, - толкует Сашка. - Тебя порядок вещей устраивает?
       - Нет.
       - Ну и заткнись, пожалуйста, без тебя тошно.
       Для русских разделение на "свои-чужие" по национальному признаку - непродуктивно, оно продуктивно только для еврейства, которое рассматривает это как собственную партийную принадлежность. Дело во все века известное, но такое же удивительное - как это? - не по личным качествам привечать, не индивидуальной человеческой стоимости оценку давать, а приваживать, объединяться по племенной носатости, топя всех остальных? Смешно и грустно. Но еще чуточку неловко, брезгливо, словно цепанул рукой чужой плевок...
       - Все наготове, - говорит Сашка. - Сани в Рязани, хомуты в Москве на базаре, кони по всей России - жеребятами - жди, когда подрастут, залечатся: половина с рождения хромает...
       - Рассосредотачивается Россия! - одобряет Миша. - Чтоб все разом не накрыло медным тазом.
       Не поймешь - всерьез или шутит, скорее шутит - образ держит.
       Михаил переводит разговор с кислого на сладкое.
       - Мастак Седой! Негритосок навещает - зачастил. Что скажешь, если в самом деле забеременеют?
       - Скажу - Господь второй шанс дал - вымолил у него себе продолжение, вот и выправляется жизнь, - назидательно произносит Сашка.
       Миша-Беспредел, он же (по выражению Сашки) - "Дрозд-безбожник", даже не берется подтрунивать, как непременно бы сделал в другое время, говорит отвлеченно:
       - Я вот тоже - тот самый осел, которому надо не о перспективах, а морковку перед носом вешать... - и тут же сам себя обрезает: - Все - амба! Шабаш! Наработались. Будем оладьи-блины разводить...
       - Сковородки нет! - говорит Сашка, тем не менее, отложив топор, принимается чистую, как слеза, смолу обирать с рук опилками. Такое лучше делать сразу, пока не зачернилась, не вобрала в себя всю грязь.
       Миша-Беспредел бросает на Сашку укоризненный, едва ли не презрительный взгляд, кулаком сбивает лопату с древка, снимает котелок с камней и пристраивает ее среди углей - накаливаться. Одновременно думая, что про бога с Сашкой лучше лишний раз не спорить, хотя очень хочется сказать, что "тут еще неизвестно - кто кому шанс дает на существование".
       "Послушай, Александрыч, - иногда примирительно втолковывает Михаил, когда Сашка-Снайпер, обычно хладнокровный, чересчур уж, на его взгляд, "бушует за небесное": - Ну, хорошо, ты говоришь - "Бог есть". Пусть есть, если тебе так хочется - мне все равно - не могу опровергнуть, не могу подтвердить, как и ты, кстати, а значит, это вопрос чьей-то веры, и исключительно, когда сильно приспичит. Мне не припекло, потому скажи, каким боком это должно меня затрагивать? Что ты опять взъелся? Ближайшая-то задача проста до чрезвычайности - прожить жизнь достойно. Соображаешь? Другие, отвлеченные, вношу в раздел задач сомнительных, они мне не по характеру..."
       И раз добавляет давно обдуманное, переиначенное со слов Седого, а тому, должно быть, доставшееся в наследство от Михея:
       "Мне на этом свете бога не переспорить. Но начнут на том свете стыдить, так им и скажу: Что богатство - слой сажи на костре: ветерок, и сдуло, капель с неба, и вбило, или что вера ваша - пусть слово веское и любое злато переживет. Но суть человека, судить его надо не по вере, а по делам, к которым он сам себя приставил. Первая оценка - цена тех дел, нужны ли они, вторая - как с этими делами справился..."
       После того долго о Боге не спорят.
       - Гуще замешивай!
       Сашка вздрагивает и тут же падает, перекатывается. Михаил хватает лопату голой рукой - кидать на голос - потом узнает и удерживает руку на взмахе, ставит на кострище и плюет на обожженные пальцы.
       - Здравствуй, Седой! Что к нам?
       - Да вот, сижу, слушаю...
       - Давно?
       - С осла, - врет Седой.
       - Значит с Сашкиного, - не удерживается, чтобы не кусануть Миша-Дрозд.
       - Как нашел? - удивляется Сашка.
       - А хоть бы и по запаху. Шумите очень!
       Все равно странно. Места - черт ногу сломит. Раньше здесь можно было пройти берегом, вдоль реки, но с того времени, как развелись бобры, это превратилось в муку. Нарыли бесчисленных, переплетающихся канав в берегу, отдельных окон - все это заросло, скрылось с глаз. Чудо, если пройдешь сотню шагов и не ввалишься - а там уже можно сломить ногу или напороться пахом на отточенный зубами сук. Вряд ли так задумано, скорее всего, распробовали корней, да и сообразили, что хатки в таких местах делать не обязательно, можно прекрасно устроиться подкопавшись под берег, под сросшимися корнями. Как не крутись, все превращается в ловушки на человека. Чтобы обойти, приходится забирать широко, уже не берегом, а обходя бесчисленные маленькие озерки соединенные протоками, местами натыканые так плотно, что походят на виноградины прилепившиеся к основной кисти - речушке. А промеж, опять же соединенные между собой, выпуклые острова - добротные сухие, только сплошь скрытые густой зеленью. Если стороной забирать, так опять хорошо только знающему места - ходоку, новичок же, даже с самой путевой картой, проклянет все и вся на белом свете. Закается, что сунулся - дурак! - и, выбираясь, десяток клятв успеет дать, что больше сюда ни ногой. Да и старожил, нет-нет, а выйдет вместо намеченного озерка, где заметал сети и спрятал в берегу лодку, вдруг, не на Окуневец или Сомино, а к озеру Мертвячье, Хворному распадку или в саму Ешкину Гниль. Тогда говорят: "Лешак водит!" И если так, не спорь, поворачивай к дому, пробуй свое взять на следующий день. Бывает, опять не получится - никак к озеру не выйти. Тогда по третьему разу, но теперь, если вода теплая, на смех лешему вынимай из своих сетей тухлятину, бьющую в нос, расползающуюся в руках и оставляющуюся после себя на воде масляные разводы...
       "Приведение охраняло Запад, - пишет историк и тут же противоречит сам себе: - Так сильные Вожди Ханские, Ногай и Телебуга, в 1285 году предприняв совершенно разрушить Венгерскую Державу и взяв с собой Князей Галицких, наполнили стремнины Карпатские трупами своих воинов, поскольку Русские были для них худыми путеводителями: где надлежало идти три дня, там Монголы скитались месяц; сделался голод, мор, и Телебуга возвратился, как пишет летописец, пеш, с одной женой и кобылой...", спасая лишь, согласно философии того времени - "мужчина должен жить ради трех вещей: есть мясо, сидеть на мясе и втыкать мясо в мясо" - самое ценное, включая собственное мясцо...
       Любопытно не спасение Хана, а то что, едва ли не за 400 лет до подвига Сусанина (чей подвиг сегодня проституцией историков, назначенных оккупационной властью, объявлен несуществующим), группа, внедрившаяся в войско, осуществила операцию по канонам спецподразделений - "максимальный урон минимальными средствами". Так приведение ли охранило Запад в данном конкретном случае?
       Учебник истории избирателен, но избирательность его составляют люди. Сколь подвигов равных подвигу спартанцев, погибших под Фермопилами, в русской истории? Несть им числа! Сколько безвестных, стоящих над честолюбием, выполняющих то, что ДОЛЖНО, так и не отправивших гонцов с поручением: "иди и скажи нашему народу, что мы умерли сражаясь"...
      
       Седой с инспекцией. Хотя все делают правильно, но все равно чуточку не по себе, пусть давно и прошли те "детские" времена, когда Седой мог в пух и прах разругать за срезанный боровик.
       - Грибник? Какой-такой грибник?! Где ближайшая дорога? Пешком, что ли, сюда притопал? Да за это время сто раз грибами бы заполнился!
       И втолковывал:
       - Захотелось боровика - выкрути аккуратно, лунку закрой и донеси до места, где проверить можно. Что? Ах, червивый! Ах, брезгливые вы мои. Давно червей не лопали?
       И никак не мог успокоиться.
       - Тенью должны ходить - тенью! Кто-нибудь слышал, чтобы тень боровики ножом срезала? Ах, червяки! Ах, брезгливые вы мои! Вот устрою вам переподготовку с поеданием личинок!
       Седой не из тех шутников, за которыми долго ржавеет, запросто, в любой момент, способен такое устроить. До сих пор негласно отвечает за подготовку по выживанию группы в условиях экстремальной среды...
       Сегодня Седой добрый. Вдвойне подозрительно.
       - Блины затворяете? Правильно. Блин не клин, брюха не расколет...
       Сашка смотрит, как Миша управляется с оладьями (каждый третий, считая некрасивым, в наказание съедает) в который раз думая - до чего же прожора! На него и в подразделениях, зная особую неуемность в пище, ценя особые размеры, как правофлангового, и необыкновенную силу, выписывали двойной паек. Впрочем, Миша считал это заниженной нормой и умудрялся перехватить кусочек-другой на стороне. Всякое готов бросать в свою топку. За это, за всеядность, да кое-что другое, и прозван "Беспределом".
       Тремя днями раньше Дрозд с Сорокой сами навещали Петьку-Казака, смотрели - где будет новый базовый схрон на всю группу.
       - Гриб и огурец в жопе не жилец! - высказывал Казак свое понимание калорийности.
       Ходили за змеями - побаловать себя.
       - Тебе их сам черт указывает! - возмущался Михаил Петькиной удачливости.
       Казак, змей съевший больше, чем иной человек рыбы, довольно ухмылялся. Схватив за хвост, разматывал и ударял о пожню, сильными ловкими пальцами скручивал, отрывал голову, зажав тушку от хвоста, отжимал, спускал кровь. Тут же чулком сдергивал кожу до клоачного отверстия, вываливались кишки, отщипывал все ненужное с куском хвоста, роняя под ноги.
       - Наследил-то! Теперь прибирай за тобой... - сердился Сашка.
       Следуя привычке - не оставлять следов, зачищали место...
       Миша тоже убил змею, а Петька учил его разделывать и готовить на пару.
       - Первое дело соус! - говорил Петька. - Муравьев под это дело давить не будем, хотя я и это пробовал. Но в наших условиях муравьев ловить муторно - мы и они неусидчивые. Лучшее, что могу предложить - это кетчуп и майонез из расчета 50 на 50, но предлагать не буду, поскольку и этого нет. Попробуем с хреном. Я у Седого накопал корешков возле бани. Только бы, вот, натереть... Есть терка?
       - Так сжуем, - объявлял свое привычное Миша-Беспредел. - В прикуску!
       И сжевал!.. А змея? Пусть и не одна? Сколько от той змеи... Только на пригляд.
      
       --------
      
       ВВОДНЫЕ (аналитический отдел)
      
       Российской ракетой-носителем “Космос” выведен с космодрома “Плесецк” на орбиту первый из пяти спутников SAR-Lupe, способных формировать высококачественные радарные снимки для европейских членов НАТО. Запуск выполнен в рамках контракта Росавиакосмоса с фирмой OHB-System, заключенного в 2003 г.
       OHB-System подготовила устройство, способное вести съемку Земли в ночное время и через облака. Аппаратура SAR-Lupe имеет разрешение (0,5—1 м) и способна позиционировать видеокамеру в нужном направлении. Предполагается, что время от постановки задачи до передачи готового снимка на наземную станцию займет около 10 часов. Вся сеть SAR-Lupe заработает в 2008 г.
       На данный момент крупнейшей космической системой радиолокационной разведки Lacrosse, состоящей из девяти многотонных спутников, располагает национальное разведывательное управление США. В этом году была зафиксирована активизация старейшего аппарата Lacrosse-2, запущенного в 1991-м. Начиная с 1999 года, США способны отслеживать цели из космоса ночью, когда удалось запустить сверхсекретный спутник "Мисти-2" (оптическая, электронная и радарная разведка). Девизом этой службы стало: "We own the night" - ("Ночь - наша" или "Мы хозяева тьмы")..."
       В СССР исследования в области космической радиолокационной разведки велись с конца 1950-х
       В настоящее время в арсенале США свыше 400 действующих спутников-шпионов.
       В арсенале России осталось 87 (или, по другим сведениям - 96) - половина из них не работает... у Китая - 35 спутников.
      
       (конец вводных)
      
       --------
      
       ...Седой осматривает все, не критикует, но все же недовольно бурчит.
       - Как ночуете?
       - Так, - неопределенно говорит Миша.
       - Почему шалаш не сделали?
       - Так погода на загляденье.
       - Ночью дождь будет, - говорит Седой. - Давай-ка, пока не стемнело, шалаш делать. "Илья" завтра.
       - А если в схроне? Можно успеть наладить верх.
       - Не тот у меня возраст, чтобы под землю лезть, - говорит Седой. - Притянет.
       - Георгий придет работу принимать? Или Извилина сейчас за него?
       - Георгий в отъезде. Я приму. Извилина ногу повредил.
       - Что так?
       - Оступился на неровном! - говорит Седой вспоминает, как третьего дня тому...
      
       ...Отступая в сторону - "дал вид".
       Георгию открылось озеро, и он замер, застыл столбом. Извилина также осторожно выдохнул.
       - Я и не думал, что такая красота может быть!
       Озеро улеглось, словно блюдце в ладони, утонувшего великана. Пять камней - пальцев: четыре вместе, а один в стороне, только подчеркивали это.
       - Неужели само по себе сотворилось?
       Природа правдива в своей открытости и настолько, что это кажется неправдоподобным, и человеку все время хочется в чем-то ее уличить...
       - Есть еще и Божья стопа, но порядком отсюда... Исключительно для бабских дел - их ворожбы. Там бабы купаются, вернее, купались, когда знали, для чего та стопа. А это - Рука или "порука". Древнее место Присяги. Михей смысл передал...
       Георгий понимает, что Седой привел сюда его и Извилину не просто так. Михей с недавних пор авторитет для всех - читали его тетрадки, удивлялись.
       - Теперь рассказывайте, что на самом деле задумали.
       - Да брось ты, Седой, - бормочет Командир.
       - Слышь, Георгий, ты меня знаешь, сочту - за нос водите, зарежу как дурную собаку - ночью зарежу, даже не почувствуешь.
       - Все - правда, - вмешивает Извилина. - Только это часть от общего - вернее первый этап.
       И принимается рассказывать...
       - Все-таки многоходовка, - спустя некоторое время роняет Седой. - На каждом этапе все накрыться может.
       - Ракушка на внешнюю - спираль с расширением.
       - Центр - мы?
       - Да, с нас все начинается.
       - Алмаз алмазом режут, а плута плутом губят. Никак, ты, Сергей, еврейство решил переплутовать? Дождемся? Будет ли на них Вседомовное Проклятие?
       Сергей-Извилина не отвечает, поскольку не хочет лгать. Даже сейчас, нераскрывший и десятой доли от целого, да и целое, по правде говоря, у него еще не сложилось, да и не могло сложиться, пока само начало, острием которого они являлись, не пошло врезаться в гангренизированную плоть, срезая куски, выпуская гной, беря глубже, частью срезая и здоровое - это уже от нехватки времени и запущенности болезни... Так вот, этот самый Сергей, думающий уже частью и о пересадке здоровых тканей на глубокие, казалось бы, безнадежные раны, сам являющийся частью проекта Генштаба, одного из многих, разработанным в недрах Главного Разведывательного Управления, давнего, и скорее всего уже позабытого, пылящегося в архивах, не знал что ответить Седому.
       - Победим? - настойчиво спрашивает Седой, понимая, что - нет, вряд ли, но здесь уже скорее сходясь мыслью с неизвестным ему Монтенем; что бывают поражения в своей славе не уступающие величайшим победам, как так - 300 спартанцев, удерживающих ущелье у Фермопил или Брестская Крепость...
       Извилина пожимает плечами.
       - Группу жалко! - говорит Седой.
       - Другие не справятся.
       - А ты, Извилина, значит, всерьез решил помирать?
       - Кому-то надо - людей не хватает.
       - Без тебя не раскрутится.
       - Раскрутится! - уверяет Извилина. - Обязательно раскрутится. Только чуть медленнее, как бы само по себе...
       - Замену приемлешь?
       Извилина отвечает не сразу. Сказано не с бухты-барахты. Таким не бросаются. Отказ оскорбит. Потом и сам Извилина понимает, что с его помощью легче начнут следующий этап этой сложнейшей операции и другие, и хотя не надеется дожить до конечного, но...
       - Стоит ли? - спрашивает у Седого, не договаривая остального.
       - Некоторые знания слишком утомляют - пора уходить.
       - А кто по России дежурить будет?
       - Была бы Россия, а дежурные найдутся.
       И тут Извилина понимает, что, если сам он выживет - ему жить в деревне и учить детей. Долг этот на нем повиснет. Не прост Седой - собственную многоходовку выстраивает, посмертную.
       - Искупаемся?..
       Извилина забирается на "палец". Внезапный ветер морщит озеро.
       - И не думай! - попытается остановить его Седой...
      
       А еще вспоминает, как днем позже, поутру...
       ...Выйдя из домика "метр на метр, два вверх", едва не наталкивается на Извилину. Тот нетерпеливо переминается, прыгает, поджав под себя больную ногу, потом - нахал! - спрашивает:
       - Удачно?
       - Я не в том возрасте, чтобы отмечать подобное событие дружеской пирушкой, - огрызается Седой.
       - Дождешься? Поговорить надо.
       - Здесь?
       - Я Денгиза, думаю, пригласить, - говорит из-за тонкой дощатой двери Извилина.
       - Кого?!
       - Денгиза.
       - Того самого?
       - Да.
       - И куда?
       - Сюда.
       Седой рассеянно смотрит по сторонам, зачем-то переставляет костыль, затем снова берет, неловко вертит, прежде чем прислонить обратно.
       - Долго думал?
       - Так надо.
       - Лихо крутите, ребятки, как бы до времени не обжечься.
       - Да уж, - натужено проговаривает Извилина из-за дверей.
       - И ты, это, - сердится Седой, - надолго домик не занимай, мне от твоей новости опять захотелось. Освободишься, Молчуна ко мне пришли.
       - Сюда?
       - А хоть бы и сюда! - рычит Седой. - Чем не штаб-квартира?! Постоянно здесь встречаемся! А будешь пересиживать, скажу Георгию, чтобы определил ко мне в наряд - давно пора "домик" вычищать!
       - Ладно-ладно, развоевался, - Извилина, поспешно выпрыгивает на одной ноге, придерживаясь за дверь, на ходу подхватывая свои костыли. - Сейчас пришлю. Да он и сам подойдет - у него уши со всех мест растут. Громко слишком! - упрекает Седого.
       Молчуна искать не надо, Молчун уже здесь - отшагивает от яблони, как привидение. Извилина оставляет их вдвоем. Но Седой еще терпеливо ждет - пока войдет в дом, хлопнет дверью.
       - Ситянский умер - знаешь?
       Федя-Молчун равнодушен - умер, значит, умер.
       - Что ты ему вколол? - спрашивает Седой, и тут же поясняет: - Ты знаешь, я во всякий бред, вроде отсроченной смерти, не верю - Ситянский не африканец, а ты не шаман Вуду, чтобы ему такое внушить. Потом, когда ты его развернул и по спине ладонью хлопнул, между пальцев у тебя что-то было зажато, вроде пузырька целлофанового маленького - от него, подозреваю, иголочка. Так что вколол?
       Молчун не отвечает - смотрит мимо и чуточку угрюмо.
       - Еще осталось?
       Осторожно кивает.
       - Начнется операция, то же самое, на всякий случай, мне вколешь.
       Смотрит удивленно - прямо в глаза.
       - Так надо. И, возможно, не я один попрошу - Извилина может догадаться. Совесть взыграет, вины свои взвешивать начнет... Но ему, если будет настаивать, вколешь дистиллированной воды. Понял?..
      
       --------
      
       ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):
      
       Научная лаборатория ВВС США трудится над созданием технологии дистанционного воздействия на людей. Так, работа экспериментального комплекса Active Denial System основана на эффекте микроволнового излучения в диапазоне 95 ГГц, которое вызывает раздражение кожи. Сейчас он тестируется военными и полицией. Более избирательное действие характерно для импульсной лазерной установки Pulsed Energy Projectiles, создававшейся в рамках американо-германского проекта Sunshine Project, исторически уходящего в исследования в сфере биологического оружия. Сегодня эта система способна генерировать мощный лазерный импульс, который вызывает сильный нервный шок, сбивая человека с ног. Опытные образцы Sunshine появятся в текущем году. Правда, учёные из университета Флориды предупреждают, что отложенные последствия подобного воздействия на организм предсказать сложно и они могут быть весьма серьёзными.
       Заманчивыми представляются способы прямого воздействия на психику, но исследования в этой сфере только начинаются — пока экспериментаторам удаётся дистанционно формировать в мозгу человека лишь грубые образы (сильный свет или шум). В перспективе же военные намерены научиться воздействовать с расстояния на все органы чувств, вызывая у людей обманные изображения, звуки и даже ощущения и погружая противника в виртуальную реальность в условиях настоящего боя. Для этого, в частности, и ведутся проекты по моделированию деятельности нервной системы.
      
       (конец вводных)
      
       --------
      
       Время не семя, а выведет племя. На израильском сайте "Семь Сорок", к орнитологии никакого отношения не имеющего, евреев "по национальности", которые могли подтвердить собственную избранность, наделяли строго - голубеньким цветом. Мера насквозь понятная, имеющая множество преимуществ, стимулирующая "однопартийцев" по крови, да и в политических дискуссиях на собственных форумах человечью второсортицу можно не принимать во внимание, деля на "своих" и "чужих", "затирать" пусть только мысли их, но уже и этим, отчасти, поступая с "гоями" соответственно программе, которой, как хвалились сами, уже не одна тысяча лет. Мерились и собственными физиономиями, устраивая конкурсы на "самого-самого", в общем, игрались в те же самые игры, что и в фашистской Германии, только уже не на "чистого арийца" ("белокурую бестию" - по определению данному одним из "своих"), а "чистого семита" - определению однозначной характеристики не получившей (по причине множества имеющих разночтений - печально неприличных и оскорбительных, коими их наделили едва ли не все народы мира)...
       Ниче, нынче мы по этим грехам тоже ходим.
       На воздухе чистом "Илья дает гнилья". Миша-Дрозд, он же - Миша-Беспредел, он же - "Третий", Сашка-Сорока, он же - Сашка-Гвоздь, он же - "Второй" и Седой - собственного номера не имеющий, выходят в мокрое - каждый куст обдает душем. По-утреннему, Седой ворчит, как всякий человек в возрасте, пока на "расходятся", не разогреются суставы.
       - Был конь, да изъездился, - говорит о себе Седой.
       Как же! За Седым, когда разгон возьмет, не угонишься, словно склероз у него - забывает, что можно и отдохнуть.
       - Горы крутые, ноги худые...
       Не верят - попробуй за таким по лесу походить - взопреешь! Седой ведет за карпом. Местами, где лягушка соловью в укор (иного пения не слыхали)...
       Еще давеча, когда в ночь на Илью впервые за две недели не выпала роса, Седой, до сих пор уверенно предсказывающий "ведро", засомневался и на вечер пообещал ленивую грозу.
       Лето выдалось погоды непонятной. Земляника продержалась до августа. Тут же выпал второй земляничный цвет, и можно было предсказывать, что и в осень по бору - на делянках и просеках, можно будет набрать горсть. Старожилы говорили, что не помнят такое травье. Поднялось даже не в пояс, в стену, так и стояла в своей зеленой сытости, пока, вдруг, пошла ложиться. Те, кто не сразу вышел с косой, теперь кляли все, приходилось поддергивать траву, цеплять... - мука, а не косьба! - словно путанные кудри развалились во все стороны. В иные времена сохнет на корню, да так и стоит, а тут завалилась во всем своем вызревшем великолепии, словно надорвалась в обжорстве, и, куда не кинь взгляд, не подступиться не подладиться, всюду лежит зеленое бестолковство. Ходи теперь кругами - ищи, как подладиться...
       В лесу свое. Здесь, что не путь, все крюк. Обойти чащобу, слипшиеся озерки, комариные болота. Комары не разбирают - кто член общества защиты насекомых, а кто нет. Там, где чище, где здоровый смоляной дух, сосновый бор, и не найти даже самого захудалого комарика, вдруг, учуя распаренного ходока, налетает несметное количество оводов. Хлопнув себя по физиономии, можно разом убить три штуки. Миша, то и дело, звучно прикладывается рукой к щекам, одновременно решая философскую проблему - насколько это по-христиански, и готовя по этому поводу каверзный вопрос Сашке.
       - Я тебе, Сашка, так скажу... - роняет на привале слова мудрости Седой, когда-то перенявший от Михея образ мыслей его и словесность: - От Бога - прямая дорога, от черта - крюк. Так сложилось, что, по профессии своей, не прямой дорогой, а крюками ходим, чтоб уцелеть, да службу сослужить. Значит, получается, черту мы ближе, - едва ли всерьез разъясняет давно думанное. - Чертова разведка! Чертовы и хитрости. Но Богу служба! - со значением задирает Седой кривой ломаный палец. - Иначе бы, Бог леса уровнял, а так есть где прятаться... и нам, и черту...
       Идут чередуясь, "змейкой" и "внахлыст", дозорными и всей тройкой. Вперед смотри, да вбок поглядывай! Сашка - левша, потому "держит" правую строну. Сработались давно, а Седой ничем от Георгия - "Первого номера", не отличается. Иногда Седой дает знак придержаться, тогда отстают, иногда - догонять, тогда догоняют. Идут по всякому; скрадом и нагло, нахраписто, рассчитывая исключительно на собственное звериное чутье. Идут внимательно, не хватает только напороться на какого-нибудь заезжего шального грибника, заблудившегося в этих местах, и решать по этой причине - делать ли ему "пропажу без вести"?
       Нескоро, но Седой выводит к небольшому оболоченному по краям озеру.
       - Здесь!
       Валят несколько сухостоин, чтобы добраться до зеркала. Налаживают подход, гать. Потом долго стоят и смотрят. Миша охает и причмокивает, глядя на карпов.
       - Чем питаются? - удивляется Миша-Беспредел. - Озерок маленький. Святым духом?
       Седой смеется мелко и тихо, будто пшено просыпает на жесть.
       - Растет здесь такая травка в воде - раньше даже гребли и скотину кормили, во льду рубили длинные полыньи, специальными загребухами со дна цепляли и сразу на сани. Это, если с сеном было плохо, не запаслись. И поросей кормили.
       - Да... - протягивает Миша. - Поросей - это да. То-то они, что боровы.
       - Может и тебе на эту пищу перейти, а, Миша? - спрашивает Сорока.
       - Карпа обычно три дня кушать вкусно, а потом от него воротит, - делится Седой. - А у этих даже вкус будет некарповый, они свой срок переросли. Здесь, кто попробует, не всякий поверит, что рыба. Мясо ближе к телятине, а ее не всякий любит.
       - Я люблю!
       - Ну-ну... Тебе и вытаскивать.
       - Мне вон тот нравится, - говорит Миша-Беспредел. - Длинненький!
       - Какой длинненький, - отмахивается Седой. - Они все поперек себя шире! Просто в воде не видно. Что, Сашок, больше они твоего золотого карася?
       - Больше, - признает Сорока. - А как ловить, если стрелять нельзя?
       - Может, гранату бросить? - спрашивает Миша-Беспредел.
       Седой сердится до пара из ушей.
       - Я тебе брошу! Тебя, дурака, брошу!
       - Он горох сегодня не ел, по причине отсутствия, потому толку не будет.
       - Откуда такие? - все еще удивляется Миша-Беспредел.
       И Сашка удивлялся.
       - Откуда здесь сазан? Обычный бы вроде озерок - щука, окунь должны быть.
       - Лет тридцать или сорок тому обратно, - рассказывает Седой, - клюнуло в какую-то административную голову, что в районе слишком много "диких" озер. Что рыбтоварищества дают не ту рыбу, которая нужна народу. Щуку, окуня, плотву и прочее высоким распоряжением записали в раздел "сорной рыбы" и решили завести благородную - пелядь, сазана, селяву... Это не только здесь, хотя прибрали природное - это скорее "прудка", такие маленькие здесь даже за озерки не считаются. Но затеяли с размахом, широко, как только прорубались, чтобы только бортовая пройти могла, так первым делом озеро вытравливали - горы рыбы выгребали - на поверхности плавала вверх пузом. Горы на берегу и наваливали. Таблички рядом поставили - что рыба травленая. Впрочем, звери читать не умеют, и не выучишь - много зверья передохло. Потом давали озеру "остыть" - справиться с той заразой, что привили. Потом в специальных бидонах малька подвозили - выпускали и подкармливали комбикормом... А когда через сколько-то лет решили взять, не сумели, хотя обметали грамотно - все озеро разом, к машине подвязали - выволакивать...
       - И что?
       - А то! Невода изорвали в клочья. Все прокляли. На других озерах, которые вытравливали, то же самое получилось. Ту оказывается головой-то надо было думать заранее. Смотри сам - видишь, лес от самой воды, тут как какое дерево состарится, так в воду и падает, а в воде, особо в бузе, уже не гниет - суки, что кинжалы. Нельзя неводом, а по-другому муторно. Тут только если опять травить.
       - Мы как будем?
       - Мы? Совсем по муторному! Так, Сашка?
       - Карп самосадом в сеть не пойдет, - высказывает Сашка свое знание рыбалки. - Гнать надо!
       Сазаны ворочаются в воде, видны вздутые бока.
       - Смотри какие! - восторгается Миша. - Словно иные люди...
       - Действительно, - соглашается Сашка. - Среди людей такие попадаются - только бы жрать, жрать и жрать.
       - Жертвую свою лучшую сетку. Это плохо, что карп сетку видит, с наскока не получится, - говорит Седой со вздохом.
       - И как будем?
       - Выставить надо сетку от берега и замкнуть к берегу. Забузить вдоль, чтоб не увидел. Потом отбохать начав от краю - напугать. Надавать бохалками по бокам - полетят, как миленькие.
       Миша улыбается. Сашка вздыхает. Седой усмехается его понятливости.
       - И что? - интересуется Миша.
       - А то, что все это вам, ребятки, вплавь придется проделать... Виляй не виляй, а дела не миновать.
       ...Спустя несколько часов, Миша и Саша, мало похожие на людей, с весьма озадаченным Седым, разглядывают пробитые дыры в сети.
       - Торпеды, ить-ить! Сказал бы кто - не поверил!
       - Может, гранату? - опять спрашивает Миша.
       Тут уже и Седой сомневается.
       - А есть?
       - Всегда со мной.
       - Нет, пожалуй, - решает Седой. - Давай-ка попробуем сетку вдвойне сложить. Раздевайся, Миша, сейчас опять поплывешь...
       Миша вздыхает, Сашка криво улыбается.
       - Знаете, что я думаю, - говорит Миша-Беспредел спустя два часа. - Ну их к черту! Пусть еще немножко подрастут...
       - Придется барана резать, - говорит Седой. - Пошли! Если поднажмем, не к вечеру, так к утру дома будем...
       - Как пойдем?
       - Если в объезд, так к обеду, а прямо, так дай бог к ночи.
       - Значит, к ночи, - понимает вредность лесного пути Миша и понимает на сей раз правильно...
      
       ...Воздух снова плотный, вязкий, ясно, что скоро прольет теплый дождь, может даже и с грозой. Звук лес глушит, но запахи разносит далеко. На подходе к деревне, в густых орешниках и редких соснах, том месте, где с небольшой горушки остается только спуститься к реке и по узким кладкам перейти на другой берег, пахнет печеной картошкой, мирным дымом, хлевом, сытостью. Но Седому, вдруг, кажется, что нюхнул, принесло, подтянуло выхлоп сгоревшего дизельного топлива. Тут и Сашка, который за дозорного, но сейчас близко, не оборачиваясь назад, показывает - "закладка снята"!
       Седой беззвучно командует, "тсыкает":
       - Ссыпься!
       Занимают круговую. Потом отползают, уходят стороной, делают петлю... Второй зигзаг накидывают... Опять собираются - пошептаться. Тихо все, нет присутствия. Странно...
       - Давай-ка сперва глянем, - шепчет Седой.
       Останавливается у старой, в два обхвата, березы, со сползающей вниз корой - смотрит, прикидывает.
       - Заберешься? - спрашивает Сашку.
       - Тут бы Петьку надо - он у нас за обезьяну.
       - Давай - я! - говорит Миша-Беспредел.
       - Березу завалишь...
       Но Миша уже подходит, на ходу скидывая свой ранец. Опирается ногой о кочку и тут... словно взрывается что-то - взлетают листья и дерн, Мишу переворачивает, роняет на спину, что-то падает поверх, барахтается, отпрыгивает и уносится. Человек - не человек - непонятно что!
       Миша садится, приложив ладонь ко лбу.
       - Бля! - говорит Сашка.
       - Ты думаешь? - невпопад переспрашивает Седой.
       - Кто это был?
       - Снежный человек! - убежденно заявляет Миша. - Видели, как он мне впаял?
       - Летом? - спрашивает Сашка.
       - Что?
       - Лето и снежный человек?
       Миша задумывается и это, похоже, надолго - решает неожиданную дилемму. Потом грустно произносит:
       - Гранату свистнул.
       - Что?!
       - Гранату, гад, свистнул. Хорошая граната... Была.
      
       Случается такое, спишь, а в мозгу полная какофония, барабаны без такта, а иной раз бывает словно скулит что-то - тонко так... будто сама жизнь подсовывает тебе свою преданную собачью морду, едва ли щенячье, и вдруг таки прихватывает, зубами не щенячьими. В человеке много собачьего, много собачьего и в самой жизни...
       - Ратуй! - орет Замполит. - Подъем, бляха муха! Наших бьют!
       - Опять?! - искренне возмущается кто-то.
       Сергей-Извилина удивленно бормочет свое:
       - Вне плана.
       - Кто? Кого?
       - Мишу!
       Одеваются медленнее, вдумчевее. Если уж Мишу-Беспредела бьют, то как тут поможешь? Только тем, чтобы с него на тебя переключились?
       - Откуда?
       - Сорока на хвосте принес! Мише промеж глаз перепаяли - кто-то поздоровее его - сейчас компрессы ставит!
       Собираются вокруг Миши, разглядывают его, будто никогда не видели - вовсе другими глазами. Миша еще рассказывает и еще. Осматривают отметину на лбу.
       - Чем это тебя? Рельсой?
       - Кулаком!
       - Ого!
       - У него молотилки крупнее моих, и сам он та-а-а-кой здоровый - медведь!
       - Так уж и здоровее?
       - Заговаривается! - говорит Седой. - Это он от неожиданности, да вечной рыбацкой привычке той рыбе, что сорвалась, веса добавлять. А уж если почти в руках была, да хвостом по морде настучала... Небольшой был, чуть выше Казака, только сильно кряжистый, коренастый. Широкий в кости.
       - Не негр? - озабоченно спрашивает Петька-Казак.
       - Не, вроде не негр, - как-то неуверенно отвечает Седой. - Рожа в земле. И сам какой-то весь земляной...Одет в рваное, не разберешь. Вроде как, что-то от военного. Была бы война, сказал бы - что дезертир одичавший.
       - А что - сейчас не война?
       - Сейчас дезертиры по лесам не прячутся, а бизнес ведут.
       И, наконец, говорит главное:
       - Так случилось... Миша на него наступил.
       - Как?!
       - Кочкой прикинулся возле дерева, на которое Миша забраться решил. Удобной такой кочкой.
       - Ни хрена себе! Хотел бы я посмотреть!
       - Мишу-слоника на дереве? - спрашивает Сашка.
       - И это тоже! Но главным образом, как так нажраться можно, чтобы человека с кочкой попутать? Миша, ну-ка, дыхни!
       - Не в Мише дело, - озабоченно произносит Седой. - Я и сам не заметил, а должен был бы.
       - Ни фига себе!
       - Кто же это?
       - Леший! - убежденно говорит Седой. - Самый натуральный леший...
       Смотрят на него внимательно - вроде не придуривается, затем Миша спрашивает свое зудящее.
       - Зачем лешему граната?
       - Думать боюсь!
       - В лес, до особого распоряжения, ни ногой, - объявляет Георгий. - Во всяком случае, без оружия. "Седьмому", "Шестому", "Четвертому" - осмотреть, есть ли след и куда ведет.
       - Нет следа, - грустно говорит Седой. - Я смотрел. Совсем нет следа. Кто-то по лесу лучше нас ходит...
      
       --------
      
       ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):
      
       "Крупная операция по поимке беглого преступника, подозреваемого в убийстве, начата в Партизанском районе Красноярского края. Об этом сообщил в понедельник руководитель пресс-службы Красноярского Главного управления исполнения наказаний (ГУИН) Валдемар Гулевич. По его словам, для этого вертолетом ориентировочно около таежной деревни Хабайдак выброшен десант, состоящий из сотрудников правоохранительных органов и усиленный бойцами СОБРа. В интересах проводимой операции фамилия и другие сведения о беглеце не разглашаются. Не называется также и регион страны, в котором ему удалось скрыться от следствия и правосудия. Известно только, что беглец находится в федеральном розыске с 2001 года..."
       /РИА "Новости"/
      
       (конец вводных)
      
       --------
      
       Извилина лежит на лавке лицом вверх, спустив ноги по обе стороны и прикрыв глаза книжкой без обложки. Сборник крылатых мыслей о войне, который нашел у Седого на полке средь справочников - должно быть, доставшихся в наследство от Михея, странным образом затесавшимся средь томов традиционной и нетрадиционной медицины. Должно быть, сам хозяин, по логике понятной только людям прошедшим войну, считал, что имеется в всем этом нечто... Общее что ли?
       Здесь же, во дворе, под яблоней-дичком, которая когда-то (ни к месту) взошла самосевкой, а хозяин не стал спиливать, стоит старый, но еще крепкий дощатый кухонный стол, только что вымытый и выскобленный ножами, и видно, что кое-где переусердствовали.
       Каждый при своем деле. Ждут гостей. Все устным приказом Командира переведены в распоряжение Седого, и расписаны тем по нарядам. Стоит ведро начищенного лука. Миша-Беспредел, устроившись на колоде для рубки дров, поминутно вытирая слезы, заканчивает шелушить последний десяток. Леха-Замполит с Сашкой-Снайпером, сидя на корточках над разложенной клеенкой, "прибирают" барана, фактически уже обчистили до скелета. Петька-Казак, надев на голову немецкую каску (нашел в сарае, а теперь выпендривается), босыми ногами топчет в большой пластмассовой канне молодую картошку: моет и шелушит разом. Тонкая кожура облепила икры...
       - Петрович, сейчас закончим, пойдем, окунемся? Жарко! - говорит Миша.
       - Мне не жарко, - уверяет Петька-Казак. - Мне сейчас везде не жарко.
       - "Африка", скажи, а немцев там у себя не встречал?
       - Встречал, но мало. Теперь хохлы всех с хлебных мест повытеснили. А старых немцев, которые с войны, там вовсе нет - врут!
       - И скажи, пожалуйста, какого хера Гитлер делал в Африке? Что ему до тех песков?
       - Это не ко мне - включи справочник! - советует Петька.
       - Эй, Извилина, хорош дремать, скажи, что Роммель со своими танками в Африке искал?
       - Палестина, - глухо, в нос, говорит Извилина из-под книги, потом снимает ее с лица и повторяет по слогам: - Па-лес-ти-на! Договор с сионистами. Я вам - государство на блюдце, вы мне - поддержку вашей "пятой колонны" - "смазать" мнения, чтобы в государствах особо не возбухали, когда Австрию, Судеты, а потом и весь чехословацкий промышленный комплекс (тогда, кстати, очень развитой - только заводы "Шкода" выдавали больше военной продукции, чем вся Великобритания) под себя возьму. Еще венгров, румын в собственную зону влияния... Под пушечное мясо. А как же! Надо же мне чем-то с Россией воевать? На Россию в одиночку не ходят! Польше на вид поставлю за блядство с вольным городом Данцигом, чтобы морской коридор получился "Драй-Нах-Остен". Границы сблизить для рывка, читали же, небось, мою "Капф", там не врал, не придуривался, все по инструкции сделаю. Под все это - только и вы, пожалуйста, по уговору! - не только площадь под ваше государство у англичан отобью, но, как просите, создам всяческие препосылки, чтобы это ваше новое государство наполнить жителями...
       - Бля! - говорит Замполит.
       - Вот отсюда и первые концентрационные лагеря в ожидании. Чтобы переселились "добровольно", но подконтрольно. Кстати, в тех лагерях же не сразу гайки стали закручивать, там даже не работали. Первое время - едва ли не санаторий. Даже свадьбы отмечали... Но потом произошло... то, что произошло. Невыполнение взаимных обязательств! Гитлер не потянул с Палестиной, сионисты надули с Польшей. Сказали - глотай, ничего не будет! Сглотнул... Тут Франция с Англией, вдруг, непонятно с чего, взад объявили о намерениях, свое решили ухватить. Франция очень надеялась за своей "неприступной" линией Менеджмента отсидеться, которую за счет Германии построила, отчисляемой ею после Первой Мировой контрибуции. Не сообразили, что Гитлер - ефрейтор, по-генеральски мыслить не в состоянии. С Францией разобрался шутейно. Но с Англией воевал очень странно, можно сказать - вовсе не воевал. Замириться рассчитывал с давней ненавистницей России, оставив все переговоры на сионистов, да на массонство, которых сложновато разделить, как сплелись, и "второе лицо государства" официального приемника фюрера - Гесса, которого потом прятали все годы от корреспондентов в индивидуальной тюрьме, а совсем недавно, с перепугу, что отпустят, пришили... пошагал дальше Наполеоном - один в один - недоделав, недодумав, вообразил себя стахановцем. И, зубы в зубы, стукнулся с тем, кто тоже глотать умеет.
       - Так считаешь?
       - Нет. Это слишком просто. Узел был покрупнее. Переплетение интересов и невозможность соблюсти все - чтобы и коза, и волк, и капуста, да и пастуха не сожрали.
       - Докажи!
       - Десять тысяч пленных евреев в немецкой форме, взятых с оружием в руках - ветром надуло? - говорит Извилина. - Официальная статистика военнопленных Великой Отечественной войны - смотри сам! - если только еще не вымарали ту графу из общего списка. Обязательно вымарают!
       - Жиды в СС? И почему я нисколько не удивляюсь? - язвит Замполит.
       - Ох, не любишь ты евреев!
       - А я должен? - удивленно спрашивает Замполит.
       - Конституционно пока нет, - говорит Извилина, - но это, опять-таки, дело времени. Некоторые европейцы этот недостаток уже исправили...
       Замполит иной раз тоже умеет свои мысли формировать - любой позавидует, словно находит на него что-то этакое от неизвестного "папы-адвоката":
       - Не кажется ли вам, уважаемые "не господа", что любовь к жидовству, если она исходит не от самих евреев - явление крайне нездоровое? Не сродни ли оное тому, чтобы требовать любви от пытаемого к своему палачу? Может существовать нечто более нездоровое - как любовь по законодательному требованию, некая конституционная любовь? В этой связи с тем, что несвязывается, имею вопрос: сдурели или нарочно? Еще один повод презирать государственное ракообразие? Думаю, ненависть - вполне нормальное здоровое и честное чувство, если она основана на логике, знаниях и тех фактов, с которыми соприкасаешься. Чем больше плача и настоятельных требований любви - тем больше брезгливого презрения это вызывает.
       - Чужое вызубрил или свое написал? Больно кучеряво у тебя получилось, - критикует Петька.
       Леха супится. Замполит к евреям имеет неприязнь недавнюю и, можно сказать, случайную. Раньше вообще с ними не сталкивался, словно нет, не существует этаких на белом свете. И только после того стал в плохие размышления впадать, как однажды уговорил Извилину влезть на израильский военный сайт, и там, слово за слово, в дыр-быр переругался с ихним спецназом по теме - "на танке сидеть или в танке?" Сначала только диву давался - до чего же там ребята упертые - им же русским языком все объясняешь! Даже Извилина, когда печатал, что ему Замполит с Петькой-Казаком надиктовывали, подхохатывал. Молчун тоже смотрел в экран и улыбался. Замполит им про то, что кровью доказано, Афган выставил, надиктовал и припечатал: техника на горном серпантине - ловушка, да и русскому лучше на воздухе помирать, на воле, чем когда последняя твоя память - чужие прелки под носом... Потом понял, что вовсе они не неврубанты, а порода такая особая - обязательно надо, чтобы последнее слово за ними осталось.
       - От этих не дождешься, чтобы сепуку себе сделали за собственную же вину. До последнего с тобой будут спорить, что-то доказывать, - осердился тогда Казак. - Должны же мозгами шевелить, хотя и выпускники национал-академии! Твердые люди, но мягкожопые ужас какие.
       Но когда позже на этот же сайт заглянули - прошлись по ленте комментариев, увидели - тут подтерто, здесь подправлено, целые абзацы пропали... И как-то, вдруг, из общего смысла стало получаться, что в этом разговоре они - дураки, а те спецназовцы еврейские все в белом. Очень это Замполита завело на обиду. Ведь нечестно же!
       - Конечно нечестно. А где ты видел честные войны? - удивлялся ему Извилина. - Это тоже война - информационная! Пусть на первый взгляд и мелочная, но...
       Но Лешка-Замполит очень ругался. Жалел, что ряшки пейсатым начистить не может. Подло ведь!.. Острят, изгаляются по всякому, что это, мол, от вашего природного - "на печь вам, и чтобы сама везла"! "Емели на печи!".. Бля! А что, в самой печи сидеть? Ведь, та же типичная БМД - ловушка и обзор дерьмо! Фугасик под днищем - общая консерва! А если поверх банки сидишь - то тут уже, как кому повезет - либо соскочишь или "сдует". Но тут хоть выбор, шанс, иной раз и ответить успеваешь. Это же горы, а не ваши пустынные дела!
       - И как такие воюют? То им автомат некошерный, то мацу не подвезли, - в очередной раз удивляется Леха. - В Германии стену снесли, так эти у себя строят, огораживаются - китайцы, блин!
       - Отсидеться за стеной можно только, если по ту сторону стены будет средневековье.
       - Этим и занимаются.
       - И будут. Чем большую безнаказанность будут чувствовать, тем больше, чаще.
       - А что им еще делать? Здесь только так - либо тех за колючую проволоку, либо себя. Можно посочувствовать.
       - Городи, городи, да не выгораживай! Организация Объединенных Наций в своей резолюции номер 3379 осудила сионизм как разновидность фашизма, как форму крайнего еврейского национализма. После этого ООН приняла около 70 резолюций, осуждающих сионизм, ставя между ним и фашизмом знак равенства.
       - И что?
       - И ничего. Ни одна из резолюций не была выполнена. А с началом известных событий в России, с приходом в управление ООН Бутроса Гали, все резолюции были отменены. Это только по сионизму. В Израиле евреев меньше, чем в том же США, но и во всем мире евреев около 20 млн. человек, а это от всего населения Земли составляет едва 0,3%. И 33% из всех фиксируемых ООН нарушений прав человека совершаются евреями! Занятно? Это в сотни раз больше, чем в среднем среди других народов. Получается, еврейский расизм в сто раз более злобен и распространен, чем расизм, печально ставших известными на этот счет, англосаксов или немцев.
       - Почему я об этом не знаю?
       - Зато знаешь про то, как в Москве какому-то там иудею в морду дали, трое суток все СМИ гудели, а министр самых внутренних дел обещал это дело под личный контроль поставить. Забыл? - ехидно интересуется Леха.
       - ООН как-то - сколько там? - 36 раз - и это подряд! - выдвигал резолюцию осудить Израиль за агрессию, - выдает очередную справку Извилина. - Однако, 35 раз США накладывало на это решение вето.
       - А один раз что?
       - Воздержались. В 1973 году Израиль резолюцией ООН признали страной-агрессором. Израиль до сих пор оккупирует территории Сирии и Египта
       - Воздержались, значит...
       - Это даже не тогда, когда устроили кровавую бойню с лагерях беженцев. Впрочем, не так давно, особо отличившемуся в том деле не забыли компенсировать "моральный ущерб", стал ихним премьером и получил Нобелевскую премию мира.
       - Чудны твои дела, о Господи! - говорит Миша-Беспредел. - Жаль, Сашки нет. Посовещаться бы - может, и нам с Александрычем выдвинуться на премию?
       Кого медведь драл, тот и к пню присматривается. Миша-Беспредел с недавнего ходит по лесу очень осторожно, и бога поминает чаще Сашки - человека, который в Бога верит искренне. Хотя Мише такое и непонятно - как можно верить в то, чего не видел? Н теперь скребет затылок - в леших недавно тоже не верил, а теперь пощупал, а ну как и Бога щупать придется? Вдруг, прав Сашка. Еще про "Второго" говорят - "Левша", про него говорят - тот, кто "конфетку сделает". Редкий стрелок любит "держать" правую сторону. Сашка-Снайпер любит - его сторона. Единственное - выброс патронов. Но Сашка - "Левша" с большой буквы. Надо, так и кусок консервной банки приспособит под отражающий козырек, да хоть бы и собиратель гильз. Выкрасит красочкой "под ланшафт", облепит мусором - заводские так не сделают. Сашка стреляет из чего угодно, но больше всего любит СВД - винтовку Драгунова и старый "Калашников" под патрон 7,62. Еще, после Сашки не остаются раненые. Он никого не ранит, даже специально. Это у него давнишнее...
      
       САШКА (60-е)
      
       Санька примерно в том возрасте справедливости, когда едва ли не каждый ребенок гоняет от кур петуха, чтобы не топтал их - не "наказывал". Сашка не гоняет - петуху виднее, значит, куры того заслужили, да и некогда ему. Санька дружит с инвалидами...
       У Владимира Петровича нет ног, у Евгения Александровича обеих рук, у Николая Ивановича рука и нога с одной стороны, Михаил Афанасьевич живет без желудка, а у Алексея Федоровича непонятно что - ходит так, будто нога внутрь его проваливается, в бане он моется отдельно, позже всех - Санька не знает, как он раненый.
       Живут в длиннющей избе из бревен, прозванной "Инвалидным Бараком". Если с торца смотреть - изба как изба. А если со стороны дороги, то, Санька замерял, получается... ого-го! на сколько его шагов - очень длинная! Раньше в бараке жили одни только инвалиды, те, что из этих мест и без семей остались - совхоз за них поручился, но потом некоторые поумирали, и комнатухи освободились. Теперь в одной стороне семейные - они себе даже отдельный вход прорубили и стенкой огородились, а с другой по-прежнему - комнаты инвалидов и одна их общая кухня.
       Летом много мух. На подоконнике в большой старой миске постоянно настаиваются залитые молоком куски красного мухомора. Кошка ученая - пить не станет, но Санька переживает за котенка, чтобы не подлез. Просит Владимира Петровича, и тот делает поверх миски решетку на четырех дощечках - что-то вроде опрокинутой клетки. Но все равно от мух не избавиться, хотя их и не так много, как на скотном дворе, куда Санька по разнорядке ходит брать коня, окучить картошку инвалидов. Мухи от жары и оттого, что многие в дощатых сараях разводят кроликов, а то и свиней - но этих только до зимы. А вот семейные круглый год в складчину держат корову - самые мухи оттуда.
       Михаил Афанасьевич твердого почти не ест, пьет едва ли не одно молоко - на нем живет, но и то, бывают дни, когда организм и его не принимает. Что бы не делал, очень быстро устает. На впалом животе у него огромный крестообразный шрам. Мало ест, меньше всех. Даже меньше Саньки. Со стола возьмет, укусит и сидит ждет - как оно ему покажется. Говорил, что в госпитале ему вырезали сколько-то метров кишок и еще что-то, а теперь пища перевариться не успевает. Иногда у него с губ выступают мелкие белые шарики...
       У Владимира Петровича обеих ног совсем нет. Отрезано так коротко, что некуда крепить протезы. Когда в бане он сидит на лавке, одной рукой мылит, положенную рядом мочалку, другой придерживается, чтобы не опрокинуться, кила свисает едва ли не до пола. (У Саньки в этом году тоже пошла расти мошонка, он переживает, что вырастет такая же большая, тогда мальчишки будут его обзывать - "килун"!)
       У Евгения Александровича нет обеих рук. Одной по самое плечо, вторая заканчивается у локтя, но сам локоть цел и от него есть коротенькая культя, которую врачи располовинили, чтобы в разрез, между костей можно было пихать ложку. Евгений Александрович даже ходит за грибами со специально вилочкой. Только проверить их не может и потому приносит много червивых. Грибы перебирает Владимир Петрович, режет их нещадно и беззлобно ругается на Евгения Александровича. Владимир Петрович до войны был заядлым грибником, потому сейчас ему без ног быть очень обидно. Евгению Александровичу обидно без рук, он был столяр, и когда Владимир Петрович что-то столярничает, его это коробит - смотреть не может. Шутят, жалко нельзя пользоваться чужим по очереди - Владимир Петрович занимал бы у Евгения Александровича ноги, а в другой день наоборот - отдавал свои руки и отсыпался. Евгений Александрович как-то дошутился, а не убежит ли кто-то на его ногах, и Владимир Петрович очень-очень обиделся - не разговаривал с ним едва ли не месяц.
       Один раз сильно заспорили в июне. Владимир Петрович говорил, что белые уже есть - "колосовики", самое время, а Евгений Александрович уверял, что рановато грибам. Он, когда дорогой с телятника возвращался - смотрел обочины и даже в рощу заглядывал, в обычных местах нет. Рано! Владимир Петрович опять сказал, то будь у него ноги, он бы показал, как надо грибы собирать. На что Евгений Александрович ему ответил, что будь у бабы Мани хер, она бы за деда Филю замуж не вышла...
       Тут кто-то и брякни - сходили бы вдвоем! Пусть Владимир Петрович Евгению Александровичу указывает - где гриб сидит. Слово за слово, да и сделали Евгению Александровичу нечто вроде деревянного наспинника с выступающей дощечкой - куда бы культя Владимира Петровича упиралась, а от него на плечи две дуги и один общий широкий ремень, чтобы двоих охватывал. Евгению Александровичу ремень получилося на грудь, а Владимиру Петровичу на пояс. Корзинку, как обычно, на шею - дуйте за грибами!
       Принесли полную. Евгений Александрович потом охал, отлеживался и говорил, что проклял все на свете - тут Владимира Петровича на себе тащить, а еще и грибы. Но тяжелее всего было не ходить, а за всяким грибом подседать, а потом вставать. Черт ли их Владимиру Петровичу указывает?! Но Владимир Петрович был счастлив и задумчив.
       Алексей Федорович держится особняком, ходит в баню отдельно. У него утиная походка с завалом на одну сторону - словно нога, когда он на нее упирался, вдруг, проваливается, утопает в какой-то яме - только не в дороге, а в собственном бедре. Алексей Федорович обычно говорит басом, а иногда, когда не следит за собой, когда нервничает, взвизгивает, вроде пилы-циркулярки. Евгений Александрович как-то проговорился при Саньке, что у Алексея Федоровича постыдное ранение. А Санька удивлялся - как ранение может быть постыдным? Всякое ранение на войне - героическое! Но вопросы задавать стесняется, словно стыдно об этом спрашивать.
       Все плавают на камье в магазин. И даже безрукий Евгений Александрович, сам, один, без помощников, зажимает весло плечом и как-то упирается, гребет своим обрубком. От этого у него на шее здоровенный мозоль. Только Николай Иванович, у которого есть одна рука и одна нога, воды побаивается, и в магазин, хотя ему удобнее всех, плавает неохотно. Он говорит, что если бы сохранилась правая рука и нога, чувствовал бы себя уверенней. Но лучше, если бы левая нога и правая рука, а то очень заносит, а еще лучше, чтобы все целое было. Только это и коню понятно!
       Сам Санька - левша. В школе его пытаются переучить, но, задумавшись, он перекладывает ручку в другую руку и пишет левой - до окрика.
       В школе Сашку ставят в пример, что инвалидам помогает. Но потом, привыкнув, уже не вспоминают. Только, когда начальство приезжает, говорят про взятое шефство. Другие тоже ходили - день-два, иногда с неделю продержатся и заскучают. Им не интересно, а Сашке жутко как интересно. Сашку инвалиды учат стрелять. Тайком учат. Рыба, какая бы не была, а всем давно приелась. Но сначала Саньку учат стрелять в "фашиста"...
       Дверь закрыта на щеколду - винтовку (хоть и мелкашка) никто видеть не должен. Ее Николай Иванович откуда-то откопал, должно быть, долго прятали - Санька видел, как освобождали ее от тряпок, отдирая их вместе с засохшим маслом.
       Теперь Санька каждый день лежит на полу в длиннющем коридоре - по бокам его двери, здесь у каждого своя собственная комната - маленькая, но своя - а сам коридор выходит в одну большую, общую. Она и кухня одновременно и изба-читальня и самый их инвалидный клуб - едва ли не все время там проводят. Санька в коридоре, а там на кухне, на полу стоит мишень - обыкновенная рамка, куда вправлен, туго натянут лист бумаги - все равно какой, хоть бы и газетной.
       Винтовка закреплена, подлажена под лежащего Саньку, чтобы было удобно. Шевелить ее нельзя - собьется начальный прицел, и тогда все упражнение насмарку, можно только целиться осторожно.
       Евгений Александрович двигает "фашиста" по листу бумаги, наколотому кнопками на кругляки. У него на обрубке руки надет хомут, от него рейка и расщепленная спица, в спицу вставлен "черный фашист". Фашист в каске. Только из картона он вырезан не весь целиком, а от пояса. Саньке нужно попасть ему в голову, но этого мало, попасть нужно точно между глаз. Где сами глаза, Санька с такого расстояния не видит, но знает, что между глаз у "фашиста" прокручена дырка.
       Санька лежит на полу, смотрит в прицел (осторожно, чтобы не сдвинуть винтовку) и тихо командует: "выше, правее, чуть влево, на волос вверх..."
       Потом говорит:
       - Выстрел!
       И тогда Владимир Петрович, который тут же на полу читает свою книгу, протыкает "фашиста" иголкой в месте, где дырка. И снова сидит, читает.
       Страницы Владимир Петрович переворачивает редко, а иногда и не в ту сторону, словно уже забыл то, что прочитал. Еще он называет фашиста - циклопом.
       - Сколько сегодня "глаз в глаз"? - спрашивает Николай Иванович. Он хозяин винтовки - ему и определять, когда Саньке можно будет стрельнуть боевым, когда Саньку допустят на его личную войну...
       Снимают лист, начинают считать...
       - "Выстрелов" было пятьдесят, а дырок получается девять, пусть рядом, но вся равно много.
       Саньку не проведешь.
       - Больше сорока выстрелов один в один!
       - А должно быть все пятьдесят! Каждая лишняя дырка - это в тебя самого попадание - усвоил? Или определим ремнем за каждую?
       Санька ремня не боится, у Саньки отца нет. У него каждый из инвалидов едва ли не отец, если один определит - ремня, то другой не даст бить, следующий раз наоборот, а об общем никогда не договорятся. Здесь не сойтись, всегда будет кто-то недовольный, а кто-то довольный.
       - Четыре дырки получились в последней десятке, - говорит Владимир Петрович. - Я, когда тыркал, почувствовал.
       - Глаз замылился, - говорит Евгений Александрович. - Как ни есть, замылился!
       И рассказывает про "замыленный" глаз, как и отчего он бывает.
       - Давай так: сериями по десять.
       - За каждого из нас десять, и посмотрим, кого ты больше не уважаешь!
       Санька старается как никогда. Но результат хуже.
       - Слишком старается, - говорит Владимир Петрович. - Боец напряжен. Напугали! Выходной ему надо... Увольнительную! У кого есть копейки?
       Санька ходит в церковь, Инвалиды просят свечки ставить на поминовение "своих": чтобы обязательно помянули того и другого... Переживают, чтобы не упустил. У каждого имени, должно быть, своя история. Санька не понимает, зачем беспокоятся - у Саньки хорошая память, если они сами забудут сказать - он помнит и потом говорит их шепотом доброй женщине у разложенных картонных иконок и свеч, а она терпеливо переписывает на свою бумажку. Имен много - один раз Санька слышит, как выговариваются и с его списка - тем попом, который то и дело ходит с кадилом. Зачитывает он их скороговоркой и только последнее слово растягивает певуче, должно быть, на остатках воздуха. После этого заново его набирает, чтобы выстрелить длиннющую очередь имен.
       Санька, когда возвращается, тоже так пробует. Набирает побольше воздуха и потом бежит быстро, выпуская воздух именами под шаги. Каждое имя - шаг, а последнее, когда на самом пределе, под несколько шагов. В центральную усадьбу далеко бежать далеко - несколько часов. Но это же воскресенье - весь день его.
       - Поминаются рабы божьи! - нашептывает себе Санька басисто, и дальше частит под каждый шаг: Иван-Петр-Василий-Павел-Федор-Андрей-Захар-Борис-Афанасий-Фрол-Егор-Тимофей-Анисим-Ефим-Емельян-Игнатий-Евсей... Некоторые имена повторяются по нескольку раз, но они, хоть и одинаковые, принадлежат разным людям, и потому Санька их повторяет, не пропуская. Иван - аж, четыре раза!
       Но это в воскресенье, а в остальные дни Санька помогает инвалидам с приварком: ставит и проверяет ихние сетки. Только вот прошлой осенью оплошал...
       Завклубом попросил Саньку перегнать сырую, только что выдолбленную камью-однобортку, под которую он между озерами завалил здоровенную осину и потом едва ли не месяц тайком долбил. Только "крылья" он к ней приладил близко - не рассчитал, и тоже сырого дерева. Чуть наклонишься на сторону, и она на сторону. Санька тогда плавал еще неуверенно, потому натерпелся страху. Весло с борта на борт переносил едва дыша. Сколько раз думал, что кувыркнется. А кувыркнулся, когда обрадовался, что доплыл-таки.
       Санька попал в больницу, а сетки так и сгнили. Инвалиды их найти не смогли. Жалко - хорошие сетки - ловкие. Вообще-то сетями ловить нельзя - только на удочку. Но зимой их тайком плетут едва ли не все. Чтобы жить на таких озерах и сидеть без рыбы? Сколько на ту удочку поймаешь - баловство одно! И где время взять на удочку?
       Санька, когда вышел из больницы, за сетки расстраивался недолго. Одну сетку своровал в Петрешах другую в Воробьево, третью в Копнино. Но эта уже плохая - неловкая, хотел им обратно поставить, чтобы снять другую. Санька подобное за воровство не считает - если бы для себя, а то для инвалидов. Но могут сильно побить.
       Один раз, когда проверял чужие - уже летом (в тот день в свои ничего не попалось), на камье драпал от Петрешанских. Только-только успел до берега - дальше через кусты и в кукурузу - попробуй найди! Покидали от края камнями - на собственную удачу, на Санькину неудачу - здоровенными булыганами! Верно, очень рассердились... Но это Санькин день был. Один булыжник упал рядом, но Санька, как сидел тишком, не шевельнулся, и вида не подал, и даже если бы попали, стерпел - тут лишь бы не в голову. Потом с берега смотрел, как его камью уводят. Искал ее два дня - шпана Петрешанская загнала-таки ее в трасту с обратной стороны Ничьих нив и там притопили - думали, не найдет.
       Пять озер, соединенные межу собой протоками. Первое озеро Воробьиное, оно самое малое, затем Вороньковское (их приезжие путают), потом идут Платичное и Рунное, и последнее Конечное. В самом деле "Конечное" - там же магазин! Конечное озеро как бы завершает цепочку из всех пяти, и оно самое большое. Когда ветер южный, да под грозу, то возле магазина бьет волна, на камье к нему не поплывешь - захлестнет, да и на плоскодонке накуляешься вволю. На этом озере есть даже остров, улегшийся на нем вроде кривого бублика. От концов он как бы завивается ступенями, пластами, постепенно нарастая к середке, где кроме черной ольхи растут еще и дубы.
       Если попасть в магазин к завозу, да занять очередь заранее, можно купить "Тройной одеколон". Раз в неделю привозят только одну коробку, мужики дежурят. Цена флакону 28 копеек, а шибает на все рубль двадцать, и запах приятный. Магазин на горке, и порожние флаконы летят в озеро. В том месте не купаются, купальня дальше, там скамьи, костер и вечерние посиделки, но если нырнуть у магазина в солнечный полдень, все дно блестит - как сокровищница! В остальное время товар скучный. Соль, сахар, мука, селедка, гвозди, керосин... Еще привозят конфеты в бумажках и без бумажек. Можно попасть к хлебному завозу. Хлеб привозят еще теплый. Хорошо тогда отломить у буханки верхнюю корку, густо посыпать солью и тут же умять.
       Чаще всего к завозу посылают Евгения Александровича. Продавщица сама лезет к нему в нагрудной карман, достает деньги, при всех показывает и громко считает, сдачу кладет обратно, заворачивая мелочь в бумажку и просит кого-нибудь застегнуть карман. У тети Зины деньги к рукам не липнут - она честная. Поменяла того продавца, у которого обнаружилась недостача.
       Считает она всегда вслух и громко, одновременно стучит костяшками. На всякий случай считает два раза, краснеет, когда ошибается, и снова пересчитывает.
       Событий не много. Бабе Насте зять привез на лето двух своих белоногих девчонок - городские, с красивыми бантами и сандалями. Через неделю банты не одеваются, сандали больше не красивые, а ноги расчесаны в кровь от укусов и крапивы.
       Санька спит в тех же трусах, которых бегает весь день. Вечером в них купаться, значит, спать мокрым. Санькины трусы лежат на кладках - сразу понятно, что купается голый. Эти повадились в то же время приходить на кладки - будто специально караулят. Саньке сразу к кладкам, локти на них положит, так можно беседовать сколько угодно - вечерняя вода теплая, его не видно, кладки загораживают, и вода не слишком прозрачная - уже цветет. Но, если что, можно и забузить. А девчонок кусают комары, рано или поздно, крикнут спать или ужинать.
       Кладки длинные, уходят за трасту, а за трастой ни их, ни Саньки не видно.
       - Достань кувшинку! Лилию!
       Санька их хитрости наперечет знает. Какие могут быть лилии, если вечер! Они уже час или два назад позакрывались.
       - Достань! Мы в воду опустим. Только, чтобы внутри розовая была!
       Это понятно, что невызревшая нужна, Саньке самому такие больше нравятся, они и пахнут по другому.
       - И длинная! Мы бусы будем делать!
       Длинная - это, значит, подныривать, шуровать ногами со всех сил, легонько перебирая в руках длиннющий зеленый стебель до самого дна, до лежащего в илу корня - там рвать. Санька под водой может сидеть дольше всех - многие его дыхалке удивляется.
       Когда подныриваешь, хочешь не хочешь, а голой попой светишься. Санька знает - все так ныряют, это же не с лодки, камьи или кладок, а с воды, тут по-другому не получится. Знает, что именно этого от него и ждут, но тут Саньке плевать. Задом от них не отличается, а передом... передом он пока еще не интересовался, других забот полно.
       - Мы с тобой хотим то же, чем взрослые занимаются. То Самое!
       А вторая сказала некрасивое слово, но понятное. Вернее, непонятное, если разобраться.
       - Сейчас?
       - Сейчас!
       - Тогда идите! - говорит Санька делово - новая игра намечается, правил которой он не знает, но признаваться не хочет.
       - Куда?
       - А хоть бы на крольчатник...
       В крольчатнике, на самом его верху под крышей, полумрак. Санька хоть и не знает, как это делается, но вид держит уверенный - тут позволить девчонкам командовать нельзя.
       Одна начинает бояться.
       - Я не буду!
       - Тогда не смотри!
       Зажимает глаза ладонями.
       Санька спускает трусы. Та, которая "слово" говорила, свои роняет до самых ступней. Жадно разглядывают... Ничего особенного, Санька чуточку разочарован, только чувствует в себе какие-то изменения, его личный стручок вытянулся, напрягся и стал некрасивым, кривым. Никогда таким не видел.
       - Теперь я тоже буду, - говорит вторая.
       - Я вам буду!
       Это Михаил Афанасьевич.
       Мимо не прошмыгнуть. С силой, которой от него никак ожидать нельзя, он перехватывает Саньку, просовывает его наполовину сквозь ступеньки приставленной к сеннику лестницы - дальше стена, снизу клетка - попробуй смойся! - и, спустив трусы, порет ремнем. Саньке никуда не деться, но он не орет - не хватало, чтобы другие узнали. Это первый раз, когда ему достается так лихо. Другие не-в-счёт. Следующие две недели Санька купается только в трусах. Еще он волком поглядывает на девчонок, а те делают вид, что ничего не произошло.
       Михаил Афанасьевич же опять болен, лежит и харкает кровью, что-то внутри открылось.
      
       - Утку стрелять надо только в голову - понимай так, что это не голова вовсе - фашист в каске!
       - А нос? - спрашивает Санька.
       - Что нос?
       - Мне так думать утиный нос мешает.
       - Да... незадача, - чешет затылок своей культей Евгений Александрович.
       - А можно я буду думать, что это самоходка быстрая, с пушкой такой?
       - Какая самоходка? - не понимает Евгений Александрович.
       Санька недавно был с классом в городе, где показывали документальный фильм про "Огненную дугу" - знаменитое танковое сражение.
       - Можно я буду думать, что утки вовсе нет, а ее голова - это танк такой очень быстрый?
       - Можно! - серьезно говорит Евгений Александрович. - Только, если танк, то его в борт надо или сзади, понял?
       - Понял!
       - Владимир Петрович, будьте добры, перерисуйте мальцу фрица на утиный танк!
       Теперь нет фрицевского циклопа с дыркой, а есть утка... то есть - самоходная установка, и целить ее лучше даже не в смотрило боковое, а под башню - чтобы переклинило или в боезапас попало и враз снесло! Остальное с Санькиного "противотанкового ружья" (как он теперь мелкашку называет) не взять - может запросто отрикошетить, поскольку броня.
       В один из дней Санька бьет "сто из ста" - дырка в дырку получается! Николай Иванович уезжает в город и торжественно привозит пять коробок патронов - говорит, остались знакомства, не все еще померли.
       Теперь Санька стреляет по-настоящему - на воздухе!
       - Замри, слейся, - своим скрипучим голосом говорит Алексей Федорович. - Дыши глубоко, спокойно, теперь останови дыхание и целься. Если не успел - ушла цель, снова дыши спокойно. Вернется - никуда не денется. Потом будешь успевать... - Алексей Федорович учит растягивать секунды...
       Евгений Александрович играет с Санькой в "хитрые прятки". Не такие, как все погодки, то и дело, играют промеж сараев. А надо, чтобы Санька не только хорошо прятался, но и видел - "держал сектор обстрела". Евгению Александровичу много проще Саньку отыскивать, чем грибы - Санька крупнее и еще неопытный.
       Санька лежит "в секрете" - винтовкой не шевелит, старается дышать мелко. Это для него самое сложное - чтобы не шевелиться, слишком живой характер. Знает, что Евгений Александрович смотрит на него в "окуляр" - половинку от черного немецкого бинокля, что прикручен проволокой к "хомуту" на культе. Откуда смотрит, Санька не видит, но знает, что тот где-то есть...
       - Два раза шевельнулся! Первый раз на двадцать восьмой минуте, после того, как позицию занял, второй - на сороковой.
       Санька даже знает когда: первый - это земляной муравей укусил - "стекляха", тут любой не вытерпит и чесаться начнет, а второй - бабочка перед глазами пролетела, по лбу хлопнула, откуда-то сбоку поднырнула, зараза - голову вслед повернул.
       - Иди - доложись!
       Санька идет к Владимиру Петровичу.
       - Сколько? - спрашивает тот.
       - Два.
       - Поворотись-ка, сынку!
       Получает прутом два раза. Евгений Александрович учит только так - считай, два раза пуля ожгла, но "дураку", Саньке, то есть, повезло - вскользь зацепила.
       - Шагай, раненый!..
       Николай Иванович учит дистанции.
       - Свою постоянную стрелковую дистанцию ты знаешь. Мысленно располовинь ее на четыре. Теперь смотри и указывай, сколько таких отрезков вон до того пенька со щепой - сосны, что скрутило и сломало так, что на человека стало походить?
       - Восемь!
       - Иди - считай.
       Санька сам удивляется - как так получилось - на сколько, вдруг, соврал.
       - Видал, как ошибся? Вот теперь тебе это будет первое наиглавнейшее задание - свою дистанцию определять, а ошибешься - по загривку, а еще раз - то и ремня. Время тебе - одна неделя. Потом буду проверять.
       За порку Санька не переживает - нечто его не пороли? - а за такое и не тронут, тут самому стыдно, если на такой простой вопрос не сумел ответить точно. Получается, что у него глаз корявый...
       Оказалось, что не так уж и просто. Никак не складывается, чтобы точный пригляд получался. Санька всю неделю смотрел на всякое, загадывал - сколько будет, потом стопами считал - носок к пятке... Додумался, что можно с вытянутым пальцем смотреть. Цель постоянная - одного размера с ноготь, если руку вытянуть на всю длину, а, если меньше, то надо смотреть - сколько условных кругляшов в ногте поместится, и опять считать. А человека тоже можно смотреть по разметке пальца - если он далеко, такой маленький, что на одном фаланге умещается - будет столько метров, на двух - уже "столько-то" и так до самой ближней...
       Рассказал Николаю Ивановичу, тот удивился и спросил:
       - Сам додумался?
       - Сам!
       - Молодец! А если размер столба знаешь? Если расстояние между столбами знаешь? Ну-ка, подумай, как можно использовать? Особенно, если человек тоже свой средний рост имеет...
       Теперь Санька новую игру себе нашел. Садится на краю дороги, том месте, где она горку переваливает и смотрит на ту и другую стороны. Вот человек, капля еще, вот видно, ноги у прохожего стали переставляться - сколько столбов до того места? Умножаем... Глаза на лице различимы и нос - теперь не одно сплошное пятно. Сколько там получается? Оказывается, если запомнить, то и столбы не нужны...
       Арифметику полюбил очень. И всякую задачку решить торопился прежде, чем дыхалка откажет, наберет воздуха и решает в уме. Выстрел! Успел! Не ушла мишень...
       Санька думает, что уже выучился. Оказывается - нет. Оказывается, ветер на пулю влияет.
       - Смотри, ветер сбоку. Сколько возьмешь поправку влево?
       - Зачем? Близко, ведь!
       - Пуля легкая, даже здесь отклонение будет. Теперь представь на двух дистанциях? Тут уже вовсе надо не в мишень целиться, а едва ли на две фигуры в сторону.
       Саньке не верится, что так много, все-таки, пуля, хоть и маленькая, так летит, что глаз не видит. Какой-такой ветер может успеть ее отклонить?
       А Николай Иванович набелил чурок и заставил расставить их на вспаханном поле, какие торчком, какие положить поверх. Все на разном расстоянии - стреляй Санька, пока ветер.
       - Отстрелялся? Иди, неси первое полено! Как стояло? Куда целился? Почему пуля не в центре, а сдвинулась к краю?
      
       Санька уже давно, когда ему говорят, ходит стрелять уток. Санька знает, что больше двух уток ему в день бить запрещено, но всегда дают три патрона.
       Что удивительно, другие утки вовсе не замечают, если утка убита, так и плавают рядом с ней. Это потому, что Санька их не калечит - сразу насмерть. Нельзя, чтобы утка инвалидом осталась. Санька обычно дожидается, пока остальные сами уплывут, прячет винтовку, раздевается в стороне и голяком плывет за утками... Редко бывает, чтобы третий патрон понадобился.
       Этот третий, если не истратишь, принесешь, отложат в отдельную коробочку - для хитрой стрельбы. Настолько хитрой, что про нее рассказывать нельзя.
       Еще и Михаил Афанасьевич, когда не отлеживается, учит стрелять навскидку - бесприцельной стрельбе. Здесь вовсе не математика, а геометрия получается!
       Когда пенсия - ее почтальон разносит, кто-то из инвалидов собирается в город - покупать по списку и обязательно патроны. Как же без Саньки? Без Саньки такое невозможно!
       Где бы ни был, а учеба. В городе тоже обучение.
       - Вот смотри, где заляжешь, чтобы площадь держать?
       - С того чердака, конечно, - говорит Санька.
       - Ну, и дурак! На том чердаке, даже не с выстрела, а первого движения - выгляни только - быть верным покойником или как Алексей Федорович!
       Сеньке как Алексей Федорович быть не хочется, потому слушает внимательно.
       - А где?
       - Во-он там!
       - Оттуда обзор плохой!
       - Зато отход хороший и даже два. А ты хочешь, как на ладони? Никогда не жадничай, снимай сколько можешь переварить без собственного заворота, да и сваливай.
       Теперь Санька понимает - учат, чтобы не повторял их ошибок и ошибок тех немцев, что инвалидами их сделали. Инвалидов за собой оставлять нельзя - это главное, что Санька освоил. Еще и то, что будет у него, Саньки, собственная война. Не было на Руси еще так, чтобы какое-то поколение без войны...
      
       Осенью часто болеют и ссорятся.
       - Умру и этим всех вас надую! - иногда говорит Евгений Александрович...
       Но умер он четвертым, а первым тихий Алексей Федорович, потом утонул Николай Иванович - завяз ногой у берега, да так и замерз с вытянутой рукой. Третьим заснул, не проснулся Михаил Афанасьевич. За два года все ушли, словно война добрала-таки.
       А Владимир Петрович попал под машину. Шофер говорил, что он нарочно бросился, а не голосовал у дороги. Специально сидел за столбиком, чтобы его видно не было. Но шоферу дали срок на химию - так и не убедил никого. Не может безногий броситься - на чем ему бросаться? И далеко получается от столбика - это первое замерили. А Санька знает, что мог. Владимир Петрович на своих двоих руках далеко выпрыгивает. Но Саньку никто не спрашивал. И судили шофера не выездным судом, не в сельском клубе, как пьянчугу какого-нибудь или хулигана из своих, а прямо в районе, потому как суд был не образцово-показательный.
       Санька винтовку смазал густо-густо и спрятал, а последние патроны перед тем расстрелял девятого мая на кладбище - салют делал, хотя инвалиды его бы не одобрили, что все пули в воздух...
       Санька по-прежнему ходит в церковь, хотя в школе за это его стыдят, а один раз даже выводили на линейке - позорили. Но Саньке на это плевать. Он не за себя молится. Это инвалиды "просят" свечки ставить. И даже не за себя - как они могут за себя просить? - а за тех, кто в списке, которых Санька не знает. Саня помнит все имена наизусть. На бумажке, которую подает в церкви, они записаны у него красивым подчерком. Имен много - Санька терпеливо дожидается, когда будут и с его списка выговариваться тем самым попом, который ходит с кадилом. Теперь еще быстрее, так быстро, что кажется, между ними ножа не воткнешь.
       - Должно быть, на том свете так же тесно, - думает как-то Санька. - Во-он сколько с последнего раза напихали!
       Поминаются рабы божьи: Владимир-Евгений-Николай-Михаил... А-ле-кси-и-и-и-й!..
      
       --------
      
       ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):
      
       Цена победы СССР над фашистской Германией и ее сателлитами:
       Вторая мировая война унесла около 27 млн. жизней граждан СССР.
       В числе жертв войны:
       11 230 000 военнослужащих,
       13 700 000 — гражданское население страны.
       Из числа гражданского населения:
       преднамеренно истреблено оккупантами — 7,4 млн.
       погибло на работах в Германии — 2,2 млн.
       вымерло от голода в оккупации — 4,1 млн.
       Около миллиона человек не может быть в полной мере отнесено к какой либо категории жертв СССР в войне (например, дезертиры, предатели и добровольцы, бывшие советские граждане, воевавшие на стороне Германии).
       Из общего количества уничтоженного населения около 30-35% женщин, в том числе 10-15% "репродуктивного возраста". Вследствие этого косвенные потери по этому показателю двух материнских поколениях могут оцениваться не менее чем в 15-20 миллионов.
       Таким образом, потери от войны 1941-1945 гг. в целом могут оцениваться как минимум в 40-45 миллионов человек...
       Общие (безвозвратные и санитарные) потери Красной Армии и Военно-Морского Флота за всю войну с Германией 1941-1945 гг. составляют:
       29 592 749 человек.
       В том числе:
       убито и умерло на этапе эвакуации - 5 177 410 человек,
       умерло от ран в госпиталях - 1 100 327 чел.
       Небоевые безвозвратные потери составили 540 580 человек.
       Пропало без вести, попало в плен и неучтенные потери - 4 454 709 человек.
       Итого безвозвратные потери армии (убитыми, пропавшими без вести, пленными и умершими от ран в госпиталях) составили -11 273 026 человек.
       Санитарные потери составили - 18 319 723 засвидетельствованных ранений. Военные медики поставили в строй более 10 млн. человек, из них не менее трети с повторными ранениями. Всего число раненых, контуженных и обожженных солдат и офицеров за четыре года войны составило 15 200 000...
       Более 2 600 000 человек стали полными инвалидами.
       Среднемесячные потери войск и флотов составляли — около 10,5% от численности действующей армии (более 20,5 тысяч человек в день, в том числе — более 8 тысяч убитыми)...
      
       (конец вводных)
      
       --------
      
       - Сейчас понятно, уродство наоборот, а тогда-то? Как такое может быть, что евреи за Гитлера воевали? А расовые законы Германии?
       Извилина пожимает плечами, потом цитирует изречение, что когда-то гуляло среди высшего германского генералитета, а потом анекдотом перешло в советский кинематограф: "В моем ведомстве я сам буду определять - кто еврей, а кто - нет!"
       - А уничтожение? - не сдается Миша. - Как же так? Сжигали же! Правда, не только евреев... - тут же поправляет он сам себя.
       - Не все евреи годились на переселение, некоторые считались испорченными. Сионисты по любому получались на стороне победивших. Хоть так, хоть этак - итог один. Побеждает Гитлер - уничтожаются неправильные евреи - восточные, а западные - правильные, неподпорченные советской властью, очень всем этим напуганные, переселяются в Палестину, куда они почему-то не хотят, если "по-доброму". Анекдот!
       - Докажи! - требует Петька-Казак, но больше играясь. (Не то, чтобы он не доверяет сказанному, но знает, что Извилина на одном и том же факте способен доказать едва ли не любое, и даже, попадись ему белая ворона, убедит, что черных вовсе не существует, что все это особое преломление света в человеческих глазах, а по сути - привычка считать черное черным, а белое - белым...) Тут Казак в своих размышлениях путается...
       - Первое же переселение - 300 членов сионистской организации "Билу" получив свои подъемные в Харькове, берут старт, и где-то сотня из них доезжает - аж! - до самой Одессы. Финишируют только шестнадцать. Пять процентов. Да и дальше, включая советские годы, предпочитают укореняться на "земле обетованной" почему-то в тех же пропорциях. Понятно, что такое отношение к "земле обетованной" их собственных теоретиков от иудо-вождизма взбесило по крупному. Отсюда обращение за помощью. Вот и Гитлер, не зная, что подобное в корне неисправимо, под одобрение сионистов (а то и с их подачи) решает попробовать другими методами. Лихо напугать западных на примере восточных. Потому евреев Львова, находящихся в зоне оккупации - "правильных" евреев - не трогали, а в Белоруссии и восточной Украине уничтожали полностью, под сто процентов. И вообще до 1943-1944 европейских евреев не трогали, а советских начали уничтожать с первых же дней войны, с июня 1941-ого! То же самое героизированное "Варшавское Гетто", с собственным самоуправлением, и до того времени существовавшее само по себе, пока наши к городу не вышли, эти рассчитывали захватить город под собственное эмиграционное правительство, что просрало войну, в первые же дни бросило войска, народ и умотало сперва в Стамбул, потом в Лондон.
       Леха в разговор лезет клином.
       - Вспомните-ка про "Бабий Яр"! Кто их к месту расстрела вывел? Кто организовал и построил? Те же раввины! И ведь даже не собственными руками! - Кто больше всех в этом деле преуспел? Прибалты! Латвийский батальон СС уничтожил больше, чем Сталин выслал тех же латышей (самые их сливки) в Сибирь - чуточку поостыть перед войной. Не желал он иметь на передних рубежах этакую пятую колонну. И - не парадокс ли? - этим спас их от ужасов войны и участия в тех грязных делах. Как думаете, сколько тех высланных пополнили бы батальоны СС, и чем бы это обернулось? - вопрошает Лешка-Замполит, и сам себе отвечает: - Не иначе как, перевыполнением плана смертей белорусов, русских, украинцев, но в большей степени тех самых евреев, потому как здесь была отдана строжайшая команда - "фас"! А так... ну, выполняли те латыши-литовцы-эстонцы свой план по лесоповалу, и это было правильно! Кстати, во время войны прибалтов на фронт не брали. Попробовали с литовским полком - хватило! - больше подобной дурью не занимались, те бежали к фашисту сотнями, вот тогда их сразу же с передовой в строительные части. Зато у немцев, как каратели, преуспели. А уж в гражданскую-то как преуспели!
       Лешка говорит быстро, жарко, убедительно.
       Сергей так, будто на ходу что-то подсчитывает.
       Федя словно вовсе не разговаривает, когда никак нельзя, ограничивается кивками или, вовсе редкое - отвечает односложно.
       Михаил подстать своему размеру, ставит слова стоймя, роняет бревнышками, и падают они всякий раз как попало...
       Замполит сам не замечает, что попал в ловушку - взялся перебирать обиды, которым в новейшей русской истории несть числа, что забирают в свой хоровод, как заколдованный круг... Впрочем, и Сергей-Извилина поддался, взял разгон - теперь не остановишь, не пытаются - слушают внимательно, не перечат. Если Извилина говорит, значит, крест в крест перепроверено, процежено, выловлено, счет выставлен и теперь предъявляется.
       - Тут давние связи: немецкие подразделения разведки в Петрограде, на момент переворота, были расписаны по узловым точкам - рулили "латышскими стрелками", каждый знал что делать. Координировали, направляли, командовали... Фактически они-то вместе и привели к власти еврейские партии меньшевиков, большевиков и эсеров. Вот смотрим ЦК партии большевиков: на то момент евреев - 9 из 12, у меньшевиков уже все сто процентов, у эсеров, если брать скопом левых и правых - 23 из 28, у анархистов 4 из 5 - и понятно, что все на руководящих. Беспроигрышная лотерея - кто бы к власти не пришел, все одно, те же самые! Так что, как не крути, с какого бока не заглядывай, а получается что 1917 год - вовсе не "русская революция", как ее называют на Западе, а "Первая Еврейская-Национальная".
       - А вторая? - недоуменно спрашивает Миша-Беспредел.
       - А вторая - 1991 год, - вмешивается Замполит. - Дурак не увидит! Только здесь уже нового сверхкачественного уровня. Но, если ты, Михайлыч, Извилину заставишь блохой прыгать по всей Российской истории, обеда не будет! Да и ты, Петрович, тер бы свою картошку, а то придет Седой - устроит нам... Извилина, давай ближе к Африке, в наши Палестины!
       - Они не наши, - не сдается Миша-Беспредел. - Они - ихние!
       - Чьи? - спрашивает Замполит, глядя на Мишу пронзительно.
       Миша некоторое время думает, потом нехотя отвечает:
       - Ничьи.
       - То-то же! Извилина, внеси ясность насчет еврейства. Как это - вроде еврей, а разный? Я думаю, картофель, он и есть картофель.
       Извилина неспешно встает, подходит к Петьке-Казаку, прямо в ногах у него захватывает, сколько случилось, картох, бросает на траву, выбирает пару.
       - Можно я грубо охарактеризую? - спрашивает Извилина.
       - Валяй! Только сильно не матюгайся, - говорит Замполит, зная, что Извилина, по складу собственного характера, слова грубого не скажет.
       - Вот есть, условно разумеется, восточные евреи - нам чем-то хорошие, - говорит Извилина.
       - Ничего себе, хорошие! - изумляется кто-то. - Двадцать миллионов человечьих душ в первые же десять лет власти ухайдокали!
       Извилина словно не замечает.
       - Есть - это опять условно - западные евреи. Нам, кстати, совсем "нехорошие". Это в том смысле, что тут двадцатью миллионами вряд ли бы отделались, эти жаднее будут. Вот эта картофелина... - Извилина смотрит внимательно: - Сорт: "Надежда" или "Розовая" - крепковата, на вкус - так себе, но зато хорошего срока хранения - это восточные. А вот этот сорт: "Синеглазка", рассыпчатая - вкусна, зараза, особенно если сразу кушать, но хранится хреново, и проволочник, видишь, ее грызет, отметины оставляет - это западные...
       Извилина ставит одну картофелину на один край стола, вторую - на другой.
       - И где у них командир? - спрашивает Петька, у которого тут же возникают определенные ассоциации.
       - Везде!
       - Куда же бить при случае? - удивляется Петька.
       - Никуда. Как бы не ударил - ударишь по себе.
       - Но бить надо?
       - Надо!
       - Не по тем? - догадывается Миша.
       - Не по тем - подтверждает Сергей.
       - Хитро задумано, - скребет затылок Леха.
       - Это, чтобы по себе не ударить? - уточняет Миша.
       - В России такого не бывает, чтобы бить, и по себе не ударить, - ворчит Седой - непонятно когда подошел, с какого момента слушал, но как всегда, выделил главное.
       - А если не в самой России?- спрашивает Миша и исключительно удачно добавляет незнакомое ему слово. - Гипотетически?
       - К ногтю! - заявляет Леха. - Всех к ногтю!
       - Нет такого закона!
       - Подлежат уничтожению, согласно завету Невского: "Кто с мечом к нам придет, того на тот самый меч и насадим" - упрямится Леха. - Это главенство закона над всеми другими, и не потому, что авторитет его непререкаем, а потому, что соответствует нашей животной логике. Мы для них ведь кто? Не человеки вовсе, а гои - говорящие животные. Что ж, тогда ставится вопрос выживания нас как вида. Или рассчитываешь, в свою Красную Книгу занесут? Они в нашем доме, в нашей норе-берлоге с обнаженными мечами, тычат направо и налево, чего же еще? Не огрызаться? Руку лизать, которая тебя уничтожает?
       - Но не теми же методами?
       - Почему? - удивляется Леха. - Это, что же, теперь и воду не пить, если в ней рыбы трахаются?..
       - Все понятно, "Чапаев", - жалобится Казак, - одно непонятно - а где же тут сионист на лихом коне?
       Сергей-Извилина стряхивает руки, тщательно обтирает о штаны, сует в куль с мукой и принимается щедро посыпать по столу, по всей его ширине.
       - Это - твои сионисты, что мука...
       - Ну вот, теперь опять стол мыть, - говорит Миша-Беспредел, и не удерживается, чтобы переспросить: - Сионисты - это мука картофельная?
       - Конечный продукт, - говорит Извилина.
       - Конечный продукт - это говно! - возражает Замполит.
       - Разносортица среди евреев заведена именно сионистами и сохраняется до сих пор, - объясняет Извилина. - Те из них, что жили среди славян, идут даже не вторым, а третьим сортом. Те, кто занимался трудом, а не составлял паразитический класс посредников или управленцев, плюс, как сегодня, аналитиков, телекомментаторов или эстрадников, чтобы высмеивать и издеваться над людьми той страны, где прижились, за счет которых кормятся, эти, по их понятиям, вовсе не картофель.
       - А что?
       - Топинамбур! Как не искореняй, везде прорастет для всеобщей пользы. Это меня с евреями как раз и примеряет, - поясняет Извилина. - Топинамбур - это стратегический запас дней голодных.
       - Тут только одна закавыка - сколько его не жри, все равно с голоду умрешь. Но зато с чувством сытости! - говорит Леха. - Извилина, заканчивай свои аллегории, башка начинает болеть!
       - Фокус заключается в том, что после разгрома немцев под Москвой, после Сталинграда, после того, как стало ясно, что Роммелю в Северной Африке до Палестины не добраться, сионисты окончательно разорвали договор с Гитлером и перезаключили его уже со Сталиным. Дальше, как итог, под давлением Сталина, основание государства Израиль, в котором ему, как отцу-основателю почему-то памятника до сих пор не поставили, а определили жертвенным козлом, вроде того, на которого "вешали" все грехи племени и отправляли в пустыню. То же проделали с Гитлером, но сразу. Сегодня вот и самого Сталина с ним взялись уравнивать, когда последние живые свидетели времени исчезли.
       Существовал ли письменный договор со Сталиным или нет? - одновременно думает Извилина. - Когда это произошло? Скорее всего не в первый, самый тяжелый год войны, а когда стало ясно, что государство русское во главе с гением, гением необыкновенным для своего времени, восточным, изворотливым, способным к самообучению во всех областях, оказались способны сломать хребет очередному походу Европы на Восток. И кому, как не ему еврейство обязано возникновением собственного государства? И кого, как не его, ненавидит столь страстно? Нарушили ли они позднее какие-то взаимные пункты договора?..
       Извилина исходил из мысли, что - "да". Благодарность не была отличительной чертой евреев (трудно быть благодарным, имея длинную память), а аппетиты и жажда власти, желание быть наверху, выделиться не по собственному таланту, а любыми средствами, превосходили все мыслимые стандарты. Обладая удивительным свойством - не замечать собственных преступлений, а когда это невозможно, тут же записывать их на чужой счет, карабкались наверх, подтягивая соплеменников, какими бы качествами они не обладали - исключительно по собственной "партийной принадлежности", факту крови.
       Разве не свидетельство этому внезапное охлаждение Сталина к евреям после Великой Отечественной, которое в то время объясняли тем, что евреи не слишком героически показали себя на полях сражений? А сегодняшнее навязчивое, часто глупое, провозглашение и воспевание себя как "самой героической нации" периода Второй Мировой войны, с цитированием собственных источников и манипулированием процентами?
       Но Извилина считает возможным, что большинство неувязок возникает от некой общей "безмерности", присущей этой нации, ее капризности - которая чрезвычайно выпукло проявила себя во всех областях. В том числе, и этой внезапно проснувшейся страсти к послевоенным самонаграждениям. Как вторичное, как некая "волна", в полной мере явление проявившаяся в годы Хруща-Кукурузника. Но третью волну, сегодняшнюю, потеряв живых свидетелей, Россия как бы и не осилила - захлестнуло, наглоталась мертвой водицы...
      
       - А у нас тем временем другое блядство! - огорчается прошлому Михаил.
       На это брошенное, Казак отвечает:
       - Все правильно! Только Сталину сразу надо было зачистку делать - на лет пять раньше! Да и потом... В момент к стенке тех, кто орал: "Малой кровью, да на чужой территории!", глядишь, действительно поменьше крови было бы.
       - Судишь Сталина?
       - Его только по одной статье следовало - халатность. Исключительно за 22 июня 1941 года! А остальное ему прощаю! - великодушно говорит Петька.
       - Сталин - русский человек! - сердито замечает Седой. - Насквозь русский - тут хоть как просвечивай. Почему? Да все очень просто. Тридцать лет возле золота России просидел и пальцем не дотронулся. Сына Якова на генерала Паулюса не сменял, хотя ему предлагали. Почему? Не мог! Не достойно вождю. Этим молча, без заламывания рук, говорил всем - не только ваши погибают сыновья, а и мой тоже - ничем от вас не отличаюсь. Горе общее - значит, и мое с вашим! Ради веры народа не сделал иного. Не мог! Сыновей своих воевать отправил! И сам умер, кроме шинели и мундира, и валенок, подшитых собственноручно, никто не нашел ничего - ни в швейцарском, ни в английском банке.
       Есть еще одна лакмусовая бумажка определения "русскости", - думает Извилина, - отношение, часто инстинктивное, к Сталину. Русский человек, как правило, относится к Сталину уважительно...
       - А лагеря?
       - И ты туда же?
       Сказано это с удивлением и тоской не меньшей, чем когда впервые произносилось: "И ты, Брут?"
       - Ты попробуй перед Великой Отечественной на тот пост вместо Сталина примерить фигуры вроде Горбачева и Ельцина. Один - невразумительный пустой болтун, за что ни возьмется - все просрет, второй из-за своей мелочной мстительности и без войны развалил государство!
       - Не так все просто...
       - Конечно, не просто - тут постараться надо! - взрывается Петька-Казак. - А если не так, то значит еще хуже - не два дурака, а "засланцы"! И вербовали, да выдвигали их, когда они еще в комсомольских лидерах дурковали. Думается, что не их одних, тут по площадям работали. Типичнейшая агентура влияния, хотя тут мне больше нравится определение от времен Сталина - "враги народа", пусть грубо и наивно, но точнее и быть не может! И про лагеря ты мне не рассказывай! Мой отец их прошел, а еще раньше - дед. Тот и другой фамилии начальников лагерей называли. Сказать? Те же самые - "абрамские"! В каждом лагере "естественных" смертей - хоронить не успевали... Извилина, кинь-ка недотепам справочку по национальному, да в процентах. Сколько начальников сталинских лагерей было еврейской национальности? С 1918 по самую смерть Сталина? Да, включая начальников над этими начальниками и так до самого верха?
       - За 99 процентов, - говорит Извилина. - Едва ли не сто.
       - Шутишь? - тут недоверчиво переспрашивает и сам Замполит, казалось, ко многому привычный, ко всяким сюрпризам.
       - Нет. Тут должности больно ответственные - кому попало такое поручить нельзя.
       - Действительно, чудно, - говорит Миша. - Одни евреи в лагерях сидели. Другие такими же лагерями командовали...
       - Ничто не возникает из ничего и не исчезает бесследно, - бормочет Седой. - Блядская закономерность...
       - Люди-скелеты, горы трупов, заваленные рвы - это закономерность?
       - Когда тебе нечем кормить собственное население и солдат, когда под тобой уже тлеет, все рушится, до того ли тебе - что едят твои узники? Две недели переходного периода, когда немцы отстранились, были не в состоянии, а союзники не спешили взять лагеря под "эгиду союзных войск", оформить это юридически. Преодолеть межведомственные разборки - кому кормить, и кто это все будет оплачивать. Бумажка туда - бумажка обратно. Выписки накладных, подсчет необходимого, гуляние от подписи к подписи и вот...
       - Ты про Чеченские рассказываешь? - спрашивает Сашка, становясь в дверях.
       - Нет, - сердито бурчит Седой. - Подвоз со складов, нерасторопность отправляющих, кормление твердой пищей, превышение норм - еще сотня тысяч бывших узников в ров! Остальные окончательно изморены - можно приглашать корреспондентов и показывать ужасы.
       - В общем, немцы - мохнатые и пушистые?
       - Немцы того периода - наши враги! - едва ли не рычит Седой. - За то, что они сотворили на территории России или позволили проделать это своим прихлебателям, их следовало уже в самой Германии ставить к стенке всех, кто, почитай, старше 15-летнего возраста - без разбора личной вины! - жестко без тени сомнений рубит Седой. - Но и чужого им приписывать не надо! Тут нам еще собственного хлебать, не расхлебать...
       - И крематориев, скажешь, не было? Позже, что ли понастроили?
       - Про крематории скажу так, - говорит за Седого Извилина, - попробуй-ка подсчитать: сколько эшелонов угля бы потребовалось, чтобы сжечь такую прорву людей? Откуда везти? Да еще когда он так необходим их военной промышленности?.. Слишком дорогое удовольствие - людей сжигать. Немцы копейку считать умели. А про газовые камеры умолчу - нет доступа. Все экспертизы на месте запрещены как "оскорбляющие память". Где-то с полсотни историков и публицистов, уже в наши новейшие времена пытавшиеся разобраться в этом вопросе, да посмевшие высказать свои сомнения, сидят по европейским тюрьмам. Поскольку сомнения в священной корове...
       - Очень дойной - уточняет Замполит.
       - Высказывать нельзя, - подводит итог Извилина.
       - Блядство!
       - Может, это нарочно? Чтобы именно про них, евреев, худое думали? Хитрый ход такой? - говорит Миша-Беспредел, дюжий не только видом своим, но и характером, к которому ничего больного не липнет.
       - Об чем ты, Миша?
       - Что, если евреев специально начальниками сибирских лагерей назначали, чтобы о них плохо думали?
       - И начальниками ЧК, расстрельными "тройками"?
       - Ну, да...
       - Заморить в России несколько миллионов неевреев, чтобы подумали на евреев?
       Миша мнется.
       - Потом засекретить их национальное представительство в карательных органах?
       - Михайлыч, иди, вздремни!
       - Или покушай. В рыбе, говорят, много фосфора. Карпа своего покушай.
       - К черту все! - взрывается Миша-Беспредел. - На этих разговорах язву заработаешь! Извилина, почитай что-нибудь душевного, из старого.
       Извилина прикрывает глаза:
       - Во времена, когда жизнь человеческая была коротка, а слово весомо, писалось: "Человече не сможет быть естеством своим зол, и не может быть естеством благ. Ибо и благий бывает зол, и злой может быть благ. Три силы в душе - разум, чувства, воля. Не давай силу чувствам, держи их в узде волею своей, погоняй и направляй разумом своим... Правда в душе борется с неправдой. Каждый творец правды и неправды. Мерзок ведающий неправду, но творящий ее ради набития мощны своей. Не все ведают, но все творят... Цена человека - его деяния. Кто подходит к себе с испытанием, тот уподобится наставнику душе своей. Знание, разумение и мудрость - разные дары. Каждый должен вызреть - упасть в руки. Не жди пока плоды вызреют, ибо с каждым сложнее решиться на поступок. Твори правду, как видишь ее. Не выжидай, не высматривай чистоты. Ведающие истину творить избегают. Сие неправильно. Испытывай себя больше, чем ближних. И тогда грех - твой, на тебе, ты в ответе - сие честно. Но грех твой здесь может быть во благо..."
       Молчат долго. Даже испытывают неловкость от своего молчания. Лешка-Замполит обстановку разряжает.
       - Умели же раньше воинский устав излагать душевно и понятно!
       - Это не про тебя, это для высшего командного.
       - Тогда уж самого высшего, выше некуда. Так пойдем купаться или нет?
       - Кости куда?
       - Свои?
       - Бараньи!
       - Порубить и в чугунок. Седой в печи распарит - Миша съест. Скушаешь, Михайлыч?
       - А то ж! - довольно говорит Миша-Беспредел, в чьем брюхе (как говорят) и долото сгниет.
       - Извилина, пойдешь? Ноге полезно!
       - Позже. Кому-то надо остаться - гостей встретить. Нехорошо получится...
       Миша не уходит, топчется, мнется, но потом все-таки спрашивает:
       - А что в начале было?
       - О чем ты?
       - Что прилипло? К ним палаческое, поскольку они палачи? Или они палачи, поскольку к ним палаческое?
       Извилина не отвечает. Вопрос раздела софистских. Что было раньше - курица или яйцо?
       Магеллан не разбирал можно ли так поставить яйцо, чтобы не опрокидывалось, он его разбивал, к возмущению самоназначенных адвокатов, нарушая предлагаемые условия задачи, Александр Македонский рубил тот узел, который не мог развязать, к восторгу озабоченных этой задачей и возмущению тех, кто ставил условия, кто этот узел завязывал. Всякая задача - война, и всякая война - задача, вызов, и решать ее следует не по правилам, которые предлагаются противной стороной.
       Первое и главное - нельзя воевать по новым предлагаемым миру условиям. Война объявлена всему человечеству, война на уничтожение, не было раньше таких войн. Она уже началась, как некая "встречная" - по сути операция прикрытия - война с терроризмом. По факту: война с предлагаемым сопротивлением новому мироустройству, только предполагаемым, не вызревшим, но уже война тотальная, в которой все правила аннулируются...
      
       --------
      
       ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):
      
       "...Мы должны превратить ее в пустыню, населенную белыми рабами, которым мы дадим такую тиранию, какая не снилась самым страшным деспотам Востока... Мы прольем такие потоки крови, перед которыми содрогнутся и побледнеют все человеческие потери капиталистических войн... Путем террора, кровавых бань мы доведем русскую интеллигенцию до полного отупения... Если до настоящего времени нами уничтожены сотни и тысячи, то теперь пришло время создать организацию, аппарат, который, если понадобится, сможет уничтожать десятками тысяч. У нас нет времени, нет возможности выискивать действительных, активных наших врагов. Мы вынуждены стать на путь уничтожения, уничтожения физического всех классов, всех групп населения, из которых могут выйти возможные враги нашей власти... Кого можно - уничтожить, а остальных прижать так, чтобы жизнь была хуже смерти... Раздавим Россию... на погребальных обломках ее укрепим власть сионизма и станем такой силой, перед которой весь мир опустится на колени... А пока наши юноши в кожаных куртках - сыновья часовых дел мастеров из Одессы и Орши, Гомеля и Винницы, - о, как великолепно, как восхитительно умеют они ненавидеть все русское! С каким наслаждением они физически уничтожат русскую интеллигенцию - офицеров, инженеров, учителей, священников..."
       /Командующий Красной Армией Лейба Бронштейн - в миру - Лев Троцкий/
      
       "Эти русские - мягкотелые славяне и постоянно говорят о прекращении террора и чрезвычаек. Мы, евреи, не даем пощады и знаем: как только прекратится террор, от коммунизма и коммунистов никакого следа не останется..."
       /Г.Н. Михайловский со слов еврейки-чекистки - запись от 1919 года/
      
       "Мелькание еврейских физиономий среди большевистских деятелей (особенно в чрезвычайке) разжигает традиционные и очень живучие юдофобские инстинкты..."
       /В.Г. Короленко - запись от 13 мая 1919 года/
      
       "Огромный процент работников прифронтовых ЧК... составляют латыши и евреи... и среди красноармейцев ведется и находит некоторый отклик сильная шовинистическая агитация..."
       /Из закрытого выступления Троцкого на заседании Политбюро от 18 апреля 1919 года/
      
       "Преобладание евреев в этом комиссариате в годы моего пребывания в России (с 1922 по 1934 гг.) вызывало просто смех. Русские были представлены там седым швейцаром и пожилыми женщинами, разносившими чай..."
       /У.Чемберлен, английский журналист/
      
       ИНФОСТАТ:
      
       Всего официальных лиц высшего управления, решавших после октября 1917 по 1926 года судьбу России - 539 представителей.
       По национальному составу:
       Евреев - 82%,
       Латышей - 6%,
       Русских - 5%,
       Немцев - 2%
      
       (конец вводных)
      
       --------
      
       Миша стоит, не уходит - ждет ответа.
       Россия - полигон для испытаний, так уж сложилось, - хочется сказать Извилине, но понимает, что эта мысль не для Миши, слишком безнадежно. Не говорит и самого горького, что Россия, нынешней продажной властью, используя доллар, переведя на ее территорию свои финансовые резервы, фактически кредитует все последние войны США, в том числе и будущую - против себя. Это мы оплачивали бомбы, которые падали в Белграде, Ираке и множестве мелких войн, которые подаются в новостях мелким шрифтом, как незначительные, но пролитие той крови опять же оплачено Россией.
       Можно сколько угодно смотреть в кривые зеркала, которое подсовывают со всех сторон, но судить надо не по отражениям. Несостоятельность власти кажущаяся. Власть состоятельна, если рассматривать ее как вражескую, оккупационную. Тогда все становится на свои места. Смысл всех последних словесных конфликтов России с США достаточно прост. Заокеанская власть торопит поставленных ею же админстрантов - медленно! Те оправдываются - сообщают, что ситуация не вызрела, чуточку, в меру дозволенного, ворчат и откупаются (всякий раз с превышением), опережая график выдаивания России. Нынешняя оккупационная администрация сохраняет власть и собственные немаленькие барыши только до времени, пока положенные выплаты, уничтожающие будущность России, ее кровь - невосполнимые сырьевые ресурсы, поступают, как требуется от всякого государства-донора, без задержек. В противном случае, аппарат будет заменен. Всякое безвременье кажется беспрецедентным по глубине своего падения. Но всякое дно всего лишь верхний слой скрывающий следующую провал-яму...
       - Смерть, кроме всего побочного, воспитательного или лотерейного мероприятия, чаще означала генетический отбор, - говорит Извилина. - Выживали сильнейшие и хитрейшие. Они не перекрещивались в своем развитии. И постепенно разделились на два вида. Каждый существовал в собственном поле культуры. Поле сильнейших явное, а поле хитрейших - скрытое. Среди хитрейших вскоре в нечто отдельное выделились подлейшие. И хитрейшие из подлейших стали считать сильнейших своими рабами, но не говорили им об этом. Можно сказать сильным, что они не умны, но нельзя сказать - в чем и почему...
       - А мы - кто?
       - Мы - это ты. Сильные, но не хитрые, - честно признает Извилина. - Пока...
       - Пока?
       - Едва ли не вечно, - улыбается Извилина.
       - Это хорошо, - говорит Миша. - Что-то не хочется меняться. Понимаю - надо, а не хочется.
       - Мы те - кто знает, а это уже не мало. Это - ум.
       - Хитрый умного перемудрит.
       - Нет, - не соглашается Извилина: - Это явление временное. Мы разобрались в происходящем, значит, на нас уже эти хитрости не действуют. Можем похитрить ответно, но уже своим умом.
       - Хитрить не честно, - говорит Миша-Беспредел.
       - В глобальном - да, - соглашается Извилина, - Действительно, лгать не хорошо, но тактическом...
       Миша хмурится.
       - Ты же - "разведка"! - говорит Сергей. - Сколько раз приходилось?
       - Это другое...
       - Тогда, на досуге подумай - способен ли восстать нищий духом? - опять озадачивает Сергей-Извилина. - Или даже заметить собственную нищету, поступить ей вопреки? Взяться за вычищение дома?
       "Думка чадна, недодумка - бедна, а всех тошней пустословие", - перебирает свое неотделимое от чужого Миша-Беспредел. - "И соль добра, а переложишь - рот воротит", - размышляет он не замечая, что впитал, копирует словесность Михея, Седого и даже Извилины, короче - всех разом.
       "Умные, "измы" всяческие знают досконально, - Миша молчит, однако "ворчливо" молчит, как бы в себе разговор продолжает... - А те, другие, получается, умнее. Или не столь умные, как хитрые? Хитростей-то у них от маковки до самых помидор. Целиком из хитростей состоят. И все-таки, как там Извилина говорил?.. - Ум и хитрость - две категории, вовсе не равные. Такие же, как правда и ложь. Первая - категория, а вторая - инструмент. И вот этим инструментом "ложь-хитрость" и орудуют. Что хотят творят и скользкие, не прижмешь, а прижмешь, все равно бесполезно. Главное они у себя вытравили - совесть. Потому непобедимы. У нас как все по-глупому - слово дал, держишь, хоть умри. Поперек совести не шагни. Достоинство. Честь. На всем этом играть можно и играют. Манипуляторы. Тут, пожалуй, только пуля. Только, может, харе самим стреляться? Столько перестрелялось - эти бы усилия, да по другим точкам..."
       И в какой момент от всех этих разговоров стало воротить? Да так, что хотелось хряпнуть кулаком по столу и если не вогнать его в землю, так проломить дыру, и тем отвестись. Словно наступила реакция отторжения. Ну, не принимал здоровый организм все это больное, отказывался, будто нет ничего из этого на белом свете - мираж это, морок. Рассудок того требовал! И какое-то время казалось - что так и есть. Вот же они - песок, речка, что до него были и после него останется. Но за пролеском виднелись невозделанные поля, с проклевывающимися березками и сосенками - самосевкой, пока еще до колена, но знал, что забьют полностью. Где-то дальше заброшенный скотник - пример запустения и безысходности, вросшая у дворов, покрытая рыжьем, техника, на которую не купить комплектующих. Разум опять искал виновных и упирался в Москву, в ее жидовство. Разве премьер, как говорят ему, не жид? И... И теневой диктатор Чубайс? Мэр Москвы? Или мэрша (что за слова-то мерзкие стали произрастать на русской почве!) северной столицы, за каким-то хером опять переименованной в нерусское - Петербург. Чем плох Петроград? Град Петра. Град - это город. Русское слово - русский смысл. Как так случилось, что народность, которой численности едва ли один процент от общего, правит теперь Россией безраздельно и по собственному разумению? Что они - главы всех банков, телевидения, газет? Всей информации и тех денег, которые под эту информацию делаются на России, выдавливая из нее кровь будущих поколений? Можно ли на этих условиях рассчитывать, что найдется средь них Абрамович, чтобы сыграть роль Минина в Российской истории? И почему именно евреи, а не татары? Все-таки, вторая по численности нация в России. Но не видно их, словно и не существует. Почему не другие? - терзается Миша, одновременно понимая, что насрать ему, как и многим, кто задается подобными вопросами, на то, какая из наций правит, если бы с этим правлением России ПРИБЫЛО. И речь здесь вовсе не о территориях, а о таком, много более весомом и необходимом русскому человеку, как - Честь, Долг, Достоинство, на которые сейчас, словно в испуге, наложено Табу - обет умолчания. Вернуть гордость могилами предков, а не гадить в них, перед тем пританцовывая на костях свои ритуальные "семь-сорок". О Боге тут и речи нет. Этого уже похоронили окончательно, давно похоронили, Православия не вернуть, не опереться. Человек или Бог? Тут теперь только одно из двух, вместе ни за что не ужиться. Бога больше нет - выжили его из жизни. Нет Бога, иначе схватил бы лжеконкурента своей дланью за волосья, поднял под небеса - смотри чего понаделал!..
       Миша кряхтит - видно как мысли ворочаются, что глыбы перебирает, и Петька-Казак не выдерживает, вторит Сергею.
       - Копни глубже, найдешь гуще. По верху жиденькое, суетой своей круги пускает, лопается разным, прикрывая основу...
       - Вот еще! - возмущается Миша. - Пристало нам в говне ковыряться!
       - Так не бузи! Чего палкой по поверхности лупишь? Только попугать думаешь? Тут всех положено в клоаку спустить!.. Мы - кто, мы - кто..., - поддразнивает он Михаила. - Мы - русы! Русичи! Средь тех, кто у телевизора попкорн жрет русичей нет...
       Людям с телевизионной зависимостью, которая прибирает пошибче любой наркотической, но которой, как все наркоманы, не дают отчет, жизнь без мерцающего ящика, обхитрившего их раз и навсегда, кажется пустой.
       Когда такое случилось? Отчего? Почему? Отчего, вдруг, стало казаться, что в последние полтора-два десятка лет осталось в России только одно сословие - мещанское?
       Идеи коммунизма прививались на корни общины.
       И разве можно было привить идеи коммунизма иначе как на само тело ОБЩИНЫ, на ее сложившееся мировоззрение и мечтания? Возможно ли было в какой-либо иной стране кроме России?
       Тело уже имелось и частью было подготовлено.
       В чем смысл Первой мировой войны? Только ли личное обогащение их зачинщиков? Клана Ротшильдов и образовавшихся с их "рук"? А не главным ли изначально намечалось - повыбить лучшее крестьянство в войне - их пассионариев, избираемых миром, создать недовольство в городах - затем указать возможность скорой карьеры их отбросам. Всего того, чтобы государство упало на жертвенное блюдо.
       В междоусобную войну толкали, убивая тех, кто этому сопротивлялся. Использовали отработанное веками умение стравливать между собой различные группы. Лозунг "грабь награбленное" объединил "социально близких", для достижения собственных целей, делалась ставка на самые низменные инстинкты, на возможность безнаказанно насиловать, мучить и убивать "чуждых" - только за то, что руки без мозолей, не обращая внимания на отсутствие мозолей у себя.
       Иисус о евреях собственного времени высказывался емко, хлестко и, должно быть, точно - не зря же его распяли? Как там было в Евангелие от Иоанна за номером 8/44? - хмурит лоб Извилина: "Ваш отец диавол; и вы хотите исполнять похоти отца вашего. Он был человекоубийца от начала и не устоял в истине; ибо нет в нем истины. Когда говорит он ложь, говорит свое; ибо он лжец и отец лжи".
       Коммунизм внедряли большей частью бывшие лавочники и их дети, отсюда и кровавость - фарисейская получалась революция, буквально по ветхому завету. Может ли существовать милосердие лавочника к должнику? К тому, кого он считает своим должником? Прогорит! А тут были ростовщики с лавочниками сплошь потомственные, поколение от поколения, слабых на душу подобное в себе не держит.
       Россия согласия на еврейский "эксперимент" не давала, но ее никто не спрашивал... Ее повели в рабство иудейское, опутав лозунгами для русского сердца - о всеобщей справедливости, о некой Общине...
       "Иезуитское мышление" разбило крестьянство на категории - противопоставляя их уже друг другу в их собственной среде, вооружив самых непутевых идеей, указав, ткнув на "виновных" в их непутевости. Гуляй, дети! Отцы в ответе... Предоставляя после помещичьих усадеб, где самые непутевые из работников уже получили искус, пограбить собственных соседей - "кулаков", пусть не в собственную пользу, но так это даже легче, когда грабишь соседа для "общества", центром которого считаешь уже себя.
       Стали вязать оставшихся в живых рабов привычным - "по месту оседлости".
       Колхоз - та же община, только работающая не на себя, как бы не пытались ей это внушить. Идея правильная, созвучная, только... опять, словно нарочно, делая ставку на "социально близких", во главе хозяйств ставился самый непутевый хозяин - горлопан, поднаторевший за смутные годы в словесных сражениях, вооруженный парой модных непробиваемых лозунгов, из тех, что и раньше не имея собственного интереса на земле, кроме как взять все и сразу, а потом пусть трава не расти, из тех, кто срывался в город на заработки, но не работать топором и рубанком, а лакействовать в трактире или при лавке, или, повезет, так и в иных приказчиках.
       Впрочем, бывало "разно всякого". Случались и толковые, только вот ошалевшие от количества спущенных декретов, и того, что за "идею" государство выгребает все до донышка, не дает стать на ноги. Случались и городские назначенцы, незнающие с какого бока подходить к коню, и какой стороной "плугу двигать"... Дай бог здоровья кнуту, а лошадь российская сама довезет.
       Рычагом назначенцам служило - угроза потери партбилета, определяющее принадлежность к клану, пусть к малому, но начальствованию.
       Крестьянство шалело. Рожденные раз креститься, раз жениться и раз умереть, какой бы не называли землю - "колхозной, "совхозной", "барской", но жили-то на ней сами - год от года, век от века - на своей родовой, где живали предки неизвестно какого колена. Бывало общипывали, но не до перышка, потом опять давали обрасти. Забирали на царские работы или войны, но не всей семьей - оставляли самый корень, к которому, к "росткам" от него, если повезет, можно вернуться - припасть к живительному, а тут...
       На чужом все воспринимается как чужое, бережливость потеряли, брали с чужого, но не отдавали. Рожать, понятно, тоже стали меньше - кому передавать, если вкруг чужое? Что?.. Совхозно-колхозное помалу превратилось в ничейное - безхозяйное. Рань землю, не залечивай - греби с нее, срезай, не отдавай ей, не отдаривай ничем! Раньше всякий клочок унавоживали - земля отдаст старицей. А теперь чем? Тем, что из тебя? Возделывали только по верхнему требованию не по собственному душевному желанию. Много ли такая земля даст? Городские умники завезли химию - с нее и на песке хлебушек растет - пожгли землю, обесплодили. Посадили на химию, как некоторых людей, что без нее и жизни не видят. Подрезали корень словно лопатой...
       Власть в ее собственной дурости не уймешь. То нужны те "рабы", которым вовсе не платить - дармовая сила - держать впроголодь на самой дерьмовой пище. Тут и появляются такие указы как "три колоска" - статья 222, и топают на каторгу за горсть семян в кармане или пару каличин сахарной свеклы с колхозного поля...
       Крестьянство, что самостийно пыталось закрепиться за фабриками, разными житейскими хитростями, сметкой своей, выбив справку от председателя, а то и паспорт - привычка обходиться как к колхозному, обходилась дорого... На всякую крестьянскую хитрость найдется свой хитрец, имеющий план по сдаче рабов. Иной получал свой пятерик, а то и все десять за кражу "пятидесяти семи метров пошивочного материала", а по сути за катушку ниток, заботливо размотанную и измеренную линейкой горбоносым чернявым следователем...
       И спустя век - срок точки зрения истории ничтожный - разобщение, дробление ОБЩИНЫ на единоличников, начатое из лучших побуждений Столыпиным, было полностью завершено. Крестьянство, городское ли, сельское, в подавляющей массе своей мимикрировало в мещанство, равнодушное ко всему, что не касалось личного мирка. Словно подлое племя, жадное и наглое отныне стало определять национальный характер...
      
       --------
      
       ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):
      
       59 год до Рождества Христово:
       Цицерон, защищая проконсула Флакка, в собственной широко известной речи в Капитолии, воскликнул:
       "Тише! Тише! Я хочу, чтобы меня слышали только судьи. Иначе евреи вовлекут меня в такую переделку, какую они сотворили со многими другими уважаемыми людьми. У меня нет никакого желания, чтобы служить им дальнейшей пищей".
       /Marcus Tullius Cicero “Oratio pro L. Flacco”/
      
       2006:
       Штаб по борьбе с антисемитизмом, организованный совместными усилиями Еврейского агентства, министерства иностранных дел и министерства главы правительства Израиля, ведет учет всех антисемитских акций, проводимых за пределами Израиля.
       По данным отчета, в 2006 году зарегестрировано:
       Франции - 360 антисемитских акций (2005 году - 300),
       Великобритании - 312 (321),
       России - 300 (250),
       Австрии - 83 (50),
       Скандинавских странах - 53 (35).
       В 2006 году на 60% выросло количество организованных антисемитских выступлений в Берлине и окрестностях.
       Авторы отчета отмечают, что наибольшее количество антисемитских акций было проведено в Европе во время и сразу после бомбежек Израилем Ливана...
      
       (конец вводных)
      
       --------
      
       ...Черный кот, жмясь к стене, часто с опаской оглядываясь, прокрался до окна подвального теплоузла и скользнул под небрежно прибитую фанерку. Через мгновение донесся приглушенный концерт завываний. Застал ли он кого-то в своем доме или, напротив, не вовремя сунулся на чужое - кто знает? кто возьмется выяснять? - во всяком случае, не из людского племени, занятого собственным.
       Мужик, стоя на балконе, смолит сигарету - свою несчитанную сигарету за день - рассеянно слушает новости: что-то то ли "про Ирак" не то про Иран, а может вовсе про Ирландские острова - кого-то там опять взорвали, что-то сбили или (как уверяют американцы) само упало... Сообщая вещи пожелтевшие, утерявшие прелесть новизны.
       Что ему до чужой войны! Один из множества таких же мужиков, давно уже не озадачивающийся ничем. В том числе какими-то там станциями НАТО у границ России, летающими на головами военными спутниками... А если ему кто-то скажет об этом, сдвинет брови, удивится: - Да, ну?! И через мгновение забудет.
       Его хозяйка, спешащая к очередной телевизионной серии накрыть ему стол, поминутно выскакивает в большую комнату - смотрит на часы и неодобрительно на экран, где показывают непонятное - "не про жизнь"...
       В жизни всякого говна хватает. Иное - ой как! - соблазнительное. Как так получилось? - раз - другой, и уже не человек-разумный, а говноед - подсел на телевизионное... Уже и не выкорчевывать то, что вкладывает телевизор - поспеть за ним невозможно! - речи разумные - непременная принадлежность России при всех режимах - все реже звучат на кухнях. Мало кто способен вскрыть, показывая обратную сторону "ящика" - жилище пауков - пыльное, грязное, с надписями "маде ин не наше"...
       Случайно прижитый сын - повод женитьбы, ее упрек и недоразумение, уставившись в мерцающий экран плохенького монитора, "чатится" в своем отгороженном углу так лихорадочно, будто от этого зависит его жизнь.
       Дочь-малолетка, поднабравшись от телевизионного же - рекламирующего решения всех ее проблем, трогает себя за титьки - насколько выросли, уже в нетерпении скорейшим образом превратиться в женщину той породы, что в некоторых деревнях Саратовской области называют - "ебанашка", в Псковской - "хвостодрючка", а в Тверской и Новгородской - "бздаболка" - ...
       Приходит голод - уходит стыд. Случается, стыд уходит и под сытость...
       "Мы украдем ваших детей" - прискорбно, но уже "де-факто". Состоялось! "Мы зачаруем и вас" - нигде не озвучивалось, но "вы" - в этом раскладе продукт побочный, который вскоре сам по себе вымрет, оставив "жилплощадь" подготовленным потомкам. Всегда есть программы "максимум" и программы "минимум"...
       Усталость имеет способность накапливаться. До той степени, что человек говорит себе: "А не пошло ли оно...!" ...и шагает с балкона.
       Еще одна смерть в череде многих, оставшихся незримыми. На чей счет ее записывать?
       Извилина думает - "тихие смерти", как бы много их не было, останутся за кадром и вряд ли будут записаны на чей-то счет - хотя годы нынешние, раз пришла к власти та же шайка, количеством смертей от тех прошлых лет не отличаются, однако почему от внимания книги "Рекордов Гинесса", тщательно, даже с любовью расписывающей серийных убийц, ускользнули "расстрельные тройки", созданные стараниями пришедших к власти и представляющих эту власть? Не потому ли, что исполнители не удосужились прикрыться псевдонимами, как тогда было принято среди еврейства, особо часто мелькающего на страницах газет? А ведь только представителями семьи Кацнельсонов-Фриновских всего за какие-то полтора-два года их деятельности в пограничных округах были убиты сотни тысяч русских людей. Только ими!
       Давно ли Николай Карамзин писал с удивлением, не понимая о чем перья точатся: "Истинный космополит есть существо метафизическое или столь необыкновенное явление, что нет нужды говорить о нем, ни хвалить, ни осуждать..." Ста лет не прошло, как космополиты стали убивать уже не отдельных людей, а стремиться уничтожить целые народы несогласные с их "философией". Вот имена, которые надо обязательно вставлять в учебники наравне с самыми проклинаемыми и презираемыми именами в истории человечества. Такие, как Кацнельсоны родные братья - Залман, Берка и Израиль, они же братья двоюродные Мордуху Мордке Фриновскому, на тот момент начальнику Главного управления погранвойск Российской республики, что по приказам числился уже как "Михаилом Петровичем Фриновским". Его многочисленная родня, что со всей страстью занимались убийствами русских людей - Исаак Межеричер и Вольф Гуревич - мужья Брони и Цили, сестер Фриновского, Мякотенок - его племянник... По архивам пограничных округов получается, что на счету этой еврейской семейки сотни тысяч человеческих душ... А сколько убийств они совершили потом? Сколько на совести (хотя о таком предмете, как совесть, здесь не имеет смысла) у самого Фриновского?
       И все же, рекордсменом даже среди них, можно считать Кацнельсона Израиля Боруховича - 77 420 смертных приговоров с "немедленным исполнением" только за девять месяцев! По 286 в день. По расстрелу каждые пять минут... И все это только в составе "тройки", без учета множества других оптовых санкций на убийства, без учета перерывов на еду, сон и справления других "естественных" потребностей Израиля. А ведь всякий раз, "по положению", зачитывается дело, приводится "обвиняемый"... Это только по убийствам, которые попали в архив, а сколько незаархивированых? Сколько "списками"?
       И как быть с его сегодняшним теской? Тем, что уничтожил национальный рубль, осуществив обвал? Тоже Израилем (Израителем), но которого знают и клянут под псевдонимом Анатолий Кириенко, по прозвищу "Киндер-сюрпиз", на чьей совести за пять месяцев премьерства убийств много-много больше, чем у наделенного рукописным мандатом партийного "близнеца". Два Израиля - два символичных имени, два нечеловека, возможно, что и для собственных-то дел выбранных не случайно, а подобранных по имени. С них, любителей Кабалы и символики, станет... Или это имена собственные заставляют купаться в крови не по локти?
       В прошлом, при первом Израиле, в русских городках, попавших под новую власть, следовали следующему распорядку. Перво-наперво объявляли обязательную регистрацию и, по возможности "тихо", расстреливали всех офицеров. Пока только их, чтобы не слишком взволновать горожан. Обыватель склонен сам додумывать чужие вины и искать оправдание всякой власти, пока дело не коснулось его самого. Потом убивали всех дворян, кого не убили раньше. Следующий заход посвящался священнослужителям. Потом наставала очередь купцов, и можно было переходить к профессорскому составу, преподавателям, учителям и всяким разночинцам...
       Еще менее мудрствовал Израиль второй - Кириенко (чего мудрить, если все давно решено?), но деятельность свою озвучил без стеснения лишь в 2002: "Элита должна иметь от жизни всё. Удел остального населения - обслуживать своих лидеров. При этом естественным явлением будет и то, что часть населения будет вымирать от голода, а часть будет находить себе пропитание на помойках..."
       Извилина думает, что при плаче евреев о собственном "Холокосте", следовало бы всякий раз подставлять им зеркало, ищет иные объяснения - не находит, ищет оправдания, и всякий раз упирается только одно - ВЛАСТЬ. Безудержное стремление властвовать всегда, везде и упиваться этой властью - тайно, явно, но упиваться, как иные существа упиваются кровью, вбирая в себя много больше собственного веса и никак не могут опиться, насытиться...
       Общее число казненных в начале 20-х годов по семи пограничным округам, только приказами ЧК - "троек", по приблизительным прикидкам составляло около миллиона человек (из попавших в архивы) - не включало рутинных, в оперативном порядке ведшихся, ликвидаций бесчисленных "нарушителей границ", десятками тысяч, а возможно, сотнями тысяч пытавшихся бежать из России. "Семейный подряд Кацнельсонов-Фриновских", их вклад в организованно проведенный "холокост" одним лишь "пограничным ведомством" — малая толика того, что было проделано на территории всей России куда более серьезными ведомствами, действовавшими на неизмеримо более обширных, чем "пограничная зона", и несравнимо более плотно населенных пространствах...
       Только одна семейка превзошла результатом многие дивизии кровопролитнейших из войн, однако не личным геройством, а в деле палаческом, позволившем говорить о "рекорде" одной нации по отношению к другой.
       Кто знает, - думает Извилина, - пройдут какие-то пять сотен лет, перепишут историю "под себя", и возникнет по этому поводу еще один веселый праздник Пурим, а Израиль Кацнельсон, Мордух Фриновский, Бела Кун и Землячка особо "отличившиеся" крымскими расстрелами русских офицеров и солдат под "еврейское честное слово", сионист и "член военного совета" Лев Мехлис, что в тех же местах, но 1942 году сделал все мыслимое и немыслимое, чтобы перемолоть тысячи и тысячи, - все будут объявлены спасителями еврейского народа от уготованного им...
       Россия? С Россией почти покончено. Чтобы взять власть "всерьез и надолго" первым делом уничтожаются учителя на местах, которые могут, способны нести СЛОВО, затем это "слово" подменяется "словцом" - собственными пустопорожними словами. Но теперь и это уже завершено - можно кодировать на что угодно, в каждый дом нести слова смерти и разложения, приправленные парфюмом...
      
       --------
      
       ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):
      
       ЧРЕЗВЫЧАЙНЫЕ ТРОЙКИ ПОГРАНИЧНЫХ ОКРУГОВ
      
       Архангельск (Северный пограничный округ) - с декабря 1919-го (полтора года деятельности) 25 400 смертных приговоров с "немедленным исполнением".
       Организаторы:
       Кацнельсон Залман Борухович (председатель тройки),
       Виленчик Вилли Моисеевич,
       Норинский (Гробман) Нохем Осипович.
       (В дополнение без заседаний "тройки" Залманом Кацнельсоном расстреляно более 34 200 человек, свезенных из организованных 9 декабря 1919 концлагерей Холмогор, Архангельска, Пертоминска, Плясецка, Ельнинка...)
      
       Петроград (Северо-Западный пограничный округ) - с январь 1921 по июль 1922 года - 47 680 смертных приговоров с "немедленным исполнением"
       Организаторы:
       Межеричер Исаак Семенович (председатель "тройки"),
       Крейг Пинхас Соломонович,
       Минц Николай (настоящее имя - Евзер) Григорьевич (настоящее отчество - Ерухимович).
      
       Смоленск (Западный пограничный округ) - с января 1922 по август 1923 года - 22 734 смертных приговора с "немедленным исполнением".
       Организаторы:
       Кацнельсон Борис (настоящее имя - Берка) Борухович (председатель "тройки"),
       Куц Израиль Яковлевич,
       Кригсман Моисей Львович.
       (О дополнительных "несудебных" казнях сохранилась копия донесения заместителя Б. Б. Кацнельсона С. Возницына: "...в дополнение к нашим  от... расстреляно белополяков и их пособников из граждан РСФСР... числом — 8674...")
      
       Баку (Закавказский пограничный округ) - с марта 1921 по январь 1924 года - 67 452 смертных приговора с "немедленным исполнением".
       Организаторы:
       Гуревич Владимир (настоящее имя - Вольф) Яковлевич (председатель "тройки"),
       Багиров Мир Джафар,
       Гнесин Павел Гаврилович (настоящее отчество - Моисеевич).
       (В дополнении: "несудно" расстреляно "более 44 600...")
      
       Ташкент (Туркестанский пограничный округ) - с августа 1925 по май 1926 года - 77 420 смертных приговоров с "немедленным исполнением".
       Организаторы:
       Кацнельсон Израиль Борухович (председатель "тройки"),
       Егоров Василий Петрович (единственный русский среди членов "чрезвычайных троек"),
       Мирзоев Илья Давидович.
       (В дополнении: "несудные" убийства требуют исследования - в бумагах аппарата ЧК их множество...)
      
       Благовещенск (Забайкальский пограничный округ) - с марта 1923 по март 1925 года - 21 420 смертных приговоров с немедленным исполнением.
       Организаторы:
       Гуревич Илья Яковлевич (председатель "тройки"), Члены "тройки" — Элькин Моисей Шлемович и Гительман Егор (Пинхас) Самуилович.
       (В дополнение: "несудных расстрелах" в архивах сведений не имеется, кроме списков списанных "посудин" - 870 наименований или номеров "плавсредств", "угнанных" в "понизовье" с исчерпывающе означенным грузом: "спецконтингент" в перечне).
      
       Хабаровск (Дальневосточный пограничный округ) - с январь 1923 по ноябрь 1924 года - 5214 смертных приговоров.
       Организаторы:
       Мякотенок Илья Харитонович (настоящее отчество - Хаимович) (председатель "тройки"),
       Лиепа Август Петрович,
       Гликман Хаим Нусинович.
       (В дополнении: по документации около трех тысяч "бессудников". Общая "мизерность" цифр обуславливается тем, что население Дальнего Востока тех лет составляло до одного человек на квадратные полсотни верст тайги или тундры.)
      
       (конец вводных)
      
       --------
      
       - Начальник, ты мне политику не шей! Бил в морду козла, а то, что козел еврейский, потом стало известно! Нечто я не понимаю, чьих козлов нельзя трогать? - искренне убеждал какой-то недотепа следователя в чистоте собственных намерений, но все равно шел под расстрел и часто группой (кум, друзья, соседи), как "организованная контрреволюция".
       Странно было бы другое... Московские евреи, вспоминая то время, с негодованием и возмущением отмечали рост бытового и уличного антисемитизма - удивительно наглый и ничем неоправданный...
      
       --------
      
       ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):
      
       "...Если в 1912 году в Москве проживали 6,4 тысячи евреев, то всего через два десятилетия, в 1933 году, уже в 40 раз больше - 241,7 тысячи. Причем, само население Москвы за тот же срок возросло всего в два с небольшим раза - с 1 млн. 618 тыс. до 3 млн. 663 тыс.
       В то же самое время в Петроградской "Северной Коммуне", определяющей жизнь Северной столицы, председателем которой состоял Зиновьев (настоящая фамилия - Апфельбаум), из 388 членов только 16 являлись русскими..."
       /"Интеллигенция" В.Кожинов/
      
       "В настоящее время в Москве, где проживает 7% населения страны, сконцентрировано 60% российских евреев - в 40 раз больше, чем по всей остальной России, ещё 20% еврейства сосредоточено в Петербурге. В результате того, что отменена выборность губернаторов и около 80% финансовых ресурсов России теперь сосредоточено в Москве, ими полностью взята под контроль не только столица, но перераспределены финансовые потоки, и происходит сырьевое выкачивание регионов без вкладывания в них средств. Общенародные средства России используются в собственных целях..."
       /2007/
      
       (конец вводных)
      
       --------
      
       В чем гостю воля, в том ему и почет. Хозяин себя неволит ни в чем гостю не отказывая. Иные осетины, случалось, дом свой закладывали, лишь бы гостю угодить. В России до такого не дошло - не горный чистый пьянящий воздух, от неба далеко, к земле близко, но кое-где гостей принимать умели по-прежнему, искренне им радуясь.
       - Здравствуй, Денгиз! Саллям молейкум!
       - Алейкум а салям! Здравствуй, Сергей!
       Обнимаются по-восточному.
       - Что с ногой?
       - Ерунда - подвернул маленько. А ты, вижу, с сыном? Хорошая опора для ног к старости растет! Батыр! Как зовут?
       - Руслан. Это младший - еще не батыр, но будет.
       - Удачно приехали - шашлык будем кушать.
       - Голову оставили? - смеется Денгиз. - Помню как один раз...
       - И не говори, - улыбается Извилина. - Две будем кушать! Что нам с одного барана.
       - Все здесь?
       - Все, - отвечает Извилина, тут же, понимая сомнения, предлагает: - Позвони своим - пусть подъезжают - стол большой.
       Знает, что Денгиз обязательно оставил кого-то "прикрывать", а теперь, рассчитывая на обещанный разговор с "глазу на глаз", изумляется многолюдству, а еще тому, что его так принимают - не прячась ни от кого.
       - Разговоры будут.
       - Разговорам самое время!
       Подходит раздетый по пояс Миша-Беспредел - мокрый, так и не вытерся, здоровается, улыбаясь своей широкой улыбкой.
       Руслан что-то говорит, глядя на него с изумлением.
       - Следующий раз говори по-русски, - делает замечание Денгиз и объясняет Извилине: - Извини, плохо по-русски говорит, никак не выучится. Сейчас сказал, что хорошо бы ему с дядей Али на кушаках побороться. Дядя Али давно себе достойных соперников найти не может.
       - Дядю взяли?
       - Дядю не взяли.
       - Значит, в следующий раз.
       - Я, думаю, хорошо, что не взяли, - говорит Денгиз, глядя, как Миша берет луковицы и разминает их в мелкое крошево над ведром.
       Лешка-Замполит подбегает, на ходу торопливо здоровается, встает рядом и принимается присаливать, чтобы потом все это перемешать с нарезанным мясом - из расчета ведро лука на ведро мяса...
       - Время есть. Хотите отдохнуть с дороги?
       - Сын видел умелых людей, но недостаточно. Я обещал показать. Дашь урок?
       - Что умеешь делать? - спрашивает Извилина Руслана.
       - Я нож хорошо бросаю. В персик попаду!
       - Хорошо. Брось в него - посмотрим.
       Показывает на Молчуна.
       - Стань так, чтобы ему было удобно.
       Молчун отходит к хлеву, проходя у стола, подхватывает две ложки, прячет в ладонях.
       - Только одно, если ты мужчина, бросай так, будто хочешь убить! - жестко говорит Извилина.
       Руслан растерянно смотрит на отца. Тот кивает.
       Извилина оценивает, что Руслан хоть и бросает нож сильно и резко, но не так, чтобы действительно убить - метит в плечо.
       Молчун подставляет ладони, словно делает хлопок перед собой. Слышно, как лязгнуло - это доскользнуло лезвие в щель между ложек и стукнула рукоять.
       Извилина этот фокус уже видел - раньше тоже проделывали такое. Молчун мог и голыми руками, но тогда случалось резать ладони. А к чему это при гостях?
       Тут же, не разжимая рук, Федя-Молчун отбрасывает нож в Руслана, но видно, что не попадет, и нож летит вяло. Руслан решает остаться на месте, "удержать лицо": не шелохнуться и глазом не моргнуть. Только как оказывается, что нож теперь давит рукоятью в бок? Почему он в руках того чернявого, мало похожего на русского?
       - Хороший нож! - хвалит Казак. - Теперь - мой и в тебе. Почему?
       - Вот он, - Извилина показывает на Молчуна, - нож бросать не умеет, он их ловит. И каждая его рука - сама по себе нож. Персики любишь? - интересуется серьезно и, не дожидаясь ответа, указывает на Казака. - Он ножом больше убил, чем ты персиков съел и тоже никогда не бросал. Почему? - спрашивает у Казака.
       - Боюсь! - честно отвечает Казак. - Боюсь без ножа остаться. Как он сейчас.
       - Оставь нож себе! - говорит Руслан - Он стоит урока.
       - Спасибо! - искренне благодарит Казак. - Очень хороший нож.
       - Все играетесь?
       Денгиз изумленно замирает, потом поворачивается на голос.
       - Говорили, ты умер... Давно говорили. Здравствуй, Учитель!
       - Выучил вас на свою голову, - ворчит Седой, - Георгий где? Денгиз, у тебя? В залоге?
       Вгоняет в смущение.
       - Верни! Я слово даю - худого здесь для вас не произойдет. Пусть стол полный будет!.. Михаил, брось лук жевать - иди, смени Сашку... Казак! Опять нож выпросил? Не стыдно?
       - Подарили! - смущенно бормочет Казак.
       - Как же!
       - Руслан, подожди! - зовет Казак. - Дам я тебе нож с репутацией...
       Словно фокусник вытягивает откуда-то из-за спины, крутанув в руках, протягивает рукоятью.
       - Этим ваш мусульманин - да примет его Аллах в свои кущи - убил своего американского инструктора...
       История давняя и не совсем такая, как рассказывает Казак, можно кое-что добавить, но никто не поправляет. Рассказ на пользу. Нож хороший - дорогой нож - его подкрепляет, чего еще желать?.. Американец на тот момент окончательно потерял голову, упал на колени, вымаливая жизнь, которую никто не собирался у него отнимать (слишком ценное приобретение - взятый с бою американский инструктор), обещал какие-то баснословные деньги... От всего этого, но больше того, как низко может пасть человек, чуточку подрастерялись. И тот мусульманин, что был при нем переводчиком, сидел мышкой, вогнал в него нож - действительно ли, искренне возмущенный, повинуясь какому-то импульсу, или имел такой приказ - не отдавать американца живым? Ответить на этот вопрос не смог, поскольку и сам пережил его меньше чем на минуту. У всех нервы... Миша, мысленно провинтивший себе дыру под орденок, жахнул его кулаком, да так неудачно, что и переводчика...
       - Я нечаянно! - сказал Миша смущенно.
       Ну, полный беспредел! Грустно...
      
       Уважая чужую веру, спиртное не выставляется, да и из съестного ничего такого, что бы могло оскорбить гостей - убрано, спрятано подальше... и позже дает повод кому-то удивиться:
       - Смотри-ка, и без водки с салом можно душевно посидеть...
       Заметить:
       - Восток - дело тонкое...
       В ответ пробурчать:
       - Где тонко - там и рвется!
       Сострить:
       - Что душе ближе? Саке, гейши, харакири? Или - водка, бляди, поножовщина?
       Согласиться:
       - А что? Давайте сделаем себе японский день. Слышь, Замполит? Ты будешь наша япона мать! Командир - японский городовой, а... И, кстати, из чего там саке гонится?
       Ницше как-то назвал религию - гигиеной души. Правда, это касалось буддизма или синтоисткой веры, которым сложно называться Великими Религиями (по крайней мере, с точки зрения европейцев), поскольку они так и не покинули мест своего зарождения, не бросились завоевывать новые плацдармы, а тихо, вроде приливов и отливов, разливались и втягивались обратно, оставляя небольшие лужицы. Христианство и Мусульманство распространялись же вроде пожара, пожирая, как топливо, достаточно терпимые языческие, двигались все дальше и дальше, пока не схлестнулись. Причем, мусульманский пожар, зародившийся позже и в местах, которые до времени не вызывали пристального внимания христиан, занятых поисками собственных "врагов веры", больше соответствовал духу и стремлениям людей, которые позже стали его основой.
       Если синтоисткую и буддийские религии можно сравнить с черепахой, христианскую с коровой, то мусульманскую с играющим гепардом. В какую сторону совершит следующий скачок неизвестно и ему самому. Во времена современные, христианская "корова" перестала быть бодливой и едва давала молока, но для гепарда она великовата. Черепаха - вне схватки, надеется пережить всех. Но есть еще одна религия - религия "скорпиона", что все время собственного существования умудряется жалит саму себя. Древняя, чуждая всем остальным, да и принадлежащая лишь тому роду людей, которые к роду людей себя не причисляют... подобно скорпиону жалит и саму себя, может десятки лет казаться мертвой и оживать в благоприятных для себя условиях, захватывая в собственное "охотничье пространство" государства, а то и цивилизации. Каждый раз, до следующего...
      
       --------
      
       ВВОДНЫЕ:
      
       "Отшельник" - "Альме"
       Донесение:
       "...одновременно осуществлена встреча с бывшим полевым командиром Денгизского района, который, предположительно в конце 90-х, пошел на сотрудничество с властью. В чем суть предложений, принял ли он их, выяснить не удалось. Исхожу из предположения, что в предстоящих "играх" он и его люди каким-либо образом будут задействованы. В дополнение к отправленному ранее, могу сообщить, что на территории Прибалтики в ближайшее время будет осуществлена операция прикрытия..."
      
       (конец вводных)
      
       --------
      
       - Под одним Богом ходим, хотя не в одного веруем, - говорит Денгиз Сергею.
       - Мой бог - воля, но сейчас я неволен в своих поступках, поскольку их диктуют мои Честь и Долг, - отвечает Извилина.
       - Честь и Долг хорошие стремена для Воли, - соглашается Денгиз.
       В ответ Извилина декламирует строку древнего арабского поэта и философа: "Когда умрем, то все до одного познаем, что мы не знаем ничего..."
       - Это - "там", а на земле две веры рядом не уживутся. Все равно, что два меча в одни ножны совать, - говорит Денгиз.
       - Зачем совать мечи в ножны? Это время не скорое.
       - Но можно ли держать два меча в одной руке?
       - И это зачем? Если есть левая и правая? Денгиз, мы когда-то с тобой хлеб преломили, было такое? Я тебе наш дом показал, сам знаешь по какой причине.
       - Не знаю, друг, не знаю...
       - Малые ветры, собравшись воедино, образуют тайфун, - говорит Извилина.
       - А не собравшись, если только свое дуют по миру - что несут они?
       - Предупреждение.
       - Узловато сказал! - одобряет Денгиз. - Люблю тебя слушать! А теперь слово правды хочу услышать. Как так получается? "Русские своих не бросают"? Одного не бросят, а полмиллиона запросто.
       - Это не русские.
       - Правда, - соглашается Денгиз. - Не русские, но русских. И русские проглотили. Вы! Пусть мы, когда говорим "русские", или "шурави", иногда и не про вас думаем, а о тех, кто над вами, тех, что насквозь ваше тело прошил во все стороны. Но до них нам не добраться, да и смысла нет - на что нам вас освобождать, если вы сами освободиться не желаете? "Не тужи о том, чему пособить нельзя", - добавляет он, показывая хорошее знание русского фольклора. - Ваш Квачков хреновый стратег и неудачливый тактик. В ваших условиях начинать надо было с министра культуры.
       - Именно по этой причине у нас никто не верит, что именно он, - говорит Извилина и впервые задумывается - а верит ли он сам? Что это? Акт отчаяния? Все, наблюдающие за Россией со стороны (кто с сожалением, а кто и со злорадством) гораздо лучше видят происходящее - оно для них очевидно. Десять лет непрерывных требований к русской нации покаяться, усиленно насаждаемых средствами массовой информации - словно разом спустили свору собак. Каяться в убийстве царской семьи, каяться в расстрелах периода гражданской, голодомора Поволжья и Украины, лагерях системы ГУЛАГ, заградительных отрядах Отечественной войны... Каяться, каяться, каяться... И, что особо цинично, под требования исходившие от прямых потомков действительно виновных, в своей циничной подлости нашедших "новую-старую" стезю существования. Подобно тому, как всякие Розенберги, Мехлисы, расписывающиеся под призывами газеты "Правда", в 1942 году, вдруг, в одночасье на какое-то время превратились в Орловых и Соколовых, так и во времена новейшие возникли новые псевдонимы от флоры и фауны: Березовские, Дубовские, Гусинские...
       - Под больную душу, если рвет на части, и самого Аллаха проклянешь!
       Денгизу не нравится, что и как сейчас сказал Сергей, хотя сказал правду. Такое может случиться у слабых людей. Несчастья душу закаляют. И опять подумал - так ли? Должно быть, так. Сколько несчастий на долю русских выпало за какую-то последнюю сотню лет, как не пытались изменить породу, то в ту, то в другую сторону, словно не зная - что самим нужно? - рабы или герои? Как не убивали средь них лучших, явно и тайно, все равно находятся такие, для которых Россия - личное дело, дело Чести. Денгиз давно надеется, что Извилина придет к истинному Богу. Разве он не прочел Коран, а некоторые моменты не цитировал по памяти - дело для шурави удивительное. Самому отъявленному мерзкому преступнику вдвое сокращают его срок, если он выучивает Коран наизусть, а то и отпускают, не требуя понимания от прочитанного... Извилина же Коран понимает, и когда-то удивил, даже весьма озадачил .... который прошел обучение в Медине.
       Извилина в бога верит, только никак не мог выбрать - в какого именно. Чтобы понять Христа, следует отделить его от христианства... Чтобы...
       "К богу ты придешь, - думает Денгиз. - У Бога для тебя тысяча и одна дверь. Закроется тысяча, откроется одна..."
       - Змея, которая меня не жалит, пусть хоть тысячу лет живет! - говорит Денгиз.
       - Всякая змея движется по запаху своего яда. Сколько времени пройдет, прежде чем она заползет в твой дом? Она уже в нем. Телевизор в доме есть? Значит, яд в доме, в твоих детях. Теперь жди змею.
       - Правдивость - чаша весов дружбы, - говорит Денгиз. - Должно быть я слишком налег - переполнил твою. Ты отлил мне. Горек вкус такого вина.
       Некоторое время молчит.
       - Почему не спрашиваешь - зачем сына так назвал? - спрашивает, вдруг, и сам же весело отвечает, коверкая слова: - Мои ругались - почему не совсем русский имя назвал - русский тебе жизнь спас, по обычаю должен следующего сына так назвать. Мои сказали, что не боятся, хотя, чтобы сказать - русский друг имеешь, сегодня надо смелость иметь. Я сказал - слишком много у вас святых, которых Сергей называют. Ты - не святой. Пришел бы в ислам, мог бы стать святым. Подумай!
       - Думаю, - честно говорит Извилина, - каждый день и ночь думаю.
       - Это - хорошо, - выдыхает Денгиз. - Я тогда сказал: если мне каждого, кто жизнь спасал, русским именем называть, то где столько сыновей взять? И куда наши имена тогда денутся, вы ведь своих сыновей нашими именами не зовете, хоть сто раз вас спасай. Ай-ех! - воскликнул горестно - Да вы сейчас и вовсе сыновей не делаете! Руслан - лучше имя, чем Сергей. "Рус" - это рус, это понятно, а "лан" - это хоть на каком-нибудь горном наречии будет - быстрый и ловкий как лань. Хорошо я придумал?
       - Хорошо ты придумал, Денгиз! Уважаю!
       Сергей смотрит на Денгиза... В ночь, когда случилось на "Юго-Западной", Сергею, хотя и был за тысячи километров и ничего о том не знал, приснился сон про заложников. Был в том сне Денгиз и он, Сергей, и как-то так было, что они не знали друг друга...
      
       "... и спросил он:
       - Почему я должен вести тебя к командиру?
       - Потому, что у меня есть Честь.
       - С чего ты взял, что ты обладатель Чести, а не презреннейший из стада шурави, которое должно умереть?
       - Да, я - русский... более русский, чем это дозволено нынешними временами, раз моим богом является Честь.
       - Ты можешь это доказать?
       - Да... Ведь я сам могу выбрать, когда мне умереть, - сказал мужчина и показал кольцо от гранаты.
       - Скажи своему командиру, что я хочу говорить с ним, и он захочет это сделать, поскольку моя смерть в моих руках...
       И спросил тот, кому все подчинялись:
       - Ты хочешь выторговать свою жизнь?
       - Нет. Я хочу пойти и выбрать человека, который останется жить вместо меня. Потом я отдам свою жизнь в твои руки.
       - Почему?
       - Перед смертью я хочу взглянуть в глаза человека, который останется жить - поклянись мне в этом!
       - Хорошо! - сказал командир тех, кого называли террористами.
       - Но не клянись именем Аллаха, - предупредил мужчина, - ибо, как я знаю, клятва данная даже святым именем, но человеку, которого ты считаешь неверным, недействительна.
       - И как же я должен поклясться?
       - Собственной честью. И честью своего Рода.
       - Не много ли это будет для тебя - человека без рода, чья память коротка... того, кто, как и все вы, не может назвать даже имени своего прадеда? И почему ты этого хочешь?
       - Не много, поскольку я сейчас удерживаю нить жизни своей в собственных руках и волен отпустить ее в любой момент.
       - Ты говоришь не так, как говорят ваши...
       - Я - воин. И тот враг, которого тебе будет сладостно убить. Возможно, я убил одного из внуков твоего прадеда. А делаю я это только потому, что перед смертью хочу взглянуть в глаза человека, который останется жить, - повторил мужчина.
       - Хорошо, - сказал командир тех, кого называли террористами. - Иди и выбери того, кто останется жить. Да будет так - клянусь своей Честью и Честью Рода своего!
       - И я клянусь собственной Честью! - сказал мужчина. - Клянусь в том, что приму смерть тогда и так, как ты захочешь.
       После вставили обратно усики чеки гранаты в запал, и командир помог ему в этом...
       И выбрал мужчина ее среди многих, почти не задумываясь, и спросил он у нее:
       - Ты русская? Нет? Впрочем, неважно... Пусть сын твой, когда он родится, будет Русским по духу и обладать Честью. Запомни. Честь! Передай ему это слово...
      
       - Зачем ты ей это сказал? - спросил командир тех, кого звали террористами. - Способна ли она нести твои слова?
       - Многие, кто в этом зале, заслуживают смерти, многие заслуживают жизни... возможно, в ком-то из них теплится и Честь... Я стал бы с тобой плечом к плечу, если бы мы вели войну против штатовцев - у них нет чести, в этом я уверен. Но я не могу выступить рядом с тобой против Рода своего, даже если он забыл древнюю гордость свою и достоинство... О Гордости же и Чести ему теперь позволяется узнать, только когда крайняя опасность настигает тех, кто им управляет...
       - Значит, ты из рода рабов?
       - Разве раб волен распоряжаться своей жизнью и смертью? Разве он разменяет свою жизнь на смерть другого?
       - Кто она тебе?
       - Никто. Я не знаю ее имени. Как и имен тех, кто вокруг. Но я слишком долго был одинок... и еще просьба...
       - Не много ли просьб для того, кто называет себя воином? - усмехнулся командир.
       - Эта тебя устроит. Я хочу принять смерть не со всеми, а сейчас и из рук твоих.
       - Почему сейчас?
       - Не хочу смотреть, как принимают смерть те, в ком нет достоинства - ибо это наполнит мое сердце омерзением. И не хочу видеть смерть тех, в ком достоинство сохранилось - ибо сердце мое переполнится горечью, что они так бездарно потратили жизнь свою.
       - Хорошо! - в третий раз сказал командир тех, кого называли террористами, и выстрелил ему в лицо, а мужчина не отвел взгляда и улыбнулся навстречу.
       И почувствовал командир, что сердце его наполнилось горечью, и сказал он тому, кто всегда стоял справа от него:
       - Дух его сейчас рядом с нею. Иди и сделай так, чтобы девушка та вышла отсюда с семенем твоим - семенем воина! Пусть она называет русским того, кто родиться. Пусть даже родиться воин, с которым придется встретиться моему сыну. И пусть тогда вновь соприкоснется Честь с Честью...
       ...И была их там тысяча и еще малое число. И умерли все...
       А через два дня девушка снова вышла на свою работу - останавливать машины и предлагать свое тело за деньги. И была она, как большинство из них, бесплодна и носила внутри себя заразу...
       Дух мужчины, дух командира, дух его помощника встретились над нею, переглянулись... и им мучительно захотелось поскрести затылки, которых не было..."
      
       - Война не заканчивается с развалом и сдачей государства, просто она становится личным делом, где каждый уже все решает для себя сам - кто он?
       - Опять хорошо сказал, - одобряет Денгиз. - Хотя, и не в первый раз от тебя слышу. Но это повторять можно. Теперь слово дела хочу слышать. Для этого же приглашал?
       - Хочу предложить "экс". Не вами выдумано, но в этом деле вы лучшие, - говорит Извилина, чуточку передергивая в раскладе.
       - Не верю, что ты настолько упростился, - Денгиз смотрит прямо в глаза.
       - А если я предлагаю десять банков взять, и даже больше - очень полных банков? За один раз! - серьезно, без тени улыбки в глазах, говорит Извилина. - Если я гарантирую отход в любую точку?
       (Извилина особо выделил слово "гарантирую")
       Денгиз отвечает не сразу.
       - Верю. Другому бы не поверил, а тебе верю. Не представляю, как такое можно обеспечить, но... Но самому тебе, ведь, вовсе не это нужно? Ты что-то другое крутишь? Хотите снова стать океаном? Мы - маленький народ...
       - Океан не пренебрегает и малыми речками. Ваша вода сольется с нашей, и кто посмеет ее разделить!
       - Надо сказать больше, - говорит Денгиз.
       - Скажу, но только тебе... Твоим это знать рано.
       - Слово даю.
       И Сергей рассказывает...
       Везде бьется по самому больному. В России для этого захватывается театр и школа с детьми, в США взрывают универмаг и торговый центр - в стране оставившей себе только одного бога - бога торговли, иного быть не может, у нее собственные болевые точки.
       С началом третьего тысячелетия "акты" террора по отношению к отдельным личностям уже не имели того значения, что в прежние времена, когда убийство одного способно было полностью сбить остальных с взятого направления. Личности ли стали не те? "Личностей" современности делало телевидение, оно же их и уничтожало. Оно одно было способно раздуть значение мелочи до катастрофы и "не заметить" катастрофы реальной, не придать ей значения. Однако, планируемое уничтожение города, как личности, лица государства, его центра, гордиева узла управленцев, уничтожение не в какой-то там Африке, где государства появляются и лопаются как пузыри на воде, а находящегося в центре Европы, члена НАТО, всецело принадлежащего своим тельцем и невызревшей душонкой США, уничтожение - наглядное, показательное, усилием семи-восьми человек, как пример того, насколько беззащитна система от внешнего удара, вне зависимости сколько полицейских или армейских сил имеет в наличии, эта несоразмерность, когда даже такое "крышевание" - самого могущественного государства - не способно дать гарантий...
       Денгиз не раз вскакивает, хлопает себя ладонями по коленкам, подходит к двери, возвращается обратно, заглядывает в глаза. Восторгается от широты, от размаха, от необыкновенной дерзости.
       - Крови не боитесь! Это хорошо!
       Одновременно думая - не чрезмерная ли цена? И отвечая себе - чрезмерной ценой можно считать только честь, а собственную жизнь уже гораздо в меньшей степени. Личная честь от чести клана неотделима. Уронил свою - уронил общую. Поднять же ее надо много больше усилий и всех сообща...
       - Я всем своим тейпом поручусь - их жизнью и благополучием - понимаешь, о чем я говорю? - говорит Денгиз. - Но ты не отступай, нельзя от такого отступать - такое даже не раз в жизни... Иди до конца живым, чтобы ответ держать! Если не получится, если убьют тебя раньше, я сильно сердитый буду, на том свете приду за тобой и спрошу - пойму неправду, еще раз убью!
       - Половина от всего - ваша! - говорит Извилина, подразумевая, что и кровь тоже.
       - Щедро! - оценивает Денгиз. - Но еще более щедро, что разрешаешь в таком деле участвовать - у нас песни будут складывать, в горах петь. Потому сам приду - два сына и одного из внуков возьму - этого, чтобы смотрел и все дома рассказал...
      
       ...После проводов Седой вздыхает и говорит:
       - У Денгиза, сколько бы не было людей, а для этого дела не хватит!
       - Потянет! Семья большая. Сказал - всем кланом возьмется.
       Седой опять вздыхает, не укоризненно, а озабоченно, никак не может привыкнуть к размаху операции.
       - Войну затеваешь. Ведь, вроде ввосьмером собирались?
       - Воевать будем ввосьмером. Это наше снабжение - возьмут во время нашей операции то, что необходимо для следующего этапа.
       Седому и первый этап кажется едва ли возможным, а тут... Нашли на что замахиваться - на само еврейство! Но молчит...
      
       --------
      
       ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):
      
       Вашингтон, 16 октября 2004:
       Президент Буш подписал "Закон об учёте актов глобального антисемитизма" (the “Global Anti-Semitism Review Act”). Этот закон учреждает специальный отдел при Государственном департаменте США (Министерство иностранных дел, "Госдеп", пер.) для учёта актов антисемитизма во всех странах мира и приготовления ежегодных отчётов о них для Конгресса США.
       Государственный департамент в своём "Отчёте о глобальном антисемитизме" приводит перечень представлений или поступков, которые американское правительство в данный момент считает антисемитскими:
       1. Любое утверждение о том, что "евреи контролируют правительство, средства массовой информации ("СМИ"), международный бизнес и мировые финансы".
       2. "Твёрдые анти-израильские убеждения".
       3. "Резкая критика" руководства Израиля, теперешнего или в прошлом, является антисемитской. К проявлениям антисемитизма следует относить изображение свастики в карикатурах, осуждающих поведение теперешних или прошлых сионистских руководителей. Таких, как карикатура, критикующая Ариеля Шарона за нападение на Западный берег, с описанием ковровых бомбардировок в 1982 в Ливане (во время которых погибло 17.500 беженцев).
       4. Критика еврейской религии, их религиозных руководителей, или литературы (особенно Талмуда и кабалы).
       5. Критика американского правительства и Конгресса за то, что они находятся под чрезмерным влиянием еврейства (включая Комитет американо-израильских общественных отношений). [КАИОО - еврейское лобби в Вашингтоне, заслуженно считающееся одним из наиболее влиятельных в США, пер.].
       6. Критика еврейско-сионистских сил за пропаганду глобализма ("Новый мировой порядок").
       7. Обвинение еврейских вождей и их последователей в подстрекательстве к распятию Иисуса Христа.
       8. Утверждение, что жертв Холокоста было меньше чем шесть миллионов.
    9. Обзывание Израиля "расистским" государством.
       10. Утверждения о существовании "Сионистского заговора".
       11. Утверждения о том, что евреи и их вожди устроили большевистскую революцию в России.
       12. "Оскорбительные заявления о евреях".
       13. Непризнание за евреями библейского права на захват Палестины.
       14. Утверждение, что в подготовке атаки 11 сентября 2001 г. на Всемирный торговый центр в Нью-Йорке участвовала израильская разведка Моссад...
      
       ООН, 24 января 2007:
       Безоговорочно осудить любое отрицание Холокоста предлагается в проекте резолюции, представленной на рассмотрение Генассамблее ООН США, Россией, Великобританией, Францией, Австралией, Канадой, Украиной и несколькими десятками других государств.
       В проекте подчеркивается, что "память о Холокосте имеет решающее значение для предотвращения будущих актов геноцида", а любые попытки поставить под сомнение "исторический факт тех ужасных событий повышают риск их повторения".
       Генеральная ассамблея ООН намерена настоятельно призвать все государства-члены "безоговорочно отвергать любое отрицание Холокоста - будь то полное или частичное - как исторического события или любые действия в этих целях".
      
       Вашингтон. 26 января 2007:
       "- Принятие Генассамблеей ООН резолюции, осуждающей отрицание Холокоста, является "эффективной возможностью отвергнуть позицию руководства Ирана" - единственной страны, которая не поддержала документ, -  заявил сегодня  заместитель госсекретаря США Николас Бернс -  Резолюция отвергает позицию тех стран, чьи лидеры утверждают, будто бы Холокоста не было", - сказал он, напомнив, что в субботу отмечается годовщина освобождения Освенцима. -  "США поддержали этот документ потому, что Освенцим действительно был, и мы считаем важным помнить о Холокосте".
       Бернс подчеркнул, что "более ста стран разделяют нашу позицию". Он отметил, что это является: - Свидетельством отказа мирового сообщества от беспочвенного и очень серьезного извращения современной истории, которое допускает президент Ирана Махмуд Ахмадинежад".
      
       Информационное агентство "Рейтер":
       Согласно “Экспертизе Лейхтера” - американского специалиста по казням в "газовых камерах и на электрическом стуле" - проведенной им в лагерях Освенциме и Майданеке в качестве эксперта, заявлено, что совершавшиеся там убийства людей газом были невозможны по физическим причинам.
       Гюнтер Деккерт, бывший председатель Национал-демократической партии (НДП), был приговорен к пяти годам заключения и отсидел весь срок за то, что во время одного выступления Лейхтера в Германии (Лейхтер говорил по-английски) переводя его доклад на немецкий язык, сопровождал свои слова "мимикой, выражавшей согласие с тем, что Лейхтер говорил о невозможности Холокоста по естественнонаучным причинам"...
      
       (конец вводных)
      
       --------
      
       ...Нарвали полосок для чистки оружия.
       - Опять мои портянки скоммуниздили! - обижается Миша.
       - А что делать? У всех носки и только у тебя портянки. Носками оружие чистить - извращение. Вот скажи, Миша, ты сам - извращенец?
       Миша смотрит с подозрением. Ждет - что добавят, к чему ведут.
       - Оружие - это святое?
       - Ну! - подтверждает Миша.
       - Значит, твои портянки к святости. Приобщили, так сказать...
       Сашка недовольно морщит лоб, не любит он все эти сомнительные шуточки про "святость".
       - У тебя, знаю, запасные есть, - успокаивает Казак. - А нет, у Седого натырем. Он запасливый...
       Миша обожает сапоги, категорически не признает кроссовки, ботинки (пусть даже - "берцы") и прочую шнурованную ерунду. Да и ему они, словно чувствуя, что не под характер, не служат - разваливаются. Миша готов терпеть только кеды и только в Афгане - предпочитая литовские - резинового завода "Калев", только из тех и можно еще подобрать на ногу. Но и эти, что называется - "на раз". Очень быстро большой палец ноги прорывал себе лунку, и потом торчал самым нахальным образом, вгоняя в смущение на контрольном построении...
       Давно заметили - лучше всего мыслится на чистке оружия.
       - Предложения? Только без всякого - "подкрались на танке" и тому подобного...
       - Да, на танке бы, тихонько так, на цыпочках, да шепотом из главного калибра... Хорошо! - мечтательно говорит Петька-Казак: - Есть у них там танки?
       - Целых полторы штуки! - острит Леха. - На всех трех наших "центровых" как раз по половинке приходится.
       - Извилина, что у нас по транспорту получается?
       - По легковушкам, как не крутись, а машин тридцать - тридцать пять понадобится.
       - Это на семерых-то?
       - Да.
       - Трудновато придется. Получается, что каждому одновременно на четырех сидеть. Руки-ноги не поразъезжаются?
       - Меньше никак. Точек не много, но надо продублировать - расставить страховочные, иначе застрянем, не уложимся.
       - То ли дело на танке! Может, танк угоним? Так и не сказали - есть у них танки? Извилина?
       - Есть...
       - На танке оно, конечно, сподручнее, но слишком заметно.
       - Ладно, если они по собственной глупости в город танки введут, берите танки - катайтесь. Но не раньше, чем свои объекты сделаете. И что б потом на "конечный" успели! Что еще? Давай по мелочам.
       - Ключи на машины должны быть у всех.
       - На все?
       - Да.
       - По тридцать пять штук каждому? И это только по легковым? Семь комплектов?
       - Восемь.
       - Карманы порвем.
       - Не порвем.
       - Запутаемся - какой куда.
       - Номер на ключе, номер краской на машине. Отработала - свой ключ сломал. А если предназначена для блокировки, то сломать прямо в замке.
       - Тогда прошу ключи надпилить - я не Миша!
       - Все равно много получается, надо "задвинные" особо выделить - цветом, да и по центральному району тоже.
       - Принято. Что еще? По мелочам?
       - Взрывчатки не хватит.
       - Даже если нашу вывезем?
       - Нашу бы не трогать. Пригодится.
       - Тронуть придется.
       - Тогда, часть. И еще гранаты противотанковые - те, что с войны.
       - Запальные трубки ни к черту!
       - Переделать. Все равно нам их не бросать, а закладывать.
       - Переделать под пятнадцать-двадцать секунд. Бегать не разучились?
       - С тобой разучишься!
       - Двадцать? Годится, тут можно и трусцой.
       - Принято. Только все равно не хватит. Где остальное взять?
       - Гробануть у белорусов. Знаю одно местечко...
       - Я тебе гробану!
       - Действительно, не оскорбляй соседа! Не по-людски...
       - Где тогда?
       - Извилина, а нельзя в сопредельных, поближе к месту, свечной заводик наладить? Небольшой такой... С выходной мощностью тонны на три?
       - Можно. Только проще готовый купить или арендовать...
       - Ты когда туда?
       - Можно хоть завтра.
       - Кого с собой возьмешь? Не решил?
       - Федю - пусть посчитает по объектам: сколько на что придется. "Центровых" - Мишу с Сашей - им тоже надо точки наметить, пристреляться.
       Сашка кивает, соглашаясь...
       - Опять бриться каждый день будем? - спрашивает Миша.
       - Распустились! - крякает Седой. - Опартизанились!
       - Зеркал не держишь. Только в бане один осколок на всех, - жалуется Миша. - Не разглядеть - что брить.
       - Зеркало на твою рожу невиноватое, - говорит Сашка, намекая не на кривизну - Миша и лицом скроен ладно, а опять же на размеры, на то, что не каждое зеркало личико Михаила в себя вместит - ушам проблема, за рамкой остаются...
       И на что эта головушка такое туловище занимает? - задается вопросом Сашка, сам небольшой, утешаясь лишь тем, что вовсе не на чуток крупнее Казака. Правда, сам Петька-Казак ничуть не озадачивается собственными размерами - разве что, в шутейной форме - подтрунивает над самим собой, но зато и напарник у него не столь велик. Нет такого контраста. Сашка же рядом с Мишей смотрится неважно, едва ли не анекдотично. Впрочем, рядом с Мишей все смотрятся вяленько - таков уж он: не только размерами, но и здоровьем от него пышет, как от печки, сразу понимаешь - этот рельсу на плечах согнет, даже не крякнет. "Вот уж наделил Господь - интересно у сколька занял?" - думает Сашка грешное, считая, что и у него без спроса отняли...
       - В силе уму могила, - говорит Сашка частью завистливое.
       В Сашке много грешного. Сашка думает свое - о том, что никогда не скажет вслух.
       "Бог - нем. До тех пор, пока люди перестанут говорить за Бога, пристраивая в его речи собственные желания. Бог - слеп. Любой, наблюдая за человечеством столько веков, счел бы нужным выколоть себе глаза. Бог - глух. Должно быть, с тех пор как появились "говорящие новости", и лжа вырвалась на свободу. Впору задуматься: "Глухой, слепой, немой - не стал ли он таким для собственного спокойствия?" Следует ли это тому, что пока живы люди, Богу на земле не быть?.."
       Сашка перед стрельбой становится медлительным и сонным, смотрит лунем, словно не понимая, что ему говорят - весь уже "там", на кончике своей пули. Таким его видят и представляют со стороны, а на самом деле - это чрезвычайная, расчетливая экономия мыслей и движений. Ничего лишнего, наносного, кроме как - максимально коротко придти к результату. Очень четко и экономно. Кажется, что и мыслей на тот момент нет, пусто. И Сашке видится, что это все вокруг двигаются слишком медленно, и что он сам подстраивается к ним, чтобы не выделяться.
       Миша строго наоборот, в жизни - чуточку сонный, добрый. В деле - злой, жесткий, способный вспузырился, что пруд в дождь. В такие минуты, как разойдется, не видит разницы между "слишком" и "чуток". В деле он несносный - не спроси под руку, в жизни готовый все сносить, и больше всего Сашкины упреки.
       - Нельзя сказать, чтобы дурень, но скажем так: не великого ума ты человечище, - говорит Сашка, будто диагноз ставит.
       Миша не обижается. По сравнению с Сергеем-Извилиной - тут все дурни. Думает, но не говорит. Да и в дурня Миша больше играет, вернее, подыгрывает для создания настроения. Только, вот, со временем все лучше и лучше получается - само собой. Сказать, что заигрался?
       В такие дни "собственного осмысления" внезапно, но ненадолго, просыпается страсть к учебе, и Миша читает все подряд, принимаясь впихивать в открывшуюся ему, вдруг, прореху ума всякие прописные истины. Впрочем, слишком долго размышлять на одну тему Михаил не любит - тут никакого здоровья не хватит. Если что-либо настырно копать... да и зачем копать? - а ну как, что-то и откопаешь, докопаешься до неприятностей; не затем ли закопали умные люди, чтобы сберечься? Лучше на теле тяжести таскать, чем в мозгу, хотя иной раз наваливают...
       - Ошалели?! - иной раз восклицает Миша, глядя на сложенное для него.
       - Которая лошадь больше везет, на ту больше и наваливают, - получает в ответ один из формулируемых принципов распределения и заменяемости в войсковой разведке.
       До недавнего Михаил в несокрушимости собственного здоровья не сомневался, как и тому, что по физической силе в подразделениях вряд ли найдется равный ему. Впервые призадумался после того, как перепало от "лешего". И такие странные мысли стали приходить, как, к примеру, подписать на него контракт. То есть, не тот контракт, чтобы убить, а на собственное лешенство - уйти в лес, и делать те дела, которые им, лешим, собственным уставом определены. Но никому не говорил, а на Извилину поглядывал с подозрением - не читает ли мысли, Серега иной раз прямо-таки словно с листа озвучивает то, что Миша перед тем думал, только более складно...
       Миша тоже спрашивает пару дней отгулов - разрешения медведя сходить "посмотреть". Проверить себя.
       - Скотина ты, Миша! - подначивает Казак. - Они же тебе побратимы!
       - Форменная скотина! - не отстает Сашка. - Что в имени твоем? А в сущности?
       Миша, способный так дать в челюсть оппоненту, что тот вылетит из собственных ботинок, кряхтит, смущается.
       - Медведей по осени считают, - говорит Седой. - Здесь прошлый ноябрь тоже медведь повадился - территорию метил, что ли? Соседка за медведя ругалась - четыре раза на ее кладки выплывал. Убил бы! - говорит. Эко! Убил.... А куда девать? Это же не человек. Я душевное расстройство имею ввиду, - поясняет Седой. - Господь за медведя сегодня спросит - это за людей ему дела нет...
       В подразделениях бытует шутка: "Хочешь увидеть локомотив - посмотри на Мишу-Беспредела, но сперва определись: не стоишь ли ты на его "рельсах"?" У Миши сохранились детские глаза, чистое лицо, и наивный взгляд на мир, который должно быть остался только российской глубинке. Не такая редкость в семидесятые-восьмидесятые и совсем не редкость во времена деда. Это сейчас народонаселение как-то быстро "обмосковилось" стало к миру жестче и равнодушнее, перестало верить искренним вопросам о здоровье или пожеланиям, и начало отыскивать в них скрытое. Сейчас Миша понимает, что теперь ему вряд ли придется перешагнуть тот рубеж, после которого положено, чем бы ты не занимался, а остепениться - завести жену и детей, и мысленно просит об этом прощенья у отца, деда и прапрадедов...
      
       МИША (60-е)
      
       Миша - упрямый. Упрямее (как мать говорила), чем отец и даже дед, а уж о нем (о деде) легенды складывали, и некоторые даже в книжки попадали. Не все в них правда, потому как, слились с легендами о прадеде, а в них было даже про городового, которого однажды, охватив бока, взялся давить, и не отпустил даже в беспамятстве, когда в голову прикладом напихали. Только когда веревки просунули меж рук, и мужики, числом неизвестно сколько, за те веревки потянули - тогда раздернули. Кто-то говорил, что лошадьми, но бабушка на это ругалась - поскольку не любила, когда врут. "Наши же мужики и раздергивали, - говорила, - а потом так оба рядком и лежали, все думали, что разом и представятся, потому как у прадеда с головы и ушей кровь текла неостановочно..." А врач земский только и ходил от одного к другому, и когда к Мишиному прадеду подходил, языком цокал и говорил - в цирк бы его. Но поскольку городовой помер, а прадед оклемался, отправили его не в цирк, а на бессрочную сахалинскую каторгу. Где он и пропал - ушел в бега, как некоторые уходили, и пропал, как некоторые пропадали. Только вот костей не нашли - от других находили. Так нигде и не появился, должно быть, как и мечтал, ушел в Южную Америку - на реку Амазонию - побродить по тем лесам, сверить, чем они от наших отличаются. Миша часто смотрел по карте и примерялся. Если он на материк как-то переправился, потом через замерзший Берингов пролив перешел, дальше по Аляске и Канадой, а по карте получается, что там тоже тайга - для всякого, с их мест, дом родной - накормит, укроет. Потом наверняка в Нью-Йорк заглянул - посмотреть их небоскребы. Хотя, кто его знает, были ли в те годы уже небоскребы? Этого Миша не знал, да и не особо интересовался. Америка - это далеко, так же далеко и чуждо, как Луна. Есть где-то Америка и ладно. А если они там возбухать начнут, и решит Хрущев по ним ракетами долбануть за все их мировые подлости, не станет той Америки - тоже ладно. Луну тоже не каждую ночь на небе увидишь - горюет кто-то? Не хрен на нас замахиваться, первые начали, значит - виноваты! Это в любой драке так, кто первый начал, тот и виноват.
       Миша кодекс драки знает твердо, усвоил едва ли не с молоком, но, впрочем, на него не лезут - дылда, кулаки вдоль тела висят такие; у редкого взрослого найдешь. Они сразу в глаза бросаются, хотя Миша от смущения кулаки свои за спиной прячет.
       С прадедом семье, можно сказать, повезло. Уже дед Миши этим козырял. Потому как прадед - отец деда - стал не убивец, не душегуб, а борец с режимом - это на всю семью отбрасывало уже вовсе иные краски. Раньше отбрасывало черные - мол, семья каторжника, теперь - красные, цвета нового режима.
       Дед тоже чудил (уж чудил, так чудил!) Сначала покрасноармерил, и даже заработал себе именное оружие. А потом это дело как-то внезапно разонравилось, после штурма Перекопа, и того, что насмотрелся в Крыму, внезапно остыл, стал задумчив, и этой задумчивости либо по старой памяти (как тот эскулап советовал его отцу, если тот выкарабкается с той истории) зашел в цирк и в нем остался. Та родня, что в Сибири, враз от него отказалась, потому как для их фамилии такое дело постыдно - видели и у себя эти балаганы. Так в письме ему и отписали - чтобы менял фамилию на другую. Дед тоже ответил письмом, и было в нем одно слово, зато крупными буквами: "Шиш!"
       Цирки тогда стали как раз централизовывать, объединять под единую государственную контору, а всякого рода передвижным балаганам ставить препоны, насылать инспекции. И когда хозяин кооператива сказал, что это последний город, дальше он не рискнет - посадят его и бухгалтера, тогда дед забрал у него свой паспорт и рабочую книжку. Женился поздно, за пятьдесят, и взял не цирковую артисточку, как родные ожидали, а вдову без ребенка. Провожал ее со своего последнего именного спектакля - бенефиса, остался попить чайку, а утром пошел, да и продал свои гири обществу гимнастов. На той же неделе устроился в кузнечные мастерские подручным, а под старость, там же, в Крыму, сторожем на бывшем князя Галицына винном заводе, что в местечке "Новый Свет" недалеко от Судака.
       Так потом у Миши и получилось, что половина родни в Сибири, а половина в Крыму. Снег, да тайгу чередовать с выжаренными камнями крымского побережья. Зиму в местах, где у каждого на стене ружье, лето в местах, где у каждого в сарае - дачник. То и другое, бывает, стреляет не вовремя... Но об этом позже.
       Отец Миши тоже поздно женился - тоже за пятьдесят, только через десять лет после войны. За всю Отечественную ни одного ранения, хотя отслужил в саперах, и приходилось не раз наводить переправы под обстрелом, когда пульки цокали дождиком. Это тогда были те самые первые "специальные саперные", что носили поверх ватников стальную защиту от пуль и осколков. Не каждый мог осилить на себе такой вес, чтобы еще и работать, бревнышки подтесывать и укладывать. Подбирали туда самых богатырей.
       Дед прожил до 102 лет, это если только по метрикам (всегда молодился), узнав про внука, приехал в Сибирь - помирать. Добирался долго - самолетов не признавал - один, без сопровождающих. Словно еще одну цель себе перед смертью ставил: Россию осмотреть. Когда болел внук, и уже не верили, что выздоровеет, дед в порог нож вколотил - против смерти, чтобы не вошла. И всякий человек, с какими бы мыслями он не был, должен был через этот нож перешагивать. Убоялась ли смерть, но Миша выздоровел, хотя раз в год - в те же дни - мучался головными болями. Дед нож обломил, осколок так в пороге и остался чернеть. Миша, когда замечал, сразу же вспоминал ту историю: как дед смерть пугал. От себя вот только отпугнуть не смог...
       Миша пошел в длинного геолога - загляделась, видно, мать. Хорошо хоть русый, как отец, а не цыганистого вида, а то тут и не знаешь, чем бы дело закончилось: закон - тайга! Она же и прокурор, она же и защитник... Человек тайги берет на себя обязанности судьи и исполнителя, зная, что подобное и к нему применимо, если окажется, что не прав он. Отец всю жизнь помнил, без устали испытывал - искал подтверждения, что сила родовая, наследственная, не в геолога, хотя по срокам так совпадало...
       Миша старался соответствовать.
       На перегонах, стоя на носу лодки, пихал ее против течения, разом отталкиваясь двумя жердями (каждая размером с приличную оглоблю) словно это лыжные палки. Час за часом, без роздыха.
       Ходил шишковать - как сезон, прибивался к партии за кедровым орехом. Надо стучать по стволам побойней. У Миши такая, не всякий ею замах сделает, того смотри, сам переломится в своем настырстве.
       Еще более отличался на замерзших стеклом озерах, один управляясь побойней, которую положено таскать по льду, вдвоем поднимать над дремлющими на мелководьях щуках, выбрав самую крупную, и с силой ронять вниз - глумить, после же, всплывшую вверх брюхом, быстро вырубать из подо льда топором, тут же, пока не очухалась, хватать рукой под жабры и выбрасывать. Обычай, забава и охота, получившая распространение с переселенцами из Псковской и Новгородской губерний, что по причине нехватки годных площадей, еще до Столыпинских реформ решали осесть в Сибири под льготы предоставляемые правительством.
      
       --------
      
       /отсутствует вторая часть фрагмента: МИША (60-е)/
      
       --------
      
       ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):
      
       Президент США Б.Клинтон, доклад на совещании начальников штабов от 24 октября 1995 года:
       "Последние десять лет в отношении СССР и его союзников убедительно доказали правильность взятого нами курса на устранение одной из сильнейших держав мира, а также сильнейшего военного блока. Используя промахи советской дипломатии, чрезвычайную самонадеянность Горбачева и его окружения, в том числе тех, кто откровенно занял проамериканскую позицию, мы добились того, что собирался сделать президент Трумэн с Советским Союзом посредством атомной бомбы, правда, с одним существующим отличием — мы получили сырьевой придаток, а не разрушенное атомом государство, которое было бы нелегко воссоздавать.
       Да, мы затратили на это многие миллиарды долларов, но они уже сейчас близки к тому, что у русских называется самоокупаемостью. За четыре года мы и наши союзники получили различного стратегического сырья на 15 млрд. долларов, сотни тонн золота, драгоценных камней и т. д.
       Под несуществующие проекты нам переданы за ничтожно малые суммы свыше 20 тыс. тонн меди, почти 50 тыс. тонн алюминия, 2 тыс. тонн цезия, бериллия, стронция и т.д.
       В годы так называемой перестройки в СССР многие наши военные и бизнесмены не верили в успех предстоящих операций. И напрасно. Расшатав идеологические основы СССР, мы сумели бескровно вывести из войны за мировое господство государство, составляющее основную конкуренцию Америке. Наша цель и задача в дальнейшем — оказывать помощь всем, кто хочет видеть в нас образец западной свободы и демократии.
       Когда в начале 1991 года работники ЦРУ передали на Восток для осуществления наших планов 50 млн. долларов, а затем еще такие же суммы, многие из политиков, военных также не верили в успех дела. Теперь же, по прошествии четырех лет, видно — планы наши начали реализовываться.
       Однако это не значит, что нам не над чем думать. В России, в стране, где еще недостаточно сильно влияние США, необходимо решать одновременно несколько задач:
       всячески стараться не допустить к власти коммунистов. При помощи наших друзей создать такие предпосылки, чтобы в парламентской гонке были поставлены все мыслимые и немыслимые препоны для левых партий;
       особое внимание уделить президентским выборам. Нынешнее руководство страны нас устраивает во всех отношениях. И поэтому нельзя скупиться на расходы. 
       Они принесут свои положительные результаты. Обеспечив занятие Ельциным поста президента страны на второй срок, мы тем самым создадим полигон, с которого уже никогда не уйдем.
       Для решения двух важнейших политических моментов необходимо сделать так, чтобы из президентского окружения Ельцина ушли те, кто скомпрометировал себя. И даже незначительное "полевение" нынешнего президента не означает для нас поражения. Это будет лишь ловким политическим трюком. Цель оправдывает средства.
       Если нами будут решены эти две задачи, то в ближайшее десятилетие предстоит решение следующих проблем:
       расчленение России на мелкие государства путем межрегиональных войн, подобных тем, что были организованы нами в Югославии;
       окончательный развал военно-промышленного комплекса России и армии; 
       установление в оторвавшихся от России республиках режимов, нужных нам..."
      
       (конец вводных)
      
       --------
      
       У Извилины страсть к аллегориям - случается, ловят как на приманку.
       - Серега, а можешь про нас и Россию чтобы наглядно, да на примере хотя бы вон той лягушки?
       Сергею секунды не требуется. Точки опоры есть - сразу две, мысль от них отталкивается. Аллегории - это скорее инструмент художника. Это игра контрастами. Ими можно смягчить или еще более усилить сказанное.
       - Чтобы сварить лягушку в мелкой посуде, градус температуры повышают постепенно, чтобы разомлела и перестала соображать - что собственно и делается, поскольку брось нас разом в кипяток - выпрыгнем. А так, вроде бы собственное уничтожение в кайф. Не нравится? Хорошо, учитывая уникальные богатства России, будем считать, что мы та лягушка, которая в молоке. И тут некоторые считают, что ту самую процедуру надо проделывать со связанной лягушкой. Однако, и связанная, совершая телодвижения, может сбить содержимое в масло и опять-таки, найдя точки опоры, выбраться.
       - Ну ты Серега... тебе бы с Лехой в депутаты! - в который раз упрекают.
       - С автоматом не пустят...
       Марк Твен был не прав в своем утверждении, что "всякую блоху можно выучить депутатской должности" - блоху нет смысла учить тому, что умеет депутат - она умеет это делать по факту рождения. Председатель КГБ Крючков 17 июня 1991 года на закрытом заседании Верховного Совета СССР (того самого, что в 1993 будет расстрелян танками по приказу Ельцина), пытался доказать депутатам, говоря прямо - если не будут приняты чрезвычайные меры, страна прекратит свое существование, назвав одновременно "перестроечные реформы" заговором ЦРУ США, проводимом через собственную "агентуру влияния" (еврейскую диаспору). 12 декабря Верховный Совет РСФСР ратифицировал Беловежские соглашения - незаконно, ибо не имел на то полномочий. 185 проголосовали "за" и лишь 6 человек против, среди которых был и сегодняшний президент Белоруссии - Лукашенко. Развал СССР стал одновременно и разрушением исторической территории Российской державы. После Беловежского соглашения за пределами "Российской Федерации" оказались 25 миллионов русских, ставших иностранцами на родной земле.
       - Конечная истина зависит от точки зависания мозга, - говорит Сергей-Извилина. - Я бы предложил собственную...
       Под всякой бездной, в которую падаешь, и казалось бы достигаешь самого ее дна, предела, всегда можно найти новую бездну. Это может быть личное падение, а можно, как Извилина, открывать себе информационные "колодцы", за каждым колодцем падая в новый. У Извилины страшный дар - память. Может быть, поэтому он пытается присыпать ее всяким незатейливым информационным мусором. Но стоит мысли от чего-то оттолкнуться, как следом вытягивается вся цепочка. Все предметы взаимосвязаны. И расстрел русских офицеров, еще не рассматривающих новую власть в качестве своего врага, следом расстрел их семей, взятых в заложники, все это связано с сегодняшним шельмованием армии во времена новейшие. Все имеет собственную неразрывную связь.
       На следующий день после убийства евреем Канегисером еврея Урицкого (начальника питерского ЧК), в качестве "возмездия", были расстреляны 500 русских офицеров, и новой властью официально объявлен "красный террор". Фактически с этого-то и началась гражданская война...
       "Еврей шашечкой махать не будет", зато отличается красноречием и способен выдумать множество лозунгов, чтобы шашечками махали другие, зато он прекрасно управляется наганом в подвалах Чека, зато способен выдумать заградительные отряды и вспомнить, что когда-то существовали ".." расстрел каждого десятого при недостаточном героизме.
       Откомиссарили лихо. Преследовали не сопротивление, только тень его, сам намек, возможность, что сопротивление их власти может образоваться в неком будущем. Под это уморили несколько миллионов крестьян - этих вовсе не считали. Миллионом туда, миллионом сюда, уже давно отошли от пошлости публикаций в газетах списков расстрелов заложников, только первый раз дали пофамильно, потом только в цифрах, потом и это прекратили. Лишнее, никого уже не пугало, да и не удивляло - вошло в норму жизни, а "норму" потребовало скрывать. Москва, впитав в себя новых господ, зажила своей отдельной от России жизнью...
       Извилина когда-то давно видел простые сны, но с Афганской, вдруг, сны-тексты. Они звучали вокруг него, обволакивали... Он руководил своими снами, словно оркестром, возвращался по снам назад, чтобы что-то поправить в этой общей партитуре.
       В его снах Иван Грозный не сходил с ума во второй половине жизни, Петр Первый не приваживал немцев на Русь, не облагал формулярами всякое движение, а давал вольную на пересечение границ - учитесь, сукины дети, кто хочет! Николай Второй впитывал решительность своего отца - Александра Третьего, и доставало воли и разума не идти на поводу у промышленников и собственного генералитета - не лезть в мировую мясорубку, сохранив вооруженный нейтралитет с загадочным для всех недругов девизом: "Россия сосредотачивается!"
       Единственное - Сталин. Сталин сделал в тяжелых себя обстоятельствах много больше, чем способен был бы кто-то другой...
      
       --------
      
       ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):
      
       А. Шикльгрубер (будущий канцлер Германии) в 1926 году о возможном союзе с Россией:
       "...Союз, который не ставит себе целью войну, бессмыслен и бесполезен. Союзы создаются только в целях борьбы. Если даже в момент заключения союза война является еще вопросом отдаленного будущего, все равно, стороны непременно будут иметь в виду прежде всего перспективу военных осложнений. Глупо было бы думать, что какая бы то ни было держава, заключая союз, будет думать иначе.
       Одно из двух: либо германско-русская коалиция осталась бы только на бумаге, а тем самым потеряла бы для нас всякую ценность и значение; либо такой союз перестал бы быть только бумажкой и был бы реализован, и тогда весь остальной мир неизбежно увидел бы в этом предостережение для себя. Совершенно наивно думать, будто Англия и Франция в таком случае стали бы спокойно ждать, скажем, десяток лет, пока немецко-русский союз сделает все необходимые технические приготовления для войны. Нет, в этом случае гроза разразилась бы над Германией с невероятной быстротой. Уже один факт заключения союза между Германией и Россией означал бы неизбежность будущей войны, исход которой заранее предрешен. Такая война могла бы означать только конец Германии. К этому однако надо еще прибавить следующее:
       Современные владыки России совершенно не помышляют о заключении честного союза с Германией, а тем более о его выполнении, если бы они его заключили. Нельзя ведь забывать и того факта, что правители современной России это - запятнавшие себя кровью низкие преступники, это - накипь человеческая, которая воспользовалась благоприятным для нее стечением трагических обстоятельств, захватила врасплох громадное государство, произвела дикую кровавую расправу над миллионами передовых интеллигентных людей, фактически истребила интеллигенцию и теперь, вот уже скоро десять лет, осуществляет самую жестокую тиранию, какую когда-либо только знала история. Нельзя далее забывать и то обстоятельство, что эти владыки являются выходцами из того народа, черты которого представляют смесь зверской жестокости и непостижимой лживости, и что эти господа ныне больше чем когда бы то ни было считают себя призванными осчастливить весь мир своим кровавым господством. Ни на минуту нельзя забыть того, что интернациональное еврейство, ныне полностью держащее в своих руках всю Россию, видит в Германии не союзника, а страну, предназначенную понести тот же жребий. Кто же заключает союз с таким партнером, единственный интерес которого сводится только к тому, чтобы уничтожить другого партнера? И кто, прежде всего спрашиваем мы, заключает союз с субъектами, для которых святость договоров - пустой звук, ибо субъекты эти ничего общего не имеют с честью и истиной, а являются на этом свете только представителями лжи, обмана, воровства, грабежа, разбоя. Тот человек, который вздумал бы заключить союзы с паразитами, был бы похож на дерево, которое заключает "союз" с сухоткой..."
      
       (конец вводных)
      
       --------
      
       Умный не осудит. Извилина не осуждал. Можно ли осуждать болезнь? Но рецепт ищет все время. Отнюдь не на излечение, которое считает вряд ли возможным, но вот остановить бы распространение... Как? Перебирает различное. Создание неких "здоровых зон"? Где? Воспитание - тренировка "лейкоцитов"? Извилина ищет стратегию.
       Сашке же не дает покоя тактика, в который раз просматривает на ноутбуке Извилины "тепловую" запись слежения и бомбежек баз "террористов". Видит, что охоту устраивают уже и за отдельными людьми, которые разбегаются и пытаются прятаться в складках местности, что не жалеют на это средств. Что некоторое время умудряются спасаться только те, кто передвигаются и меняют направления, словно инстинктивно понимая, что можно использовать в этих обстоятельствах единственный шанс - временную задержку - те несколько секунд после наведения и подлета "умных" бомб, составляющие разницу высоты. Тех, кто пытается залечь, накрывает всполохами разрывов... Пренебрежение средствами пассивной защиты - отсекателями тепла, которые необходимо носить с собой, как когда-то противогазы. Не были подготовлены элементарные крытые щели "змейка", и "лисьи норы", словно и не знали, что тело оставляет тепловой рисунок. Тут два варианта - либо, раз уж так случилось: максимум жаться к пожарищу, либо держать наготове средства индивидуальной защиты, кои могут быть разными. Предохраняться надо, если есть риск залететь на болезнь фатального свойства. - А если так? - думает Сашка. - В нору и тепловую шашку поверх нее? Тепло под теплом прятать?..
      
       САШКА (70-е)
      
       На ночных стрельбах "бегунков" (ростовые) подсвечивают невяло, и "пулеметное гнездо", как моргать начинает, так вот по этому морганию и надо пулять своим встречным. Есть еще и "вертолет" в свою натуральную - поднимается над землей на специальных штангах, но его уже совсем просто. Но снять сначала надо двигающихся парой "бегунков" - первый их показ. Это полагается сделать очень быстро, и потом бежать изо всех сил на следующий огневой рубеж, чтобы успеть ко второму показу. Там они второй раз предъявятся на свои секунды - "поплывут" в другую сторону...
       Сашке в роте не нравится - бестолковка какая-то - не сложились отношения. Как индивидуальный зачет, взводный говорит, чтобы отстрелялся похуже, а это для Сашки самое сложное... С учебного центра началось, когда еще дырки в мишенях считали. Тогда и стали говорить: надо отстреляться не "по-снайперски", а на "четверочку", да не только за себя, но и за соседей. С первых же стрельб с Сашкой специально взялись выставлять самых слабых со строго выставленной им задачей - палить в "белый свет".
       "И что б ни одной случайной дырки в мишенях!" - говорит ротный.
       Он про эти дела тоже знает. У всех строго ограниченное количество патронов, а у Сашки, кроме своих нормированных, добавочные - взводный подсовывает. И определяет ему двоих с левого бока, двоих с правого. Сашка, когда на "четверочку" отстреливал этот "малый индивидуал", то, чтобы не запутаться, две пули в десятку клал, а одну вверх забирает, по вертикали. Но опять недовольные. Последний раз проверяющий брякнул: "Надо же, как отстрелялись - никогда такого не видел - у всех пятерых одинаково, хоть листы друг на дружку накладывай..." В роте тоже решили, что Сашка нарочно так - что издевается... Косились. После учебного центра, как присягнули, опять началось.
       В армии, то, что умеешь лучше всех, превращается в обязанность. И даже в упрек. Никто больше это не ценит, напротив, отказ поступать по сложившейся схеме вызывает в лучшем случае - недоумение, в худшем - озлобление.
       Бегает он тоже лучше всех, только "короткие" не любит. "Длинные" Сашка сколько угодно может бежать. Иногда имена под шаги выговаривает - самые простые русские имена. С ними бежать легче, сколько бы не нагрузили. А у Сашки, кроме своего автомата, еще чей-то на себе, и противогаз, а в ранце у него два кирпича в газетную бумагу обернуты - но это у всех.
       Прибежать надо всем отделением разом - "кучей", чтобы интервал между первым и последним был не больше, чем "сколько-то там метров". Со слабых все снимают и разоблачают до пояса, чтобы "обдувало", чтобы в обморок не упал. Потом на ходу, перед контрольным, опять снаряжают. Снова автомат на шею и противогаз. Руки уже не на плечах "сопровождал", только по-прежнему до пупа расстегнутый и красный - дышит паровозом. Зачем куришь, спрашивается? Сашка этого тоже не понимает.
       В ротах только русские. Рассказывали, что какой-то литовец (давно) на что-то обиделся и в сложенные купола шприцом серную кислоту прыскал. Поймали на том, что у самого карман разъело. После этого балтийских национальностей, хоть все роты обыщи, ни одного не стало. Сашка помнит, что Михаил Афанасьевич ему рассказывал, что в Риге, через неделю, как ее освободили, какой-то националист в него с чердака стрельнул, и про "зеленых братьев" рассказывал, которых чуть ли не до середины пятидесятых из пролесков выкуривали... Михаил Афанасьевич с того подлого выстрела с крыши инвалидом стал, очень обижался, что в спину: сверху вниз получилось и полживота вырвало. С цветами ведь, подлюги, встречали - весь город высыпал, улыбались, целовали... и стреляли в спину.
       Сашке лучше всего думается и вспоминается, когда он бежит. Часто у взводного отпрашивается "побегать", в воскресенье тоже, и бегает тут же - с окон видно. Бежит и думает - в порядок мысли приводит. Почему не сложилось?
       Сашку недолюбливают. С самого "карантина". Не сложилось... Раз в три месяца в ротах положено "равнять мушки". Во всяком случае, в воздушно-десантных - точно. Хоть прыгают не всякий месяц, но в декаду выпадают зимние или летние КШУ, еще полковые и дивизионные, бывает что и всего округа, и тогда будет приказ снаряжаться по боевому, не чехлить автомат в ранец, за спину, а пихать под запаску, крепя обрезком стропы к правой лямке, те, которым всучат старые 7.62 с надсадками под холостой патрон, еще и выдергивать в воздухе, имитировать стрельбу "абы куда" - чисто показушные дела. Остальным можно не дергать, но все равно, "по боевому" прыгать мало кто любит. Приземляешься - держи рожу влево, чтобы не приложиться мордой. Иначе аккурат зубами получается в крышку ствольной коробки, но тут, если ветер, упал, перекатился - автомату по любому достанется. Бегаешь, спишь с ним, обернув руку вокруг ремня, намертво вцепившись в цевье - чтобы не "ушутили" старослужащие, привыкаешь так, что позже без него чувствуешь себя словно голый. Потом, вдруг, на очередных стрельбах обнаруживаешь - стреляет "не туда" - время равнять мушки...
       На последней пристрелке один из автоматов здорово наподдает в плечо, подпрыгивает, и скрывает Сашку горелым облаком. Глаза продирает, рожа лоснится, руки. Что за хрень? По всем признакам - масла был полный ствол, закрыто пыжиками, а сейчас выбило.
       - Чей автомат?
       Сверяют номер, получается, что Сашкин... Как так? Сашка выпадением памяти не страдает. Откуда пыж, да масло в стволе оказались? Чистил и забыл?
       - Разгильдяй!
       Если бы один раз, а то и на ночных.
       Офицер подскакивает - орет: что там у тебя?
       - Не идет патрон...
       - На исходную - бегом!!
       На исходной осматривает, разбирает. Шомполом выпихивает накрепко забитый кусок тряпки...
       - Опять - чистил - забыл?! Разгильдяй!
       Сашке такое слышать обидно. Сашка знает, что не его рук дело. А чьих - не знает и знать не хочет...
       Не сложились отношения...
      
       - Пока все не расстреляете - спать не пойдете!
       Бывает и такое... Это же не стрелковые подразделения пехоты, где, хорошо, если раз в два месяца отстреляться выведут, и не стройбат, про который шутят, что они там настолько страшны, что даже автоматов не дают. У стрелков ВДВ, пусть самых обычных рот, есть определенные нормы, которые надо выполнять. Нормы отпущены на все: на бег, лыжи, парашютные прыжки, "полевые выходы", кинофильмы, политинформацию... Отпущены и на стрельбы (в том числе и ночные). Иногда, хоть как время не растягивай, а не укладывается все это в графы ежеквартального отчета, через какое-то время выясняется - опять недобрали по стрельбе, Тогда всех срочно гонят в "поле" - на стрельбище. Иногда (случается же такое!) совпадает с тем, что выходят сроки хранения боеприпасов - их надо срочно "расстрелять". Не в воздух же? Тогда и появляется такой дурной приказ, даже не приказ, а намек - "патронов не жалеть!", и стрелковые упражнения - для специалистов ли, не специалистов - как хочешь, а надо проходить по несколько раз. Сперва занятно, но потом превращается в работу, в мутотень.
       С какой-то серии уже никто не обращает внимания, что стрелки берут с собой уже по четыре рожка. Смотрят в упор, но не видят, что некоторые умельцы и больше пихают под ремни... Но тут, как не крутись, а всякая стрельба в зачет, от этого не отвертишься. Сложно это. Надо так отстреляться, чтобы последнюю мишень завалить последними патронами. Упали мишени, закончилось время на их отстрел - отбой - больше стрелять не смей, с контрольной вышки заметят.
       На Сашку опять сердятся. Пихают четыре рожка, а возвращается - три полные. Свои мишени повалил и чужие, но опять так быстро, что "соседи" не успели собственный припас "расстрелять" (пусть даже и в воздух). Значит, опять придется идти, накапливается очередные серии, и дневные стрельбы обязательно в перейдут в ночные. А потом еще чистка оружия. Это когда спать ляжем? Тошнит уже от этих стрельб!
       Сашка тоже чувствует, что озлобился, кто-то, вроде бы случайно, двинул локтем на раздаче патронов, когда вскрывали очередной цинк, рвали коричневую бумагу, набивая рожки, кто-то сказал обидное словцо... Сашке опять идти - стрелять за себя и других. Всякая стрельба зачетная - на оценку идет роте. А потом снова. Наверное, всю службу так и будет. И кажется ему, что "его инвалиды" сейчас смотрят на него с неодобрением...
       Сашка злой. Валит поясные и парных ростовых "бегунков" - своих и чужих - навскидку, не давая никому сообразить - что к чему. Только показались, уже и упали. На каждый показ по два патрона, как делает всегда, поскольку с автомата требуют непременно очередями, а сколько именно должно вылетать не оговаривается - все, что больше одного патрона вылетело, считается очередью, а палец Сашки на этот счет очень чуткий. И, перезарядившись, во второй показ "бегунков" не отдает никому, и пулеметные гнезда - все четыре, так и валит, не дает им "проморгаться", и "вертолеты". Кто-то с досады палит в пустоту, лишь потом соображая, что-то смешно получилось, с запозданием немаленьким...
      
       Майор из тех, кто мало обращает внимания на подполковников и даже некоторых полковников, знающий, что на всю жизнь застрял в майорах и нисколько этим не печалившийся, находящий в этом какой-то особый понятный только ему шик, майор того возраста, когда положено на собственном огородике грязь месить, а не на стрельбище, заглянувший "на огонек" скорее по привычке, чем в надежде накопать для своего "родного" подразделения нечто интересное, не может оторвать глаз от окуляров, и только едва слышно нашептывает себе под нос:
       - Бляха муха, что творит, что творит!..
      
       Сашка возвращается на начальный рубеж, ни на кого не смотрит, хотя взгляды на себе чувствует. Всякие взгляды, в том числе и растерянные.
       Не успевают штатное: "Оружие к осмотру!", как с вышки своя команда - злая:
       - Последней четверке прибыть на командный пункт стрельбища!
       И в досыл вечное-подхлестывающее:
       - Бегом!!
       При Сашке впервые такое - чтобы не оценки объявили, а потребовали к себе самих стрелков.
       Притрусили... Стали по ранжиру в месте, где дежурный с повязкой указал. Спустился майор в возрасте, прошелся, заглядывая каждому в глаза, приказал:
       - Разойдись!
       И новую команду:
       - Стать по направлениям - кто как стрелял!
       Сашка становится третьим, как и был. Майор опять проходится вдоль, останавливается напротив Сашки, начинает давить взглядом в лобную кость, занятно переваливаясь с носков на пятки - должно быть, имеет такую привычку размышлять.
       - Фамилия?
       - Сорокин!
       - На месте. Остальным в подразделение. Бе-гом!
       Все, кроме Сашки, срываются с облегчением. Майор, как все непонятное, умеет "страха наводить". Сашка остается, только вытягивается еще больше, стараясь дышать мелко, незаметно.
       - Призыв?
       Сашка называет месяц и год - получается, что еще и полгода не прослужил.
       - Раньше из автомата стрелял?
       Сашка так понимает, что спрашивают про допризывное время.
       - Нет.
       - Из чего стрелял?
       - Винтовка. Мелкокалиберная. В детстве.
       - Секция?
       - Нет. Учителя - практики.
       - Кто?
       - С Отечественной. Умерли уже... Давно! - добавляет Сашка, для которого десяток лет очень давно, а для майора - "совсем недавно".
       - Согласен служить Разведке?
       - Да! - говорит Сашка, не раздумывая.
       - Личные вещи в казарме есть?
       - Нет.
       - С ротой прощаться будешь?
       - Нет.
       - Чего так? - живо интересуется майор.
       - Поймут.
       - Ну, раз так.. Ждать здесь до особого. Стемнеет, отстреляем парные - посмотрим, что ты за гусь... Сорокин!
      
       --------
      
       ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):
      
       Пентагон выпустил очередную компьютерную игру Future Force Company Commander, призванную пропагандировать службу в армии и обучать потенциальных призывников тактическим навыкам управления войсками. События в этой игре разворачиваются в 2015 г., когда разгорается конфликт, в котором задействована боевая система будущего — ныне реализуемый МО США проект FCS с бюджетом около 150 млрд. долл. Правда, эксперты недовольны умышленной несбалансированностью игры — проиграть, сражаясь за Америку, практически невозможно, а армия противника глупа и сопротивляется слабо, в результате чего бойцам прививается неверное отношение к сражениям реальной жизни. Игра с бюджетом 1,5 млн. долл. разработана фирмой Science Applications International и распространяется бесплатно.
      
       (конец вводных)
      
       --------
      
       ...Публику веселит человек, мало похожий на классического клоуна, чуточку опустившийся, небрежный, не шнурующий, должно быть за ленью, собственных ботинок, отчего ему приходится подволакивать ноги, но что, впрочем, добавляет ему общей комичности. Один из ботинок трюковой, урчащий, озубастеный торчащими гвоздями - сущий бульдог, а не ботинок! - клоун мимоходом подкармливает его перышками, которые мимоходом надергивает из прорех своего мятого пиджака, когда-то принадлежавшего племени смокингов, но "опустившимся" вместе с хозяином, забывшем собственную классическую породу. Перышки медленно опускаются, ботинок их перехватывает, заглатывает, клацкая гвоздями, и довольно урчит. Видно, что оба, он и хозяин, голодны. Когда клоун останавливается возле инспектора манежа, жующего бутерброд, ботинку отчаянно хотелось вцепиться тому в зад, а хозяину в бутерброд, и оба начинают хитрить...
       Миша смеется взахлеб. Клоун фокусничает: на его глазах достает из стоящего на столике цилиндра мордатых зайцев - одного за одним - и творит над ними вещи несусветные. То напихает одному цветных платков в рот, и перевернув "бедолагу", начинает вынимать их через задницу но уже связавшимися в ленту. То оторвет зайцу уши, которые ему чем-то не нравятся, да вытянет из огрызков новые - метра на полтора. То одного мохнатого опустит обратно в цилиндр, придерживая за уши, пощелкает в воздухе ножницами - бросит их туда же, и тут же вынет зайца уже неприлично голым - выбритым до розового цвета, еще и с лапами обутыми в ласты...
       Извилина видит другое. С некоторой тревогой отмечает усталость работы клоуна, зная, что нет для актера большего врага, чем равнодушие - от этого, однажды заползшего в сердце червя, потом чрезвычайно сложно избавиться. И сколь трудно от него уберечься день ото дня выполняя одно и то же, как некий автомат. после чего даже меняющиеся ежедневно лица кажутся одинаковыми, словно слепленными с одного лекала - не зрительские ряды, а надоедливые обои, оттиснутые раз и навсегда.
       В гримерке, с грустными, выжатыми, как жмых, глазами, найдя в Мише благодарного зрителя и слушателя, клоун продолжает смешить, словно и не закончил свой рабочий день. Извилина, и тот, время от времени всхлипывает, и даже Молчун, являя собой зрелище редчайшее, улыбается чуточку стыдливо, должно быть, от того, что не может не улыбаться.
       - Тяжело? - спрашивает Извилина.
       - Актерское мастерство - это как тюбик пасты: то полный, то давно израсходованный. Его давишь-давишь, а ни фига. А вот иногда ощущаешь себя предельно наполненным, щедрым...
       - Сейчас какой?
       - Угадай! - говорит клоун.
       Извилина хмурится, потому как понимает, что не рискнет, не в состоянии.
       - "Мастер не может быть назван мастером, пока он сохраняет привязанность к тому, что делает..." - говорит клоун.
       - Ягю Мунэнори - "Искусство меча", - кивает Извилина, словно соглашаясь.
       Миша смотрит во все глаза, как на двух близнецов. Словно сошла кожура, и раскрылась в каждом некая нетипичность, присущая лишь мудрецам или клоунам.
       Садятся пить чай...
       - Все, что умного ни сказано, сказано кем-то и когда-то в первый раз. Собрать бы этих мыслителей, да заставить все передумать заново - иначе! Пусть выдумывают глупое! Отчего мир такой дурной? Не от их ли умного, чего не понимают, не хотят понимать и идут наперекор? Вот заставить передумать заново, а после утопить всех разом. Пусть мир перечит умным глупостям, чем пасует, отворачивается перед глупыми умностями, - говорит Клоун.
       И все присутствующие понимают, что перед ними философ, а значит, дело едва ли не безнадежное... Лучше бы пил! Добро худом бывает, но что б худо добром?
       - Какие сейчас таксы? - спрашивает Извилина.
       - Смотря в какую сторону. Двадцать лат, или примерно 35 долларов, стоит передвинуться в очереди машин, и этим сэкономить себе часов двадцать - иногда больше, иногда меньше - в зависимости, насколько невезучи остальные. На российской границе уже дешевле. С нашей стороны очередей почти нет. Тебе по грузовому? Учти, расценки прошлогодние. На лапу 20 долларов с каждого контейнера - это уже автоматом, 100 - за пропуск транспорта без досмотра, 10 - оформление документов, плюс еще 10 - официальная госпошлина. А как же? Должно же что-то отстегиваться и государству?
       - Везут?
       - Кто? Шофера? Редко какой шофер не везет собственного, но это дела копеечные - "подарки" для себя и друзей. Убудет что ли кому-то от десятка блоков сигарет? Есть такие пазухи, которые словно для этого и предназначены, в которые поленится лезть таможенник. Но есть одно правило. Шофер, который действительно на кого-то работает, везет "черный груз", никогда не попробует провести что-то личное...
      
       - Извилина? - спустя час недоуменно спрашивает Миша. - Как так? Кто это?
       - Помнишь, говорили о тех, "кого на кладбищах не хоронят"? О давнем проекте генштаба? О тех, кто везде пройдет, в каком бы это из миров не было, в каком бы времени? Ты можешь себе представить, чтобы клоун с женой-карлицей, ребятишками, собачками, крысами и кучей всяких веселых вещей перевозил через границу ракеты "земля-воздух"? Я тоже - нет. А даже, если смог такое вообразить, если решил, что это дурной фильм режиссера-извращенца, принялся искать, то не нашел бы. Потому как, тут - цирковая магия. Существует множество приемов отвлечения - мелких, веселых, затейливых, вроде бы не обязывающих, продраться через частокол которых, увидеть, что за ним скрывается, невозможно. Потому как, это не за заборами, а под носом, уже наложен гипноз, магия, подменена атмосфера, ты уже ребенок и видишь детства спектакль. Всякая бомба, даже атомная, реквизит человеческого спектакля. А обслуживать ее оставь либо актерам, либо реквизитных дел мастерам...
       Гипноз - везде гипноз. Случается агрессивный, скрывающий нечто иное. Разве не может такого быть, что выстукивание Хрущевым ботинком по трибуне ООН с выкриками: "Я покажу вам кузькину мать!", озадачившими не только переводчиков, означало вовсе иное - произошло исключительно по "заданию партии", вернее, его высшего руководства - Политбюро. Ведь, на тот момент мы вовсе не были готовы к атомной войне, не в состоянии были ответить, но показать следовало обратное, озадачить и даже напугать...Но было еще одно. США требовалось оправдать собственный военно-промышленный комплекс, требовалось "оживить" его в очередной раз.
       Век изжил, словно шутку прошутил. Хрущев - злая шутка России как миру, так и себе, но уже в большей степени, да и продлившаяся отнюдь не десять лет его правления...
       В день своего 90-летия, изрядно поднабравшийся Уинстон Черчиль в ответ на предложенный тост, как "за самого яркого и последовательного врага Советской России", проговорился: "К сожалению, сейчас имеется человек, который нанес вреда стране Советов в тысячу раз больше, чем я. Это Никита Хрущев, так похлопаем ему!"
       Случайно ли, придя к власти, Хрущев запретил слежение и сбор компрометирующих материалов на высших партийных руководителей, даже если будет просматриваться факт их измены Родине, а за день до собственной отставки имел длительный телефонный разговор с Рокфеллером? О каких ранее полученных гарантиях шла речь?
       И здесь грех наследный? - размышлял Извилина. - В октябре 1604 войско Лжедмитрия вторглось в пределы России. Предательство служилого боярства обеспечило его успех. Первым изменником среди высшего сословия стал воевода Хрущев, направленный московским правительством к донским казакам - он признал за самозванцем право на трон и выразил готовность служить ему...
       Современные технологии не рассчитывают на случай - врагов государства можно выращивать внутри самого государства и проталкивать во власть.
       "Россия не такая страна, которую можно действительно завоевать, т.е. оккупировать... Такая страна может быть побеждена лишь внутренней слабостью и действием раздоров. Достигнуть же этих слабых мест политического бытия можно лишь путем потрясений, которые проникли бы до самого сердца страны", - как очевидное, как многовековой исторический опыт "хождений на Россию", формулировал Клаузевиц, пытаясь внушить его европейским недоумкам.
       План "Пропаганда Третьей силы" или "Операция Лиотэ" был принят в июле 1953 года сразу же после смерти Сталина, хотя, уже разработанным, пролежал "под сукном" шесть лет. Боялись! Красный монарх мог отреагировать на сие весьма неадекватно - ищи на картах после такого эту Европу, либо вспоминай с дрожью по телу, тех лиц, что неосмотрительно...
       Лев умер - шакалы решились.
       Долгосрочная план "Операция Лиотэ", под которую были выделены колоссальные средства - по сути своей ни что иное как непрекращающиеся махинации шулеров, которых обеспечили "государственной необходимостью" и позволили резвиться на ином поле. Она предусматривала два основных действия - так называемое "всасывание": втягивание к центру всех доступных материалов, и - "дистилляция": обработка и видоизменение их путем намеренного искажения, предназначенного служить идеологическому подрыву, обратного распространения этого материала также и в виде слухов, сплетен, искажения исторической правды, сосредоточения внимания только на негативных сторонах истории государств Восточного блока, с целью избавить жителей от патриотических настроений, возбудить недовольство одной группы населения против другой, стравливая, провоцируя, одновременно идеализируя оппозицию, лиц негосударственного склада ума, с целью провода их во власть, к рычагам управления государством...
      
      
       /конец третьей главы/
      
      
       ПРИЛОЖЕНИЕ:
      
       "Воинский Требник"
      
       301:
       Не можешь жить по-простому? Считаешь, по-простому не выживешь, не прокормишься? Тогда на кой тебя столько? Сокращать тебя надо. Кому не хватает - тот на земле лишний.
      
       302:
       Всякого дурака своя песня найдет и поведет. Столь затейливая, что ум от глупости в ней не отличим; столь за душу хватающая, что и не заметишь как прижмешься не к правой стороне, а противоположной. Потому заранее примечай - от кого та песня: кто автор, чего хочет?
      
       303:
       Бывает такое: хоть в каком болоте щеки надуваешь, а если не квакнуть, лопнешь - нет терпежу удержаться. Либо не делай того, что потом всю жизнь скрывать придется, либо найди способ умолчать. Каждому слову есть обратное движение.
      
       304:
       На собственную везучесть не верь в безразмерность отпущенного тебе. Общий жизненный счет каждому отведен - остаться "при своих". Настоящая выверенная везучесть может случиться лишь за счет других.
      
       305:
       Умные слова тяжелы. Не каждому под силу их поднять. Мусор в речах по поверхности - смысл скрыть стремится. Когда видишь, что не прозрачен ручей словесный, значит, частью прозрел смотреть вглубь. Все собственные слои имеет. Даже правда.
      
       306:
       Где сшито кое-как, там и прореха будет. Но бывает так, что и сшить не успеваешь, одно за другим сыплется, отваливается. Не спеши, может, надо шить заново, в другом месте, с другим материалом. Впопыхах и булыжника среди камней не нащупаешь. Все, что наспех, к беде. Проскочит только с шального везенья.
      
       307:
       Рыбу, рук не замочив, не выловишь. На каждую прибыль свои издержки. Большое желание - большое разочарование. Но замахивайся на большое - малое само в руки упадет.
      
       308:
       Не бывает бесталанных людей. И у дурака есть свой талант - к той же дурости. Нет людей без пользы - в деле используй всех. Хвалить в человеке то, чего в нем нет - насмешка. Хотя только умный ее и распознает, но, что ни сказано, что ни сделано, должно примерять к себе. Найди в человеке зерно хорошее - укажи его всем. Тогда оно и взрастет.
      
       309:
       В камень стрелять - стрелы терять. Ищи путь обходный. Но слово держи, как шит и как меч. Ошибся дорогой, можно вернуться назад и найти верный путь, ошибся словом - назад дороги нет. Не так сделанное раскаяньем не исправляй, а ищи иное дело - в противовес.
      
       310:
       Пока жив, не соперничай с достоинствами умерших. В примерах предков силы черпай, но своему оценки не делай - мир оценит. Собственное хождение к правде примеряй в душе своей - достоин ли? Колодец один выроет, а попьют из него тыщи. Хоть пара на том подумает - кто рыл, и как ему это пришлось - уже хорошо. Человек продолжает жить в вещах или делах, которые сотворил.
      
       --------
      
       От автора:
      
       Умные книги - удивительная редкость, книги достойные - еще большая, возвращающие достоинство - когда о таких слышали? История отмечает себя верстовыми столбами человеческих поступков, которые творят люди способные на Поступок, примерами достойными истории. Мужество - когда-то норма - иные века не отметили себя ничем исключительным по причине, что таких примеров было множество, и каждый русич являл собой человека мужественного - таково было воспитание и "политика" племен. Примеры закреплялись и отпечатывались лишь в глазах людей посторонних, не знакомых и не привыкших к этому, как каждодневному явлению...
       Летописцы записывали то, что их шокировало, что изумляло современников, они не являлись историками своего народа в полном смысле этого слова, а скорее судьями своего времени. Но судят вины. Пример достойный, из числа многих, выставляется, чтобы еще больше подчеркнуть вину...
      
       С уважением,
       Александр Грог (Алексеев, Афанасьев, Александров, он же Байков и другие... по погибшей родне и исчезнувшим фамилиям)
      
      
      
       ЧЕТВЕРТАЯ ЧАСТЬ
      
      
       АВТОРСКИЕ ПРИМЕЧАНИЯ к четвертой главе (во избежание недоразумений):
      
       1. Все "аватары" принадлежат перу русского классика Ивана Васильевича Зорина - размещены с его согласия и одобрения.
      
       2. Описанное интервью (фрагмент с "Владиком") эпизод не надуманный, а ДОКУМЕНТАЛЬНЫЙ - дословный (убраны разговорные шероховатости и осуществлены некоторые сокращения).
      
       3. Внимание! Автором использован фрагмент работы "Трагедия русского офицерства" - исследование историка Волкова Сергея Владимировича http://swolkov.narod.ru/
      
       4. Использованы данные из статьи "Истинная цель “Закона об учёте актов глобального антисемитизма ”" пастора Теда Пайка (Reverend Ted Pike) от 25 августа 2005 г.
      
       5. Автор по прежнему сохраняет за собой право не соглашаться с собственными героями.
      
      
       --------
      
      
      
       ВРЕМЯ СВОИХ ВОЙН - 4
      
      
       "Вымыслы нравятся; но для полного удовольствия должно обманывать себя и думать, что они истина. История, отверзая гробы, поднимая мертвых, влагая им жизнь в сердце и слово в уста, из тления вновь создавая царства и предоставляя воображению ряд веков с их отличными страстями, нравами, деяниями, расширяет пределы нашего собственного бытия; ее творческой силою мы живем с людьми всех времен, видим и слышим их, любим и ненавидим; еще не думая о пользе, уже наслаждаемся созерцанием многообразных случаев м характеров, которые занимают ум или питают чувствительность."
      
       Николай Карамзин "История государства Российского"
      
       "К российской истории необходимо относиться с точки зрения ее полезности, как к уроку для последующих поколений. Положительные примеры должны перевешивать, примеры гордости выявляться все до единого, переноситься и выдаваться как характерные, присущие народу свойства, случаи нелицеприятные ретушироваться, иметь объяснение и конкретного виновника. Только тогда уроки эти выращивают здоровую личность - гражданина."
      
       Александр Грог "Этюды смысла"
      
      
       Глава ЧЕТВЕРТАЯ
      
       "ПЕРВЫЕ" - Георгий, Седой, Михей и другие
      
       ПЕРВЫЙ - "Гришка-Командир"
      
       Рогов Георгий Владимирович воинская специальность до 1992 - войсковой разведчик, командир спецгруппы охотников за "Першингами", в 1978-79 - проходил практическое обучение в Юго-Восточной Азии (Вьетнам, Камбоджа) Командировки в Афганистан. Участвовал в спецоперациях на территории Пакистана (гриф секретности не снят).
       Из семьи потомственных офицеров. До Рязанского Воздушно-Десантного некоторое время учился на медицинском - не закончил... Обладает прирожденными свойствами командира, универсален, умеет мыслить нестандартно. В быту скромен, с подчиненными поддерживает дружественные отношения. Уволен в запас по сокращению. Работал по частным контракта в Африке и Юго-Восточной Азии.
       По прозвищам разных лет:
       "Первый", "Воевода", "Змей-Георгиевич", "Гришка-Командир", "Хирург"... и другим разовым.
      
      
       АВАТАРА (псимодульный портрет):
      
          ...Ссора вспыхнула из-за козырной шестерки. Серафим Герцык покрыл ею туза, а нож Варлама Неводы, выхваченный из-за голенища, пригвоздил карты к столу. Лезвие вошло между пальцами штабс-капитана, но они не шевельнулись. "Что-то не так?" - равнодушно спросил он. "Шулер", - прохрипел раскрасневшийся Варлам. Его глаза налились кровью, он был пьян, и горстями сгреб ассигнации.
          Дело происходило посреди крымской неразберихи, когда белая армия отхлынула к морю, увлекая за собой мошенников, прокопченных южным солнцем контрабандистов, петербуржских барышень, студентов провинциальных университетов, мужей, годами целовавших жен лишь на фото, и жен, вдовевших с каждым разорвавшимся снарядом. В корчме, битком набитой острыми взглядами и проворными руками, на офицеров не обратили внимания: миллионы подобных ссор вспыхивали здесь до этого, миллионы - после. Только лупоглазый шарманщик с гвоздикой за ухом вдруг затянул с надрывом: "И улетела вверх душа через дырку от ножа..." В углу два сгорбленных молдаванина, как сумасшедшие, бренчали на гитарах, бледный, исхудавший еврей, то и дело убегал из-за рояля в уборную нюхать с зеркальца кокаин, а красная конница сметала все за Сивашским валом.
          Познакомились час назад, но, как это бывает среди беженцев, Варлам успел выложить все: про аресты в Екатеринодаре, расстрелы "чрезвычайки", про тачанки, косившие его казачий эскадрон, и про бежавшую в Париж невесту, с которой они условились встретиться "У Максима".
          Штабс-капитан кивал. "А у меня никого... - отхаркивал он кровью в платок под орлиным, нерусским носом. - Разве это..." И, криво усмехнувшись, разгладил на гимнастерке георгиевский крест.
          "Чахотка", - безразлично подумал Варлам. Румяный, кровь с молоком, он перевидал таких в окопах германской, получив от солдат прозвище "Большой есаул", гнул пятаки и за уздцы останавливал скачущую мимо лошадь.
          Игра завязалась сама собой, перекинулись по мелочи, больше для того, чтобы забыться, ставили деньги, которые с каждой минутой превращались в бумажки. Штабс-капитану отчаянно везло. Ему приходили дамы и короли, он едва окидывал их рассеянным взором, невпопад бился, но все равно выигрывал. Его мысли были далеко, он стучал им в такт ногтем по дереву, точно клевала курица, изредка вставал и снова садился, беспричинно обдавая Варлама безумным, едким смехом.
          Оскорбив Герцыка, есаул сжал кулаки, ожидая пощечины, но штабс-капитан отвернулся к окну, точно смотрел вслед своим мыслям. На улице моросил дождь, рыхлый, пузатый кучер, развалившийся на козлах, со скуки хлестал псов, брехавших на коня, пока раскрасневшийся отец семейства загружал тарантас с кривым, пыльным верхом пухлыми чемоданами.
          "Надеюсь, мы не станем драться, как мужичье, - процедил, наконец, штабс-капитан с холодной усмешкой, опять кашлянув кровью. - К тому же у Вас преимущество..." Варлам разжал огромные кулаки. "Здесь тесно, а на дворе - сыро... - Серафим Герцык зябко передернул плечами. - Я не совсем здоров..."
          "Струсил", - подумал Варлам.
          Вместо ответа штабс-капитан надел фуражку, достал из кобуры наган, отбросил на сторону барабан, зажал дупло и, встряхнув, выронил шесть пуль на карты, защелкнул, крутанул барабан на сухой ладоне, прислонил дуло к виску... Раздался сухой щелчок. "Ваша очередь", - протягивая рукоять вперед, облизал он тонкие губы.
          По соседству горланили необстрелянные юнкера в серых от пыли шинелях, широко отставив локти, пили здоровье убиенного царя, по-мальчишески перекрикивая друг друга, били о пол рюмки, и осколки летели в нищего старика, который грел пятки, уперев их в свернувшуюся клубком собаку.
          Варлам зажмурился и, как во сне, спустил курок. "Я начал первым, - едва переведя дух, услышал он, - надеюсь, Вы человек чести, и уравняете шансы во всех случаях..." Серафим Герцык, не моргая, уставился Варламу в переносицу, держа пистолет курком вверх. Так, с открытыми глазами, он и встретил смерть - грохнувшим выстрелом ему снесло пол черепа.
          На мгновенье воцарилась тишина, взвизгнули женщины, а потом громче заиграла музыка, и все, как сумасшедшие, пустились в пляс, чтобы не видеть, как суетятся половые, счищая тряпками кровь того, кто еще минуту назад был Серафимом Герцыком.
          К вечеру красные были в пяти верстах, и военные торопливо оседлали коней, вонзая шпоры, не жалели плетей. Самоубийц не отпевают, и вслед за продырявленной фуражкой тело с георгиевским крестом понесла река. В последний путь Серафима Герцыка провожали зеленые слепни, да увядшая гвоздика, которую, вынув из-за уха, швырнул ему вслед лупоглазый шарманщик.
          А есаул не сдержал слова. В нем червоточиной поселился страх. В Севастополе он сходил в церковь, исповедовался. "Беда-то какая вокруг, - вздохнул батюшка, - а Вы..." "Черт возьми, - посоветовал ему знакомый ротмистр, с которым они брали у немцев “языка”, - если уж тебе невмоготу, пальни в себя, да и выброси все из головы..." Варлам храбрился, обещал не откладывать, пил с ротмистром на брудершафт, но в душе был уверен, что мертвец утащит его за собой, что он обязательно застрелиться, если сдержит слово. "Ты пойми, - жаловался он денщику сквозь пьяные слезы, - мертвый убьет живого, разве это справедливо?" Но по ночам видел гроб, из которого поднимался окровавленный штабс-капитан и требовал долг. Он по-прежнему страшно кашлял и криво усмехался. "Да ты сам искал смерти, - открещивался во сне Варлам, - знал, что до Констанцы не доберешься..." А иногда вставал на колени: "Христом Богом молю, прости долг, на что он тебе, а я прежде невесте вернуть должен, она то здесь при чем..." Но штабс-капитан был непреклонен. По пробуждении Варламу делалось стыдно, надев мундир, он долго тер затылок, потом, запрокидывал бритую шею, собирая жирные складки, заряжал пистолет. И каждый раз откладывал в сторону, не в силах преодолеть себя, опять видел закрытую вуалью женщину, которая проводит вечера в ресторане "У Максима", посматривая на дверь, снося пошлые разговоры и липкие взгляды. Вспоминая смуглые, нерусские черты штабс-капитана, Варлам подозревал, что на него напустили порчу, золотил ручку цыганам, которые снимали сглаз, катая по блюдцу яйцо и сжигая на свече пахучие травы.
          Но не помогли ни ворожба, ни заговоры.
          Пароход пенил воду, перекатываясь на вздыбленных валах, Варлам целыми днями валялся на койке, мучаясь морской болезнью, а, когда выходил на палубу, окидывал горизонт мутными, посеревшими глазами.
          "Тоже нашел занозу, - начищая до блеска сапоги, кряхтел рябой, подслеповатый денщик, - одно слово - господа..."
          А в кают-компании философствовали. "Гордиться надо существованием, чай, люди, а не животные какие... - ковырял в тарелке безусый капитан, одетый с иголочки. - Вот лошадь, она, поди, и не знает, что живет, ей овса подавай, да жеребца поигривей... А мы жизнь псу под хвост кидаем, точно рубаху, сбрасываем, подгуляв в дешевом кабаке...". Дамы с интересом разглядывали его белоснежный, отутюженный китель, мужчины угрюмо молчали. "В конце концов, у нас долг перед Всевышним..." - начинал он горячиться, обводя всех молодыми, васильковыми глазами.
          "Э, бросьте, - не выдерживал, наконец, знакомый, Варламу ротмистр, - какой там долг - вши навозные..." Помолчав, он безнадежно отмахнулся: "В жизни все - дело случая, была Россия, присяга, думали на века, а потом убивали братьев, и впереди - чужбина..."
          "Да, да, - успокаивал себя Варлам, в горле которого стоял комок, - это же недоразумение, глупая случайность - не встреть я его тогда..." И опять видел шляпку со страусовыми перьями, твердо решив взять себя в руки и обязательно доплыть.
          Низко и жутко висело небо, за кормой короткохвостые, крикливые чайки хватали растерзанную винтами рыбу, и мир представлялся хищным и беспощадным.
          "Лукав человек, - вступал в разговор корабельный священник, подоткнув рясу и для убедительности трогая нагрудный крест, - говорит одно, думает другое, делает третье, грешим и словом, и помыслом, и делом, а раскаяния - ни на грош..."
          Густели сумерки, море чернело тревожно и страшно, бешено перекатывая крутые валы, и все чувствовали бездну, которая была глубже воды, ниже дна...
          "Да, мало ли я лгал, - думал есаул, - иначе не выжить. - Застыв перед трюмо, он выставлял перед собой ладони, казавшиеся в зеркале еще огромнее: разве на них первая кровь? - “Надеюсь, Вы человек чести...” А сонных на рассвете резать? А пленных рубить шашками: их благородия казаки в бой летят пьяные - чистые мясники... Что вообразил себе, этот покойник..."
          Усталый, Варлам падал на кровать, его все больше окутывала звенящая тишина, но во сне он скрежетал зубами и пронзительно свистел, пугаясь собственных криков, вскакивал, зовя спросонья денщика с пятнистым, как птичье яйцо, лицом.
          Среди прислуги было много турок и греков, выросших по левому и правому борту своих рыбачьих баркасов, с дубленой от соли кожей, привыкшие к морскому ветру, они насмешливо косились на русских, при малейшем порыве наглухо застегивающих свои медные пуговицы с двуглавыми орлами. И Варлам шарахался, узнавая то в одном, то в другом штабс-капитана. На впалых щеках у него проступила щетина, резко обозначая выпиравшие скулы, заостренный нос и блеклые, потухшие глаза.
          "Подумаешь, слово, - оправдывал он себя, - истина в нем живет мгновенье и умирает вместе со звуком... Каждый окружен словами, как пасечник пчелами, надо жить, будто не было этой нелепой дуэли..."
          Варлам Невода застрелился в трех милях от Констанцы. В его каюте было опрятно, бокалы насухо вытерты, а в нагане больше не было пуль.
          "Этих русских не поймешь, - ворчал стюард-турок, переваливая за борт потяжелевшее в смерти тело.
          "Жизни не любят", - поддакнул помогавший ему грек.
      

    * * *

      
       - Сдохла сволочь! - ворвавшись прямо с порога объявляет Лешка-Замполит.
       - Которая? Сволочей много.
       - Из короткого списка!
       - Горбачев, Ельцин, Чубайс?
       - Ельцин! Борька-Пьяница!
       И Леха грязно ругается, наделяя покойного множеством непечатных эпитетов...
       Есть от чего... В очередной же раз обманул - вывернулся тот, чье царствование на Руси, подобно тому, как царствование Лжедмитрия называют "семибоярщиной", будущим историкам, как не вертись, придется называть схоже: "семибанкировщиной" или, что исторически точнее, "семижидовщиной" - суть есть однотожие - безраздельным царствованием шести жидов, а средь них седьмого - "непонятно что"...
       Представился ли "Бориска", двойник ли его, которого водили за ниточки закулисные кукловоды Вашингтонского Обкома - какая теперь разница? Наследство, оставленное им Руси, составило миллионы умерших и сопоставимо с самыми страшными кровавыми и голодными периодами России. Последующим поколениям не уставать удивляться - как можно было допустить до такого?..
       - Пить не будем, - мрачно говорит Георгий. - По этому поводу вовсе пить не будем. Эта тварь даже смертью своей нашей радости не достойна!
       Непозволительно высказываться неуважительно о тех, кого убил или намереваешься. Есть единственное исключение - отношение к предателям. Для них даже не пуля, а веревка. Считали, что первыми в списке стоят Горбачев и Ельцин.
       - Вывернулся сука! Не успели! - опять высказывает Леха общую мысль ...
       - Вечно так, - принимается ворчать Седой. - Запрягаем, запрягаем...
       - Ничего, семья осталась. Клан! На круг виновные - куда не ткни. Тут без срока давности, хоть сто лет пройди...
       - Я сто лет ждать не намерен! - взрывается Казак и выбегает вон.
       - Куда это он?
       - Куда еще... Понятно, в Москву.
       - Вернуть?
       - Попробуй, верни такого. Вона как завелся, сердешный.
       Извилина, заходит, с шумом сваливает у предпечья березовые чураки, отряхивается.
       - Казака видел, ножом землю тычет. Чего это он? - спрашивает Сергей.
       - Ельцин сдох!
       - Понятно... А чего расстраивается?
       - Сам по себе сдох. Неправильно это.
       - Казака лучше не трогать - пусть пар выпустит, - говорит Георгий.
       - Тогда надолго, ужинать без него будем.
       - Пожалуй, и завтракать тоже. Деревья бы не попортил, - беспокоится Седой.
       - Сам бы не порезался.
       - Молчун, присмотри! - командует Георгий. - Если совсем изведется, свяжешь - пусть поостынет.
       - Теперь начнется!
       - Что начнется? - говорит недовольно Извилина. - Ничего не начнется, кроме сотворения прессой очередной тухлой - зажимай носы! - легенды...
       Весной 2007, те, которые не оставили нераскрытой ни одной русской могилы, чтобы в нее не нагадить, вдруг разом возопили, что о мертвых положено - "только хорошее, либо ничего!", давя на исконно русское, на совестливость и жалость. Народ, уже начавший рубить осиновые колья для забивания в могилу - мера разумная, предупредительная, положенная к подобным вурдалакам, от всего этого - буйства перьев и телевизионных проповедей - подрастерялся. Озадачился, казалось бы уже приученный ко всяким глюкам, случающимся от паленой водки, то одноименной "президентской", а на заре перестройки, рекомендуемой даже американским героем Кладом-Вань-Дайкой, умудряющимся садиться "ноги к ушам", как садятся некие бабы, но им то природой разрешено - чтобы нараскоряку, а тут, вроде бы мужик, да без треска собственных штанов, и, что более удивительно, без отваливания причиндалов - не под эту ли водку? - весьма удивлял простодушный деревенский народ... Водка "распутинка", горячо рекомендуемая мертвым Распутиным, тычущим пальцем вверх - на пробку с винтовой нарезкой и вниз - в область собственных штанов, способствовало временному пониманию, но личный опыт, даже под нее, упрямо говорил - нет!
       На свои похороны - все заметили - Ельцин собрал в десятки раз меньше, чем собирал на митинги, и всем подумалось - народа поуменьшило...
       СМИ восторгались похоронами Первого Президента России, а сама Россия подумывала - сколько еще президентов надо схоронить, чтобы все наладилось? Дай бог, без особых бы пауз... Закопаем! Только, вот, чтобы уже не своей смертью, а держали шкурный ответ...
      
       --------
      
       ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):
      
       ИНФОСТАТ:
      
       Время правления Ельцина:
       3 млн. детей не ходили в школу,
       5 млн. жили на улице,
       14 млн. находились за чертой бедности;
       в 3 раза снизился объем промышленной продукции;
    в 13 раз сократился бюджет страны;
       на 23,7% сократилась территория;
    в 20 раз увеличилось количество бедных;
    в 14 раз стало больше организованных преступных групп;
       на 5 млн. стало меньше детей;
    в 2,5 раза возросла смертность младенцев;
    в 48 раз увеличилась детская смертность от наркотиков;
    в 2,4 раза возросло число русских, больных туберкулезом, в 10 раз — наркоманией, в 25 раз — сифилисом...
      
       The Washington Post:
       резидент России Борис Ельцину сделал больше, чем кто-либо другой в построении нового демократического и капиталистического государства Россия..."
      
       Премьер-министр Израиля Эхуд (Иуда) Ольмерт:
       "Его отношения с еврейской общиной России привели к процветанию последней". 
      
       (конец вводных)
      
       --------
      
       Ущерб, который Ельцин нанес стране сопоставим с ущербом, который ей нанес Гитлер. "Второй после Гитлера" - такова реальная оценка деятельности Ельцина. Но в одном аспекте Ельцин оказался впереди Гитлера: тому не удалось уничтожить самое большое в мире многонациональное государство - Союз Советских Социалистических Республик.
       Общая численность населения России в 1991 году составляла:. 175 миллионов, спустя десять лет, в 2001 году, уже 145 миллионов, включая легальных иммигрантов... Более 30 миллионов человек, без учета так и неродившихся детей - это реальные потери России в первое десятилетие "семибанкировщины", во времена царствования Борьки-Пьяного, хама всея Руси, того что подарил русским подлое словечко "россияне"...
      
       - Нельзя ли форсировать? - спрашивает Георгий. - Пятый?
       - Если порыхлить... - задумчиво говорит Извилина. - Есть пара наметок. Заодно и Седьмой парок стравит, душу отведет. Только это... Словом - не по нашему это профилю. Даш добро на "темную"?
       - И без отчета?
       - Да.
       Георгий пару секунд думает.
       - Работайте!
       Георгия отличает некая, странная глазу флегматичность, сохраняющаяся до принятия решения, и безудержность на момент исполнения, словно спустили свору раздраженных холериков подстегивать себя и других, дабы успеть везде. Даже Петька-Казак, сам человек безудержный, как-то откровенно говорил, что "командира на момент боя слишком много, переизбыточно, от того-то у нас всякий раз и получается - как бы сверхплана - для тела накладно, для души щекотно..."
       Он, чьей спокойной невозмутимости мог бы позавидовать всякий, обладает к тому же поистине редким даром убеждения. Как частенько подшучивает Лешка-Замполит: "Наш командир всякого старшего по званию умудряется послать на хер так, что тот бежит вприпрыжку и с удовольствием..." Георгий занимается тем, что сам он называет: "режиссура малых представлений". Редкие наблюдатели могли оценить их, но если ценили, то высоко. Каждому режиссеру требуется автор, который способен написать сценарий под имеющийся материал, условия, смету, да имеющихся исполнителей. Лучшим в этом деле считается Извилина. "Продюссируют же постановку", случается, и все вместе: и Казак, и Щепка, и Мышонок, и Циклоп, и даже (было такое), по старой памяти, сам Седой, решая "тряхнуть стариной". Но одно дело учебные операции, пусть и максимально приближенные к реальному, всухую негласно обкатанные на конкретных объектах, другое - то, что, может сгоряча, но было предложено Извилиной. Все-таки, не Африка, близко к тому, к чему готовили, и уже с десяток лет готовились самостоятельно. Да в Африке такое не прошло бы. Во всяком случае, не с тем количеством людей. Не та инфраструктура. Но на то "Извилина", на то "Серега-Глаз", потому и "глаз", что видит дальше других и умеет просчитывать...
       Умение Георгия в другом. Приказано быть Командиром. По жизни своей. От пят до седой макушки. Всей душой и сердцем. Иного не дано, не оставлено. Георгий выполняет приказ данный самому себе.
       Власть лжива - это традиция всякой власти. Офицерство, какое бы не было, из каких слоев общества не выходило, власти в укор, рано или поздно обрастает собственными традициями, без которых существовать не может. Знали, что данное властью слово, не держится (дело невозможное для офицерского кодекса чести), и закон, даже основной, всеобщий гражданский устав, закрепленный Конституцией, ничего не значит, но в собственном кругу, словно сам собой, пусть только отголосками от прошлого, кодекс офицерской чести становился основополагающим. Всякое воинство, без этих, специальных сдерживающих условий, превращается в наемников.
       Как объяснить человеку, служащему мамоне, что такое Честь? Поймет ли о том, что нельзя купить за деньги, про поступки, которые не несут выгоды и даже могут быть себе во вред? Честь - синоним честности, потому смешна в земном мире торгашей, Честь - это гордость, следовательно, стоит в череде главных смертных грехов, неприемлема в мире, который узурпировал права на "духовность". Не бывает Чести без мужества. Истинное Мужество - сила характера, готового каждый раз делать хоть чуть-чуть, пусть на каплю, но больше своих возможностей, всегда, день за днем. Мужество - это свершение Поступков в том числе и без свидетелей, в одиночку, Честь (но это позже, если остался жив) - никому не рассказывать о предмете, который составил бы кому-нибудь "пожизненную гордость". Честь - это Долг... Не денежный - а тот духовный, который готов подтверждать себя материально.
       Георгия отличает и некая правильность, в иные моменты доходящая до занудливости. Та, которую сложно было назвать академической, а скорее "идейностью", настырностью в некоторых вопросах, которые он считает вечными и незыблемыми. Георгий когда-то вывел собственную формулу - простую, понятную, достаточно наполненную идейным смыслом, чтобы следовать ей всю жизнь: "России принадлежит все, что ей служит..."
       Есть характеры сложившиеся от рождения. Ощущающие собственную принадлежность к касте. Приказано быть командиром. Георгий, потомок от тех, кого царь Петр обязал служить по собственному происхождению...
       Когда слышится слово "офицер", первым делом представляют ровные ряды золотых погон, тянущиеся со времен Петра. Это не совсем так. Вернее, совсем не так. Цепочка эта была оборвана самым жестоким образом, потом начата новая, не имеющая с предыдущей ничего общего, хотя попытки сшить, создать преемственность, существовали...
       До 1917, лица, произведенные в офицеры по факту личного героизма или выпуска сокращенных офицерских курсов военного времени, автоматически становились дворянами, привилегированным классом, пусть не наследным, пусть их потомкам пришлось бы доказывать это достоинство заново, но шаг был сделан, и следующий был легче. Русские законы, предусматривающие защиту отечества как привилегию, были в этом отношении чрезвычайно мудры.
       За три с лишним года Первой Мировой войны было произведено в офицеры 220 тысяч человек - больше, чем за ВСЮ ИСТОРИЮ русской армии.
       С начала войны потери офицерского корпуса в пехотных частях составили от 300 до 500% офицеров, в кавалерии и артиллерии — от 15 до 40 %. Как результат, наиболее распространенный тип "классического русского офицера" — потомственный военный (во многих случаях и потомственный дворянин), носящий погоны с десятилетнего возраста — пришедший в училище из кадетского корпуса и воспитанный в духе безграничной преданности престолу и отечеству, практически исчез.
       К концу войны ротами, а часто и батальонами командовали "офицеры военного времени", т.е. фактически гражданские люди, закончившие трех-четырех месячные курсы прапорщиков, к этому времени часть из них стала поручиками и штабс-капитанами, а некоторые даже капитанами (в подполковники офицеры военного времени как не получившие полного военного образования не могли производиться). Офицерский корпус к этому времени включал в себя всех образованных людей в России, поскольку практически все лица, имевшие образование в объеме гимназии, реального училища и им равных учебных заведений и годные по состоянию здоровья были произведены в офицеры. Кроме того, в составе офицерского корпуса оказалось несколько десятков тысяч людей с более низким уровнем образования. Генерал Головин сообщал, что из 1000 прапорщиков его 7-ой армии около 700 происходило из крестьян, 260 из мещан, рабочих и купцов и только 40 из дворян...
       Эсер Шкловский писал: "Офицерство почти равнялось по своему качественному и количественному составу всему тому количеству хоть немного грамотных людей, которое было в России. Все, кого можно было произвести в офицеры, были произведены. Грамотный человек не в офицерских погонах был редкостью..."
       У интеллигенции, как рассказывал тот же Н.Н.Головин, было гораздо больше возможностей устроиться, и в состав действующей армии, попадали как правило те, кто устоял от искушения "окопаться в тылу"; создавался своего рода социальный отбор - сортировка из наиболее патриотично и действенно настроенных, которые собирались и погибали на фронте и всех остальных.
       Генерал Гурко с пренебрежением говорил о "новом офицерстве, вышедшем из среды банщиков и приказчиков", заполнившем тыловое обеспечение.
       После февральского переворота были отменены ограничения касавшиеся иудаистов, и к маю правительством Керенского было срочным порядком произведено и направлено в войска около 40 тысяч "новых" офицеров. Это, наравне с печально известным приказом "Номер Один", исполненном правительством Керенского словно под диктовку Германского Генерального Штаба, можно и считать началом конца. В октябрь 1917 год вошли совсем другие офицеры... Офицерский корпус наполнился массой лиц не просто случайных (таковыми было абсолютное большинство офицеров военного времени), но и совершенно чуждых ему. Если во время беспорядков 1905-1907 гг. из 40 тысяч членов офицерского корпуса, спаянного единым воспитанием и идеологией не нашлось и десятка отщепенцев, примкнувших к бунтовщикам, то в 1917 году в офицерской среде оказались тысячи людей, настроенных не просто нелояльно, но и враждебно к российской государственности, а также и многие сотни членов революционных партий, ведших в войсках соответствующую работу.
      
       --------
      
       ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):
      
       6 марта 1917:
       "Ежедневные публичные аресты генеральских и офицерских чинов, производимые при этом в оскорбительной форме, ставят командный состав армии, нередко георгиевских кавалеров, в безвыходное положение. Аресты эти произведены в Пскове, Двинске и других городах. Вместе с арестами продолжается, особенно на железнодорожных станциях, обезоружение офицеров, в т.ч. едущих на фронт, где эти же офицеры должны будут вести в бой нижних чинов, товарищами которых им было нанесено столь тяжкое и острое оскорбление, и притом вполне незаслуженное. Указанные явления тяжко отзываются на моральном состоянии офицерского состава и делают совершенно невозможной спокойную, энергичную и плодотворную работу, столь необходимую ввиду приближения весеннего времени, связанного с оживлением боевой деятельности..."
       (Телеграмма Главкома Северного фронта - начальнику штаба Главковерха)
      
       (конец вводных)
      
       --------
      
       Наиболее частый "непробиваемый" аргумент от вечных ненавистников России, подаваемый с изрядной долей сарказма, звучит так - и почему это "Белая Гвардия" позорно "сдала" Россию, не осилила в гражданской войне "Красную Армию"?
       Гвардии не было... Гвардия усеяла собственными костьми поля сражений еще в 1914-15 годах. Свыше 60% выпускников пехотных училищ в 1916-1917 происходило из крестьян, и как остальные офицеры военного времени, не имея достаточного образования, они не являлись по существу носителями офицерской идеологии и понятий, хотя успели приобрети неплохую практическую подготовку и опыт войны. Можно понять разрозненность чувств этих людей, едва ли могших рассчитывать получить офицерские погоны в обычных условиях, они были более чем обостренными. Как бы то ни было, но подавляющее большинство офицеров военного времени, еще не войдя в соприкосновение с пропагандистами иного, не менее жертвенно выполняли свой долг, чем кадровые офицеры, и гордились своей принадлежностью к офицерскому корпусу.
       Кем они были?
       Неистовый Ленин без устали кричал, что "офицерство" составлено из "классовых врагов рабочих и крестьян - избалованных и извращенных сынков помещиков и капиталистов".
       После февраля положение офицеров превратилось в сплошную муку, так как антиофицерскую пропаганду большевиков, стоявших на позициях поражения России в войне, ничто отныне не сдерживало, и она велась совершенно открыто и в идеальных условиях. Желание офицеров сохранить боеспособность армии наталкивалось на враждебное отношение солдат, распропагандированных большевистскими агитаторами, апеллировавшими к самым низменным сторонам человеческой натуры. Рядовое офицерство, несколько растерянное и подавленное, чувствовало себя пасынками революции и никак не могло взять надлежащий тон с солдатской массой. Но появился уже и новый тип офицера-оппортуниста, демагога, старающегося угождением инстинктам толпы стать ей близким, нужным и на фоне революционного безвременья открыть себе неограниченные возможности военно-общественной карьеры... Если большевики были откровенными врагами российской государственности, и их деятельность находила в глазах офицерства, по крайней мере, логичное объяснение, то едва ли не тяжелей воспринималась им предательское поведение по отношению к офицерскому корпусу деятелей Временного правительства. Последние, особенно Керенский, побуждали офицерство агитировать в пользу верности союзникам и продолжения войны, и одновременно указывали на "военщину" как на главного виновника ее затягивания.
       Генерал Драгомиров отмечал, что "ужасное слово "приверженцы старого режима" выбросило из армии лучших офицеров... много офицеров, составлявших гордость армии, ушли в резерв только потому, что старались удержать войска от развала... Недостойно ведет себя... лишь ничтожная часть офицеров, стараясь захватить толпу и играть на ее низменных чувствах". Но это было еще только лето 1917 года.
      
       --------
      
       ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):
      
       "Необходимо отметить, что состав офицеров далеко не обладает сплоченностью — это механическая смесь лиц, одетых в офицерскую форму, лиц разного образования, происхождения, обучения, без взаимной связи, для которых полк — "постоялый двор". Кадровых офицеров на полк — 2-3 с командиром полка, причем последний меняется очень часто "по обстоятельствам настоящего времени". То же происходит с кадровыми офицерами, которые уходят, не вынося развала порядка и дисциплины, нередко под угрозой солдат. Среди столь пестрого состава офицеров немудрено и появление провокаторов и демагогов, желающих играть роль в полку в надежде стать выборным командиром. Такие типы нередко попадают в комитеты, раздувая рознь между солдатами и офицерами в своекорыстных видах..."
       (Из рапорта командира 37-го армейского корпуса командующему 5-й армией)
      
       (конец вводных)
      
       --------
      
       С августа по октябрь 1917 еще до прихода к власти большевиков последовали многочисленные перемещения среди командного состава, аресты и бесчисленные расправы с офицерами. Волна эта прокатилась по всей России. Одним из распространенных поводов для ареста производившихся по солдатским доносам, являлась "контрреволюционость" офицера. Офицеры разбились по группам, чуждым и даже враждебным друг другу: одни "поплыли покорно по течению", другие — объявили себя сторонниками Временного правительства, третьи, отрешившись от всяких дел, ждали возможности уехать домой, четвертые же понимали, что и дома им не удастся обрести покой, пока не будет сброшена революционная власть...
       К ноябрю армия была практически небоеспособна. Величайших трудов стоило просто удерживать войска на позициях. Опасаясь целой, боеспособной армии как силы, способной выступить против них в случае попытки захвата власти, большевики продолжали прилагать все усилия по ее разложению. Первостепенное внимание уделялось физическому и моральному уничтожению офицерства — единственной силы, противодействующей этому процессу. Это стало "генеральной линией" большевистской партии. Ленин требовал без устали: "Не пассивность должны проповедовать мы, не простое "ожидание" того, когда "перейдет" войско — нет, мы должны звонить во все колокола о необходимости смелого наступления и нападения с оружием в руках, о необходимости истребления при этом начальствующих лиц и самой энергичной борьбы за колеблющееся войско".
       Преуспели! Офицеры, распыленные в толще армии, были бессильны что-либо сделать... Как свидетельствовал один из очевидцев: "Невозможно описать человеческими словами, что творилось кругом в нашей 76-й пехотной дивизии, в соседней с нашей и вообще, по слухам, во всей Действующей Армии!... Еще совсем недавно Христолюбивое Воинство наше, почти одними неудержимыми атаками в штыки добывало невероятные победы над неприятелем, а теперь... разнузданные, растрепанные, вечно полупьяные, вооруженные до зубов банды, нарочно натравливаемые какими-то многочисленными "товарищами" с характерными носами на убийства всех офицеров, на насилия и расправы"..."
       По всей стране прокатилась волна погромов. Сознанием офицерства, как писал другой свидетель тех событий, "уже мощно овладела сумбурная растерянность, охватившая русского обывателя....Чем другим можно объяснить, что во многих городах тысячи наших офицеров покорно вручали свою судьбу кучкам матросов и небольшим бандам бывших солдат и зачастую безропотно переносили издевательства. лишения, терпеливо ожидая решения своей участи. И только кое-где одиночки офицеры-герои, застигнутые врасплох неорганизованно и главное — не поддержанные массой, эти мученики храбрецы гибли, и красота их подвига тонула в общей обывательской трусости, не вызывая должного подражания".
       Часть офицеров, не представляя себе сути и задач большевистской партии, наивно полагала, что те, взяв власть, будут заинтересованы в сохранении армии (нормальному человеку, а офицеру в особенности, трудно было представить себе, чтобы могла существовать партия, принципиально отрицающая понятие отечества и всерьез ставящая целью мировую революцию). Впереди был декрет "Об уравнении всех военнослужащих в правах", провозглашавший окончательное устранение от власти офицеров и уничтожение самого офицерского корпуса как такового, а также декрет "О выборном начале и организации власти в армии".
       Множеству офицеров, пробиравшихся к своим семьям, так и не суждено было до них добраться. Опасность угрожала им всюду и со всех сторон — от солдат, которым могла показаться подозрительной чья-то слишком "интеллигентная" внешность, от пьяной толпы на станциях, от местных большевистских комендантов, исполкомов, чрезвычайных комиссий и т.д., наконец, от любого, пожелавшего доказать преданность новой власти доносом на "гидру контрреволюции". Сами офицеры и их семьи практически безнаказанно могли подвергаться нападениям уголовников, всегда имеющих возможность сослаться на то, что расправляются с врагами революции (в провинции грань между уголовными элементами и функционерами новой власти была, как правило, очень зыбкой, а часто ее вообще не было, так как последние состояли в значительной мере из первых). Невозможно точно сосчитать, сколько офицеров пало от рук озверелой толпы и было убиты по инициативе рядовых адептов большевистской власти: такие расправы происходили тогда ежедневно на сотнях станциях и в десятках городов. Впрочем, это было только начало...
       Всего горя не перелопатишь. Русская история последнего своего столетия, где не копни - там кости человеческие, а виновные из своих домашних ухоженных могил не вытряхнуты, пеплом по свету не рассеяны, и живые виновные новейшего времени не бедствуют.
       Все имеет свой смысл. Беда всегда имеет много смыслов, и это беда... когда смыслов много. И вовсе не значит, что побеждает истинный смысл, как и находится истинный виновник...
       Георгий не из той породы людей, кто будет жевать платок на кладбище. Но узелок для памяти завяжет и проследит, чтобы не слишком надолго, чтобы обязательно пришел случай развязать. Не должно быть слишком много узелков для памяти - мельчают. Умеет "щупать пространство", в том числе и информационное. Хотя в этом ему далеко до Сергея-Извилины, но тот на его командирскую должность не претендует, приказы оспаривать не пытается, и Георгий привык считать его при себе чем-то вроде начштаба. Георгий идет по жизни просто, когда информационное поле чем-то не устраивает, особо не озадачивается - составляет собственное. Подгоняет под него свой собственный смысл жизни, отметая все остальное, как многие, заразившись хронической устойчивой привычкой всему, всякому движению, искать скрытые причины. Состояние естественное для территории России, где движение мысли и дел происходит нерационально, к одному и тому же приходят с разных сторон, а выполнение происходит диаметрально разными по полюсам усилиями... Понять, как и почему такое происходит - задача из задач, но совершенно неблагодарная, потому как бесполезная.
       Командиру трудно быть довольным - должность не позволяет. Георгий умудряется. Умеет, потому как, приучил себя довольствоваться малым, поскольку считает, что живет не для себя лично - должность такая. Взять хоть это... Кто он? Как ни крути (хоть по малому, хоть по большому счету) - командир взвода разведки. Не больше. Лейтенантская должность. Покажется странным, но никогда не мечтал о большем. От понимания ли, что этим попадет под перекрестие как тех, кто сверху, так и тех, кто ниже?
       В этом подразделении, кого не возьми... Тут один Извилина тянет никак не меньше чем на генерала. Много генералов у других командиров в подчинении? Опять же, где найдешь такое подразделение, в котором с задачами не мелочатся? Да, время от времени, решают их практически, а не только на макетах, как в академиях. Тут всяк станет академиком. Петьку Казака возьми - разве не академик? Найдется хоть в каком подразделении еще один такой, чтобы имел столько практического опыта войн последних лет?
       Подразделение! Боевая единица. Единица... Одна из многих. Георгию хотелось верить, что действительно - одна из множества, с "вольным определением точек приложения". Все этим сказано. До времени, но вольница - все равны. Нигде нет такой, не бывает, невозможно - только как в войсковой разведке. Никто из стоящих выше, ставя задачу, не вмешивается в ее выполнение, а покуда задача выполнена, не смел критиковать методы. Теперь-то? Тем более вольница, когда отсекли себя от центра. А как иначе, если центр в любой момент способен предать?
       Вот, Извилина предлагает по сути своей бандитизм. Пусть и высокого "качества", едва ли не государственного уровня, но... всякая война, кроме той, где ты защищаешься от супостата, - бандитизм. Даже если позже она будет названа как народно-освободительная, даже если... Потому какие-либо сомнения лучше отбросить сразу.
       - Извилина! Серега! Скажи слово!
       Извилина словно понимает - что от него ждут, считывает с сердец и возвращает им, заставляя биться сильнее.
       - За тыщу лет до Православия, Старые и Мудрые говорили, как закон лепили: "Место в мире божьем, что вам послал господь, окружите тесными рядами. Защищайте его в дни, когда светло и еще пуще в дни, когда темень, не место защищайте - волю! За мощь его радейте..."
       Откуда все берется? Не спрашивают. С объяснений убудет, всегда убывало, словно от лишних слов терялась сила сказанного...
      
       --------
      
       ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):
      
       ВАШИНГТОН, 18 июня. Департамент национальной безопасности США привлек к сотрудничеству писателей и философов для разработки возможных сценариев, которыми могут воспользоваться террористы.
       "Мы хотим просчитать четыре-пять шагов, которые помогли бы нам проникнуть в сознание наших противников", - сказал в интервью "Вашингтон пост" директор аналитической программы "Красная комната" Департамента национальной безопасности США Джон Новик.
       По данным газеты, "мозговые штурмы" представителей американской творческой интеллигенции с представителями спецслужб проходят в Вашингтоне. Они пытаются ответить на вопросы: "Если бы вы были террористом, как бы вы осуществили атаку на саммит "большой восьмерки"?" или "Почему террористы не нанесли удары по Америке после 11 сентября?"
       Газета сообщает, что представители спецслужб не афишировали своих контактов с творческим сообществом и рассказали о семинарах журналистам, чтобы предотвратить нагнетание слухов вокруг проекта.
       По данным "Вашингтон пост", в рамках программы "Красная комната" было подготовлено уже 10 различных сценариев возможных террористических атак.
       Участием в семинарах "Красной комнаты" заинтересовался и проживающий в США российский писатель Эдуард Тополь. Писатель рассказал РИА "Новости", что в 1987 году, когда он писал свой роман "Завтра в России", где предсказал события августа 1991 года, он обсуждал возможное развитие сюжета с представителем Пентагона.
       "Я ему целый час рассказывал, что может произойти переворот и надо будет спасать Горбачева. Тогда мне посоветовали создать в романе Уральскую республику, которая обратится за помощью к США, и тогда американцы будут спасать Горбачева", - сказал Тополь.
       По его словам, он даже посетил с разрешения американских властей тренировочную базу американских десантников для того, чтобы достоверно описать их действия в романе.
       По мнению Тополя, сотрудничество писателей и представителей спецслужб может быть плодотворным и в результате такого сотрудничества можно будет предугадать планы террористов.
       "Там, среди террористов, тоже есть творческие люди", - сказал писатель...
      
       (конец вводных)
      
       --------
      
       - Беречь гражданских? Это всерьез? Что так, вдруг?
       - Действительно... Георгий, зачем усложняешь?
       - И опять же, дороже все получится, - качает головой Седой.
       Один Сашка ехидничает.
       - Боитесь, в смету не уложимся?
       - За все, что сверх, кровью платить. Собственной. Уложимся, конечно... Но тогда и сами - все! - в буквальном смысле. Михей вот тоже...
       - Сам просил?
       - В бумагах его - читай между строк!
       - Дошла честь, что голова с плеч! - восклицает Леха. - Может, это и благородно, но, ей богу, неумно!
       - Ладно, думаем два варианта, - говорит Командир. - Один короткий...
       - Без сантиментов?
       - Да. Второй - щадящий.
       - Сейчас по второму, по длинному говорить?
       - Как придется.
       - У меня вопрос, - поднимает палец Сашка-Снайпер
       - Валяй.
       - Почему бы по определенной дате не сработать? Когда там у них военный парад? Очень удобно было бы. Яйца в одной корзине. А то - бегай за всеми...
       - Действительно, - соглашается Лешка-Замполит. - Мишу бы выставили, да Сашу - поцокали бы их армию.
       - Неспортивно! - замечает Петька-Казак
       - Почему это?
       - Потому что, на парад им патронов ни за что не дадут - это во всякой полупиндосии строго.
       - Извилина, что скажешь?
       - Заманчиво, - говорит Сергей-Извилина. - Только здесь целиком от погоды зависит. Будет погода, сработаем и на праздники. Есть плюс. Есть минус. Плюс - образцово-показательно получится, минус - нерабочий день. Отсюда следует: придурков на улице больше, а машин меньше.
       - Ну и что?
       - В рабочий день придурки к собственным машинам привязаны - нам прямая выгода. Нам машинный аншлаг требуется.
       - Светофоры в час пик? - соображает Миша.
       - Узко мыслишь, - морщится Сашка-Снайпер. - На три краски только. Потому, командиром тебе не быть.
       Миша тут же мыслит обидеться - по лбу видно, но потом решает не обижаться и вопросительно смотрит на Извилину.
       - Мелочиться не будем, - говорит Сергей. - Отсечем энергообеспечение.
       - Ха! Тогда придется тебе, Миша, побегать, - восторгается Сашка. - Это сколько электрощитовых по городу? Пока у каждой рубильник вырубишь...
       - Придуриваешься? - подозрительно спрашивает Миша-Беспредел.
       - Да! - честно отвечает Сашка.
       - Ну и придурок!
       Пока не "пошла работа", еще нет необходимости вникать в "нюансы", позволяют себе похохмить. Это потом быть предельно внимательным к постановке задачи, отработке деталей, пройти маршрут "в себе" множество раз в рамках разрешенных вариаций, когда шаг вправо или влево от установленного, от общей сыгранности означает глупую дурную гибель. Уложиться точно во временные рамки является не неким шиком, а жесткой необходимостью. Досрочное исполнение уравнивается с опозданием.
       - Без потерь среди гражданских сработать нереально, - опять говорит Седой.
       - Почему это?
       - Лады, вот смотрим сюда - этот мост можно снести наскоком, примерно в три-пять минут уложиться. Согласны? Цепляем взрывчатку на ванты - сколько их там? Дюжина? Подъезжаем. Соскакиваем, ставим знаки, тут и один справится, второй внизу дежурит. Шлеп! Поехали на второй объект... И за пару минут можно вантовый уронить, если крепежи сварганить, да потренироваться на макете под размер. Но заботиться о гражданских? Займет от получаса. Это, значит, Сашку надо выставлять на каком-нибудь из зданий - чтоб отстреливать озаботившихся. Или даже Мишу? Как считаете?
       - Нет, Мишу не надо, это уже на второй вариант не тянет - Миша не ювелир, гражданских положит на мосту и подле него не в пример больше, чем мы их в самый-самый час пик вместе с мостом уроним...
       - Тогда понимаю так - предлагается отсечь грузопоток с той и другой стороны... Допустим, со стороны центра бензовоз зажжем - там удобно, узко - старый город, видите? - вполне одного хватит. Вот с этого проулочка славно будет разогнать - въехать и загореться. Опять и симпатично получится - президентская резиденция рядом. А с другой как? Опять бензовозы? Смотри - какая тут ширина! Еще и дополнительные въезды-выезды... На два бензовоза с прицепом, минимум. На самом объекте, понятно, Федя работает - готовит его, тоже кто-то должен страховать. Еще общий координатор... Сколько уже получается? Шесть единиц! Опять же и отход. Дополнительная подстраховка транспортом - две единицы, плюс дубли. Двумя группами отходим - опять Сашка прикрывает, если неполадки. По ходу я или Казак соскакиваем, возвращаемся - страхуем Сашкин уход. Как ни крутись, получается - все заняты. Да за это время, если разделиться, да без сантиментов, можно еще два объекта сделать!
       - Ладно. Записываем - бензовоз и что там еще? Коробок спичек?
       - Сколько мостов валить?
       - Все!
       - Угу... Тогда - три, еще один достраивается, очень возможно, что войдет в список, плюс железнодорожный... Этот тоже работаем?
       - Да.
       - Это столько взрывчатки, если с железнодорожным? Смотри - тут же стандарт клепаный, да на каких быках посажен! По всем характеристикам после войны ставили. Сталинской постройки? Крепкий! Тогда если бетон, так бетон, с запасом прочности. И... Что еще не знаю по железнодорожному?
       - Закрытая зона и будочники с автоматами. Не под холостой патрон, конечно.
       - Маята. Опять потеря времени. Пока разгрузишь, пока уложишь... Охранение пощелкать с той и с другой стороны. Или расчет на то, что так и будут смотреть?
       - Охранение только на одной стороне, по левому берегу, с правого - формальное.
       - На железке никакой взрывчатки! - говорит Извилина. - Так сделаем...
       - Да, ну?!
       - Шутишь?
       - Нет, если в полный серьез, тут я исключительно на Мишу надеюсь. Надо в середке моста локомотив уронить. Аккуратненько так... на бочок. Справишься Миша?
       Миша кряхтит. У Сашки-Снайпера тоже лицо вытягивается.
       - Там главное одну дуру одну в вагон забросить, - продолжает Извилина. - Очень тяжелую. Потом на рельсе ее установить, локомотив чуток разогнать и не забыть выпрыгнуть.
       - Еще и сторону не попутать - на какую прыгать, - говорит Леха.
       - Это само собой, - подтверждает Сашка. - Предлагаю ленточку ему на ногу подвязать.
       - Хорошо бы зажечь, - говорит Миша.
       - Что? Ленточку?
       - Вагоны.
       - Зачем?
       - А... красиво!
       Извилина кивает.
       - Тогда надо будет уточнить - которые лучше горят. Может, электричку? Там у них старого образца должны быть. Хорошо горят!
       - Две канистры по 20 литров, железяка... - отмечает у себя в блокнотике Седой. - Считай, еще на 500 рубликов влетаем. Почем у них там горючка?
       - Дороже чем у нас, - говорит Петька-Казак. - Но дешевле, чем в среднем по Европе.
       - Какая у нас общая смета на мосты?
       Извилина пожимает плечами.
       - Хочется, понятно, подешевле, но чтобы смотрелось недешево.
       Седой вздыхает.
       - Ладно, два - это понятно. Сделаем. Один вовсе без взрывчатки. Второй десять раз по двести грамм - так Федя? Или в сто уложишься?
       - Двенадцать по сто, - отвечает за него Извилина.
       - Хватит?
       Федя кивает.
       - А остальные? Так два? Или три?
       - На три будем рассчитывать.
       - Есть предложения? Чтобы дешево и сердито?
       - Очень сердито?
       - Показательно сердито.
       Опять рассматривают открытки и фотографии, разбросанные на карте города. Пялятся в схемы, набросанные Сергеем-Извилиной...
       - Сколько метров в этой херовине? - спрашивает Миша. - Если уронить, сюда достанет?..
       - "Ибу ибуди - хуйдао муди..." - декламирует Лешка-Замполит китайскую мудрость и спешно, специально для Миши-Беспредела, переводит: - "Шаг за шагом можно добиться цели!"
       - Гений!
       Миша рдеет...
       - Еще два объекта. Потянем?
       - Денег нет, зато сами золото! - утешает Седой.
       Георгий в который раз размышляет о группе...
       Миша, хоть и "Беспредел", а душой чист, насколько чист и ясен может быть человек. Выносливости и силы необыкновенной. С привычкой на всех занятиях загонять себя до состояния: "чтобы к бабам не хотелось". Пулеметчик не умением, а каким-то наитием, инстинктом, словно рукой "со стола" смахивает, а не пулями нащупывает...
       "За вкус не ручаюсь, но горячо будет!" - говорит Беспредел.
       И Петька-Казак понятен, такие были во все времена, ни одна война не обходилась без них - редкие, самородные, рожденные для нее. Из тех "дорожных" людей, у которых ночлег всегда с собой...
       "Дрожать умеючи не замерзнешь!" - хвалится Казак.
       Лешка-Замполит, частенько забывающий мудрость - "Никогда не говори больше того, что можешь доказать!"... "Божий пистолетчик" по какой-то лишь им известной причине - ему и Богу. Такими мастерами так просто не становятся, тут надо, либо что-то видеть перед собой, либо, напротив, от чего-то прятаться, полностью уходить, убегать в стрельбу. Либо ранний грех на душе, либо греха ищет...
       "Досуг будет, когда нас не будет!" - уверяет Замполит.
       Самый темный в этом деле Федя-Молчун. Георгию приходилось убивать, как и всем им, но никогда руками, никогда самолично, никогда - глаза в глаза - всегда через "посредника", чаще всего которым являлась пуля, мина или собственный приказ. - Каждый, - думалось Георгию, - чем-то себя разделяет, ставит промежуточную границу. Все, кроме Федора. И тут, возможно, Казак наиболее близкий к пониманию... хотя и он, как бы, перекладывает "грех" на нож, на его расправу... Умение Молчуна казалось чужим, не "человечьим", принесенным откуда-то из древности, и оттого мрачным, темным...
       Молчун молчит.
       Сергей-Извилина... Словно один раз заставил себя быть умным, более умным, чем положено, отпущено человеку по стандарту. По его стандарту, исключительно Серегиному стандарту, - поправляет себя Георгий. - И после, чтобы доказать себе и другим, что это не было случайностью, пришлось ему быть умным раз от разу - стало потребностью. Может быть такое? Может! Георгий знает по себе... Извилина, пусть к "одному", но всякий раз говорит разное, словно обстреливает цель с разных концов. У него все под перекрестным. При нем у всех жажда. Находит не словца, но Слово - зачерпнет сколько надо, плеснет, словно водой из колодца - и напоит, и остудит, и взбодрит...
       Нет слов у Извилины.
       Сашка-Снайпер стал снайпером тоже что-то доказывая, стараясь соответствовать, быть достойным чего-то. Что, с чего началось? Неизвестно. Сам он про то не рассказывает. В "деле", в "работе" всякий раз, как приговор выносит, которому адвокат, судья, палач и свидетель...
       "Воля божья, суд - людской!" - нашептывает Сашка.
       Про Седого говорят, что был таким всегда - "родился седым". Может быть и так... Другим его не видели - Георгий специально интересовался. "Лёня-Седой", он же - "Лёня-Белый", "Лёня-Снег", "Пустынник", "Сахара", "Беляк", "Русак"... Казалось, дожил уже до возраста, когда для иных прогулка до туалета является героической, но, в укор современным молодым, не обрюзг, словно выдубел, сохранил ясность ума, подвижность членов. "Кощей", "Иван", "Шаман", "Знахарь", "Иудей"... И это только те имена, которые Георгий знает. За каждым именем - конкретное дело. Такое, что имя пришлось менять - поступали так согласно древней традиции, решая этим обмануть смерть, если казалось, что исчерпан лимит везения, цеплялась за пятки, "садилась на хвост". Седой! Уж тем знаменит Седой, что учился у легендарного Федора Бессмертного...
       "И дерево учит вежеству, не считай, что немо!" - чудит Седой.
      
       --------
      
       ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):
      
       Федор Бессмертный родился в селе Бузовая, неподалеку от Киева. Осенью сорок второго года пятнадцатилетним подростком попал в руки полицаев, охотников за рабочим скотом для германских бауэров. Был отправлен в метрополию рейха - в товарном вагоне, вместе со всей молодежью своего села. Выжил в концлагере, батрачил на немецкого кулака, а в конце войны оказался в зоне оккупации союзников, в лагере для "перемещенных лиц". Не смог вернуться домой - англо-американская администрация препятствовала возвращению советских остарбайтеров. Скитался в послевоенной Франции, голодал, выполняя любую, самую грязную работу. Оказавшись в Марселе, вступил волонтером во Французский иностранный легион, поддавшись на пропаганду его вербовщиков. Подписал вступительный контракт и был доставлен в тренировочный лагерь Сиди-Бель-Абесс в Северной Африке. После годичной муштры волонтерам вручили погоны легионеров и без промедления бросили в мясорубку вьетнамской войны. Побег из Легиона карался расстрелом на месте, однако самые жесткие репрессии не могли остановить дезертирство наемных солдат. После первых же боев украинец Федор Бессмертный с двумя легионерами-поляками бежали к вьетнамским партизанам. В болотах Меконга встретили 307-й батальон партизанской армии и влились в его состав, повернув оружие против французских оккупантов. Прекрасно владея трофейным оружием и подрывным делом, бегло говоря по-вьетнамски, участвовал во множестве боевых операций. Здесь, в отряде, женился на партизанке Нгуен Тхи Винь, которая в шестнадцатилетнем возрасте ушла в партизанский отряд - в ожесточенных боях была тяжело ранена, потеряла правую руку. Их сын, Николай-Вьет Бессмертный, родился в столице Вьетнама - Ханое. В середине 50-х годов, после шести лет партизанской войны, Федор Бессмертный приехал в родное село Бузовая - умирать. Развившийся во влажном климате джунглей туберкулез окончательно подточил здоровье. Ему оставалось жить лишь два года. Вместе с Бессмертным на Украину приехала его семья. Похоронив мужа, Нгуен Тхи Винь-Бессмертная вернулась во Вьетнам...
      
       (конец вводных)
      
       --------
      
       Отпустили на утряс дел собственных. Извилина остался - некуда ему, да и прошлогодний глупый перелом разболелся. Георгию тоже теперь некуда - решил по району прогуляться, посмотреть - чем дышат. Седой отговаривал - стоит ли лишней злостью набираться, не во вред ли? Многое предстоит делать, тут бы хорошо холодным разумом. Не отговорил...
       Под окном разговор.
       - И давно хмелевик бьет? - заботливо расспрашивает Седой какую-то женщину.
       - С неделю.
       - Жди!
       Седой заходит в дом, выдвигает ящик из под кровати, лескочет бутылочками, смотрит надписи, морщит лоб и шевелит губами, пытаясь разобраться в подчерке Михея, наконец, находит одну, затканную большой грубо оструганной деревянной пробкой, встряхивает, смотрит на просвет и, не глядя на Извилину, выходит во двор.
       - Вот это будешь капать в водку или другое дурное питие до сорока капель на стакан. От запоя молись святому Вонифатию и Моисею Мурину! - наставляет Седой.
       - Кто такие? - спрашивает Извилина, когда женщина уходит.
       - Веселовы.
       - Да нет же, Мурин и этот... как его - Вонифатий?
       - Шут его знает! - честно говорит Седой. - Худого не будет.
       - Поможет?
       - Поможет! Это от Михея осталось - они, как видят, внушаются. Михей здесь в авторитете был. Считается, я перенял. Надел авторитет на себя. Вот, знахарствую помаленьку, даже помогает, что не местный перенял - своим такого доверия нет.
       - Своим нигде доверия нет, - замечает Извилина.
       - Не в этом дело! Тут тебе, как чужому, но насквозь понятному, все, что на духу, расскажут. Знают, что сорное не расползется. Выслушаю, как бы заберу плохое в свою кладовочку, хорошим наставлю, подлатаю, подкреплю... Временами что-то вроде психотерапевта. Раньше батюшки этим занимались. Теперь в районе ни одной церквушки... Впрочем, вру - недавно поставили, только там у батюшки из под рясы джинсы и кроссовки высвечиваются, да ходит он с мобилой у уха, нестепенно. Нет того уважения и доверия...
       В такие дни Седой с Сергеем-Извилиной любят говорить о простом, частью наивном, выстраивая собственную "детскую философию" живых примеров.
       - Горе наверху плавает - как не живи, к твоему берегу, рано или поздно, а притянет. Беда в глубине - утащит самого... За что цепляться? - подзуживает Сергей, ждет природного словца от Седого.
       - А ты примечай! С нами горе, без нас беда... Горе на двоих делить - каждому по полгоря, на восьмерых - по осьмушке всего приходится. Больше друзей - легче горе рассасывается. Радость - другое... С друзьями ее прибывает. Поделись радостью с другом - две радости будет, не убудет ее - прибудет! Подлечит...
       Только друзья, только искренние натуры способны искренне радоваться удаче одного, увеличивая радость, они же имеют способность забирать немалую часть горя на себя.
       У Седого на груди на льняной веревочке инструмент. Взял за моду слушать сердце старой фельдшерской трубкой - не берись, тоже, как и некоторые предметы в доме, с Отечественной 1812 года. Страшно подумать сколько сердец в ней стучало...
       - Как спал?
       - Хорошо.
       - Твоим снам я не владыка. А в них всякое может произойти, - Седой смотрит вопросительно.
       Извилина молчит. Теперь от бессонницы, от ночных страхов, что теребят душу, по совету Седого, берет по одной мусорине с каждого из углов и кладет под подушку. Кажется - глупость, а помогает. Как и такое: на ночь ставить у дверей метлу вверх прутьями, либо щетку ворсом - какая найдется - это пугать "полуночницу", что приходит донимать всякими мыслями. В определенные дни Седой заставляет, прижавшись спиной к дереву, обхватить ствол позади себя руками, и так стоять, чувствовать, как идут соки и с ними приливает сил. "Дуб - мужское дерево. Береза - женское. Силу мужчина берет и с дуба и с березы. Береза дает щедро. Дуб столько, сколько надо честному человеку. Либо потомственному русичу, тому, кто душой прикипел к русской земле, и тут он уж не разбирает - хороший или плохой - родня!" Сергей не задается вопросами - почему так получается, что дерево сразу лечит - отпускает боль, силы придает, отчего метла вверх ворсом у порога дурные мысли ночью не допускает, а подушку стоит перевернуть, если хочешь сон сменить. Седой консультирует и в другом - кто бы послушал! - во многом ненормальном... Работает, однако... Срабатывает. Извилина про себя, пусть редко, но посмеивается - прознал бы кто - чем с гвардии майором занимается, тем самый, что ни черта, ни дьявола... Эх! Есть в жизни место и чертям и дьяволу. Это не только Седой, но сам сейчас понял. Без их участия не могло такого случиться ни с ним, ни с Русью. Либо свои черти перевербовались, либо чужие под своих перекрасились, но власть они взяли, полную власть над людьми и не отдают. Впрочем, многие из племени людского под чертями словно "обхвостатились"...
       - Самому-то как спиться?
       - Как коту Евстафию, что покаялся, постригся, посхимился, а во сне все мышей видит!
       Седой пропускает свои патлы сквозь пальцы, словно причесывается против шерсти, отчего мгновениями становится похожим на те старые рисунки "очевидцев", что пытались отобразить лешака. Вот только еще эта непроходящее беспокойство, тревожность в глазах, словно ждет трактора с бригадой рубщиков у заповедной рощи.
       Иной, глядя на него, подумал бы - вот человече озабоченный делами большими, не иначе как государственными. Седой, меж тем, мыслям собственным дозволил кувыркаться в иных делах и заботах, сколь далеких, столь и понятных. Седой душой в иных местах...
      
       - Постыдился бы! Куда смотришь?
       - Глазам-то стыдно, да душе отрадно, - честно ответствует Седой, жмурясь котом, но без за