Авраменко Олег
Протекторат

Lib.ru/Фантастика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
  • Комментарии: 13, последний от 13/11/2010.
  • © Copyright Авраменко Олег (olegawramenko@yandex.ua)
  • Обновлено: 15/02/2018. 228k. Статистика.
  • Роман: Фантастика Внесерийные романы
  • Оценка: 6.80*52  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Странные события происходят вокруг Дамограна - окраинной планеты, входящей в Сицилианский Протекторат. Расследование связей опального адмирала Сантини с одной из мафиозных Семей неожиданным образом переплетается с вполне заурядным, на первый взгляд, уголовным делом об убийстве доктора-психолога; главная героиня, впервые прибывшая на Дамогран, вдруг обнаруживает, что она уже здесь была, но совершенно не помнит об этом; а диверсант, погибший при попытке подорвать военный корабль в локальном пространстве Нью-Джорджии, оказывается живым и невредимым на том же Дамогране - и, как выясняется, ни на день не покидал планету.
    Офицер космического флота Марчелло Конте, профессиональный игрок Виктория Ковалевская, адвокат Игорь Поляков, дипломат Мишель Тьерри, школьница Алёна Габрова - что может быть общего у столь разных людей? Только одно: все они стали орудиями в руках неведомых сил, стремящихся перекроить реальность по своему усмотрению...

  • Данную книгу в формате ePub можно приобрести здесь.





    Глава 1
    Марчелло Конте, коммодор

    Тягостную тишину в приёмной нарушил мелодичный зуммер вызова. Адъютант с нашивками лейтенанта-командора тут же поднял трубку интеркома:
    - Да, адмирал... Так точно... Слушаюсь.
    Он положил трубку на место и посмотрел на посетителя:
    - Адмирал ждёт вас, коммодор. Входите.
    Конте поднялся с кресла, машинально одёрнул свой мундир и не спеша направился к двери. Адъютант проводил его взглядом, в котором к уважению примешивалась изрядная доля сочувствия.
    Конте непроизвольно поморщился. Эти участливые взгляды раздражали его ещё больше, чем злорадно-торжествующие и просто неприязненные. Злопыхателей он подчистую игнорировал, делая вид, что не замечает их вовсе. Ну, а как вести себя с теми доброжелателями, которые осмеливаются выразить свою поддержку лишь взглядом, и то исподтишка, он не знал...
    При его приближении створки двери раздвинулись. Конте вошёл внутрь, дверь за его спиной бесшумно закрылась.
    Он оказался в просторном кабинете, обставленном скромно, но со вкусом. У противоположной стены за внушительных размеров столом величественно восседал мужчина лет пятидесяти пяти в адмиральском мундире. Это был Лоренцо Ваккаро, заместитель начальника Генерального Штаба Сицилианского Экспедиционного Корпуса.
    Привычным, отработанным до автоматизма жестом Конте отдал честь.
    - Господин адмирал! Коммодор Конте по вашему приказанию прибыл.
    Адмирал сдержанно кивнул и взмахом руки указал на кресло перед столом.
    - Проходите, бригадир. Садитесь.
    До своего перевода в Генштаб Лоренцо Ваккаро служил в космической пехоте, и с тех времён у него сохранилась скверная привычка употреблять армейские звания, что порой приводило к недоразумениям: к примеру, говоря просто 'капитан', он обычно подразумевал старшего лейтенанта, но отнюдь не флотского капитана, который по чину соответствовал полковнику[1]. Правда, адмиралов он всегда называл адмиралами, поскольку в Корпусе генералов не было - бригадир, получая повышение, становился контр-адмиралом.
    Конте подошёл к столу и сел в предложенное кресло. Некоторое время адмирал молчал, пристально глядя на него своими серыми со стальным блеском глазами. Конте стойко выдержал его колючий взгляд и глаз не отвёл, а в ответ смело, даже с вызовом смотрел на своего начальника.
    'Разве он не понимает? - думал Конте. - Нет, он должен понимать! Ведь он не штабная крыса, он боевой офицер... Неужели всё дело в происхождении?...'
    Адмирал Ваккаро был из самых низов, из пролетариата - или, как презрительно говорили в Семьях, 'из лохов'. На Терре-Сицилии человеку, не принадлежащему к одной из Семей, нечего и мечтать добиться успеха в бизнесе, сделать политическую или административную карьеру. Если ты талантлив, напорист, честолюбив и стремишься не просто завоевать своё место под солнцем, а стать уважаемым членом общества и получить в свои руки реальную власть, то твой единственный шанс - военная служба. Из всех властных институтов на Терре-Сицилии только военно-космические силы находились вне сферы влияния Семей.
    Молодой Лоренцо Ваккаро записался в космическую пехоту, едва это стало для него возможным - в день своего семнадцатилетия. Он начал с рядового и прошёл все ступени армейской иерархии, опираясь лишь на собственные силы и способности. Его имя стало символом успеха, своеобразной рекламой СЭК как единственной здоровой силы общества, противостоящей всевластию сицилианских Семей. Сейчас адмирал Ваккаро был вторым лицом в Корпусе, и почти никто не сомневался, что с уходом в отставку нынешнего начальника Генштаба он займёт его место.
    Конте же был потомственным военным. Это, впрочем, не значило, что он продвигался по службе при содействии влиятельного родственника. Такового попросту не было - его отец по сей день оставался лейтенантом-командором, в том же звании были и оба маминых брата, дед по отцовской линии ушёл в отставку в командорском чине, а дед по матери и вовсе не поднялся выше старшего лейтенанта. Тем не менее, у Конте было значительное преимущество в стартовых условиях: он получил блестящее образование и соответствующее воспитание, рос в офицерской среде, с самого детства, что называется, варился в этом котле, а сразу после школы поступил в академию военно-космического флота, которую закончил с отличием. То, что в двадцать девять лет Конте стал коммодором и получил под своё командование бригаду лёгких крейсеров, было целиком его заслугой; но он, конечно же, понимал, что вряд ли бы сделал такую блестящую карьеру, если бы ему, подобно Лоренцо Ваккаро, довелось начинать на пустом месте...
    - У вас внушительный послужной список, бригадир, - наконец заговорил адмирал, постукивая пальцами по лежавшей перед ним голубой папке с грифом высшей степени секретности. В таких папках хранились документы, содержание которых нельзя было доверить никакому компьютеру. - Я бы сказал, уникальный. Даже среди ветеранов Корпуса найдётся мало таких, чей послужной список мог бы сравниться с вашим. А ведь вам только тридцать три года.
    - Уже тридцать четыре, - уточнил Конте.
    - Ах да, конечно. Ведь вы из тех, кого принято называть ровесниками нашего столетия. Хотя в действительности двадцать седьмой век начался 2601-ом году, а не в 2600-ом, но на это почти никто не обращает внимания. Слишком сильна магия круглого числа... Кстати, если не ошибаюсь, два года назад от вас ушла жена. Замену ей вы ещё не нашли?
    Конте на мгновение опешил. Вопрос адмирала застал его врасплох. Он ожидал чего угодно - только не такого продолжения разговора.
    - Прошу прощения, адмирал, но почему вы об этом спрашиваете?
    - Вы не ответили на мой вопрос, - строго заметил Ваккаро.
    Конте встал по стойке смирно и бесстрастным голосом произнёс:
    - Осмелюсь доложить, господин адмирал, что Устав Корпуса не обязывает офицера отчитываться перед начальством о своей личной жизни.
    Адмирал откинулся на спинку кресла, внимательно посмотрел на него, затем сказал:
    - Вижу, дерзости вам не занимать, бригадир. Садитесь. - Дождавшись, когда Конте сядет, он продолжил: - Я хотел бы прояснить ситуацию во избежание дальнейших недоразумений. Хотя вы вызваны ко мне по приказу, наша беседа носит сугубо неофициальный характер, и её содержание нигде не фиксируется. Я спросил вас об этом, как человек человека, а не как начальник подчинённого.
    'Однако по начальственному настаивал на ответе', - подумал Конте, а вслух произнёс:
    - Нет, адмирал, вторично жениться я пока не собираюсь.
    - Почему?
    С его языка едва не сорвался резкий ответ, но он вовремя сдержался и промолчал. А адмирал уже значительно мягче заговорил:
    - Да, понимаю. На своём первом браке вы обожглись и опасаетесь, что и вторая попытка обзавестись семьёй окажется такой же неудачной. Рискуя ошибиться, я всё же осмелюсь предположить, что причиной вашего развода были дети, вернее, их отсутствие. Вы хотели детей, ваша жена тоже, но она, по её словам, не собиралась воспитывать будущих сирот. Ведь так?
    - Ну... в общем, да, - подтвердил Конте, стараясь скрыть своё удивление.
    По губам адмирала скользнула едва заметная улыбка:
    - Я не наводил специально справки. Просто догадался. Вы далеко не первый в Корпусе, кого жена бросает из страха остаться вдовой. - Он хмыкнул. - Как раз два года назад вам предлагали перейти на штабную работу, в отдел планирования операций, однако вы отказались и попросили оставить вас в Девятом флоте. Насколько я понимаю, это и явилось последней каплей, переполнившей чашу терпения вашей жены.
    Конте неохотно кивнул:
    - Совершенно верно, адмирал. Когда я получил это предложение, Элеонора предъявила мне ультиматум - либо она, либо моя служба в космосе. Я выбрал последнее.
    - С точки зрения карьеры вы сделали правильный выбор, - значительно произнёс Лоренцо Ваккаро. - Скажу вам по секрету, что предложение перейти на работу в Генеральный Штаб было своего рода испытанием, которые вы успешно выдержали. Однако сейчас ваша карьера, которая прежде развивалась так успешно, оказалась под угрозой. И беда ваша даже не в том, что вы допустили ошибку - человеку вообще свойственно ошибаться, особенно в таких критических ситуациях. Самое скверное, что вы продолжаете упорствовать и не хотите признавать ошибочность своих действий.
    Конте понял, что ему предлагают компромисс. Очевидно, командование Корпуса, не желая терять столь ценного офицера, готово ограничиться мягким взысканием в обмен на признание вины. Заманчивое предложение, но... Нет, это не для него. Он был слишком горд и самолюбив, чтобы идти на какие бы то ни было уступки в вопросах чести. Воспитываясь в офицерской среде, Конте с детских лет усвоил, что признавать свои ошибки - дело чести; но та же честь обязывала его до самого конца отстаивать свою правоту, если он в ней уверен. А он был непоколебимо уверен, что действовал совершенно правильно.
    - Господин адмирал, - произнёс он со всей возможной твёрдостью. - Я прекрасно понимаю желание комиссии сохранить своё лицо, но, к сожалению, ничем помочь вам не могу. Вы сами поставили себя в неловкое положение, когда безоговорочно приняли версию контр-адмирала Эспинозы и, не разобравшись в существе дела, поторопились выдвинуть против меня обвинения. Теперь вам и признавать свою ошибку. А моя совесть чиста.
    Лоренцо Ваккаро хмыкнул и покачал головой:
    - А вы действительно дерзкий и самонадеянный молодой человек, бригадир. Принципиальность, без сомнения, штука полезная, но лишь когда её в меру... Гм-м. Ну что же... Значит, вы по-прежнему отвергаете все обвинения контр-адмирала Эспинозы?
    - Так точно, отвергаю.
    - А однако, в своих показаниях перед комиссией вы полностью подтвердили факты, изложенные в официальном рапорте Эспинозы.
    Конте едва не заскрежетал зубами, вспомнив фарс, устроенный на заседании специальной комиссии. Это было форменное судилище!
    - Я подтвердил только факты, адмирал, - ровно произнёс он, усилием воли сдерживая гнев. - А факты можно истолковать по-разному. Приняв версию Эспинозы, комиссия отказалась выслушать мои пояснения... - Он на секунду умолк; в его ушах до сих пор звучал сухой, каркающий голос председателя: 'Прошу вас придерживаться фактов, коммодор!' -...а мой рапорт на имя командующего Девятым флотом, адмирала Росси, был подчистую проигнорирован.
    - Я ознакомился с вашим рапортом, - сказал Лоренцо Ваккаро. - А также с протоколом последнего заседания штаба вашей эскадры. Тогда вы назвали Эспинозу тупым, самодовольным ничтожеством, который выслужился от лейтенанта до контр-адмирала лишь потому, что исправно лизал задницы начальству. Я верно вас процитировал?
    - Пожалуй, вы даже немного смягчили мои слова, - ответил Конте и разом отбросил свою напускную сдержанность, терять ему было нечего. - Если вы хотите знать моё мнение, адмирал, то Эспиноза и так прыгнул выше собственной головы, получив назначение заместителем командующего эскадрой. Но сам он не понимает этого и искренне считает, что руководство не ценит его выдающихся талантов. После гибели вице-адмирала Капачи он решил, что ему представился шанс отличиться, и ради ещё одной звезды на своих погонах готов был пожертвовать не только своими подчинёнными, но также жизнью и свободой двадцати тысяч мирных колонистов.
    - Это лишь ваши допущения, - заметил адмирал Ваккаро. - Не подкреплённые фактами выводы: 'решил', 'готов был'. Факты же таковы, что наша база на Тукумане в руках противника, а при отступлении - которым, кстати, руководили вы, - погибло триста сорок семь гражданских лиц, не считая потерь среди личного состава эскадры.
    - Я не снимаю с себя ответственности за гибель этих людей, адмирал. Я говорил это комиссии, теперь говорю и вам. Но комиссия расценила моё заявление, как признание вины, хотя 'быть в ответе' ещё не значит 'быть виновным'. Моё требование провести тщательный разбор операции по отступлению без всяких оснований было отклонено. Но если бы... Хотя вы скептически относитесь к допущениям, я всё же настаиваю на том, что если бы эвакуация колонистов была начата вовремя, нам удалось бы избежать человеческих жертв. А что до базы, то её потеря была неизбежна. Одна эскадра, к тому же основательно потрёпанная в предыдущем сражении, не в силах противостоять целому флоту. Вице-адмирал Капачи это понимал и накануне своей гибели отдал распоряжение приготовиться к эвакуации на случай, если атаковавшая нас эскадра окажется лишь первой волной массового вторжения. Так оно и получилось.
    - Стало быть, вы утверждаете, что контр-адмирал Эспиноза нарушил приказ командующего - пусть к тому времени уже погибшего?
    - Нет, приказа об эвакуации не было. Был лишь приказ подготовиться, который формально ни к чему не обязывал.
    - Понятно. - Адмирал Ваккаро поднялся с кресла, жестом велел ему не вставать, а сам неторопливо подошёл к окну и устремил задумчивый взгляд в лазоревое небо Терры-Сицилии. - Из всех выдвинутых против вас обвинений, бригадир, - произнёс он, не оборачиваясь, - самое серьёзное, разумеется, обвинение в мятеже. Что вы на это скажете?
    - Я невиновен. Мои действия подпадают под статью 26-ю Устава о неподчинении преступным приказам.
    - То есть, приказ вступить в бой с превосходящими силами противника вы расценили как преступный?
    - Никак нет, адмирал, - хладнокровно парировал Конте и даже сам удивился своей спокойной реакции на это едва завуалированное обвинение в трусости. - Преступным было решение не проводить эвакуации колонистов. А я, как старший по должности офицер эскадры, был обязан воспрепятствовать преступным действиям командующего. Поэтому я приказал арестовать контр-адмирала Эспинозу, принял на себя командование и отдал распоряжение о немедленной эвакуации.
    - А теперь вы не сожалеете о своём поступке?
    Конте отрицательно покачал головой:
    - Я сожалею лишь о том, что не сделал этого сразу, а потратил драгоценное время, отговаривая Эспинозу от его безумной затеи. Если я в чём-то и виноват, так это в нерешительности, которая в итоге привела к гибели четырёх сотен человек. Мне следовало...
    - Не берите на себя слишком много, бригадир, - перебил его адмирал Ваккаро, возвращаясь на своё место. - Это вина верховного командования, в том числе и моя, что среди офицеров Корпуса ещё много таких ослов, как контр-адмирал Эспиноза. Из-за них страдает престиж Протектората и гибнут мирные люди, которых мы обязаны защищать.
    Конте недоверчиво уставился на него:
    - Вы хотите сказать, что одобряете мои действия?
    - Конечно, одобряю, - произнёс адмирал. - На вашем месте я поступил бы точно так же.
    - Но... Тогда я ничего не понимаю. Ведь это вы дали ход рапорту Эспинозы. И вы же утвердили состав комиссии, в которую вошли... э-э... - Конте замялся в нерешительности.
    - Такие же самодовольные ничтожества, как и сам Эспиноза, - докончил за него адмирал. - Всё верно, бригадир, вас подставили. И сделали это мы с начальником Генерального Штаба. Я очень сожалею, что с вами так жестоко обошлись и приношу вам всевозможные извинения, которые, надеюсь, вы примете и не будете держать на нас зла. Мы поступили так по суровой необходимости - сейчас вы нужны нам, и нужны именно в роли опального офицера, жертвы закулисных интриг верховного командования.
    - Зачем?
    - Скоро поймёте, не горячитесь. Прежде всего, вы в курсе, что говорят об этом расследовании офицеры Корпуса?
    - Говорят разное, - неопределённо сказал Конте.
    - Да, разное. И это естественно. У каждого человека есть друзья и враги, доброжелатели и злопыхатели, сторонники и противники. Но даже многие из лагеря ваших противников признают, что это дело шито белыми нитками, и кое-кто из высоких чинов Генерального Штаба стремится погубить вашу карьеру. Дескать, некоторые пердуны-адмиралы до дрожи в коленках боятся восходящей звезды Корпуса и готовы на всё, чтобы заставить её померкнуть, а то и вовсе исчезнуть с небосвода... Кстати, как вы восприняли позицию в вашем деле адмирала Росси?
    - Я был огорчён, - коротко ответил Конте.
    Это было ещё мягко сказано. Он не сомневался, что главнокомандующий Девятым флотом поддержит его, и был потрясён до глубины души, когда тот отмолчался, а позже отказал ему в приёме...
    Адмирал Ваккаро улыбнулся:
    - Думаю, вам приятно будет узнать, что ровно две недели назад адмирал Росси в этом самом кабинете метал гром и молнии, отстаивая вашу правоту. Своей запальчивостью он чуть было всё не погубил, и мне пришлось в спешном порядке, без санкции начальника Генштаба, посвятить его в наши планы. Он вынужден был признать, что просто грех не воспользоваться таким случаем. Хотя кроме вас у меня на примете было ещё несколько офицеров, вы имели перед остальными два важных преимущества. Во-первых, против вас не нужно было фабриковать обвинение, стоило лишь тенденциозно подобрать состав комиссии. Во-вторых же, вы идеально подходите для этого задания.
    - Что за задание? - спросил Конте.
    Адмирал Ваккаро облокотился на стол и сплёл перед собой пальцы рук.
    - Надеюсь, вы слышали об адмирале Сантини?
    Поскольку вопрос был чисто риторический, Конте не стал отвечать 'так точно', а лишь молча кивнул. Конечно же, он слышал, ещё бы не слышать. Его самого нередко сравнивали с Фабио Сантини, который в своё время тоже был восходящей звездой Корпуса. Вице-адмирал в тридцать пять лет, адмирал - в тридцать восемь, заместитель командующего, а потом и командующий элитным Девятым флотом, гениальный стратег и тактик, герой битвы при Кашимбу, Сантини был кумиром всех юношей и девушек, решивших посвятить себя военной службе. На последнем курсе академии Конте прослушал короткий цикл его лекций по тактике орбитального боя и до сих пор сохранил яркие воспоминания об этом в высшей степени незаурядном человеке. Фабио Сантини прочили блестящее будущее; возможно, сейчас он сидел бы на месте адмирала Ваккаро или даже самого начальника Генштаба, но... Одиннадцать лет назад Сантини женился на племяннице дона Микеле Трапани и тем самым поставил крест на своей карьере.
    Для офицера Корпуса не было более верного способа совершить профессиональное самоубийство, чем породниться с одной из Семей. Это автоматически означало отставку или, в лучшем случае, перевод в какое-нибудь захолустье, на самую незначительную должность. Здесь не было ничего личного (хотя личная неприязнь военных к Семьям ни для кого не секрет); такими жёсткими, порой драконовскими мерами Корпус предохранял себя от влияния Семей, опутавших своей паутиной все прочие сферы жизни сицилианского общества. По большому счёту, только благодаря независимости и политической незаангажированности военных Терра-Сицилия до сих пор не скатилась в пучину межклановых войн. В свою очередь и Семьи были кровно заинтересованы в нейтралитете Корпуса, который на строго паритетной основе обеспечивал их экономические и астрополитические интересы в Галактике. Разумеется, каждый дон втайне мечтал о контроле над Корпусом, но в то же время обливался холодным потом при мысли, что другой дон может оказаться проворнее. В результате каждая Семья ревностно следила за тем, чтобы другие Семьи не вмешивались в деятельность Корпуса, а попытка подкупа офицера считалась тягчайшим преступлением, чуть ли не актом агрессии против остальных Семей. Брачные связи с военными также не приветствовались. Но тут соперничающие Семьи могли не беспокоиться - Корпус сам наказывал своих ослушников. И наказывал жестоко: страдали не только офицеры, нарушившие неписаный закон Корпуса, но и их ближайшие родственники.
    Скандальный брак Фабио Сантини повлёк за собой отставку его дяди и младшего брата, а племянник, учившийся на последнем курсе академии, с треском провалил выпускные экзамены и вместо офицерского диплома получил волчий билет. Конте слышал, что дядя опального адмирала стал капитаном торгового большегруза, а племянник и брат эмигрировали. Сейчас они оба служат в Иностранном Легионе Земной Конфедерации и уже успели сделать неплохую карьеру.
    Самого адмирала Сантини в отставку не отправили. Из-за своей популярности он был бы опасен на Терре-Сицилии даже в качестве гражданского лица. Его назначили начальником третьеразрядной базы на Дамогране - провинциальной планете, находящейся на краю человеческой Ойкумены, почти у самого основания западного рукава Галактики. В будущем Дамограну предрекали бурный рост: когда с усовершенствованием сверхсветовых приводов сократятся межзвёздные расстояния, эта планета станет естественным форпостом дальнейшей экспансии человечества. Но начало новой волны освоения Галактики предвиделось не раньше следующего века, а пока Дамогран оставался самым что ни на есть захолустьем - и с политической, и с экономической, и с военно-стратегической точек зрения.
    Насколько было известно Конте, Дамогран вошёл в Протекторат не из стремления обезопаситься от агрессивных соседей (каковых у него не было), а просто для того, чтобы чувствовать себя поближе к остальной цивилизации. При всей своей провинциальности планета не принадлежала к числу бедных и отсталых миров, она вполне могла позволить себе роскошь платить за участие в самом мощном и влиятельном из оборонительных союзов Галактики, хотя, по большому счёту, не нуждалась в нём. В настоящее время дамогранская база СЭК была скорее научным учреждением - её ресурсы использовались в основном для проведения астрофизических исследований, связанных со столь близким к планете Галактическим Ядром.
    - Теперь слушайте внимательно, бригадир, - вновь заговорил адмирал Ваккаро. - Ещё в прошлом году Семья Маццарино подбросила нашей Службе Безопасности информацию о якобы имеющих место тайных контактах окружения Микеле Трапани с адмиралом Сантини. Никаких весомых доказательств наличия этих контактов не было. Подозрения возникли после рассказа одного 'шестёрки'-перебежчика, что как-то раз в его присутствии Микеле Трапани вскользь упомянул о 'деле Сантини'. Речь, конечно, могла идти о каком-то другом Сантини, но даже намёка на возможность существования дела адмирала Сантини оказалось достаточно, чтобы лишить Феличе Маццарино покоя и сна. В конце концов он решил не церемониться и закрыть 'дело Сантини' самым простым и действенным способом - отправил на Дамогран двух киллеров с заданием убить адмирала. Как говорится, нет человека, нет проблемы. Однако там их арестовала местная полиция по подозрению в попытке покушения на некоего Томаса Финли Конноли, политического беженца с планеты Арран. Посадить их не посадили, но с Дамограна выдворили - под тем предлогом, что они предоставили иммиграционной службе ложные сведения о себе. Мы, конечно, проверили информацию о 'шестёрке'-перебежчике, и она полностью подтвердилась. Также имел место факт задержания и депортации с Дамограна двоих человек из Семьи Маццарино. Согласитесь, всё это выглядит крайне подозрительно.
    - Да, - угрюмо кивнул Конте. Ему была неприятна мысль, что кумир его юности, Фабио Сантини, не просто женился на племяннице дона Трапани, но и сам вошёл в Семью. - Это очень серьёзное обвинение, адмирал, а факты... Их можно истолковать по-разному.
    - В том-то и дело. Не исключено, что Маццарино ведёт какую-то хитроумную игру и подбросил нам дезинформацию в расчёте то, что мы немедленно отправим адмирала Сантини в отставку. Это даст ему в руки сильный козырь в борьбе против Трапани. Но Генштаб не собирается участвовать в играх Семей. Если Сантини виновен, то ответит за это; если нет - останется на своём прежнем месте.
    - А если вам так и не удастся установить истину? - поинтересовался Конте, начиная догадываться, с какой целью его подставили. И это ему совершенно не нравилось.
    Ваккаро вздохнул:
    - Тогда нам придётся распрощаться с адмиралом Сантини. Мы не можем рисковать. Если в недрах Корпуса зреет заговор... Ч-чёрт! - Он хватил кулаком по столу. - Тем более важно для нас установить эту самую истину! Если заговор существует, то отставка Сантини и даже всего личного состава дамогранской базы его не остановит. Только и того, что остальные заговорщики временно лягут на дно. А Сантини сможет руководить заговором и с 'гражданки'.
    - Вы уже посылали на Дамогран своего агента? - спросил Конте.
    - Да, ещё в конце прошлого года. Почти сразу после того, как получили тревожный сигнал. Но наш агент потерпел полное фиаско. Не в том смысле, что его разоблачили, скорее всего он не 'засветился', однако ему не удалось обнаружить ничего существенного. Так, лишь некоторые подозрительные факты и обстоятельства - но их можно истолковать и совершенно невинно. Бесспорно одно: если заговор существует, то в него пока что вовлечены только старшие офицеры, чином не младше капитана. В этот круг лейтенанты и прапорщики не вхожи, что крайне усложнило работу нашего агента. - Адмирал взял со стола папку с грифом высшей секретности. - Здесь его полный отчёт о проделанной работе. Он признаёт своё поражение и предлагает нам... Гм-м. Думаю, вы уже догадались, чтó мы от вас хотим. Не так ли?
    - Да, - кивнул Конте. - Я ваш следующий агент.
    Адмирал покачал головой:
    - Ошибаетесь. Для этой роли вы не годитесь, вас сразу разоблачат. Секретные агенты проходят специальную подготовку, к тому же это люди совсем иного склада, чем вы. Посему пусть агенты выполняют свою работу, а вы будьте тем, кем вы есть - блестящим офицером Корпуса, высококлассным профессионалом, знающим своё дело, честным, принципиальным и в меру честолюбивым молодым человеком. Единственная роль, которую вам придётся играть, это роль опального офицера, которого несправедливо обвинили в служебном преступлении. За прошедшие две недели вы хорошо вжились в этот образ. Единственное, что вы должны делать, помимо исполнения своих прямых обязанностей, это внимательно наблюдать за происходящим. В силу своего звания и высокого профессионализма вы будете занимать в руководстве базы значительное положение, и если там происходит что-то неладное, это не должно пройти мимо вашего внимания. Возможно, заговорщики, если заговор действительно имеет место, попытаются привлечь вас на свою сторону - учитывая ваш авторитет в Корпусе, вы стали бы очень ценным приобретением. Для всех, кроме узкого круга посвящённых, ваш перевод на дамогранскую базу будет следствием опалы; но своим секретным приказом начальник Генштаба оформит это как специальную командировку с целью инспекции базы. В вашем распоряжении будет полгода за вычетом двух месяцев перелёта до Дамограна; это максимум, что мы можем себе позволить. Если за этот срок вы не обнаружите следов заговора, но и не получите веских доказательств, полностью оправдывающих адмирала Сантини, то он будет отправлен в отставку. Если же заговор существует, действуйте по обстоятельствам. В секторе Тукумана вы доказали, что умеете принимать быстрые и, главное, верные решения и не боитесь брать на себя ответственность. Вы будете наделены чрезвычайными полномочиями, перекрывающими полномочия начальника базы. - Адмирал сделал выразительную паузу, после чего спросил: - Так вы согласны, бригадир?
    Конте устало пожал плечами:
    - А разве у меня есть выбор?
    - Есть. Мы вас ни в коей мере не принуждаем. Миссия на Дамогране под силу только добровольцу, иначе провал неизбежен. Вы можете отказаться от задания без всяких последствий для вашей дальнейшей карьеры; это я вам гарантирую. Все обвинения против вас будут немедленно сняты, по представлению адмирала Росси Генеральный Штаб присвоит вам очередное звание контр-адмирала и утвердит ваше назначение командующим эскадры. Так что решайте.
    Конте задумчиво пожевал губами.
    - Это форменный шантаж, адмирал. Настоящее иезуитство! Вы припёрли меня к стенке. Если бы не повышение, я бы ещё подумал, но так... Я не смогу спокойно носить адмиральский мундир и командовать эскадрой с сознанием того, что однажды уже спасовал перед трудностями и предпочёл более лёгкий путь. Вы же прекрасно знали, что я не откажусь.
    - Вы согласились бы в любом случае, - произнёс Ваккаро, удовлетворённо потирая руки. - Адмирал Росси охарактеризовал вас, как человека с сильно развитым чувством долга и всецело преданного идее Протектората. Он даже предложил мне пари, что вы согласитесь на любых условиях. Я пари не принял, поскольку тоже был уверен в вашем согласии. Вы взялись бы за это задание хотя бы потому, что надеетесь доказать невиновность адмирала Сантини, который в курсантские годы был для вас образцом для подражания. Я прав, не так ли?
    - Да, - не стал отрицать Конте. - А вы не боитесь, что из симпатии к адмиралу Сантини я скрою от вас неблагоприятные для него факты?
    - Этого я опасаюсь меньше всего. Во-первых, если Сантини замешан в заговоре, это будет значить для вас крушение идеала, и вы не станете выгораживать человека, который предал - или продал - свои убеждения. Во-вторых же, вы никогда не пойдёте на сделку с собственной совестью. Вы прекрасно понимаете, что слияние Корпуса с Семьями будет настоящей катастрофой. Протекторат из союза свободных миров превратится в ещё одну кровожадную империю, а мы, военные, станем обыкновенной бандой разбойников, вооружённых самым совершенным оружием массового уничтожения. - Адмирал прокашлялся и положил папку в ящик стола. - Что ж, ладно. С докладом нашего агента вы ознакомитесь позже. Вам не следует слишком долго задерживаться у меня. По официальной версии в настоящий момент я пытаюсь убедить вас признать свою вину в обмен на смягчение наказания, а вы упорно отказываетесь. Когда вы выйдете от меня, то сразу же в приёмной напишете на имя начальника Генерального Штаба рапорт об отставке и передадите его моему адъютанту. Только не забудьте особо подчеркнуть, что решительно отвергаете все обвинения в ваш адрес. Не скупитесь на резкие выражения - в рамках допустимого, разумеется; даже дураку должно стать ясно, что вы собираетесь уйти со службы, громко хлопнув дверью. Завтра эта новость будет у всех на устах, многие начнут роптать, и мы вроде как будем вынуждены пойти на попятную. Через два дня адмирал Росси вызовет вас к себе - якобы для того, чтобы сообщить, что ваша отставка не принята. А в начале следующей недели вы получите новое назначение - капитаном эскадренного миноносца 'Отважный', ещё месяц назад прикомандированного к дамогранской базе. Подкрепление, так сказать. - Адмирал ухмыльнулся. - Вы уж извините, бригадир, но это эсминец класса 'Викинг'.
    Конте моментально скис.
    - Ну, спасибо! Ничего подревнее вы найти не могли?
    - Увы, нет. Это последний 'Викинг' у нас на вооружении. Он ещё в хорошем состоянии, и нам было жаль списывать его в утиль. Тем более что на Дамогране не хватает кораблей. А для вас это будет отличное прикрытие. Согласитесь: многим покажется очень подозрительным, если вам дадут современный боевой крейсер, в то время как даже флагман дамогранской эскадры морально устарел лет двадцать назад.
    - Я всё понимаю, адмирал. Просто моя первая реакция...
    - Ваша первая реакция была понятной, - сказал Ваккаро. - Пересесть с 'Вулкана' на 'Викинг', с новейшего линкора на старый эсминец, удовольствие небольшое. Впрочем, 'Отважный' - весьма надёжное и быстрое судно, оно развивает крейсерскую скорость до трёх с половиной парсеков в час. А манёвренность и огневая мощь для ваших целей не столь важны. Правда, ходовые двигатели на высоких уровнях 'ц' сжигают слишком много дейтерия, так что по пути вам придётся сделать две остановки для дозаправки - на Нью-Джорджии и Эль-Парайсо. Ни в коем случае не отказывайтесь, если власти этих дружественных нам планет попросят вас принять на борт пассажиров - свободного места на эсминце достаточно, вы всего лишь выполняете перелёт с Терры-Сицилии на Дамогран, поэтому не стоит возбуждать лишних подозрений. О рейсе 'Отважного' было объявлено ещё месяц назад, вылет состоится в срок, мы только поменяем капитана. Поэтому не исключено, что на одной из промежуточных остановок на ваш корабль попытаются подсесть киллеры Семьи Маццарино. Тогда ими займутся двое специальных агентов, которые будут в составе экипажа. Вам всё ясно, бригадир?
    - Да, адмирал. Я уже могу идти составлять рапорт?
    - Да, пожалуй... Нет, обождите ещё минутку. - Адмирал Ваккаро немного помолчал, явно колеблясь, затем произнёс: - Между прочим, я спрашивал о вашей личной жизни вовсе не из праздного любопытства.
    - Да, - произнёс Конте таким тоном, который можно было истолковать как 'я весь внимание'.
    - Отсюда ваш корабль отправится по меньшей мере с одним пассажиром на борту. Буквально на днях была получена заявка от Евы Монтанари, падчерицы адмирала Сантини. Недавно она закончила учёбу в университете Нуово-Палермо и теперь решила вернуться на Дамогран к матери и отчиму. Для нас это удачное стечение обстоятельств.
    - Да, - повторил Конте всё с той же интонацией.
    - Полагаю, вам было бы полезно... гм... подружиться с этой девушкой. Вы понимаете?
    - Понимаю.
    - Только будьте осторожны, не увлекайтесь, - совершенно серьёзно предупредил адмирал. - Она всё-таки из Семьи.

    Глава 2
    Виктория Ковалевская, дитя звёзд

    Мой сосед за карточным столом собирался меня убить. Просто так, не ради дела, а потому что я ему не нравилась. Очень сильно не нравилась - а в глазах таких людей, как Оганесян, это было достаточным поводом для убийства. Столь глубокая неприязнь ко мне выросла из первоначальной симпатии: он сразу положил на меня глаз, но я упорно игнорировала все его знаки внимания, отчего Оганесян почувствовал себя оскорблённым и решил, что я должна быть наказана.
    Впрочем, он пытался убедить себя в том, что моё поведение крайне подозрительно и я явно что-то разнюхиваю, но на самом-то деле его решение избавиться от меня было продиктовано исключительно уязвлённой гордостью. Однако же, при всей необоснованности и надуманности своих подозрений Оганесян был совершенно прав: я действительно представляла для него серьёзную опасность, и то гораздо бóльшую, чем он мог себе вообразить...
    Крупье вновь сдал карты. Мне пришла пара тузов, у Оганесяна было три дамы, а у сидевшего справа от меня Геворкяна - две шестёрки. Четвёртый игрок, Майсурян, надеялся подобрать валет или шестёрку и заиметь 'стрит', но он не знал, что у него нет никаких шансов - все эти карты уже были на руках.
    В первом круге никто не пасовал, но и ставок не повышал. Дождавшись своей очереди, я сбросила две карты, а взамен обзавёлась третьим тузом. У Геворкяна как было, так и осталось две шестёрки; Майсурян по-прежнему располагал недоделанным 'стритом'; зато Оганесян, вдобавок к уже имевшимся у него трём дамам, подобрал ещё одну.
    Будь это обычный покер, я бы немедленно сказала 'пас'. Обычно я играю наверняка и не блефую, если не уверена, что мой блеф пройдёт; эта бесхитростная тактика обеспечивает мне как правило небольшой, но стабильный выигрыш. Однако в арцахской разновидности покера одним подбором дело не ограничивалось: здешние правила предусматривали ещё и второй, который объявлялся, когда в игре оставалось лишь два человека. А поскольку четвёртый туз по-прежнему был в колоде, то у меня имелся неплохой шанс побить карту Оганесяна. В худшем случае я теряла какие-нибудь две сотни драхм - если, конечно, Геворкян со своей парой шестёрок не затеет долгий торг.
    Геворкян не стал рисковать и сказал 'пас' вслед за Майсуряном. Оганесян подобрал одну карту, хотя в этом не нуждался. Я взяла две - и одной из них оказался туз. Внешне я сохранила полную невозмутимость, лишь уголок моего рта чуть заметно дёрнулся книзу. Как я и ожидала, Оганесян принял это за свидетельство моей неудачи и после секундных колебаний поднял ставку до пятисот. Тщательно отмеренная доза его неуверенности была призвана убедить меня, что у него карта тоже не блеск.
    Стараясь не переиграть, я на короткий миг замялась, после чего поставила на кон шестьсот драхм. Оганесян поднял ставку до тысячи. Я приняла её, предлагая открыть карты. Он отверг моё предложение и подвинул к центру стола три фишки по пятьсот драхм. Я снова приняла его ставку и снова предложила открыться, но Оганесян опять отказался. Милая игра, этот арцахский покер!
    Третьей возможности обойтись 'малой кровью' я ему не предоставила, так как не была полностью уверена, что он отвергнет её. Мы принялись поочерёдно повышать ставки. Оганесян не сомневался, что я блефую, поэтому на первых порах особо не переживал. Лишь когда общий размер кона превысил двести тысяч и ему пришлось выписывать чек для получения дополнительных фишек, он наконец занервничал и предложил открыть карты.
    Я отказалась - и в первый раз, и во второй. Тогда Оганесян решил задавить меня финансово, в расчёте на то, что рано или поздно я окажусь неплатёжеспособной и буду вынуждена спасовать. Он не знал, что ещё две недели назад я открыла в Объединённом банке Арцаха, который обслуживал все местные игровые заведения, кредит под обеспечение своей космической яхты. Оный кредит, разумеется, был ограничен оценочной стоимостью моего изрядно устаревшего 'Звёздного Скитальца', но это меня мало волновало: по правилам казино размер ставки был ограничен ста тысячами, и когда торг дойдёт до этой суммы, мы будем вынуждены открыть свои карты.
    Как раз к этому всё и шло. Оганесян не сдавался, потому что был уверен в моём блефе, а я не собиралась упускать верный выигрыш и неизменно отвергал его предложения открыться. И только выложив более полумиллиона, мой противник начал опасаться, что я не блефую, но тем не менее продолжал надеяться, что его карта сильнее. Он уже отбросил всю свою невозмутимость, его пальцы дрожали, шею заливал пот, а налитые кровью близко посаженные глаза словно пытались пробуравить меня насквозь. Теперь он горько сожалел, что блестящая идея прикончить меня не пришла ему в голову днём раньше.
    К тому времени в зале, кроме нас двоих, больше никто не играл. Остальные посетители возбуждённо переговариваясь, следили за нами издали, и только строгие правила казино не позволяли им столпиться вокруг нашего стола. Обалдевший Геворкян страстно благодарил небеса, что не ввязался в этот сумасшедший торг, а Майсурян безнадёжно мечтал о том, как бы здорово он зажил, если бы все эти деньги оказались у него в кармане.
    Когда сумма на кону достигла трёх миллионов драхм (это порядка девятисот тысяч в пересчёте на земные марки), а ставка выросла до восьмидесяти тысяч, к нам приблизился менеджер в сопровождении двух сотрудников службы безопасности. Он не вмешивался в игру, а молча встал позади крупье, как бы предостерегая своим присутствием от всевозможных эксцессов с чьей бы то ни было стороны.
    После некоторых раздумий Оганесян поставил на кон ровно сто тысяч. Превысить эту сумму я не могла и в ответ выложила столько же. В арцахском покере это было равнозначно предложению открыться. Оганесян, разумеется, принял его и предъявил мне свои четыре дамы. Ну а я под изумлённые вздохи присутствующих высветила четыре туза.
    Оганесян стоически принял своё поражение, даже нашёл в себе силы поздравить меня с выигрышем и выразил надежду, что завтра я предоставлю ему возможность отыграться, после чего с притворно-невозмутимым видом покинул казино, утешая себя тем, что 'эта сучка' (в смысле я) не успеет потратить его деньги.
    Признаться, он меня здорово разочаровал. Я была уверена, что теперь Оганесян передумает убивать меня. В конце концов, он ведь не 'бескрышный' бандит, а деловой человек, который прежде всего радеет об интересах своего бизнеса - пусть и преступного. Он прекрасно понимал, что после сегодняшней игры моё имя будет прочно связано с ним, и в случае моей смерти у полиции появится достаточно оснований, чтобы считать его главным подозреваемым. Разумеется, ему не составит большого труда 'отмазаться', воспользовавшись своими связями в правительстве, однако расследование, независимо от своего исхода, нанесёт его делам ощутимый урон - как в финансовом плане, так и в политическом. Оганесян был отнюдь не дурак и сразу просчитал все негативные последствия своего решения, но всё же не отказался от мысли расправиться со мной. Уж больно я ему не нравилась...

    В казино я задержалась ровно настолько, чтобы оформить выигрыш и перечислить его на свой банковский счёт. Вежливый менеджер, чьему заведению досталось пятнадцать процентов денег Оганесяна, самолично провёл меня до стоянки флайеров на крыше здания и предупредительно распахнул передо мной дверцу лимузина. Мы распрощались, весьма довольные друг другом, менеджер вернулся к исполнению своих непосредственных обязанностей, а я приказала водителю лететь в космопорт. Как и на всех других планетах, на Арцахе я избегала пользоваться транспортом с автоматическим управлением - в людях я разбиралась гораздо лучше, чем в компьютерах, и чувствовала себя спокойнее, когда моя жизнь зависела от них, а не от бездушных машин.
    Шофёр моего лимузина никаким образом не был связан с Оганесяном, поэтому в ближайшие полчаса мне ничего не угрожало. К тому же мой противник рассчитывал, что из казино я вернусь в свой гостиничный номер, и собирался послать туда парочку киллеров с поручением инсценировать убийство при ограблении.
    Воспользовавшись своим комлогом[2], я связалась с администрацией отеля, сообщила, что выселяюсь из номера, поскольку завтра покидаю планету, и попросила доставить мои вещи в порт. Если и теперь Оганесян не откажется от своей идеи прикончить меня, он будет трижды идиотом. Ведь одно дело устраивать разборки в гостинице, а совсем другое - в космопорту, где так и кишит вооружёнными охранниками и всевозможными следящими устройствами.
    Лимузин доставил меня к ангару, где стояли на приколе небольшие частные корабли. Я прошла через контрольный пункт, где полдюжины вооружённых охранников внимательно изучили мой пропуск, сравнили отпечаток большого пальца и рисунок сетчатки глаза с записями в базе данных, а затем пропустили меня через детектор, настроенный на выявление всевозможных видов оружия, взрывчатки, наркотиков и радиоактивных материалов. Такая тщательная процедура проверки подействовала на меня успокаивающе, я позволила себе немного расслабиться и уже без всякой опаски направилась в дальний конец ангара, к своей яхте 'Звёздный Скиталец'.
    Это была почтенная старушка, способная развивать скорость лишь немногим более полутора парсек в час, что составляло почти половину от предельной скорости современных пассажирских лайнеров. Зато 'Скиталец' целиком принадлежал мне, на нём я могла лететь, куда хотела, а надёжный и простой в обращении автопилот позволял мне путешествовать в одиночку - благо ещё с детства я увлекалась космическими кораблями, в школьные годы изучала азы астронавигации и неплохо разбиралась в технике. Яхту я приобрела через отцовскую фирму восемь лет назад, в день своего совершеннолетия, а спустя неделю покинула родную планету и всё это время странствовала по обитаемой части Галактики. Мой папаша, у которого я 'позаимствовала' деньги на покупку 'Скитальца', в силу определённых причин не посмел обвинить меня в краже и объявить в межпланетный розыск. Ему пришлось смириться и с потерей семи миллионов марок, и с бегством дочери; правда, ещё некоторое время он пытался установить со мной контакт, но потом понял, что это безнадёжно...
    Поднимаясь по трапу, я размышляла о том, как поступить с выигранными на Арцахе деньгами. Как правило, я не держу при себе таких крупных сумм, обычно в моём корабельном сейфе лежит порядка пятидесяти тысяч европейских марок и примерно столько же североамериканских долларов - двух самых стабильных валют в Галактике, и этого мне вполне хватает на все предвиденные и непредвиденные расходы, связанные с эксплуатацией яхты. А на пропитание, отдых, развлечения, покупку шмоток и тому подобное я всегда зарабатываю на месте: ведь там, где в ходу деньги, всегда есть азартные игры, а значит, от голода я не умру.
    Я, конечно, думала о старости (хотя в двадцать шесть лет в её наступление слабо верится) и думала о том дне, когда я перестану выигрывать (а вот это могло случиться в любой момент), поэтому взяла себе за правило переводить не менее половины выигранных сумм на свои счета в нескольких земных банках - ввиду отсутствия электронных средств межзвёздной связи, таковые переводы осуществлялись либо путём транспортировки наличности специальными курьерами, либо с помощью межбанковских зачётов. За восемь лет я скопила достаточно денег, чтобы обеспечить себе безбедное существование до конца своих дней, и сейчас испытывала сильный соблазн направить весь сегодняшний выигрыш на модернизацию ходовой части яхты. Четыре месяца назад на Земле Санникова, где я сорвала солидный куш в полмиллиона марок, мне предлагали усовершенствовать ц-привод 'Скитальца', что позволило бы увеличить его скорость почти до трёх парсек в час, но после недолгих раздумий я предпочла переслать триста тысяч на Материнскую Землю, а оставшиеся двести потратила на капитальный ремонт внешней обшивки, обновление корабельного интерьера и замену некоторых устаревших узлов в системе жизнеобеспечения. Теперь и снаружи и внутри яхта выглядела как новенькая, так что впору было подумать и об улучшении её скоростных качеств.
    Задраив за собой люк и поставив его на сигнализацию, я прошла в кают-компанию, где был установлен широкоэкранный видеофон, подключённый к планетарной сети. Я решила не медля ни минуты связаться со Степанакертским отделением Объединённого банка Арцаха (которое ещё работало, поскольку находилось в другом часовом поясе) и распорядиться, чтобы весь мой выигрыш перевели в наличные марки или доллары и к утру доставили на таможню космопорта. Мне, конечно, попытаются всучить чеки - Арцах вёл весьма оживлённую торговлю с остальной Ойкуменой, и на всех соседних планетах у Объединённого банка имелись корреспондентские счета. Однако я и сама ещё не знала, куда полечу, а кроме того, не в моих привычках было сообщать посторонним о своём маршруте, посему я предпочитала иметь дело исключительно с 'живыми' деньгами, хотя при этом теряла от одного до трёх процентов суммы в качестве таможенной пошлины за вывоз наличности.
    Прокручивая в мыслях предстоящий разговор с представителями банка, я вошла в освещённую кают-компанию, сделала несколько шагов по направлению к видеофону... и вдруг настороженно замерла, уловив краем глаза какое-то движение. В следующую секунду я резко повернулась и увидела широкоплечего русобородого и рыжеусого мужчину лет сорока, который сидел развалясь на мягком диване и глядел на меня с самодовольной ухмылкой, словно подтрунивая над моей беспечностью.
    'Проклятый Оганесян! - с быстротой молнии промелькнуло у меня в голове. - Он всё-таки перехитрил меня...'
    - Здравствуйте, мисс, - произнёс незваный гость почему-то по-английски. - Я вас давно жду.
    Преодолев оцепенение, я тотчас выхватила из своей сумочки парализатор. Незнакомец среагировал на это мгновенно: вскочил с дивана, будто подброшенный пружиной, проворно уклонился от выстрела и резким взмахом ноги выбил из моей руки оружие. Затем перешёл от каратэ к вольной борьбе, повалил меня на пол лицом вниз, а сам уселся сверху, не позволяя мне подняться.
    - Вот чёрт! - несколько растерянно пробормотал он всё на том же английском. - Надо же, как нехорошо получилось... Что с вами, мисс? Разве вы не поняли, кто я?
    - А как я могла понять? - ответила я, повернув голову вбок, чтобы в рот не забивался пушистый ворс ковра. - Вы же не представились.
    - Но ведь... - Незнакомец осёкся. - Ага! Значит, Лайонел был прав!
    Я понятия не имела, кто такой Лайонел и насчёт чего он был прав. Я не знала даже такой элементарной вещи, как имя человека, который ткнул меня лицом в ковёр. Ясно было только одно - он не киллер. Во-первых, незнакомец говорил по-английски с отчётливым британским акцентом, а киллер Оганесяна, если бы ему взбрело в голову заговорить на этом языке, наверняка говорил бы с акцентом армянским. Во-вторых же, киллер вообще не стал бы балясничать со мной, а выстрелил бы сразу, как только я вошла. И в-третьих, в-последних, с Оганесяном я рассталась меньше часа назад, и тогда у него даже в мыслях не было посылать своего человека в космопорт. А чтобы пробраться в ангар, минуя бдительную охрану, и проникнуть в поставленную на сигнализацию яхту, требовалось достаточно много времени.
    Так что мой таинственный посетитель не был посланцем Оганесяна. Кем он был и что здесь делал - оставалось загадкой. Но убивать меня он не собирался, иначе уже убил бы. Да и насиловать тоже - это я поняла и по его репликам, и по тому, как мягко, чуть ли не нежно, он сделал мне подсечку, а сейчас прижимал к полу очень бережно, стараясь не причинять лишнюю боль.
    Убедившись, что моей жизни и чести ничего не угрожает, я почувствовала громадное облегчение. Хотя до полного спокойствия мне было далеко: ведь я по-прежнему находилась во власти незнакомца, который (и это было хуже всего) принадлежал к числу тех редких представителей рода человеческого, которых я не могла 'прочитать', чьи мысли и намерения были для меня тайной за семью печатями. Таких людей я старалась избегать, ибо в их обществе чувствовала себя слепой и беспомощной. Лишь один-единственный раз я сумела близко сойтись с 'нечитаемым' - но это было исключение, лишь подтверждающее общее правило.
    - Сейчас я отпущу вас, и мы спокойно поговорим, - сказал незнакомец. - Прошу вас, не выкидывайте никаких фортелей. Ведь если бы я хотел причинить вам зло, то уже давно это сделал бы. Вы согласны?
    - Да, - ответила я.
    Его рука положила на ковёр рядом с моим лицом прямоугольную пластиковую карточку, затем он встал с меня, отступил на несколько шагов в сторону и подобрал с пола мой парализатор.
    Я приподнялась на локтях и первым делом посмотрела на оставленную им карточку. Это было служебное удостоверение Интерпола, выданное на имя специального агента Генри Д. Янга, сотрудника Управления по борьбе с организованной преступностью. Бородатое лицо на фотографии в общих чертах совпадало с лицом стоявшего передо мной человека.
    Первое, что пришло мне в голову при виде удостоверения, была мысль, что мой отец наконец-то решился обвинить меня в краже. Однако я сразу отбросила эту версию как несостоятельную. Я вовсе не хочу сказать, что мой родитель неспособен засадить свою единственную дочь за решётку, ещё как способен - хотя бы для того, чтобы наказать меня за 'непослушание', заставить унижаться перед ним, просить прощения, клятвенно обещать ему, что я стану хорошей девочкой и больше не буду огорчать папочку. Но вряд ли ради этого он стал бы рисковать собственной свободой - а в своём прощальном письме я ясно дала ему понять, чтó его ожидает, если он вздумает преследовать меня. И он прекрасно знал, что это не пустые угрозы.
    Впрочем, если даже допустить, что речь всё-таки идёт о тех семи похищенных миллионах, то в этом случае меня бы просто арестовали местные копы по ордеру Интерпола. Я слишком мелкая рыбёшка, чтобы за мной посылали специального агента, тем более из Управления по борьбе с организованной преступностью. Скорее всего, я интересовала их как возможный источник информации о моём отце - уж он-то вполне отвечал профилю Управления и заслуживал внимания даже не одного, а целого десятка специальных агентов.
    Я медленно встала на ноги и убедилась, что со мной всё в порядке, разве что немного побаливало запястье, куда пришёлся удар ногой.
    - Рада с вами познакомиться, сэр, - сказала я, возвращая Янгу удостоверение. - Ну, не то чтобы я готова кувыркаться от радости, но всё же меня успокаивает, что вы не грабитель и не убийца.
    Он что-то невнятно пробормотал в ответ, взял левой рукой удостоверение и неловко сунул его во внутренний карман своего пиджака. Только тогда я заметила, что его правая рука безвольно свисает вдоль туловища.
    - Ах! Так я всё же задела вас?
    Янг утвердительно кивнул:
    - К счастью, у вас был не пистолет, а всего лишь парализатор.
    - На Арцахе ношение смертельного оружия для частных лиц запрещено, - объяснила я, направляясь в угол кают-компании, где находилась аптечка экстренной помощи. - А я привыкла уважать законы.
    Ясное дело, я не стала говорить, что с некоторых пор, вне зависимости от местных законов, не ношу при себе оружия, способного убить человека. Пять лет назад я попала в одну переделку и едва не погибла из-за того, что у меня был плазменный пистолет, которым я никак не решалась воспользоваться. А из парализатора я стреляю без всяких колебаний.
    Достав из аптечки инъекционную ампулу с синергином, я вернулась к Янгу и сделала ему укол в парализованную руку. Секунд через десять лекарство начало действовать, он пошевелил пальцами, а затем принялся энергично чесать зудевшее предплечье.
    - Благодарю вас. Я уже в норме.
    - Отрадно слышать, - с некоторым сарказмом промолвила я и опустилась в кресло. - Надеюсь, теперь вы поведаете мне о цели вашего визита?
    - Да, разумеется, - ответил Янг, усаживаясь обратно на диван. - Не буду с вами юлить, мисс Ковалевски...
    - Не 'Ковалевски', а 'Ковалевская', - поправила я. - В отличие от бесполого английского, в моём родном языке существуют родовые формы прилагательных. А поскольку я женщина, то извольте произносить мою фамилию соответственно.
    - Воля ваша, мисс Ковалевская, - уступил Янг; на окончании он слегка запнулся. - А может, вы позволите называть вас просто по имени - Викторией?
    Я безразлично пожала плечами:
    - Как хотите. Мне-то что.
    - Значит, договорились. Так вот, мисс Виктория, я не стану с вами хитрить, а скажу прямо: мы нуждаемся в вашей помощи.
    Вообще-то я ожидала чего-то подобного. Я даже была уверена, что прозвучит слово 'помощь'. Моя догадка оказалась верна: Янг рассчитывал получить от меня информацию. Возможно, с помощью шантажа.
    Ах чёрт! И надо же было такому случиться, что он оказался 'нечитаемым'...
    - Вы - это Интерпол? - на всякий случай уточнила я.
    - Нет, не совсем. Сейчас я выступаю не как официальный представитель организации, в которой имею честь состоять, а как частное лицо - от своего собственного имени и от имени моего брата Лайонела. Мы хотим предложить вам неформальное участие в одном очень важном расследовании.
    'Вот здорово! - подумала я с невольным восхищением. - Как лихо он загнул: 'принять участие в расследовании'. Причём не как-нибудь, а неформально. Заложи своего папашу, анонимность мы гарантируем, и считай, что ты никого не закладывала, а просто 'участвовала в расследовании'. Может, они ещё и почётную грамоту мне выдадут, чтобы я могла повесить её в рамочке...'
    Я решительно покачала головой:
    - Извините, мистер Янг, но мой ответ будет отрицательным. То, что я не питаю никаких тёплых чувств к отцу, ещё не значит, что мне не терпится увидеть его в тюрьме. Если он угодит в ваши сети, я и пальцем не шевельну, чтобы помочь ему, но и топить его не стану. Мне ни к чему лавры Павлика Морозова - был такой персонаж в истории двадцатого века, и его судьба весьма поучительна. Очень сожалею, что вам пришлось напрасно проделать такой долгий путь.
    Несколько секунд Янг смотрел на меня с откровенным недоумением, затем его лицо расплылось в широкой улыбке:
    - Вот теперь-то я верю, что вы не читаете мои мысли!
    Между нами повисло молчание. Я смотрела на Янга широко распахнутыми глазами, не в силах выдавить из себя ни единого слова. Меня охватила паника. Я не знала, что на уме у моего собеседника, не знала, как реагировать на его реплику - была ли это шутка, просто констатация очевидного факта, или же он что-то подозревал, о чём-то догадывался. По выражению его лица мне трудно было судить, насколько серьёзно он говорит. Я вообще плохо разбиралась в мимике, жестах, интонациях и других внешних проявлениях человеческих эмоций. Для меня такое умение было столь же бесполезным, как для городского жителя способность ориентироваться по следам и добывать огонь с помощью трения. Овладеть подобными навыками, в принципе, нетрудно; вся проблема в том, что при отсутствии постоянной практики они быстро теряются. А за свою жизнь я лишь однажды тесно общалась с 'нечитаемым' - но это было недолго, и с тех пор прошло уже три года.
    - Что... о чём вы говорите? - сбивчиво спросила я, когда ко мне вернулся дар речи.
    - Вы знаете, о чём, мисс Виктория. Нам - мне и Лайонелу - известна ваша тайна.
    - Какая?
    - Что вы умеете читать мысли.
    И снова воцарилось молчание. Моё сердце сжал ледяными тисками страх. Я потрясённо смотрела на Янга, а он смотрел на меня со спокойным, даже каким-то отстранённым любопытством. Я понимала, что он не блефует. Он действительно знал мой секрет. Во всяком случае, подозревал, а теперь убедился, что его догадка верна. Столкнувшись с 'нечитаемым', я совершенно растерялась и не смогла надлежащим образом прореагировать на его слова о чтении мыслей. Я с головой выдала себя своим поведением - уж он-то, в отличие от меня, прекрасно разбирался во всех внешних проявлениях чувств и эмоций. Будь разум Янга открыт для меня, этого ни за что не случилось бы. Я бы сразу узнала о его подозрениях и отыскала бы способ развеять их. Ведь даже в самой твёрдой уверенности всегда кроется зёрнышко сомнения - нужно только найти его и дать ему прорасти. Однако мне не повезло: меня заподозрил человек, чьи мысли были для меня тайной за семью печатями...
    Наконец Янг сунул руку в карман, достал оттуда конфету в яркой обёртке, развернул её и отправил себе в рот. Затем, спохватившись, спросил:
    - Вас угостить? У меня много.
    Сделав над собой усилие, я натянуто улыбнулась:
    - Нет, спасибо. Я не ем сладкого, боюсь пополнеть.
    - А я вот пристрастился. Годами пытался бросить курить, но ничего не получалось - чувствовал какой-то дискомфорт. В конце концов жена предложила мне сосать леденцы, чтобы было чем занять рот. Я попробовал - и с тех пор поедаю их тоннами.
    - И как, помогает?
    - Да вроде бы. - Янг с хрустом разжевал леденец и проглотил его. - Но не всегда. Сейчас, например, я... Ай, ладно! Вы не против, если я закурю?
    - Пожалуйста. - Я вскочила с кресла и принесла пепельницу.
    Тем временем он достал сигарету, раскурил её и с явным наслаждением вдохнул дым.
    - Сегодня, я полагаю, можно отступить от правил. У нас складывается очень нелёгкий разговор. Я ведь не ожидал, что мне придётся что-то доказывать вам, объяснять. Думал, что вы просто прочитаете мои мысли и всё поймёте.
    - И вам не было страшно? - спросила я, решив, что возражать бессмысленно. Судя по всему, вопрос о самом наличии у меня телепатических способностей Янг считал закрытым и возвращаться к нему не собирался. - Вы не боялись явиться предо мной во всей наготе ваших помыслов?
    - Конечно, боялся, - откровенно признался он. - Но наши с Лайонелом намерения в отношении вас честны и искренни, в них нет никакого подвоха, мы просто хотим предложить вам использовать свои уникальные способности во благо мира и человечества. А что касается глубоко личного - интимных переживаний, всяких там скелетов в шкафах, кучи грязного белья... - Он непроизвольно поёжился. - Вы же давно к этому привыкли, так ведь? И вряд ли я хуже большинства людей, с которыми вам приходилось сталкиваться.
    Честное слово, я была поражена его хладнокровием. На свете найдётся мало людей, которые добровольно предстанут перед телепатом, образно выражаясь, сунут голову в пасть льва, даже если за это им посулят золотые горы. А Янг, к тому же, дал мне понять, что его визит не преследует никаких личных целей, что он делает это не корысти ради, а 'во благо мира и человечества'... Как мне хотелось хоть на секунду заглянуть в его мысли и убедиться, что он не лукавит. Оставалось лишь надеяться, что его брат Лайонел не принадлежит к породе 'нечитаемых'.
    - Кстати, - сказала я, - а где же тогда ваш брат?
    - До недавнего времени поджидал вас в гостинице, а минут за десять до вашего появления связался со мной и сообщил, что вы выселились из номера. Сейчас он едет сюда, чтобы присоединиться к нашей милой беседе. Вообще-то именно Лайонел, как старший из нас, должен был первым встретиться с вами. Меня же он отправил сторожить вашу яхту, чтобы вы, случаем, не ускользнули. И, как видите, правильно сделал. Ведь мы уже дважды упускали вас: на Иллирию прибыли через два дня после вашего отлёта оттуда, а с Килиманджаро вы улетели прямо перед нашим носом, пока мы выясняли через справочную службу, где вы в данный момент находитесь. Так что на сей раз мы решили подстраховаться.
    - Понятно. Значит, вы действуете в одиночку? То есть, вдвоём?
    - Да, мисс. Как я уже говорил, ваша тайна известна только мне и Лайонелу. И мы не собираемся разглашать её, так как прекрасно понимаем, что за сим последует.
    Я тоже это понимала. Даже слишком хорошо понимала. Время от времени мне снились сны, в которых за мной охотилась вся Галактика. Одни, и таких было большинство, стремились просто убить меня, другие - посадить в клетку и проводить надо мной опыты, чтобы раскрыть секрет моей телепатии, третьи хотели использовать меня в политических, коммерческих и тому подобных целях, а четвёртым - и это было самое кошмарное - требовался мой генетический материал для выращивания клонов, из которых они собирались сделать покорных рабов-телепатов, годных для промышленного, военного и политического шпионажа. Когда я поняла, что Генри Янг знает о моих способностях, меня, наряду со страхом, охватило чувство обречённости, слепой покорности судьбе. В глубине души я уже давно смирилась с тем, что моя игра не может продолжаться до бесконечности; рано или поздно я потеряю бдительность и допущу ошибку, которая приведёт к моему разоблачению. Правда, я не ожидала, что это произойдёт так скоро...
    - А как вы вообще меня вычислили? - поинтересовалась я.
    - О, по чистой случайности. Всё началось с Тамерлана Литвина по кличке Классик, арестованного на Рутении два с половиной года назад благодаря информации, полученной из анонимного источника. Сведения были настолько подробны и убедительны, что местной полиции удалось без труда собрать все необходимые улики. Вот связи с этим делом вы и попали в поле моего зрения
    - Ага, - кивнула я. - У меня было такое впечатление, что на Рутении я сработала не совсем чисто. И на чём же конкретно я погорела?
    - Главным образом на том, что недооценили последствий ареста Литвина. Он был крупной фигурой в преступном сообществе Галактики, имел разветвлённые межпланетные связи, поэтому к расследованию был подключён Интерпол в лице вашего покорного слуги. Помимо всего прочего, меня заинтересовал этот анонимный источник информации. Я не верил, что Литвина 'сдал' один из его приближённых; по самой форме подачи сведений чувствовалось, что их автор - человек посторонний, далёкий от криминального мира, хоть и хорошо знакомый с ним. Я принялся изучать список лиц, которые в последнее время контактировали с Литвином и его окружением. Там было также и ваше имя: за три вечера вы выиграли у него в карты около тридцати тысяч в пересчёте на земные марки. Но поскольку в более тесных связях с ним вы замечены не были, полиция сразу исключила вас из числа подозреваемых. К тому же вы провели на Рутении лишь одиннадцать дней, чего явно было недостаточно для сбора такой подробной информации. Ради проформы был сделан запрос на пару ближайших планет, указанных в вашем путевом листе, и полученные ответы полностью подтверждали версию о том, что вы профессиональный игрок, странствующий по Ойкумене и походя облегчающий кошельки состоятельных завсегдатаев казино. Однако я заинтересовался вами - сам не знаю почему. Можете назвать это интуицией, она у меня хорошо развита. Вернувшись на Землю, я сделал запрос в базу данных Интерпола и получил о вас весьма любопытные сведения. Прежде всего, вы оказались урождённой Викторией Глебовой, дочерью Николая Глебова, видного бизнесмена и политика с Аркадии, за которым уже много лет безуспешно охотится наша организация. В день своего восемнадцатилетия вы официально взяли себе девичью фамилию матери, а вскоре после этого улетели с родной планеты на яхте 'Звёздный Скиталец', якобы подаренной вам отцом. На самом же деле вы украли у него семь миллионов на покупку 'Скитальца', но он - то ли из сентиментальности, то ли по каким-то другим причинам, - не стал заявлять на вас, а наоборот - подтвердил, что всё делалось с его ведома и согласия.
    Генри Янг ненадолго умолк, чтобы погасить в пепельнице окурок, затем продолжил:
    - И вот тут-то начинается самое интересное. За неполные шесть лет со времени вашего бегства с Аркадии и до появления на Рутении вы посетили сорок девять разных планет, и по весьма странному стечению обстоятельств на каждой из них вскоре после вашего отбытия полиция получала массу сведений об уже совершённых или только готовившихся преступлениях. Информация приходила по разным каналам, но всегда анонимным, и обнаружить её источник ни в одном из случаев не удавалось. Непосредственно по этим наводкам было арестовано и отдано под суд свыше девятисот преступников - а я уж не говорю о тех, кого разоблачали при дальнейшей 'раскрутке' дел! Более трети из этих девяти сотен, как было установлено, захаживали в те самые казино, которые посещали вы, а сто восемьдесят семь человек были вашими партнёрами за карточным столом. Тут уж, сами понимаете, ни о каком совпадении речи быть не могло. Тогда я привлёк к делу Лайонела...
    - Погодите! - удивлённо перебила я. - С какой это стати в архиве Интерпола оказались такие подробные данные обо мне - о всех моих передвижениях между планетами, о посещениях казино, даже о том, с кем я играла? За мной что, следили?
    - Нет, конечно. Если бы мы вели слежку за родственниками всех подозреваемых, у нас не хватило бы людей на другие дела. По правде говоря, после бегства с Аркадии вы исчезли из поля нашего зрения, а мы даже не стали вас искать. Следователь, который вёл дело Николая Глебова, решил, что вы просто сбежали от деспота-отца, как бегут многие другие молодые девушки, и благополучно забыл о вашем существовании. Ну а вы, надо отдать вам должное, все эти годы старались излишне не 'светиться', тщательно соизмеряя свои выигрыши с размахом игрового бизнеса на той или иной планете. Так, скажем, с богатой и блестящей Эльдорадо-II вы позволили себе увезти целых два с половиной миллиона, зато на скромной Аттике удовольствовались несколькими тысячами, которых вам едва хватило на дорожные расходы.
    - Однако вы не ответили на мой вопрос, - сказала я. - Откуда у вас эти сведения?
    - Всё очень просто: хотя за вами специально не следили, ваше имя было внесено в наши списки в качестве объекта потенциального интереса. В частности это значит, что в инфосетях всех сотрудничающих с Интерполом планет полицейские поисковые роботы запрограммированы фиксировать любую информацию, связанную с Викторией Ковалевской и яхтой 'Звёздный Скиталец', серийный номер DLS-47200579-GY по Галактическому реестру. Все собранные таким путём данные накапливаются в специальных банках памяти, копии которых регулярно доставляются сначала в региональные штаб-квартиры, а оттуда - в главный архив на Земле. Ежедневно к нам поступают терабайты подобной информации; её, разумеется, никто предварительно не изучает и не обрабатывает, она просто хранится в архиве в ожидании того часа, когда какой-нибудь из объектов потенциального интереса не привлечёт к себе нашего внимания. А поскольку вы посещали мирные, цивилизованные и в основном демократичные планеты, держась подальше от очагов военных конфликтов и откровенно диктаторских режимов, то нет ничего удивительного в том, что вы ни разу не выпали из поля нашего зрения. Таким образом я, не покидая пределов Земли, смог собрать довольно подробную информацию о вашем пребывании на каждой планете: где вы проживали, куда ездили, к каким докторам обращались, сколько денег тратили, сколько выигрывали - и у кого выигрывали.
    - И на основании этих сведений вы сделали вывод, что я телепат?
    - К такому выводу пришёл мой брат Лайонел, которого я подключил к расследованию. Он - логик до мозга костей, его дедуктивным способностям позавидовал бы даже легендарный Шерлок Холмс. А я со своей интуицией отлично дополняю его аналитические способности. Вдвоём мы грозная команда. - Генри Янг смущённо прокашлялся. - Короче, Лайонел изучил всю имевшуюся в наличии информацию и на её основании заключил, что вы - телепат. Поначалу я принял его выводы скептически, но он аргументировано доказал мне, что это - единственное возможное объяснение. В конце концов я вынужден был согласиться с ним.
    - Гм-м. В чём, в чём, а в узости взглядов и в косности мышления вас не обвинишь. Я бы на вашем месте... Да, пожалуй, я бы отвергла эту идею как безумную.
    - Я тоже долго сопротивлялся. Но ведь и в самом деле - другого объяснения быть не может. Если вы беспристрастно ознакомитесь со всеми выводами Лайонела, то признаете что... - Янг тряхнул головой и рассмеялся. - Господи, что я несу! Вам же не нужно доказывать, что вы способны читать чужие мысли.
    - Зато ещё нужно доказать, что вы всерьёз верите в мои способности, - заметила я. - Впрочем, с выяснением этого вопроса обождём до прибытия вашего брата. Надеюсь, его, в отличие от вас, я смогу 'читать'. Кстати, если я правильно поняла, Лайонел предвидел, что вы окажетесь 'нечитаемым'... то есть, что ваши мысли будут для меня недоступны. В самом начале нашей беседы - ну, когда вы уложили меня на пол, - вы вроде бы сказали: 'Значит, Лайонел был прав!'
    - Совершенно верно. Среди прочих материалов в архиве было несколько ваших ментограмм, снятых ещё на Аркадии. Лайонел изучил их и высказал предположение, что люди с определённым набором мозговых ритмов 'непрозрачны' для вас - или, как вы сами говорите, 'нечитаемые'. Согласно его гипотезе, у вас с ними возникает нечто вроде отрицательной обратной связи, резонанса со знаком минус. Как вот в случае со мной.
    - А нельзя ли об этом подробнее?
    Генри Янг покачал головой:
    - К сожалению, я в этих материях не разбираюсь. У меня другой конёк - космические корабли, информационные технологии, оружие, взрывчатки. А медицина, биология - это по части Лайонела. Он пытался мне что-то объяснить, но в виду отсутствия надлежащей подготовки я ничего не понял. Так что мне трудно было судить, насколько сильны его доводы, пока я сам не убедился, что... - Вдруг он умолк и настороженно уставился на меня. - Если, конечно, это правда. Где гарантия, что вы всё это время не ломали передо мной комедию? Ведь вовсе не исключено, что вы ещё в дверях 'прочитали' меня, выудили из моих мыслей гипотезу Лайонела и стали разыгрывать спектакль. А я, как дурачок, попался на вашу удочку. Что вы на это скажете?
    Я небрежно пожала плечами:
    - Тут я ничем помочь вам не могу. Вы сами должны решить для себя, притворяюсь я или нет.
    Ещё некоторое время Янг пристально смотрел на меня, затем откинулся на спинку дивана и сказал:
    - Думаю, вы всё-таки не лукавите. Если бы вы знали мои мысли, то не вели бы себя так беспомощно. Хотя, конечно, и это может быть какой-то хитрой игрой. - Он явно собирался снова закурить, но потом слегка качнул головой и достал леденец. - А интересно, на что похоже чтение мыслей? Вы просто слышите, о чём в данный момент думает человек, или проникаете в его разум, роетесь в памяти и находите там то, что вам нужно?
    - Ну, такие глубины человеческого 'эго', как постоянная память и подсознание, мне недоступны. В основном я воспринимаю те мысли, которые человек сам осознаёт. Они достаточно чётко сформулированы и упорядочены, их чтение даётся мне без труда - можно сказать, что я просто их слышу. Гораздо сложнее с мыслями, которые мелькают на заднем плане: они как правило сумбурны, отрывочны, беспорядочны, их очень трудно воспринять, а ещё труднее понять. Среди таких мыслей я выделяю особую группу, которую называю личными константами. Это даже не мысли, а скорее некий вид повседневной памяти... нет, скажем так: это то, о чём мы почти никогда специально не думаем, но что постоянно находится на поверхности нашего сознания. Константы несут в себе важнейшую информацию о личности их обладателя - кто он такой, чем занимается, чего хочет от жизни, какие у него интересы, привычки, кого он любит, а кого ненавидит. Чем больше констант мне удаётся выловить и прочитать, тем лучше я узнаю человека.
    - Звучит внушительно. И давно вы это умеете?
    - Эмоции я воспринимаю с раннего детства. Сколько себя помню, я всегда могла определить, чтó у человека на душе, радуется он или грустит, лжёт или говорит правду, нравлюсь я ему или нет. Окружающие считали меня просто чутким и восприимчивым ребёнком, никому даже в голову не приходило, что я обладаю какими-то необычными способностями. А первые мысли я прочла лишь в четырнадцать лет, вскоре после смерти матери. В то время я уже была взрослой девочкой и понимала, что об этом никому рассказывать не стоит.
    - Именно тогда вы узнали, чем занимается ваш отец?
    - Нет, это произошло позже, когда мне было шестнадцать. Я долго не решалась заглянуть в мысли отца, боялась обнаружить там что-то нехорошее. Ведь я постоянно чувствовала его лживость, неискренность, уже годам к десяти я поняла, что он занимается не совсем законными делами... но действительность превзошла самые мрачные ожидания. Полтора года я прожила в настоящем аду, еле дождалась, когда стану совершеннолетней, а потом убежала.
    Янг сочувственно кивнул:
    - Н-да, вам не позавидуешь. Вы не могли выдать его, так как он ваш отец, и из-за этого чувствовали себя в ответе за все его тёмные делишки. Последние восемь лет вы только тем и занимались, что пытались очистить свою совесть, искупить вину перед обществом.
    - Я предпочитаю думать об этом, как о содействии правосудию, - сдержанно произнесла я.
    Тем не менее я понимала, что мой собеседник совершенно прав: прежде всего мною двигало чувство вины. Не в силах остановить отца, я находила себе отраду в том, что помогала разоблачать других преступников, предотвращая их дальнейшие злодеяния и, возможно, спасая чьи-то невинные жизни. Это немного успокаивало мою совесть - правда, не так чтобы очень...
    Откуда-то послышался тихий писк. Я машинально потянулась к своей сумочке, но оказалось, что звонят не мне. Генри Янг достал из кармана свой комлог и быстро пробежал взглядом текстовое сообщение.
    - Лайонел уже явился, - сказал он мне. - Спрашивает, не пригласите ли вы его на чашку чаю.
    - Конечно, приглашу. Где же мне деваться! Сейчас я позвоню начальнику охраны и закажу пропуск.
    - В этом нет нужды, мисс Виктория. Лайонел уже возле трапа вашей яхты.
    Я рассмеялась:
    - Это у вас такая семейная традиция, приходить в гости без спросу? Гораздо проще было получить пропуск.
    Он ухмыльнулся в ответ и пригладил свои рыжие усы.
    - Но ведь нужно же нам хоть время от времени практиковаться, чтобы не терять полезных навыков. - Улыбка исчезла с его лица. - А если серьёзно, то мы не хотим, чтобы вас связывали с нами. Это может вам сильно навредить.
    - Спасибо за заботу, - искренне сказала я, поднимаясь с кресла. - Ладно, впускайте Лайонела, а я тем временем позабочусь о чае. Надеюсь, вы сумеете открыть люк и с этой стороны?
    - Да уж как-нибудь справлюсь.

    Уже через несколько минут Лайонел Янг сидел на диване рядом с Генри и не спеша попивал горячий ароматный чай. Внешне он был очень похож на своего младшего брата: примерно такого же телосложения, с теми же чертами лица и проницательным взглядом широко расставленных глаз, даже бóроды они носили одинаковые, разве что у Лайонела она была потемнее и местами в ней виднелись серебряные нити ранней седины. Главное же отличие между ними состояло в том, что разум старшего из братьев был для меня открыт.
    Пока мы знакомились и обменивались любезностями, я из вежливости воздерживалась от чтения его мыслей, довольствуясь лишь восприятием эмоций. Лайонел был слегка напуган и напряжён, что, впрочем, естественно, но страха как такового он не испытывал. В конце концов, он сам пришёл ко мне, зная, чем это чревато, и у него было достаточно времени, чтобы подготовиться к нашей встрече. Ни враждебности, ни зависти, ни отвращения с его стороны я не чувствовала - то ли их действительно не было, то ли он умело подавлял свои негативные эмоции.
    Когда со вступительными речами было покончено и для разрядки напряжения Генри Янг принялся рассказывать брату о том, как состоялось наше знакомство, я поняла, что Лайонел уже немного успокоился и привёл свои мысли в порядок. По всей видимости, он думал, что я с самой первой секунды 'читаю' его, и, убедившись, что ничего страшного не происходит, почувствовал себя более уверенно.
    Оставив пока без внимания текущие мысли, я занялась его личными константами. Как и у всех людей, обладавших ярко выраженной индивидуальностью, у Лайонела было много содержательных и 'читабельных' констант, так что мне не приходилось по крохам собирать о нём информацию.
    Его действительно звали Лайонел Янг - со средним инициалом 'О'. Как и Генри, он был сотрудником Интерпола, работал в Управлении по борьбе с организованной преступностью, правда, был не агентом, а инспектором. Два университетских образования, учёные степени магистра искусств и доктора медицины. Пятый дан по каратэ; владеет и другими видами боевых единоборств, отлично стреляет, но применять силу избегает, предпочитая действовать умом и хитростью. Женат, имеет взрослую дочь. Внуков пока нет, но он надеется, что скоро будут. Родители. Тесть и тёща. Сестра с зятем. Брат с невесткой и племянником. Другие родственники. Старые друзья. Коллеги по работе. Книги, которые он много раз перечитывал. Музыка, которую он любит слушать. Места, где часто бывал...
    Имена, события, впечатления, взгляды, вкусы, интересы - область личных констант у Лайонела О. Янга была поистине необъятна! Там нашлось даже местечко для меня: в последние два года он много обо мне думал и очень сожалел, что я так неэффективно использую свой уникальный дар. По его мнению, охота за преступниками, в принципе, достойное занятие, он и сам посвятил этому жизнь; однако мне с моей телепатией были по плечу куда более серьёзные дела, чем ловля мелких рыбёшек в мутной планетарной воде. Мощные наркосиндикаты, опутавшие своей паутиной всю Ойкумену, межпланетный терроризм, коррумпированные чиновники высочайшего ранга, торговцы оружием и людьми, информационные диверсанты - вот настоящее поле для моей деятельности!
    Лайонел Янг страшно завидовал мне, но в этой зависти не было ни капли злобы. Я была для него не чудовищем, не уродом, не опасным мутантом, которого следует изолировать от общества или, на худой конец, стерилизовать. Прежде всего он видел во мне человека, молодую двадцатишестилетнюю женщину, обладающую исключительными, невероятными способностями, но ещё не нашедшую им достойного применения. И он искренне хотел помочь мне - впрочем, не без выгоды для себя...
    Удовлетворившись осмотром констант, я перешла к текущим мыслям. Кое-что я отмела сразу - у всех без исключения мужчин, старых и молодых, женатых и холостых, моя внешность (осмелюсь утверждать, более чем просто привлекательная) вызывала вполне однозначную реакцию на уровне чистых рефлексов, и я давно научилась это игнорировать. В общем мысленном потоке я выделила две главные составляющие: мысли по существу дела с примесью нетерпеливого ожидания ('Когда же она, чёрт побери, заговорит?') и беспорядочный каскад воспоминаний, приправленных сильным смущением и боязнью, что я эти воспоминания прочту. Последнее меня немного позабавило: во-первых, он сам выдавал мне свои сокровенные тайны и, понимая это, всё же не в силах был остановиться; а во-вторых, все его ошибки, проступки и грешки казались такими невинными по сравнению с той грязью, которую мне довелось повидать на своём веку, что, будь это в моей власти, я бы без колебаний наградила его нимбом и крылышками.
    Впрочем, ладно, эмоции в сторону. Посмотрим, что он хочет мне предложить.
    Так, понятно. Дело и впрямь серьёзное, галактического масштаба. И отнюдь не криминальное, а скорее военно-политическое, что в общем-то довольно странно для Интерпола. Терра-Сицилия, Корпус, сицилианские Семьи, Микеле Трапани, Фабио Сантини, Ева Монтанари... А вот это плохо, очень плохо. Мне совсем не улыбалось возобновлять своё знакомство с Евой, тем более при таких обстоятельствах. Впрочем, я не собиралась с ходу отвергать предложение Лайонела только из-за Евы, но и использовать нашу былую дружбу в расследовании я не хотела...
    - Мне одно непонятно, - наконец произнесла я. - С какой стати Интерпол занялся этим делом? Ведь политические заговоры, насколько я понимаю, не в вашей компетенции.
    Братья обменялись быстрыми взглядами. Прежде чем Лайонел начал отвечать, я уже прочла в его мыслях чётко сформулированный ответ, но решила не перебивать.
    - Так-то оно так, мисс, и если бы речь шла о попытке государственного переворота на какой-нибудь другой планете, мы бы не стали вмешиваться. Однако проблема в том, что правящая на Терре-Сицилии олигархия, называемая Семьями, в самой своей основе криминальна. Эта планета была заселена ещё во времена первой волны освоения Галактики, а одним из главных инвесторов её колонизации выступала сицилийская мафия - к вашему сведению, именно на земном острове Сицилия итальянское слово mafia, изначально переводившееся с итальянского просто как 'семья', приобрело тот смыл, который мы вкладываем в него сейчас. Впоследствии Семьи прибрали к своим рукам всю гражданскую власть на Терре-Сицилии и превратились во внешне респектабельный правящий класс, но по организационной структуре, идеологии, традициям, взаимоотношениям между их членами они так и остались мафиозными кланами. У нас есть сведения, что некоторые из Семей до сих пор участвуют в незаконном межпланетном бизнесе, в первую очередь это касается наркоторговли и контрабанды оружия. Вывести их на чистую воду практически невозможно, ведь они располагают самой надёжной в мире 'крышей' - собственным государством.
    Я покачала головой:
    - Лично у меня Терра-Сицилия всегда ассоциировалась с Сицилианским Экспедиционным Корпусом и Протекторатом. Почему-то мне казалось, что Корпус главенствует в своём симбиозе с Семьями.
    - На международной арене так оно и есть, - заметил Генри Янг. - Но во внутренних делах планеты доминируют Семьи. Своего рода разделение труда. Это вообще беспрецедентный в истории случай, когда две такие разные политические и морально-этические системы мирно сосуществуют в рамках одного интегрированного общества. Семьи обеспечивают Корпусу надёжный тыл и, кроме того, выполняют функции социального фильтра, который активно вбирает в себя потенциальных коррупционеров, беспринципных карьеристов, скрытых психопатов, патологических насильников и прочую мразь всех мастей и оттенков, оставляя в распоряжение военных человеческий материал с нравственным уровнем выше среднего. Три столетия назад СЭК был создан сицилианскими Семьями в качестве инструмента проведения агрессивной межзвёздной политики, но в результате последовавшей за тем гражданской войны между кланами, вошедшей в историю планеты под названием Больших Разборок, Корпус обрёл самостоятельность и с тех пор не подчиняется никому, кроме своего Генерального Штаба. Со временем СЭК, сохраняя своё прежнее, неадекватное нынешним реалиям название, превратился в одну из мощнейших военных машин Галактики, а для сицилианских Семей стал сильным сдерживающим фактором, надёжным противовесом их криминальной природе, и во многом благодаря ему Терра-Сицилия не превратилась в один огромный бандитский притон.
    - Поэтому, - подытожил Лайонел, - нас не может не беспокоить перспектива сговора некоторых представителей высшего руководства СЭК с одной из Семей. Утрата Корпусом своей самостоятельности приведёт к неизбежному распаду Протектората, а это повлечёт за собой новый передел сфер влияния между галактическими преступными группировками. Короче говоря, начнётся кровавая криминальная война в масштабах всей Ойкумены.
    - Теперь ясно, - сказала я. - И мне это тоже не нравится. Я склоняюсь к тому, чтобы принять ваше предложение и помочь вам в расследовании. Однако идея использовать в этих целях моё знакомство с Евой Монтанари не кажется мне удачной.
    - Почему? Что-то личное?
    - В некотором роде да. Как вам известно, я познакомилась с Евой года три назад на курортной планете Эль-Парайсо, где она отдыхала перед своей учёбой в университете. Мы с ней даже подружились, но потом, если можно так выразиться, раздружились и расстались далеко не в лучших отношениях. Просто не сошлись характерами. - Я сделала короткую паузу, почувствовав в мыслях Янга-старшего разочарование. - Так что ваши надежды на то, что благодаря знакомству с Евой я буду вхожа в дом её дяди, дона Трапани, были напрасны.
    - Это плохо, - задумчиво произнёс Лайонел. - И хуже всего то, что при таких обстоятельствах любые ваши попытки проникнуть в Семью Трапани, минуя Еву Монтанари, будут выглядеть крайне подозрительно. Гм. А вы не могли бы... ну, реанимировать вашу дружбу?
    - Боюсь, что нет. И дело вовсе не в том, что мне неприятна мысль о притворстве. Просто с Евой такой номер не пройдёт. Как и ваш брат Генри, она тоже 'нечитаемая', а с такими людьми я совершенно не умею правильно себя вести, тем более - убедительно притворяться. Собственно поэтому наша дружба не состоялась - ведь в человеческих взаимоотношениях притворство играет немаловажную роль.
    - Да, понимаю, - кивнул Лайонел. Он понял даже больше, чем я сказала, и спокойно отнёсся к моему нежеланию втягивать в это дело Еву. - Значит, план с поездкой на Терру-Сицилию не годится. А как насчёт Дамограна?
    - Это уже лучше, - сказала я. - Мне думается, что на Дамогране я гораздо быстрее раздобуду нужную вам информацию, чем на Терре-Сицилии. Судя по тому, что рассказывала мне Ева, её отчим - человек простой, общительный и гостеприимный, я уверена, что с ним особых проблем не возникнет.
    Лайонел Янг пристально посмотрел на меня:
    - Так вы согласны сотрудничать с нами? Я имею в виду, не только в этом деле, но и вообще, на постоянной основе.
    - Конечно, согласна, - ответила я. - Мне подходит эта работа. И в любом случае, я не смогла бы отказаться. Вы просто не оставили мне выбора.
    Оба брата мигом смутились. Не знаю, что творилось на душе у младшего, но старший принялся лихорадочно перебирать свои мысли в поисках той, что могла бы привести меня к такому заключению.
    - Вы считаете, - осторожно произнёс он, - что мы стали бы вас принуждать, шантажировать?
    - Вполне возможно. По крайней мере, такой соблазн у вас был. А вот поддались бы вы ему или нет - этого я не знаю. Вы, Лайонел, скорее всего, устояли бы, хотя наверняка утверждать не берусь. Насчёт вас, Генри, ничего определённого сказать не могу - ведь о вас я сужу лишь по мыслям вашего брата... Впрочем, теперь этот вопрос носит чисто умозрительный характер. Мне нравится ваша идея, и я согласна сотрудничать с вами без всякого принуждения. И хватит об этом. - Я решительно поднялась с кресла, подошла к бару и достала оттуда бутылку вина. - Лучше отпразднуем наше знакомство.
    Братья охотно согласились.

    *

    Лайонел и Генри ушли только в четвёртом часу утра, оставив после себя наполовину опустошённый бар. Оба были изрядно навеселе, но отказались от моего любезного предложения заночевать на борту яхты, уверяя меня, что в любом состоянии смогут перехитрить охранные системы и незамеченными выбраться из ангара. Это было похоже на правду: несмотря на внушительное количество выпитого спиртного (и не только вина, а и кое-чего покрепче), братья сохраняли ясность мыслей и до самого конца совершенно трезво обсуждали со мной детали предстоящей операции.
    Что же касается меня, то я была пьяна в стельку, даром что выпила совсем немного. Наверное, из-за особенного устройства моего мозга мне порой достаточно лишь понюхать пробку, чтобы меня ударило в голову. К счастью, даже при сильном опьянении я не теряю над собой контроль, а похмельный синдром переношу довольно легко, поэтому иногда позволяю себе хорошенько напиться - как говорится, для очистки регистров. Чтение мыслей весьма изматывающее занятие, а алкоголь действует расслабляюще и быстро снимает нервное напряжение. Но я стараюсь не злоупотреблять подобной 'терапией', обычно отдавая предпочтение менее эффективным, но не таким опасным для здоровья транквилизаторам.
    Уходя, Янги прихватили с собой файлы с информацией, которую я собрала на нескольких здешних 'авторитетов', включая Оганесяна, и пообещали передать их в полицию. Они собирались представить это как сведения, полученные ими от своего местного осведомителя, чьего имени называть не вправе. Мы договорились, что в дальнейшем для передачи подобной информации я буду пользоваться лишь шифрованными каналами Интерпола, которые исключают малейший риск обнаружения. Да и местная полиция, получая из этого источника 'наводки', как правило не особо любопытствует, кто их прислал.
    Когда мы прощались, я сердечно пожала обоим руки и сказала:
    - Кстати, чуть не забыла поблагодарить вас.
    - За что? - спросил Генри Янг.
    - За то, что не собираетесь использовать меня против отца.
    Лайонел кивнул:
    - Этот вопрос для нас закрыт, мисс. Раз и навсегда.
    Задраив за ними люк, я, не в силах дальше сдерживаться, опустилась на пол, прикрыла лицо ладонями и расплакалась. Я много раз представляла встречу с людьми, которые тем или иным образом вычислят мои телепатические способности, прорабатывала различные варианты своего поведения, прикидывала, чем от них можно будет откупиться или как их перехитрить. Но никогда, ни при каких обстоятельствах я даже мысли не допускала, что они могут отнестись ко мне так... так по-человечески! Я ожидала угроз, ожидала шантажа, мне представлялось совершенно естественным, что с меня станут требовать плату за молчание; и только одного я совсем не ожидала - что со мной поступят честно и порядочно.
    В мыслях Лайонела я прочла, что если сейчас я убегу, сменю своё имя и затеряюсь среди шестисот миллиардов людей, населяющих Галактику, они не станут меня искать и постараются забыть о моём существовании. Ещё три месяца назад, отправляясь в погоню за мной, братья Янги уничтожили все данные обо мне в архиве Интерпола и исключили моё имя из списка лиц, представляющих потенциальный интерес. Тем самым они совершили служебное преступление, и если это когда-нибудь всплывёт (хотя они тщательно замели за собой следы), им не поздоровится. Правда, в случае моего согласия сотрудничать с ними такие их действия становились вполне законными: Интерпол не следил за своими людьми, а после вербовки тайного агента все материалы о нём изымались из архива. В некотором роде это и был шантаж - мол, мы оказали тебе услугу, а теперь ждём ответной любезности, - но против такой формы шантажа я никаких возражений не имела. Формула 'ты мне - я тебе', как принцип человеческих взаимоотношений, меня удовлетворяла.
    К тому же мне действительно нравилось их предложение. С тех пор как я узнала, чем занимается отец, самым заветным моим желанием было стать полицейским и избавлять общество от подобных субъектов. Восемь лет я охотилась в одиночку, используя свои необыкновенные способности, и достигла неплохих результатов. Вместе с тем я прекрасно понимала, что работаю слишком неэффективно и реализую лишь малую часть своего огромного потенциала. Мне по силам было разоблачать и куда более серьёзных преступников, вроде моего отца, - тех, которые никогда собственноручно не убивают и даже крайне редко отдают приказы кого-то убить, но по чьей вине ежедневно льётся кровь и страдают невинные люди. Братья Янги предоставляли мне такой шанс - и я просто не могла позволить себе роскошь пренебречь им...
    Наконец успокоившись, но всё ещё всхлипывая, я поднялась с пола, прошла в каюту, которая служила мне спальней, и присела на пуфик перед туалетным столиком. С зеркала на меня смотрело несчастное, заплаканное, испачканное потёками туши личико в обрамлении растрёпанных каштановых волос. От этого зрелища я чуть снова не разревелась, но усилием воли подавила слёзы, взяла салфетку и принялась вытирать лицо. Потом обозвала себя дурой, швырнула салфетку на стол, сходила в ванную и смыла весь макияж.
    Вернувшись в спальню, я сняла одежду, облачилась в цветастую пижаму и легла в постель между моей любимой куклой Машей и плюшевым медвежонком Мишей.
    - Ну вот мы снова вместе, дорогие мои, - сказала я, крепко обняв обоих. - Я так за вами соскучилась! Пожалуйста, не обижайтесь, что я никогда не беру вас с собой на планету. Таким славным ребяткам не место в гостиницах. Там вас запросто могут обидеть, пока я буду шляться по казино. - Я сделала паузу, чтобы снять с Маши платьице и надеть вместо него ночнушку. Потом взъерошила её белокурые волосы и поцеловала в лоб. - Кстати, у меня для вас отличные новости: мы начинаем новую жизнь. Теперь мы будем работать по-крупному... Нет, Мишенька, я имею в виду не выигрыши в карты, денег нам и так хватает. Мы не жадные. Зато на свете есть плохие дяди и тёти, которые ворочают многими миллиардами, но им этого мало, и они... Впрочем, ладно, поговорим об этом с утра. А сейчас давайте спать. - Я щёлкнула пальцами, и свет в комнате погас. - Спокойной ночи, малыши.
    Уткнувшись лицом в мягкий плюш медвежонка, а куклу прижав к груди, я погрузилась в сладкую дрёму. Уже засыпая, я подумала о том, что если девушка в двадцать шесть лет на полном серьёзе разговаривает с игрушками, а тем более - кладёт их с собой в постель, то ей надо обратиться к врачу. И чем скорее, тем лучше.

    Глава 3
    Игорь Поляков, адвокат

    На панели вспыхнул зелёный огонёк и одновременно раздался мелодичный зуммер. В кабинете была включена звукоизоляция, и этот сигнал означал, что ко мне в дверь кто-то стучится.
    Мой собеседник, который уже минут десять ходил вокруг да около, никак не решаясь приступить к делу, умолк на полуслове и вопросительно взглянул на меня. Я слегка передёрнул плечами, нажал кнопку и отрывисто произнёс:
    - Да?
    - Папа, - послышалось из динамика. - Тебя можно на минутку?
    - Я занят, Юля. Позже.
    - Нет, сейчас! - в голосе дочки явственно проступили капризные нотки. - Ты постоянно занят. Только и слышу: позже, позже. Для тебя главное дела, а я всегда на втором месте.
    Я понял, что это неспроста. Обычно Юля с пониманием относится к тому, что время от времени я принимаю посетителей у нас дома, а не у себя в конторе. Правда, прежде это всегда были мои постоянные клиенты, в некотором смысле друзья семьи, чьи дела я вёл в течение многих лет.
    А вот Томаса Конноли я видел впервые. Он буквально силой вломился ко мне: позвонил час назад и сказал, что нам нужно срочно встретиться. Даже не выслушав моих возражений, он прервал связь, а ровно через пятьдесят минут уже трезвонил в мою дверь. Конечно, я мог вызвать консьержа нашего дома, и тот либо сам, либо с помощью муниципальной охраны выставил бы непрошеного визитёра на улицу. При других обстоятельствах я бы так и поступил, но с Конноли был особый случай. К его приходу я успел навести о нём кое-какие справки и выяснил, что он не из тех, от кого можно просто так отмахнуться, не пожалев впоследствии о потере перспективного клиента. Если человек, давно потерявший счёт своим миллиардам, как наскипидаренный мчится к совершенно незнакомому адвокату, то здесь пахнет солидным барышом. Тогда я позвонил Ричарду и попросил его разузнать о Конноли подробнее...
    Ах, вот оно что! Мне следовало сразу догадаться, в чём причина дочкиной настойчивости. Похоже, умница Ричард решил не ставить меня в неловкое положение перед клиентом и сначала связался с Юлей. Он, как всегда, на высоте.
    Ответив Юле: 'Сейчас выйду', я выключил интерком и поднялся с кресла.
    - Мне очень жаль, что нас прерывают, господин Конноли, - произнёс я, впрочем, без особого сожаления, - но ведь вы сами настояли на немедленной встрече. А по выходным моё время принадлежит дочери.
    - Да, разумеется, - ответил Конноли, тоже вставая. Двигался он необычайно легко и проворно для своей комплекции боксёра-тяжеловеса преклонных лет, с этакой хищной грацией старого льва. - Я всё понимаю, господин Поляков, и буду ждать, сколько понадобится.
    Когда я вышел из кабинета в холл, Юля молча схватила меня за руку и потянула на свою ('девчачью', как мы её называли) половину квартиры. Я без возражений последовал за ней.
    Как я и ожидал, видеофон в дочкином кабинете был включён, и над консолью маячило голографическое изображение головы и плеч Ричарда. Его скуластое лицо явственно выражало тревогу, и в таком взволнованном состоянии он был больше чем когда-либо похож на мою мать, свою старшую сестру.
    Я немедленно направился к видеофону, а Юля тем временем закрыла дверь комнаты и с ногами забралась в мягкое кресло у стены.
    Едва я оказался в поле действия лазерных сканеров, Ричард, заметив меня, без всякого вступления спросил:
    - Он много тебе рассказал?
    - Ещё ничего. Мы только обменялись любезностями. Он уже собирался перейти к делу, когда вмешалась Юля.
    Ричард с облегчением вздохнул:
    - Слава Богу, успел.
    - А в чём дело, - спросил я, заинтригованный его поведением.
    - С Томасом Конноли лучше не связываться. Сейчас же гони его в шею.
    Я подвинул к себе стул и сел.
    - Объясни-ка подробнее, Рич. - Я никогда не называл его дядей, поскольку он был старше меня лишь на восемь лет, и я всегда относился к нему как к другу и брату. - Что ты выяснил?
    - Вполне достаточно, чтобы потерять аппетит. Этот клиент не для тебя, Игорь. Я знаю, что порой ты берёшься за рискованные дела, но Конноли... - Ричард мотнул головой. - От него лучше держаться подальше, если не хочешь угодить в крупные неприятности. Томас Финли Конноли не просто богатый беглец с Аррана, он доверенный советник королевского дома в изгнании и один из лидеров движения за реставрацию монархии. Высший Революционный Трибунал Арранской Народной Республики заочно приговорил его к смертной казни, и за прошедшие пятнадцать лет он пережил добрую дюжину покушений, однажды был ранен, правда, не смертельно, зато его жене и детям повезло меньше - они все погибли.
    Я покачал головой:
    - Ну и ну!...
    - Вот именно. Здесь смердит грязной политикой, круто замешанной на международном терроризме. Нашему правительству не очень нравится, что Конноли поселился на Дамогране, но ничего поделать оно не может - как демократическая страна, мы не имеем морального права отказывать в убежище человеку, которого преследуют по политическим мотивам. Зато наши спецслужбы довольны - наконец-то у них появилась настоящая работа. За последние три года они уже изловили десяток арранских головорезов, которые охотились за Конноли.
    Я почесал затылок и с сомнением произнёс:
    - А с чего ты взял, что его визит ко мне имеет хоть какое-то отношение к политике? Я думаю, что как раз наоборот - не имеет никакого. Конноли не производит впечатление человека, который обращается к кардиологу, когда у него болит голова. Он, несомненно, навёл обо мне справки и знает, какими делами я занимаюсь. Похоже, у него проблемы личного порядка. Ведь и у политиков есть своя частная жизнь.
    - Есть, конечно. Но она неотделима от их общественной деятельности. Независимо от того, с каким делом пришёл к тебе Конноли, ты рискуешь привлечь к себе внимание революционных властей Аррана. А эти ребята напрочь лишены чувства юмора и не шибко разборчивы в средствах. Они без сожаления расправились с семьёй Конноли - то с какой же стати, скажи мне, они станут церемониться с его адвокатом? Им убить человека, что раз плюнуть. Так что будь хорошим мальчиком, Игорёк, и прислушайся к совету своего старого дядюшки: не ввязывайся в это дело, каким бы выгодным оно ни казалось. Извинись перед Конноли и вежливо попроси его уйти. Ни в коем случае не поддавайся на его посулы... Гм. Только не подумай, что я по старой привычке снова взялся командовать тобой. Просто я беспокоюсь за тебя. И за Юльку. И за твою мать, наконец. Как я посмотрю ей в глаза, если с тобой что-нибудь случится!
    Я вздохнул, мысленно попрощавшись с тугим кошельком несостоявшегося клиента.
    - Всё в порядке, можешь не переживать. Ты меня убедил. Я сейчас же выставлю Конноли за дверь.
    - Вот и молодец, - одобрил меня Ричард.
    Мы коротко попрощались, я выключил видеофон и задумчиво уставился поверх консоли на стену. Юля выбралась из кресла и подошла ко мне.
    - Хочешь, я пойду и скажу ему, что ты не возьмёшься за его дело?
    Я отрицательно мотнул головой:
    - Нет, доченька, я сам.
    Поднявшись со стула, я ласково потрепал её белокурые волосы и вышел из комнаты.
    Конноли я застал стоящим у окна. Повернувшись ко мне, он спросил:
    - Надеюсь, у вас ничего не случилось?
    - Случилось, - чересчур резко ответил я.
    Он посмотрел на меня долгим, внимательным взглядом и произнёс:
    - Да, понимаю. Вы кое-что узнали обо мне и решили не ввязываться в неприятности.
    - Совершенно верно, - подтвердил я. - У меня пятнадцатилетняя дочь, и я не хочу, чтобы она стала сиротой.
    - Могу вас заверить, господин адвокат, что вам не о чем беспокоиться. Я принял все меры предосторожности, и никто не узнает о моём визите. А в дальнейшем мы встречаться не будем, потому что...
    - Потому что, - перебил его я, - у нас не будет никаких общих дел. Я очень благодарен вам за осторожность, а сейчас убедительно прошу вас уйти. Нам больше не о чем разговаривать.
    Конноли покачал головой:
    - Мой уход ничего не изменит. Вы всё равно займётесь моим делом. Собственно, вы уже занимаетесь им.
    Я вопросительно уставился на него:
    - Что вы имеете в виду?
    - Тут вот какая ситуация, советник. У меня есть дочь Элен, ей скоро исполнится семнадцать. Девять лет назад, во время одного из покушений, погибли моя жена и оба сына, а Элен лишь каким-то чудом уцелела. Мне удалось скрыть факт её спасения, и официально она считается умершей. Все эти годы она находилась под опекой верных мне людей, пожилой супружеской четы, которых окружающие считали её дедом и бабушкой...
    Я решительно подступил к нему и схватил его за отворот пиджака с явным намерением вытолкать из кабинета. Наверное, со стороны это выглядело немного комично: Конноли был на полголовы выше меня и раза в полтора шире в плечах, и хотя у меня было преимущество в молодости, я вряд ли смог бы сдвинуть его хоть на сантиметр.
    - Господин Конноли! Я не собираюсь дальше...
    - Её настоящее имя, - будто ни в чём не бывало продолжал он, - Элен Розалинда Конноли. Но вы должны знать её как Алёну Габрову.
    Я разжал пальцы, отпустив пиджак посетителя. Моя рука соскользнула вниз и безвольно свесилась вдоль туловища.
    - Алёна... Габрова... - растерянно пробормотал я.
    Конноли отошёл от окна и остановился возле стола.
    - Вы, конечно, можете известить суд, что отказываетесь защищать её интересы, - неторопливо проговорил он. - Но вы так не сделаете. Не в ваших привычках бросать клиента на произвол судьбы только потому, что у того обнаружились неподходящие родственники.
    Чувствуя себя загнанным в ловушку, я на негнущихся ногах подошёл к двери, заблокировал её изнутри, затем вернулся к столу и тяжело опустился в своё кресло. Конноли тоже сел и устремил на меня задумчивый взгляд. В его серых с неуловимым зеленоватым оттенком глазах застыло ожидание.
    - Значит, - наконец произнёс я, - это вы рекомендовали Петру Габрову отказаться от услуг Стоянова и нанять меня?
    - Да. Наш первый выбор защитника нельзя назвать удачным. Господин Стоянов оказался самодовольным ничтожеством с полностью дутой репутацией. А о вас я навёл тщательные справки и уверен, что на сей раз не ошибся. В определённых кругах вас считают самым удачливым судебным адвокатом Дамограна. И, по-моему, эта репутация вполне заслуженная.
    - В граждански делах, может, и да. Но не в уголовных. Я редко выступал на таких процессах.
    - По моим сведениям, шестнадцать раз. И в четырнадцати случаях добивались оправдания своих подзащитных.
    - Это говорит скорее о моём умении выбирать клиентов, а не об удачливости, - заметил я. - Восьмерых... нет, даже девятерых из них оправдали бы и при самой скверной защите. Но что касается вашей дочери...
    Меня перебил зуммер интеркома. Как я и ожидал, дочка, обеспокоенная моей длительной задержкой с выпроваживанием Конноли, решила выяснить, в чём дело. Я нажал на кнопку ровно настолько, чтобы сказать: 'Извини, Юля, я занят', - после чего совсем выключил интерком.
    - Так вот, - продолжал я, - в случае с вашей дочерью дела обстоят хуже некуда. Следствие располагает слишком убедительными доказательствами, и я не вижу ни малейшего шанса опровергнуть их или хотя бы подвергнуть сомнению. Даже сам Перри Мейсон, легендарный адвокат двадцатого века, не смог бы убедить присяжных вынести оправдательный вердикт. - Я на секунду умолк. Томас Конноли спокойно смотрел на меня, и я мог только догадываться, какая боль скрывалась за этим притворно равнодушным взглядом. - Вы уж простите за откровенность, но я не считаю себя вправе внушать вам напрасные надежды. Я уже говорил это господину Габрову, теперь повторяю и вам, что Алёна... то есть, Элен...
    - Называйте её Алёной, - посоветовал Конноли. - В противном случае вы рискуете запутаться и назвать её Элен при посторонних. Да и она сама за девять лет привыкла к своему новому имени.
    - Да, вы правы, - согласился я и продолжил: - Так вот, Алёна несомненно будет признана виновной. Вопрос только - в чём и какое за сим последует наказание. Я полагаю, именно это вы и хотите со мной обсудить?
    На какой-то миг Конноли замялся.
    - Ну... Прежде всего, я хотел бы выяснить, есть ли ещё возможность освободить Алёну до начала суда под залог. Сумма не имеет значения, когда речь идёт о спасении моей...
    - Молчите! - быстро произнёс я, тотчас сообразив, чтó замышляет мой посетитель. - Ни слова больше. Я всё понял, но не хочу ничего об этом слышать. Позвольте напомнить вам, что я не ваш адвокат и не собираюсь им становиться. Поэтому убедительно прошу вас воздержаться от разглашения в моём присутствии сведений, которые закон квалифицирует как информацию о преступных намерениях. Я могу догадываться о ваших планах - догадки не факты, их к делу не подошьёшь; но знать о них я не хочу. Надеюсь, я ясно выражаюсь?
    Конноли кивнул:
    - Вполне. Извините, что увлёкся. Так вот, - продолжал он, - если вы добьётесь освобождения Алёны хоть на один день, я буду считать, что свою задачу вы выполнили. Такая формулировка вас устраивает?
    Я поморщился. Слишком грубо и прямолинейно, можно было выразиться и помягче, не так откровенно выпячивая это 'хоть на один день'. Следуя букве закона, я никакой конкретной информации не получил, и суд не расценил бы это высказывание как извещение о намерении совершить преступное деяние, но всё же... А впрочем, ну его к чёрту! Какое мне, собственно, дело до того, что Конноли собирается умыкнуть свою доченьку с нашей планеты, оставив правосудие в дураках? Главное, что он не сказал мне об этом прямо. А чисто по-человечески я мог его понять: если бы моя Юля, упаси Боже, попала в такую передрягу, я пошёл бы на всё, чтобы помочь ей. И не остановился бы перед нарушением закона... Гм, хорошенькие мысли для адвоката!
    - С залогом весьма проблематично, - сказал я. - Нашими законами не предусмотрено освобождение под залог обвиняемых в убийстве. Правда, Алёна ещё несовершеннолетняя, и если бы я взялся за это дело с самого начала, то, скорее всего, сумел бы убедить судью выпустить её на поруки под ответственность господина и госпожи Габровых. Но сейчас... - Я покачал головой. - Нет, это маловероятно. До начала суда осталось лишь две недели, обвинение уже на полную силу раскрутило свою пропагандистскую машину, и я очень сомневаюсь, что моё ходатайство будет удовлетворено. Тем более, что Стоянову уже было отказано, а с тех пор в деле не обнаружилось никаких благоприятных для вашей дочери обстоятельств. Я, конечно, подам прошение об освобождении на поруки, но не советую вам на него рассчитывать.
    Конноли кивнул:
    - Да, я понимаю... - Тут выдержка изменила ему, он вскочил с кресла и нервно заходил по кабинету. - Вы должны что-то придумать, господин Поляков. Вы должны спасти мою дочь. - Он резко остановился. - У вас много говорят о гуманности вашей пенитенциарной системы, но всё это ложь, наглое лицемерие. Смертная казнь куда честнее и гуманнее. А ваше так называемое 'лечение', оставляя человека в живых, убивает самое ценное - его душу. После этого уже не будет нынешней Алёны, от неё останется лишь бледная тень. Ей будут недоступны глубокие чувства, она лишится способности любить и ненавидеть, радоваться и горевать, её жизнь превратится в пустое, бессмысленное существование. А ведь ей ещё нет и семнадцати, она пишет такие милые, такие красивые стихи, у неё настоящий талант к поэзии... Да, конечно, я признаю, что Алёна совершила тяжкое преступление - но она всё равно моя дочь, мой единственный оставшийся в живых ребёнок. Я не хочу потерять и её!
    Так же внезапно, как и взорвался, Конноли взял себя в руки и рухнул в кресло. Достав из кармана платок, он вытер вспотевшее от волнения лицо и тихо произнёс:
    - Прошу прощения, советник. Порой я не выдерживаю. Уже четыре месяца длится этот кошмар, и мои нервы на пределе.
    Я подождал с минуту, давая ему возможность успокоиться, потом заговорил:
    - Если вы беседовали с господином Габровым после нашей с ним встречи, то должны знать, что я категорически против ещё одной психиатрической экспертизы. Разумеется, я могу добиться повторного освидетельствования, но в случае подтверждения первоначального диагноза о полной вменяемости обвинение лишь ещё больше укрепит свои позиции - а они и без того несокрушимые. Я вижу в них только одно слабое место, куда следует направить главный удар, - отсутствие явного мотива. А чтобы обвинить человека в убийстве первой степени, необходимо установить мотив преступления. На сей счёт присяжные получают от судьи вполне однозначные инструкции: они не вправе признать подсудимого виновным в предумышленном убийстве, если предложенный обвинением мотив вызывает хоть малейшие сомнения. Насколько мне известно, в конторе прокурора ещё не решили, какой из возможных мотивов предложить вниманию суда. Скорее всего, это будет бессмысленная жестокость избалованного подростка. Сомневаюсь, что обвинение рискнёт встать на зыбкую почву, рассуждая о какой-то страшной тайне, которая умерла вместе с доктором Довганем.
    - Бессмысленная жестокость... - повторил Конноли. - Моя Элен, Алёна - и бессмысленная жестокость... Это же просто дичь!
    - Для вас, может, и да. Но не для присяжных. Они люди со стороны и будут судить о вашей дочери на основании предоставленных им фактов. А факты таковы, что Алёна девушка вспыльчивая, раздражительная, неуравновешенная, она легко выходит из себя и часто конфликтует со старшими. Я уже ознакомился с её школьными характеристиками и отчётами наблюдавших её психиатров. Эти материалы произведут на суд не лучшее впечатление.
    Конноли вздохнул:
    - В таком возрасте почти все дети несносны. О любом шестнадцатилетнем подростке можно сказать то же самое, что вы говорили об Алёне.
    - Не спорю. И обвинение, безусловно, понимает, что в этом вопросе перегибать палку не следует. В своей речи прокурор признáет, что все подростки в той или иной мере склонны к жестокости, но большинство умеет обуздать себя, а вот у Алёны, дескать, отказали тормоза - и потому она опасна для общества.
    Конноли снова встал и медленно прошёлся к окну и обратно.
    - Ну почему, - произнёс он, - почему Алёна не хочет говорить? Я не верю в бессмысленную жестокость, не могу и не хочу верить... Поначалу я думал, что доктор Довгань узнал тайну Алёны и шантажировал её, угрожая сообщить нынешним властям Аррана, что она моя дочь. Но будь это так, она бы рассказала мне о шантаже. Алёна вспыльчивая и самонадеянная девушка, это правда; но она достаточно умна и рассудительна для того, чтобы самой улаживать столь щекотливое дело... Проклятье! Ведь должно же быть какое-то разумное объяснение её поступку!
    - Вот мы и должны найти его, - сказал я. - С помощью Алёны или без таковой. Нужно убедить присяжных, что она совершила убийство под влиянием импульса, не вполне контролируя себя.
    - Но результат психиатрической экспертизы...
    - Диагноз об общей вменяемости отнюдь не исключает возможности кратковременного срыва под воздействием внешних факторов. Например, вследствие бурной ссоры. В этом случае суд, даже если признает целесообразность прочистки... гм, медикаментозной терапии, отложит исполнение приговора на срок от трёх до восьми лет, в течение которых ей будет предоставлен шанс доказать свою способность жить в обществе.
    - Это время она должна провести в тюрьме?
    - Для взрослых, осуждённых по этой статье, первые два года 'отсидки' обязательны. Но поскольку Алёна несовершеннолетняя, она будет помещена в специнтернат с возможностью раз или дважды в месяц проводить выходные с родными.
    - Большего мне и не надо, - оживился Конноли. - Только бы вы добились этого, а всё остальное... - Он вовремя осёкся и виновато взглянул на меня. - И как вы расцениваете наши шансы?
    - Как очень хорошие. Более определённо сказать не могу, ведь я только в пятницу вечером я стал адвокатом вашей дочери и ещё не успел глубоко вникнуть в дело. Но в общих чертах уже представляю, какую тактику защиты следует избрать. В ходе процесса я постараюсь расшатать аргументацию обвинения где только возможно и заставить его изменить формулировку 'предумышленное убийство с отягчающими обстоятельствами' на 'убийство в состоянии аффекта' или даже 'непредумышленное убийство'. Но для этого я должен представить суду убедительную мотивировку её поступка. Скажем, если в случае с Алёной доктор Довгань нарушил общепринятые нормы отношений между врачом и пациентом - ну, вы понимаете, что я имею в виду, - то присяжные признают её виновной лишь в неумышленном убийстве в результате превышения необходимой меры самообороны. Завтра я намерен встретиться с вашей дочерью и объяснить ей, как обстоят дела. Надеюсь, мне удастся убедить её, что скрывать правду в её положении не просто бессмысленно, а губительно.
    Конноли сел.
    - Боюсь, ничего не получится, - сказал он мрачно. - Алёна упорно отрицает свою вину и слышать не хочет ни о каком признании. Пётр и Марина, то есть господин и госпожа Габровы, не единожды пытались уговорить её сделать признание, но она даже слышать об этом не хочет. Обычно Алёна рассудительная и здравомыслящая девочка и знает, когда нужно подчиниться обстоятельствам, но сейчас на неё что-то нашло... что-то непонятное.
    - А вы сами пробовали поговорить с ней?
    - Лично, нет. Это слишком опасно. Тюремный персонал от скуки любит смотреть телевизор, и меня могли узнать по выпускам международных новостей. Но я рискнул передать Алёне послание, в котором убеждал её признаться в убийстве. Я даже покривил душой и заверил, что не сомневаюсь в её невиновности, но прошу солгать ради своего спасения. Она уже знает о... о некоторых моих планах - и всё равно стоит на своём.
    - М-да... - протянул я. - А вот со слов господина Габрова я понял, что всё не так безнадёжно.
    - Это было сделано по моей просьбе, - признался Конноли. - Я опасался, что вы не захотите защищать Алёну, если с самого начала будете знать о её упрямстве. А мне нужны именно вы.
    Я удивлённо пожал плечами.
    - Не буду лукавить, я польщён, что вы такого высокого мнения обо мне. Но всё же уверяю вас, что я далеко не лучший специалист по уголовным делам.
    - Зато вы везучий. - Конноли немного помедлил, доставая из внутреннего кармана бумажник. - Все адвокаты работают за деньги, и обычно работают хорошо. Вы тоже работаете за деньги - но не просто хорошо, а блестяще. Я специально наводил о вас справки и убедился, что в отличие от многих других адвокатов, вы не создаёте себе репутацию, берясь лишь за заведомо выигрышные дела, ваша удачливость - результат несомненной талантливости и высокого профессионализма. Кроме того, о вас отзываются как о честном и порядочном человеке, который превыше всего ставит интересы своих клиентов. Вы именно тот, кто может спасти мою дочь. - С этими словами он вынул из бумажника сложенный вдвое листок и протянул его мне. - Пётр Габров будет от своего имени оплачивать все ваши расходы по делу Алёны. Но если вы добьётесь для неё условного освобождения на поруки или хотя бы отсроченного приговора, то получите от меня эту сумму в качестве дополнительного вознаграждения.
    Я посмотрел на листок - и не поверил своим глазам. А когда убедился, что зрение не подводит меня, поднял на Конноли ошалелый взгляд.
    Он слабо улыбнулся:
    - Богатые люди обычно скупы, советник, иначе они не были бы богатыми. И я здесь не исключение. Однако в жизни бывают случаи, когда все богатства мира теряют свою ценность по сравнению с судьбой одного-единственного человеческого существа. Алёна для меня всё, альфа и омега, она - смысл всей моей жизни, даже свою борьбу с нынешним режимом на Арране я вёл не ради каких-то абстрактных идеалов, а ради того, чтобы вернуть дочери родину. Я готов на всё, чтобы спасти Алёну. Буквально на всё - я не преувеличиваю.
    Я снова посмотрел на листок и после некоторых колебаний произнёс:
    - За такие деньги вы могли бы освободить её и без помощи адвоката.
    Он кивнул:
    - Да, я рассматривал и такой вариант. Предложенная вам сумма взята не с потолка, это результат тщательной калькуляции всех связанных с организацией побега расходов - как видите, ваша система правосудия умеет за себя постоять. - Конноли сдержанно улыбнулся. - Ну а я, когда у меня есть выбор, предпочитаю держаться поближе к закону.

    *

    Когда я, проводив Конноли до лифта, вернулся в квартиру, Юля встретила меня в дверях гостиной, одетая в длинное голубое платье с блёстками, которое изумительно шло к её вьющимся светлым волосам и ласковым васильковым глазам. В первый момент я с удивлением уставился на дочь, недоумевая, с какой стати она вырядилась на ночь глядя, и лишь с некоторым опозданием вспомнил, что весь сегодняшний день Юля готовилась к вечеринке по случаю шестнадцатилетия своей подруги Марыси.
    - Папа, - произнесла она укоризненно. - Ведь дядя Ричи предупреждал тебя насчёт этого человека. И ты обещал ни во что не впутываться.
    Я обнял её за плечи и со всей возможной беззаботностью сказал:
    - Всё в порядке, зайка. Конноли приходил ко мне не с делом, а за частной консультацией. Кто-то очень расхваливал меня в его присутствии, и он решил спросить моего совета по одному вопросу.
    - Все твои клиенты обычно начинают с частных консультаций, - заметила Юля.
    - Только не в этом случае, - твёрдо пообещал я. - Конноли был не прочь нанять меня, но я отказался под тем предлогом, что и без того завален делами. Он всё понял и больше не настаивал.
    - Однако проконсультировать его ты согласился.
    - Раз он пришёл, то почему бы и нет. Мне было неловко отказывать.
    - Тем более, что он хорошо заплатил. Ведь так?
    - Ну... да.
    Юля сокрушённо покачала головой:
    - Ах, папочка! Неужели ты думаешь, что я меньше любила бы тебя, если бы мы жили скромнее, чем сейчас? Мне не нужны твои деньги, мне нужен ты - мой отец.
    - А мне нужна ты, доченька. Я хочу, чтобы ты была счастлива и ни в чём не нуждалась...
    - Я и так ни в чём не нуждаюсь. Я самая счастливая девочка на свете, потому что у меня самый лучший в мире папа. Вот только бы ты поменьше работал и чуть больше времени уделял мне.
    Юля мягко высвободилась из моих объятий и подошла к зеркальной стене. Встав вполоборота к ней, она смерила своё отражение внимательным взглядом. Не знаю, о чём думала в этот момент дочка, но что касается меня, то я откровенно любовался ею. В свои неполные шестнадцать лет Юля выглядела уже совсем зрелой девушкой, и внезапно мне пришло в голову, что она восхитительно смотрелась бы в подвенечном платье... Господи, как быстро бежит время! Ведь, казалось, совсем недавно она была маленькой беззаботной девочкой, которая обожала сидеть у меня на коленях и слушать, как я рассказываю ей сказки. Но годы пронеслись стремительно, и вот уже Юля выросла, из девочки стала превращаться в очаровательную молодую девушку, а в моих волосах появились первые нити ранней седины - к счастью, не очень заметные, потому что сам я блондин. Впрочем, я по-прежнему считал себя молодым, но тем не менее понимал, что сорок лет - уже не юность. За моими плечами осталась добрая половина жизни. Безусловно - лучшая половина...
    Вдоволь налюбовавшись собой в зеркале, Юля вновь подступила ко мне, встала на цыпочки и легонько чмокнула меня в щеку.
    - Ладно, папа, я побежала. А то ещё опоздаю.
    - Ступай, зайка, - сказал я. - Только не вздумай переключать флайер на ручное управление. Вот если полиция поймает тебя с выключенным автопилотом, тогда ты точно опоздаешь.
    - Не беспокойся, я буду хорошей девочкой. И вернусь до тринадцати ночи... Ну, в крайнем случае, до четырнадцати.
    Ещё раз поцеловав меня на прощанье, Юля выпорхнула из гостиной. Через минуту послышалось хлопанье входной двери, а вслед за тем воцарилась тишина.
    Как всегда после ухода дочери, я почувствовал себя одиноко и неуютно в этой огромной квартире, занимавшей весь верхний этаж небоскрёба недалеко от центра города. Шестнадцать с половиной лет назад, когда мы с Ольгой только поженились, это жилище совсем не казалось нам большим. Как и большинство дамогранцев, мы считали, что в семье должно быть не меньше четырёх детей, поэтому решили не скаредничать и сразу приобрели соответствующих размеров квартиру - так сказать, с прицелом на будущее. В мечтах я уже представлял, как эти просторные комнаты наполнятся хором детских голосов, и даже в самом кошмарном сне мне привидеться не могло, что всего лишь через год я останусь вдовцом с маленькой дочкой на руках...
    Отогнав прочь грустные воспоминания, я проследовал в свой кабинет и отключил затемнение окна как раз вовремя, чтобы увидеть соскользнувший с крыши дома дочкин флайер. Он на секунду завис прямо передо мной - тёмное пятно на фоне зарева заката, - после чего развернулся и стал удаляться на юго-запад, постепенно набирая высоту. Я помахал ему вслед, хотя знал, что Юля не видит меня, и отошёл вглубь комнаты.
    На моём рабочем столе по-прежнему лежал листок бумаги, на котором Конноли собственноручно начертал сумму обещанного гонорара. Цифра была фантастическая даже для такого преуспевающего адвоката, как я, - а зарабатываю я, поверьте, совсем неплохо. Если я выиграю дело 'Народ Дамограна против Алёны Габровой' (а даже отсроченный приговор означал для меня выигрыш), то смогу наконец осуществить свою давнюю мечту о космической яхте - конечно, не сверхсовременной и супернавороченной, а достаточно скромной и тихоходной, зато своей, собственной. Юля будет в полном восторге.
    Я не стал уничтожать листок, а аккуратно сложил его и спрятал в сейф, так как подозревал, что мне ещё не раз захочется взглянуть на него. К тому же было нелишне сохранить для Конноли вещественное доказательство его обещания - но тогда я об этом не думал. Как ни странно, я ни на мгновение не усомнился в его честности, хотя никаких объективных причин верить ему на слово у меня не было. Тем не менее я поверил - возможно потому, что понимал его чувства. Тот факт, что Конноли решил обратиться к адвокату, а не прибегнул к подкупу тюремной охраны, безусловно, свидетельствовал о его порядочности. Впрочем, я был уверен, что идею с побегом он ещё не отверг полностью, а оставил её в качестве запасного варианта на случай моей неудачи в суде. И тогда обещанные мне деньги достанутся кому-то другому.
    Я запер сейф и покачал головой. Нет, этого нельзя допустить! И дело здесь даже не в деньгах, вернее, не только в деньгах. Меня не должно касаться, за какие грехи Элен Конноли... то есть, Алёна Габрова, прикончила доктора Довганя и заслуживает ли она наказания за свой поступок; я её адвокат, она мой клиент, и я обязан защищать её при любых обстоятельствах. Также меня не должно касаться, что Томас Конноли собирается увезти дочь с Дамограна и тем самым обмануть правосудие; это уже дело четы Габровых, под чью ответственность Алёна будет выпущена на поруки - если, конечно, будет выпущена. Но меня не может не касаться бегство моей подзащитной из тюрьмы. Мало того, что это будет вопиющим нарушением закона, который я поклялся защищать. Это основательно подпортит мне репутацию и отпугнёт многих моих клиентов - ведь в основном я имею дело не с обвиняемыми в тяжких преступлениях, а с респектабельными, законопослушными гражданами, которые как огня боятся всякого криминала. Следовательно, я должен вытащить Алёну из тюрьмы легальным путём. А что будет дальше - уже вопрос не ко мне.
    Итак, за дело. Прежде всего, нужно переговорить с Ричардом - к вечеру он обещал раздобыть кое-какие сведения. Но едва я протянул руку к консоли, чтобы набрать его номер, как вдруг зазвенел звонок и одновременно включился монитор внешнего обзора. На экране возник Ричард Леклер собственной персоной, поднимавшийся ко мне в кабине пассажирского лифта. В отличие от меня и Юли, он не любил летать, предпочитая пользоваться наземным транспортом и метрополитеном. Чтобы попасть к нам, ему приходилось подниматься на все сорок четыре этажа вверх, а не спускаться лишь на один с крыши, где располагалась стоянка флайеров.
    Как я уже говорил, моя квартира занимала весь пентхаус целиком, и если пассажир лифта нажимал кнопку с номером '44', то во избежание ошибки следовало предупреждение, что на данном этаже проживаем только мы с Юлей. Когда же посетитель повторным нажатием подтверждал своё желание навестить нас, в квартире срабатывал предупреждающий звонок, а на экране монитора появлялась соответствующая картинка. Так что у нас с дочкой всегда было время решить, принимать гостя или притвориться, что никого нет дома.
    Избегать встречи с Ричардом я не собирался, поэтому встал с кресла и отправился его встречать. По пути я зашёл на кухню, чтобы включить кофеварку, и оказался возле входной двери в тот самый момент, когда Ричард выходил из лифта.
    - Привет, - сказал я. - Кофе уже греется.
    Размашистым шагом Ричард пересёк небольшой вестибюль и сжал мою руку в своей большой волосатой пятерне. По своим габаритам он ничем не уступал Конноли, разве что у него было больше жира и меньше мышц.
    - Итак, где он?
    - Кто? - невинно спросил я.
    Ричард поморщился:
    - Не придуривайся, Игорь! Я знаю, что ты не послушался моего совета и ввязался в дела Конноли. Около часа назад мне звонила Юлька и жаловалась, что ты заперся с ним в кабинете и отключил интерком.
    - Теперь понятно, - сказал я закрывая дверь. - Стало быть, ты поспешил вытягивать меня из неприятностей. Только зря. Мы с Конноли действительно минут сорок поболтали, но ни за какое новое дело я не взялся. Он получил у меня одну консультацию и откланялся.
    - Не врёшь?
    - Честное слово! Я очень тактично дал ему понять, что в клиентах не нуждаюсь, а к политике испытываю стойкое отвращение.
    Похоже, Ричард поверил мне. Одобрительно хмыкнув, он снял шляпу и влажный плащ и отправил их в сушилку.
    - У вас дождь? - спросил я.
    - Да так, моросит немного.
    Ричард жил за городом, потому что не терпел городской суеты в свободное от роботы время. У него был большой дом и просторная усадьба, по которой целыми днями носилась шумная стайка ребятишек разных возрастов. Ричард и его жена очень любили детей, они уже произвели на свет двух дочек и пятерых сыновей, но останавливаться на достигнутом не собирались.
    - Вообще-то, я пришёл к тебе на хоккей, - произнёс Ричард, направляясь в гостиную. - Хочу посмотреть его в нормальной обстановке. А мои сорванцы, можно не сомневаться, устроят по этому случаю форменный дурдом. Кстати, где Юлька?
    - У подруги на дне рождения.
    - Гм-м. Танцев у них не будет, это факт. Кавалеры весь вечер не смогут оторваться от телевизора.
    Я согласно кивнул и отправился на кухню, где уже свистела кофеварка. Когда я вернулся с двумя чашками дымящего кофе (с молоком для меня, и чёрным для Ричарда), он сидел перед огромным, на полстены, телевизором и раскуривал сигарету. Я с удовлетворением отметил, что он, кажется, окончательно перешёл на менее вонючий сорт. Только не подумайте, что Ричард наконец сжалился над окружающей средой. Просто раньше он курил привозные 'Señor Cavallero' с соседней планеты Альбасете, но несколько месяцев назад правительство Дамограна в целях защиты отечественного производителя повысило таможенную пошлину на табачные изделия, и дешёвые импортные сигареты исчезли с нашего рынка - их стало невыгодно завозить.
    Ричард взял у меня кофе, сделал пробный глоток и удовлетворённо кивнул:
    - Отлично. Сахара как раз в меру.
    Я поставил свою чашку на журнальный столик, чтобы кофе немного остыл, а сам сел в соседнее кресло и присоединился к Ричарду, который немного рассеянно следил за трансляцией баскетбольного матча по спортивному каналу. Докурив сигарету, он раздавил её в пепельнице и небрежно махнул рукой в сторону экрана:
    - Я, конечно, не спорю, интересный вид спорта, но до хоккея ему далеко. Не та атмосфера, не тот накал страстей. Да и когда каждая атака как правило заканчивается забитым голом - то есть, я имел в виду, взятием кольца, - это не приносит никакого удовольствия.
    - Полностью согласен с тобой, - кивнул я. - Тем не менее есть люди, которые балдеют от баскетбола и совершенно равнодушны к хоккею. У нас, правда, таких мало, но на других планетах они водятся в избытке.
    - Вот чокнутые! - Ричард недоуменно пожал плечами, затем сунул руку в карман и достал оттуда пластиковую карточку. - Держи. Здесь все данные на кандидатуры присяжных, что я сумел раздобыть, не злоупотребляя служебным положением.
    Я взял у него карточку, бегло осмотрел её с обеих сторон и положил на подлокотник кресла.
    - Спасибо, Рич. Впрочем, тебе необязательно было приносить её. Мог бы просто прислать файлы по почте.
    - Но если я и так к тебе собирался, то какая разница. Иногда приятно для разнообразия передать что-то из рук в руки. Если бы ты знал, как меня достало это интерактивное общение на работе! В других отделах идёт нормальная коллективная жизнь, а у нас... Ты только представь себе: мой коллега, который занимает соседний кабинет, вместо того чтобы зайти ко мне и поговорить лицом к лицу, связывается по видеофону. А начальник, чей кабинет этажом выше, терпеть не может совещаний 'в живую', называя их 'вавилонским столпотворением', и предстаёт перед нами во плоти лишь по большим праздникам.
    Ричард был полицейским и работал в отделе информационной безопасности. Время от времени он добывал для меня кое-какие сведения по тем делам, которыми я занимался. Это не противоречило закону, поскольку на Дамогране адвокат имел право нанимать работника полиции для проведения частного расследования в его свободное от службы время. Во многом моя удачливость была следствием сотрудничества с Ричардом - он за версту чуял ценную информацию и не пропускал ни единого её байта. А осведомлённость - залог успеха.
    - Вот что, Рич, - произнёс я. - Мне нужно, чтобы ты основательно поработал над делом Алёны Габровой.
    - Ага, - он перевёл на меня взгляд. - Понял, что вляпался? Только не говори, что я не предупреждал. Ни черта ты для девчонки не сделаешь, это факт. Ей как пить дать прочистят мозги, и видит Бог - она того заслуживает. Добро бы она, прикончив доктора, в панике убежала. Но то, с каким хладнокровием и цинизмом она всё провернула, как невозмутимо вела себя до и после преступления, как расчётливо пыталась сымитировать самоубийство... Нет, Игорь, это безнадёжно. Присяжные будут суровыми и безжалостными, они не посмотрят ни на её юный возраст, ни на невинную внешность. Как раз наоборот - это сыграет против твоей подзащитной. Можно не сомневаться, обвинение приложит все силы, чтобы создать образ падшего ангела, чудовища тем более опасного, что его подлинная сущность скрывается под такой привлекательной оболочкой.
    Я вздохнул:
    - Наверное, ты прав, Рич. Я сильно сомневаюсь, что смогу что-нибудь сделать, но всё равно буду пытаться. Как и любой гражданин, она имеет право на квалифицированную и, главное, непредвзятую защиту в суде. А её прежний адвокат не только с самого начала признал её виновной, но уже вынес ей свой приговор и занимался её делом спустя рукава.
    Ричард достал вторую сигарету и принялся мять её между пальцами.
    - Да, - сказал он. - Я так это и понял, когда в пятницу ты взялся защищать барышню Габрову. Но сейчас... Гм, только не подумай, что я обвиняю тебя в меркантильности, ты с равным усердием отстаиваешь интересы своих клиентов, независимо от их финансового положения... И всё же я сделал одно любопытное наблюдение: когда ты чуешь большие деньги, у тебя лихорадочно блестят глаза - как у наркомана при мысли об очередной дозе. Вот и сейчас они блестят. В чём дело, Игорь? Ведь опекуны девушки не слишком богатые люди. Они, конечно, обеспечены - но не настолько же, чтобы заплатить тебе бешеный гонорар.
    Я взял чашку с уже порядком остывшим кофе и отхлебнул глоток.
    - О бешеных гонорарах речь не идёт, - невозмутимо ответил я. - Но платят они прилично. Достаточно, чтобы нанять тебя. Сейчас ты очень занят на работе?
    - Нет, не очень. После нашей последней облавы большинство профессиональных хакеров затаилось, а с молодняком и любителями хлопот мало, отлавливать их легко и неинтересно.
    - Вот и хорошо. Я хочу, чтобы ты тщательно прошёлся по всем материалам следствия, не пропуская ни единой, пусть и самой незначительной детали. Даже в таком простом и очевидном на первый взгляд деле должны быть свои подводные камни и скрытые течения - неувязки при отработке версии, отдельные мнения экспертов, мелкие технические ошибки, не повлиявшие на конечный результат, но при соответствующей подаче способные поколебать уверенность присяжных в несокрушимости позиции обвинения. А все сомнения, по закону, должны трактоваться в пользу обвиняемого.
    Ричард снова закурил.
    - Это чёртова уйма работы, - заметил он. - К тому же может возникнуть конфликт интересов. Как-никак я работаю в полиции.
    - Тогда возьми двухнедельный неоплачиваемый отпуск. Все потери я тебе компенсирую.
    Ричард внимательно посмотрел на меня:
    - Ты серьёзно?
    - Да.
    - Учти, я много зарабатываю.
    - А мне хорошо платят. Пётр Габров готов на всё, лишь бы спасти внучку.
    - Гм-м. Вполне может статься, что ты обдерёшь его до нитки, а девчонку всё равно не спасёшь.
    - Поэтому я нанимаю тебя. Уверен: ты обязательно что-нибудь раскопаешь. Добиться для неё оправдания я не рассчитываю, но посеять в головы присяжных сомнения, думаю, смогу. А этого достаточно, чтобы смягчить приговор.
    Ричард собирался что-то сказать, но как раз в этот момент трансляция баскетбольного матча была прервана, на экране появилась заставка с логотипом Национального Кубка, и голос диктора принёс любителям баскетбола неискренние извинения, предложив им переключиться на вспомогательный канал. Впрочем, я сильно сомневаюсь, что нашлось много чудаков, которые последовали этому совету. Через десяток секунд заставка исчезла с экрана, и её сменила панорама Центральной ледовой арены Нью-Монреаля, где вот-вот должен был начаться первый матч финальной серии Национального Кубка между местными 'Консулами' и многократными чемпионами Дамограна, 'Матадорами' из Галифакса. Мы с Ричардом, ясное дело, болели за 'Консулов' и всей душой жаждали реванша за прошлогоднее поражение от 'Матадоров' в четвертьфинале Кубка.
    В такой обстановке говорить о любых серьёзных делах было бессмысленно. Вспомнив, что Юли дома нет, а значит, некому будет приносить нам во время матча закуски, я сбегал в кухню и на скорую руку приготовил десяток сандвичей с салями и зеленью. В гостиную я вернулся к первому вбрасыванию и на следующие два с лишним часа полностью отключился от дела Алёны Габровой. Тогда я считал его всего лишь превосходной возможностью заработать фантастический гонорар и даже не подозревал, что столкнулся с самым невероятным случаем за всю мою адвокатскую практику.

    Глава 4
    Мишель Тьерри, дипломат

    - Майкл, ты здесь? - прозвучал в дверном динамике голос Келли Симпсон. - Можно войти?
    Мишель Тьерри молча встал с койки, подошёл к двери и открыл её. С небрежным 'Привет!' Келли впорхнула внутрь и скептически осмотрела каюту.
    - Не блеск, - констатировала она. - И так тесно, а тут ещё чемоданы на полу. Ты до сих пор не разобрал вещи?
    - Позже, - проворчал Тьерри, вновь растягиваясь на широкой мягкой койке. - Если эта посудина развалится при переходе в овердрайв, все мои труды окажутся напрасными.
    - Типун тебе на язык! - рассердилась Келли. - Паникёр несчастный. - Она отодвинула в сторону один из чемоданов, села в кресло и закинула ногу на ногу. - Между прочим, я специально узнавала: ни один из кораблей этого типа ещё ни разу не терпел аварию в гиперпространстве.
    - Ну да, конечно, - вяло обронил Тьерри. - Их сбивали раньше, чем они изнашивались. А эта рухлядь, которую ты гордо именуешь кораблём...
    - Тьфу на тебя! Прекрати немедленно! До запуска сверхсветового двигателя ещё целых пять часов. Ты что, так и собираешься валяться на койке?
    - Не вижу ничего плохого в таком времяпрепровождении. Что-нибудь почитаю. Может, посплю. А что ещё делать?
    - Хотя бы поесть. Сейчас по бортовому времени двадцать минут седьмого. Скоро ужин.
    - Ах да, действительно, - согласился Тьерри. - Я слышал сообщение по общей сети, но как-то выпустил это из вида... Кстати, там говорилось, что этим летающим гробом командует коммодор. Я не ослышался?
    - Нет, всё верно, - подтвердила Келли. - Коммодор Марчелло Конте.
    Тьерри принял сидячее положение и энергично затряс головой. Он солгал Келли насчёт своих страхов, как лгал всегда в подобных обстоятельствах, стыдясь назвать истинную причину своей подавленности. Он вовсе не боялся возможного кораблекрушения. То есть, конечно, побаивался - но не больше других. Просто в начале длительного перелёта им неизменно овладевала депрессия. Перспектива провести ближайшие несколько недель в замкнутом мирке корабля угнетала его. Это была лёгкая, но неизлечимая форма клаустрофобии, из-за которой Тьерри в своё время не прошёл по медкомиссии на инженерный факультет института гражданской астронавтики, о чём впоследствии никогда не сожалел. Он стал дипломатом и вскоре понял, что политика - его истинное призвание.
    - Коммодор Конте, - повторил Тьерри. - Интересно, что он натворил? Чем заслужил назначение капитаном этой посудины? Убил кого-нибудь? Или надавал по морде адмиралу?
    - Почти в яблочко, - усмехнулась Келли. - Наш капитан здорово насолил своему начальству. Он посадил в кутузку командира эскадры, а сам при поддержке всего личного состава взял на себя командование.
    Тьерри присвистнул:
    - Ого! Но ведь это же бунт! За такие дела в любой армии отдают под трибунал.
    Келли покачала головой:
    - Не всё так просто, Майкл. Ты слышал о событиях на Тукумане?
    - Лишь в общих чертах. Недавно открытую планету чисто земного типа атаковал флот Четвёртого Рейха, но эскадре Экспедиционного Корпуса удалось эвакуировать почти всех поселенцев и уйти с минимальными потерями. Сицилианцы провели операцию на высочайшем уровне.
    - Вот именно. А эвакуацией руководил наш капитан. Ему пришлось взять под арест командующего эскадрой, который сдуру вознамерился дать бой целому флоту.
    - Но это же чистейшее безумие! Эскадра была бы стёрта в порошок, а поселенцы либо уничтожены, либо обращены в рабство.
    - Точно так же рассуждал и коммодор Конте. Поэтому он сделал то, что сделал.
    - Он поступил совершенно правильно, - заметил Тьерри, который в силу своих новых обязанностей последние недели усердно изучал всё связанное с Сицилианским Экспедиционным Корпусом и Протекторатом. - В Уставе СЭК есть даже статья о неподчинении преступным приказам. А в Учредительной Хартии Протектората прямо сказано, что Корпус обязуется защищать жизнь, свободу, достоинство и благополучие граждан государств-участников договора. Я не знаком с деталями тукуманского инцидента, но если всё было так, как ты говоришь, то руководство Корпуса должно было объявить коммодору Конте благодарность, а то и повысить его в чине.
    Келли хмыкнула:
    - Ну, будь на месте Конте кто-нибудь другой, скорее всего, командование так и поступило бы. Но коммодор, оказывается, с некоторых пор сильно мозолил глаза важным шишкам в Генштабе. Многих раздражала его стремительная карьера, его растущая популярность в Корпусе, нынешнее руководство видело в нём угрозу своему благополучию. Вот от него и избавились - обвинили в нарушении субординации и злоупотреблении властью, назначили капитаном этой развалины и сослали на Дамогран.
    - Н-да, понятно, обычные интриги завистников, - кивнул Тьерри и подумал о странной прихоти судьбы: и он, и Марчелло Конте на одном корабле покидали густонаселённую область Галактики и летели в какое-то захолустье, на самый край человеческой Ойкумены. Но если для коммодора это было опалой, крахом всех его честолюбивых надежд, то новый пост Тьерри был его билетом в будущее. Шуточное ли дело: в неполные тридцать лет возглавить дипломатическое представительство Земной Конфедерации - пусть и временно, пусть и на окраинной, захолустной планете. Правительство Земли ревностно блюло престиж прародины человечества во всех уголках Внеземелья, и каким бы далёким и незначительным ни был Дамогран, пост посланника Земли всё равно оставался высоким и ответственным. Уже сам факт этого назначения поднимал Тьерри сразу на несколько ступеней вверх по служебной лестнице и открывал перед ним заманчивые перспективы дальнейшего роста. Очевидно, кто-то из влиятельных чиновников МИДа был заинтересован в быстром продвижении молодого талантливого дипломата.
    Тьерри взял со столика свой ноутбук, включил его и, выбрав в тематическом указателе базы данных 'Сицилианский Экспедиционный Корпус', затребовал данные по Марчелло Конте. Через пару секунд поисковая система выдала сообщение, что найдены записи о двух офицерах Корпуса с таким именем - командоре в отставке и коммодоре. 'Родственники, наверное', - подумал Тьерри и вызвал на дисплей сведения о последнем.
    - Коммодор Конте действительно неординарная личность, - подытожил он, пробежав взглядом текст. - Двадцать две успешные боевые операции, участие в четырёх крупномасштабных сражениях, отмечен государственными наградами семи планет, благодарностями верховного командования, ни одного взыскания. Свою популярность в Корпусе приобрёл во время Сейшейского кризиса 2629-го года, когда возглавляемая им бригада крейсеров прорвалась в тыл зулусского флота и фактически переломила ход самого крупного сражения в этом столетии. Разведён, детей нет... Гм, увлечения - живопись, музыка, литература... Но вот что занятно. Перед посадкой на корабль я скачал самые свежие данные из инфосети Нью-Джорджии, но здесь сказано только: 'В связи с последними событиями в секторе Тукумана начато следствие'. Это всё. Откуда у тебя такие подробные сведения?
    - Как откуда! - Келли передёрнула плечами. - Я же не сидела эти два часа в каюте, трясясь от страха перед овердрайвом. Осмотрела корабль, пообщалась со свободными от вахты членами экипажа - с теми, кто знает английский. Они-то мне всё рассказали.
    - Ага... - пробормотал Тьерри, мысленно выругав себя за несообразительность.
    - И между прочим, - продолжала Келли. - Наше путешествие может оказаться не таким уж и скучным. Экипаж корабля - ребята хоть куда, особенно хорош помощник главного инженера, лейтенант Костелло. Да и для тебя найдётся компания, если захочешь поразвлечься. Я тут присмотрела одну молоденькую сестричку из медсанчасти - настоящая конфетка, к тому же, как по секрету шепнул мне один мичман, она безотказная и даёт всем, кто попросит.
    Отложив в сторону ноутбук, Тьерри натянуто улыбнулся:
    - Не люблю безотказных. Предпочитаю недотрог, с ними интереснее.
    - Найдётся и недотрога. Пассажирка - тоже молоденькая и тоже конфетка. Но с ней будь поосторожнее.
    - А в чём дело?
    - Она из тех, о ком говорят, что в тихом омуте черти водятся. С такими лучше не связываться, потом хлопот не оберёшься. Да и вообще, с твоей стороны было бы опрометчиво начинать свою карьеру на Дамогране с совращения падчерицы начальника базы...
    Тьерри так и подскочил на койке.
    - Да что ты говоришь?! - воскликнул он, изумлённо уставившись на Келли. - Ева Монтанари здесь, на корабле?
    - Да, так её зовут. Твоя знакомая?
    - Не совсем. Прежде мы никогда не встречались, но я кое-что знаю о ней. Обязан знать по должности. Ведь её отчим, адмирал Сантини, фактически второе лицо на Дамогране после премьер-министра Федерации. Правда, я не брал её в расчёт, поскольку три года назад она переехала с Дамограна на Терру-Сицилию и поступила в университет Нуово-Палермо по специальности астрофизика... Интересно, с какой это стати она возвращается?
    - Может быть, на каникулы? - предположила Келли.
    - Ха! Хороши каникулы - два месяца туда и столько же обратно. К тому же, если не ошибаюсь, на Терре-Сицилии недавно начался новый учебный год. Очень странно.
    - Ну, мало ли что могло случиться. Возможно, её отчислили.
    - Вряд ли. Ева Монтанари внучатная племянница самогó Микеле Трапани, а в гражданских учебных заведениях Терры-Сицилии родственники донов неприкасаемые. Их могут отчислить разве что по причине хронического дебилизма, и то вряд ли. А Еву глупой назвать нельзя - хотя бы потому, что школу она закончила на три года раньше, чем обычные дети. Или даже на четыре... - Тьерри потянулся было к ноутбуку, но затем лениво махнул рукой. - В общем, она вундеркинд.
    - Ева действительно умная, - подтвердила Келли. - И английским владеет в совершенстве. А половина команды, представь себе, совсем не знает английского. Возмутительно!
    Тьерри поморщился, услышав хорошо знакомую и давно набившую ему оскомину песенку. Келли Симпсон была типичной американкой. И внешне - густые и чёрные как смоль вьющиеся волосы, кожа цвета кофе с молоком, гармоничное сочетание евразийских и негроидных черт лица. И по натуре - сноб до мозга костей. Подобно многим своим соотечественникам, Келли, впервые покидая Землю, искренне верила, что вся Галактика у её ног, но суровая действительность быстро развеяла эти иллюзии. Английский язык был родным примерно для трети населения Материнской Земли, а остальные две трети более или менее сносно изъяснялись на нём, поэтому у Келли не было особого стимула изучать другие языки, тем более что она не собиралась работать или жить во Внеземелье - ну, разве что когда-нибудь отправиться в шикарный круиз по Ойкумене. Однако волею судьбы Келли оказалась вдали от родины, сотрудником земного посольства на Терре-Кастилии, девяносто девять процентов населения которой знали по-английски лишь 'hi', 'goodbye', 'O.K.', 'thank you' и 'fuck you'. Вместо того, чтобы учить испанский (как, по мнению Тьерри, поступил бы всякий нормальный человек), Келли после долгих мытарств добилась перевода на Нью-Джорджию, один из немногих англоговорящих миров Внеземелья.
    - Это не они не знают английского, Келли, - как можно мягче заметил Тьерри. - Это ты не знаешь итальянского.
    Она фыркнула:
    - А с какой это стати я должна знать их язык? Почему не они мой? Чем они лучше меня?
    - Вопрос не в том, кто лучше, - произнёс Тьерри, растягиваясь на койке. Отступившая было депрессия, навалилась на него с новой силой. - Вопрос в том, кто кому нужнее. В данный момент ты больше нуждаешься в общении с экипажем, чем экипаж - в общении с тобой. Всё просто и логично: человек должен приспосабливаться к обстоятельствам, если не может приспособить их под себя. Понимания этой элементарной истины тебе и не хватало на Терре-Кастилии. Ты прожила там целый год, но так и не удосужилась выучить испанский. А почему? Неужели это было так трудно? Вовсе нет - ты человек способный, настойчивый, упорный, трудности тебя не пугают. Просто ты пошла на принцип. Как и многие другие американцы, ты считаешь, что самый естественный порядок вещей - это когда при любых обстоятельствах окружающие подстраиваются под тебя. Такое искажённое, эгоцентричное мировосприятие осталось у вас в наследство от тех давних времён, когда вам почти удалось американизировать всю Землю. Но с началом освоения Галактики ситуация коренным образом изменилась. Североамериканцы не смогли занять лидирующие позиции во Внеземелье, их обошли другие нации.
    - Вернее сказать, облапошили, - запальчиво возразила Келли. - В Эпоху Освоения Америка единолично финансировала добрую половину всех проектов по колонизации новых миров. Мы организовывали перевозку поселенцев, обеспечивали их всем необходимым, помогали строить города, заводы, терраформирующие станции, посылали своих лучших учёных, инженеров и администраторов, вкладывали в каждую планету огромные средства...
    - А неблагодарные латинос и азиаты одурачили доброго и доверчивого дядюшку Сэма, - вставил Тьерри с сарказмом. - Этот нелепый миф вы лелеете из поколения в поколение. В действительности же никто никому не помогал бескорыстно, это было самое грандиозное деловое предприятие всех времён и народов. И, добавлю, самое прибыльное за всю историю человечества. Америка - да и моя Франция, если на то пошло, - сторицей вернула себе все вложенные средства и стала ещё богаче, чем прежде. Так чего же ты ещё хочешь от жителей наших бывших колоний? Они с нами квиты. Мы предоставили им возможность построить для себя и своих детей лучшую жизнь на других планетах, а они своим трудом обеспечили нам роскошную жизнь на Земле. Нашим народам и дома было хорошо, а от добра добра не ищут. К звёздам устремились лишь энтузиасты-исследователи, искатели приключений и честолюбцы всех мастей; рядовой же обыватель предпочитал участвовать в освоении Галактики косвенным образом, вкладывая свои денежки в акции инвестиционных фондов. Поэтому прошу... - Тьерри застонал, перевернулся на бок и уткнулся лицом в подушку. - Больше не доставай меня жалобами на 'варварство' Внеземелья. Думай себе, что хочешь, это твоё право, но думай молча. Или компостируй мозги кому-нибудь другому. А будешь и дальше ныть в моём присутствии, я из принципа стану говорить с тобой на китайском, хинди или испанском. Тогда уж волей-неволей тебе придётся изучить хоть один нормальный язык.
    Краем глаза он заметил, как при последних его словах щёки Келли вспыхнули румянцем негодования. Она явно собиралась сказать в ответ что-то резкое, но в последний момент всё же сдержалась, встала с кресла и произнесла:
    - Ну, ладно, Майкл. Хватит хандрить. Поднимайся и приводи себя в порядок. Скоро ужин - с нашей стороны будет невежливо заставлять капитана ждать.
    Тьерри вздохнул и безропотно сполз с койки. Депрессия депрессией, но прежде всего он был дипломатом и прекрасно понимал, сколь важно произвести на человека хорошее впечатление при первой встрече.
    - Проклятый овердрайв! - проворчал он, а про себя добавил: 'Чёртова клаустрофобия!'
    И, едва не споткнувшись о стоявшие на полу чемоданы, побрёл в душевую.

    Глава 5
    Марчелло Конте, коммодор

    - Стало быть, посланник исключается, - подытожил Конте, задумчиво глядя на свою собеседницу, высокую рыжеволосую женщину тридцати пяти лет в форме мичмана флота. - А как насчёт его помощницы?
    Габриэла Джустини (на самом деле никакой не мичман, а капитан Службы Безопасности Корпуса, на счету которой было немало с блеском выполненных заданий) неопределённо кивнула и откинулась на спинку своего кресла.
    - Келли Симпсон ещё под подозрением. И хотя я сильно сомневаюсь, что она каким-то образом связана с Маццарино, такой возможности пока что исключить нельзя. Ясно одно: если мисс Симпсон и есть наш киллер, то нанята со стороны и, скорее всего, понятия не имеет о личности своего нанимателя. Но, подчёркиваю, это маловероятно. Дипломатическая служба отличное прикрытие для правительственных агентов, но отнюдь не для 'вольных стрелков'.
    - И всё-таки что-то в ней вас настораживает, - заметил Конте.
    - Да, коммодор. Ничего конкретного, но... в общем, это можно назвать профессиональным чутьём. Общаясь с мисс Симпсон, я почувствовала, что с ней что-то не так. Слишком уж естественным было её поведение.
    - Как это? - удивился Конте.
    - Трудно объяснить. Даже в самых мельчайших деталях она вела себя именно так, как и должна была себя вести, будь она той, за кого себя выдаёт. Ни одного промаха, ни малейшей оплошности, ни разу не вышла из образа, адекватно реагировала на увиденное и услышанное, к месту задавала вопросы, удивлялась, когда нужно, и где нужно переспрашивала, уточняла. Даже её непредсказуемость оказалась, если можно так выразиться, вполне предсказуемой.
    - И что это значит?
    - Возможно, что ничего. Порой встречаются люди с настолько правильным поведением. А возможно, она играет.
    - И переигрывает?
    - Вовсе нет. Её игра - если это игра - само совершенство.
    Конте растерянно хмыкнул.
    - Ну... Допустим, это действительно игра. Тогда на чём же она 'погорела'?
    - Ни на чём. Ей просто не повезло, что она сразу попала под подозрение. Если бы не это, я бы не заметила её игры. А через пару дней её поведение будет казаться мне полностью нормальным - я привыкну к ней, да и она освоится в новых обстоятельствах. Беда мисс Симпсон в том, что с первых же шагов на корабле она оказалась 'под колпаком' у опытного контрразведчика. - Джустини скромно потупилась. - Заподозри она хоть на мгновение, что на борту этой посудины находится её коллега, то прибегла бы к какой-нибудь уловке, которую я вряд ли бы раскусила. Вот увидите, коммодор: если моя догадка верна, по прибытии на Дамогран Келли Симпсон не станет сильно 'светиться' в первые дни... Гм-м. Хотя вы всё равно этого не заметите.
    - М-да, понятно, - сказал Конте. - Значит, вы подозреваете, что мисс Симпсон - ваш коллега?
    - Это не исключено. - Джустини была осторожна в выводах. - Если Келли Симпсон не только дипломат, то она скорее сотрудник правительственных спецслужб, чем наёмный убийца. Возможно, она наш агент, о котором нам не положено знать и который не поставлен в известность о нашей миссии; дублирование особо важных заданий у нас в порядке вещей. А возможно, адмиралом Сантини заинтересовалась разведка со стороны - либо наших друзей, либо врагов, либо какого-нибудь нейтрального государства, например, Земной Конфедерации. Последнее наиболее вероятно - ведь она работает в дипкорпусе Земли.
    - Тогда и посланник Тьерри может быть агентом, - произнёс Конте.
    - Все дипломаты так или иначе связаны со спецслужбами своих правительств. Но если речь идёт об оперативной работе, то специальный уполномоченный, фактически посол, птица слишком высокого полёта. Он не может быть агентом-оперативником, а тем более - киллером.
    Конте глубоко задумался.
    - Если мисс Симпсон действительно агент, и агент не наш, это плохо. А ещё хуже - если она всё-таки нанята одной из Семей. Было бы желательно прояснить ситуацию ещё до прибытия на Дамогран. Думаю, стоит подключить к делу Костелло. - (Помощник главного инженера Бруно Костелло был лейтенантом Службы Безопасности.) - Пусть он поухаживает за мисс Симпсон, авось что-нибудь выведает. Судя по снимкам, она привлекательная женщина, так что интерес к ней со стороны Костелло не вызовет никаких подозрений... Если только у него нет расовых предубеждений.
    Габриэла Джустини согласно кивнула:
    - Хорошая идея, коммодор. Никаких предрассудков касательно цвета кожи у Костелло нет. Он, кстати, и сам, без нашей подсказки проявил интерес к мисс Симпсон. Думаю, ему будет приятно получить это задание.
    - Вот и отлично, - сказал Конте. - Поговорите с ним.
    - Слушаюсь, коммодор. - С этими словами женщина поднялась с кресла. - Разрешите идти? Через двенадцать минут начало моей вахты.
    - Да, конечно. Вы свободны, мичман. Ступайте.

    После ухода Джустини Конте остался в капитанской рубке один. Послестартовая суматоха уже улеглась, а до запуска маршевого генератора было ещё много времени. Выйдя из сферы притяжения планеты, корабль лёг на заданный курс и теперь кратчайшим путём удалялся от маячившего на экранах заднего обзора огромного солнца Нью-Джорджии - красного гиганта в два десятка стандартных солнечных масс.
    Конте не любил такие миры, как Нью-Джорджия. Впрочем, их не любили все астронавты - даже те, кто был родом из таких миров. Вблизи нестабильных звёзд, а особенно звёзд-гигантов с интенсивным истечением вещества с поверхности, из-за сильных электромагнитных возмущений континуума режим овердрайва был недоступен, и кораблям приходилось по много часов тащиться в реальном пространстве, удаляясь на значительное расстояние от звезды, чтобы получить возможность запустить генераторы и перейти в овердрайв. При нормальных же условиях, например, в секторе Терры-Сицилии, запуск ц-привода становился возможным сразу после выхода из сферы планетарного притяжения. Правда, в районе оживлённых транспортных узлов правила безопасности требовали покинуть плоскость эклиптики, но необходимые для такого манёвра полтора-два часа - это всё же не восемь-двенадцать.
    Мимоходом Конте подумал, что если бы солнцем Тукумана был гигант, ему не удалось бы вовремя эвакуировать поселенцев. Хотя, с другой стороны, и неприятельский флот, всё из-за тех же возмущений континуума, не рискнул бы выходить из овердрайва в непосредственной близости от планеты. Так что кто знает. Вообще, принято было считать, что наличие нестабильного светила даёт преимущество обороняющейся стороне, но ещё три года назад Конте разработал тактическую схему, которая обращала это кажущееся преимущество в серьёзный изъян для обороны. Теоретики в отделе планирования операций были в восторге от его идеи, однако проверить её на практике пока не представилось случая - не было подходящего заказа. Ведь как ни крути, Корпус был армией наёмников. В основном он защищал - не отдельных людей и учреждения, а целые планеты и всё их население, действуя строго в рамках договоров с планетарными правительствами. Но иногда силы Корпуса захватывали планеты, вернее, освобождали захваченные - опять же, только по договору с легитимными правительствами. СЭК был армией наёмников - но наёмников с твёрдыми принципами.
    Конте взглянул на часы, повернулся в кресле и набрал на пульте интеркома трёхзначный номер. После первого же гудка голографический экран ожил, и в нём появилось изображение рослого и широкоплечего молодого человека двадцати пяти лет в офицерской форме со знаками различия лейтенанта-командора. Увидев Конте, он отдал честь и произнёс с лёгким, но отчётливым акцентом:
    - Главная рубка на связи. Слушаю вас, капитан.
    Старпом Уильям Василов был единственным членом экипажа, который всегда называл Конте капитаном, а не коммодором. Собственно, это отвечало флотским традициям - командир корабля был капитаном независимо от звания; но ввиду того, что Конте едва не понизили в чине (адмирал Ваккаро распустил этот слух для пущей убедительности), подчинённые сочли такое обращение нетактичным напоминанием об опале и, не сговариваясь, решили именовать его коммодором. Только старший помощник по простоте своей душевной не уловил этого нюанса и продолжал обращаться к нему по-уставному.
    - Заступите меня на посту, старший помощник, - сказал Конте. - Я иду на ужин с посланником, а потом немного отдохну перед запуском генератора.
    - Есть, капитан! - лихо козырнул Василов. - Приказ к исполнению принят.
    Выключив интерком, Конте тяжело вздохнул. Неистощимый энтузиазм старпома порой действовал ему на нервы. В отличие от других офицеров 'Отважного', Василов радостно воспринял свой перевод на Дамогран. Он был коренным дамогранцем и хотел служить на родной планете, что в последнее время командованием поощрялось - патриотизм военнослужащих лишь укреплял мощь Протектората, а мрачные пророчества некоторых скептиков об опасности 'местничества' пока не сбывались. Корпус, хоть и назывался Сицилианским, не был замкнут на одной лишь Терре-Сицилии, он охотно принимал в свои ряды талантливую молодёжь с других планет Протектората и из нейтральных миров. Путь в Корпус был заказан только гражданам враждебных государств и членам сицилианских Семей.
    Последние три недели, с тех пор как они покинули Терру-Сицилию, Василов был главной головной болью Конте. Отличный парень, способный и перспективный - но слишком уж молодой и неопытный для такой ответственной должности. Он-то и звание лейтенанта-командора получил перед самым отлётом, скорее в качестве аванса, чем за заслуги, и ещё не успел привыкнуть к своему новому статусу. Ему с трудом удавалось ладить с людьми, заставлять их подчиняться, а ведь именно в этом и состояли его должностные обязанности. Из руководящего трио корабля - капитан, главный инженер и старший помощник, - как раз последний занимался непосредственно экипажем, к нему обращались люди со своими проблемами, ему приходилось решать все споры, улаживать конфликты, устранять недоразумения, он должен был обеспечивать порядок и дисциплину на борту. Капитан, который управлял кораблём как единым целым, чей взгляд был направлен не внутрь, а наружу, нуждался в опытном и авторитетном старпоме, чтобы чувствовать за собой надёжный тыл. Такого тыла Конте не чувствовал - уже несколько раз он был вынужден вмешиваться в дела экипажа, чтобы исправить допущенные Василовым ошибки. Хорошо хоть они выполняют не боевое задание, а всего лишь совершают длительный перелёт по маршруту Терра-Сицилия - Дамогран.

    *

    Ужин прошёл как обычно, с тем только исключением, что за капитанским столом появилось два новых лица: худощавый мужчина лет тридцати, посланник Мишель Тьерри, и молодая привлекательная негритянка (то есть, конечно, американка - они не считали себя неграми и обижались, когда их так называли) Келли Симпсон. Поначалу Конте пытался завязать с Тьерри вежливый разговор, но очень скоро понял, что тому сейчас не до светских бесед. От его опытного взгляда не ускользнули характерные симптомы послестартовой депрессии, поэтому он тактично оставил посланника в покое и переключил своё внимание на его помощницу, которая чувствовала себя отлично и всячески старалась разговорить Еву Монтанари.
    Девушка почти не слушала её и зачастую невпопад отвечала короткими 'да', 'нет', 'может быть' и 'не знаю'. Она была угрюма и задумчива, её мысли витали в каких-то неведомых далях, доступных лишь ей одной, и все усилия Келли Симпсон установить с ней контакт пропадали втуне. С Евой вообще было трудно иметь дело, даже в хорошем расположении духа она не отличалась общительностью, а в таком состоянии, как сейчас, и вовсе замыкалась в себе, словно бы отгораживалась плотной стеной от всего внешнего мира. Следуя совету адмирала Ваккаро, Конте пытался наладить с ней дружеские отношения, но за прошедшие три недели не продвинулся в этом направлении ни на шаг. Как, впрочем, и кто-либо другой на корабле. Похоже, Ева не нуждалась ни в друзьях, ни в приятелях, ни просто в хороших знакомых, а в своих взаимоотношениях с окружающими придерживалась принципа: 'Я вас не трогаю - так и вы оставьте меня в покое'. За свою жизнь Конте ещё не сталкивался с таким замкнутым и нелюдимым человеком, как Ева Монтанари. Больше всего его поражало, что эти не самые приятные черты характера принадлежали совсем молодой и довольно симпатичной девушке, которой ещё не исполнилось и двадцати лет. Но при всём том он испытывал сильное влечение к ней, и это чувство никоим образом не было связано с полученным им заданием. Несмотря на все свои странности, Ева ему нравилась. Даже больше, чем просто нравилась, - но, увы, без взаимности. Или, может, к счастью...
    Ближе к концу ужина посланник Тьерри немного ожил и осторожно поинтересовался у Евы, почему она бросила университет. Та лаконично ответила, что не бросила, а закончила досрочно. Тьерри с минуту помолчал, а затем спросил, почему же она не осталась на Терре-Сицилии для продолжения своей научной работы. Ева соизволила объяснить, что вопреки распространённому мнению фундаментальная наука делается не только в таких крупных центрах цивилизации как Терра-Сицилия, Поднебесная или Материнская Земля. Дамогран, расположенный вблизи Центрального Скопления, представляет собой сущий рай для астрофизиков, особенно тех, кто занимается вопросами происхождения Вселенной. Благодаря близости к Ядру Галактики, там можно провести много важнейших исследований, способных кардинально изменить современные космогонические представления.
    К удивлению Конте, посланник обнаружил неплохое знание предмета, и постепенно между ним и Евой Монтанари завязалась непринуждённая беседа. Разговор шёл о гипотезе некоего ван Халлена, и в конце концов оба пришли к единодушному мнению, что она скандальна, безобразна и совершенно антинаучна.
    'Чёрт побери! - подумал Конте, с безотчётной ревностью наблюдая за Евой, которая разом отбросила всю свою холодность и неприступность и увлечённо болтала с Тьерри, обильно пересыпая свою речь мудрёными научными терминами. - Так вот где её слабое место! Жаль, что я не знал этого раньше...'
    Впрочем, он понимал, что его знание, скорее всего, ничего не изменило бы. В физике, астрофизике и астрономии он разбирался лишь на том уровне, который был необходим офицеру военно-космического флота, а это вряд ли могло заинтересовать Еву Монтанари.
    Когда ужин закончился, Конте попрощался с присутствующими и покинул кают-компанию, собираясь пару часов отдохнуть перед началом перехода в овердрайв. Однако в коридоре его перехватил старший лейтенант Бруно Костелло.
    - У нас неприятности, коммодор, - быстро отдав честь, доложил он.
    Помощник главного инженера (а по совместительству - сотрудник Службы Безопасности) был явно взволнован, а его глаза лихорадочно поблёскивали.
    - Что случилось? - спросил Конте. - Что-то с генераторами?
    - Не совсем так, - сдержанно ответил Костелло. - Я нашёл... Впрочем, вам лучше самому посмотреть.
    - Хорошо, пойдём.
    Они спустились на лифте в машинное отделение и вошли в зал маршевого генератора. Дежурный за пультом быстро взглянул в их сторону, поприветствовал лёгким кивком и сразу вернулся к наблюдению за приборами. Он был на боевом посту, и по уставу ему не полагалось отвлекаться даже при появлении капитана корабля.
    Конте обвёл взглядом просторное помещение цилиндрической формы, вдоль стен которого тянулись кремового цвета панели с многочисленными экранами и индикаторами. Большинство из них бездействовало, а табло над пультом сообщало, что маршевый генератор находится в режиме ожидания. В центре зала располагалась шахта с винтовой лестницей, ведущей во внутренности генератора; именно туда направился Костелло.
    Генератор виртуального гиперполя, иначе называемый супер-ц-приводом или просто ц-приводом, был сердцем любого космического корабля. Он искривлял пространство в пятом измерении, локально увеличивая предельно допустимую скорость перемещения материальных тел во вселенной - скорость света, благодаря чему межзвёздные расстояния, некогда казавшиеся непреодолимыми из-за существования светового барьера, стали доступны человечеству. Также генераторы обладали ещё одним полезным свойством - в процессе работы они черпали энергию из самого вакуума и не нуждались во внешних источниках питания, а при соответствующей настройке могли обеспечивать электричеством и все остальные корабельные системы. Генераторы на небольших судах функционировали одновременно в обоих режимах - и сверхсветового привода, и бортовой электростанции. Крупные же корабли, как, например, эсминец 'Отважный', были оснащены вспомогательными генераторами, предназначенными исключительно для производства электроэнергии, а главный, маршевый, работал лишь на поддержание овердрайва.
    Миновав четыре яруса, Конте и Костелло спустились по лестнице на самое дно пятнадцатиметровой шахты, где уже отчётливо чувствовалась вибрация от работающих далеко внизу ходовых термоядерных двигателей.
    - Этот уровень вспомогательный, - на всякий случай объяснил Бруно Костелло. - Здесь находится система охлаждения маршевого генератора. Она достаточно проста и надёжна, поэтому её мы проверяем не так тщательно, как остальные механизмы.
    Помощник главного инженера провёл Конте по лабиринту узких коридоров с переплетением блестящих труб под потолком и наконец остановился перед небольшим люком, выкрашенным в тёмно-красный цвет.
    - В этом боксе хранится ремонтный инструментарий и кое-какие запчасти на случай аварийной ситуации. Старожилы 'Отважного' говорят, что последний раз отсюда что-то брали лет пять назад, когда обнаружилась небольшая утечка криогена. Инструменты и детали время от времени проверяют и меняют устаревшие - но не более того.
    Когда Костелло открыл люк, автоматически зажёгся свет выхватив из тьмы тесное помещение, примерно два с половиной на четыре метра, обе продольные стены которого состояли из встроенных шкафов и выдвижных ящиков, где, очевидно, и хранились запасные части и ремонтные приспособления. Один из нижних ящиков у противоположной от люка стены был выдвинут, а возле него на полу неподвижно лежал мужчина в синем комбинезоне техника с эмблемой эсминца 'Отважного' на рукаве. Его голова была неестественно повёрнута вбок, лицо искажено жуткой гримасой, а широко распахнутые глаза остекленело смотрели в пустоту. С первого взгляда было ясно, что он мёртв.
    - Я его не знаю, - спустя несколько секунд произнёс Конте.
    Помощник главного инженера кивнул:
    - Да, он не из наших. Скорее всего, попал на борт во время дозаправки. Это был самый подходящий момент.
    - И давно он мёртв?
    - Я, конечно, не доктор, но думаю, что не менее полусуток. Кто-то свернул ему шею. Несчастный случай полностью исключён.
    Конте прошёл внутрь бокса и опустился на корточки перед мертвецом. На вид ему было лет сорок, может, немного больше, его крепко сбитая фигура, широкие плечи и мускулистые руки свидетельствовали о том, что при жизни он обладал недюжинной физической силой. Такому совсем не просто было свернуть шею.
    - При нём имелись какие-нибудь документы?
    - Нет, коммодор, никаких. Вообще ничего, что могло бы помочь установлению личности. А комбинезон - наш, из тех, которые интендант сдавал на орбитальной станции в чистку. - Костелло наклонился, отвернул воротник комбинезона и показал метку. - Наверно, его украли при транспортировке.
    - Н-да, - задумчиво протянул Конте и внимательно осмотрел выдвинутый ящик, где лежало несколько обрезков труб, какие-то клещи и свёрнутый в кольцо гофрированный шланг. - Здесь есть свободное место. Похоже, отсюда что-то взяли. Интересно, что?
    - Сначала я тоже так подумал, коммодор. Но потом немного поразмыслил и пришёл к выводу, что дело было иначе.
    - А именно?
    - Отсюда ничего не брали, сюда собирались что-то положить. Обратите внимание на следы пыли: этот хлам передвигали. Полагаю, чтобы освободить место.
    - И для чего же?
    - Понятия не имею. Есть у меня кое-какие догадки, однако фактами они не подтверждены. Ясно только одно: что бы ни принёс с собой убитый, этим предметом завладел убийца. Если мы сумеем вычислить, чтó это было, то найдём ответы и на остальные вопросы.
    У Конте мелькнула мысль о радиоактивных материалах - самом жутком кошмаре астронавтов всех времён и народов. По какой-то причине при переходе в режим овердрайва ядра всех неустойчивых изотопов подвергались мгновенному распаду, так что даже небольшое количество урана или плутония на борту могло привести к серьёзной аварии. На заре межзвёздных перелётов это обстоятельство сильно тормозило процесс освоения Дальнего Внеземелья - и не только из-за частых несчастных случаев или диверсий, но ещё и потому, что на кораблях нельзя было использовать термоядерные двигатели, которые обеспечивали более быстрый разгон, чем ионные или химические, и были гораздо безопаснее аннигиляционных. В классическом термоядерном синтезе, помимо устойчивого дейтерия, также участвовал радиоактивный тритий, а кроме того, для запуска реакции слияния ядер требовался первоначальный толчок в виде направленного атомного взрыва. Впоследствии обе эти проблемы были решены - двигатели новой конструкции уже не нуждались в тритии, а запуск процесса синтеза, так называемое 'ядерное зажигание', осуществлялся посредством аннигиляционного взрыва, - однако способа предотвращать индуцированный распад неустойчивых ядер до сих пор найдено не было, и радиоактивные изотопы по-прежнему оставались главной угрозой для космических кораблей.
    Впрочем, люди быстро научились бороться с этой бедой. Во избежание возможных катастроф все корабли были буквально напичканы сверхчувствительными датчиками альфа-, бета- и гамма-излучения, которые регистрировали малейшее отклонение от естественного фона и в таких случаях сразу поднимали тревогу. Эсминец 'Отважный' не был исключением: его система радиационного контроля имела несколько уровней защиты, гарантирующих её безотказную работу, посему вероятность того, что мертвец доставил на борт радиоактивные материалы, была не просто мизерной, а почти нулевой. Любой контейнер, который он только мог с собой унести, не поглотил бы всего излучения - кое-что осталось бы и на долю многочисленных датчиков.
    Догадавшись по выражению лица Конте, какие мысли вертятся в его голове, Бруно Костелло кивнул:
    - Первым делом я тоже подумал о маленькой такой, компактненькой плутониевой бомбочке. Но нет, это невозможно. Чтобы пронести на корабль хотя бы десяток грамм плутония, обманув наши детекторы, ему потребовалось бы как минимум полтонны свинца. Он, конечно, был сильным парнем - но не настолько же.
    - При нём могла быть и обычная взрывчатка, - заметил Конте.
    - Да, - согласился Костелло. - Например, полкило G4. По моим грубым прикидкам, сила взрыва в этом боксе оказалась бы вполне достаточной, чтобы моментально вывести из строя ц-привод. Случись это в овердрайве, и мы превратились бы в облачко странствующих по Вселенной кварков.
    'А может и не 'бы', - мрачно подумал Конте. - Возможно, здесь больше годится не условное наклонение, а будущее время...'
    Он поднялся с корточек, сложил за спиной руки и вновь смерил взглядом распростёртое на полу тело. Затем медленно произнёс:
    - Скорее всего, убийца кто-то из экипажа.
    - Мне тоже так кажется, коммодор. Правда, нельзя исключить и того, что на борт проникло двое - врагов или сообщников, это уже отдельный вопрос, - а потом один из них убил другого и скрылся, прихватив с собой некий предмет, который убитый хотел спрятать в этом ящике. Но такая версия мне не нравится, она грешит чрезмерной надуманностью.
    - Да, в самом деле. Кто ещё знает о вашей находке?
    - Пока никто. Я решил сначала доложить вам. На тот случай, если вы захотите скрыть это происшествие.
    Конте ненадолго задумался.
    - Нет, - решительно промолвил он. - Скрывать не стоит. Возможно, кто-то что-то видел и сообщит нам ценную информацию. Кроме того, нужно немедленно объявить тревогу и тщательно обыскать весь корабль, а тело подвергнуть вскрытию. И, пока не поздно, отправить на Нью-Джорджию запрос с отпечатками пальцев и снимком сетчатки глаза. Кстати, как вы думаете, этот инцидент связан с нашим заданием? Или здесь что-то другое? Что подсказывает вам ваша интуиция контрразведчика?
    Старший лейтенант Службы Безопасности Корпуса растерянно пожал плечами:
    - Боюсь, она безмолвствует, коммодор...

    *

    Прочёсывание корабля в поисках радиоактивных материалов или взрывчатки не принесло никаких результатов - что уже само по себе было результатом положительным, а тщательное обследование места убийства не выявило ни единой улики, указывавшей на личность убийцы. Отправленный по лазерной связи запрос на Нью-Джорджию тоже ничего не дал: через пару часов был получен ответ, что такие отпечатки пальцев и рисунок сетчатки в планетарных базах данных не обнаружены. Вскрытие трупа лишь подтвердило первоначальный диагноз, что смерть наступила в результате перелома шейных позвонков, и позволило более точно установить время убийства - не позже чем за тринадцать и не раньше чем за четырнадцать часов до момента обнаружения тела. На этом следствие зашло в тупик.
    Запуск ц-привода был произведён с полуторачасовым опозданием. И хотя к тому времени Конте окончательно убедился, что никакой бомбы - ядерной или обычной - на борту нет, всё же в момент включения генератора он невольно задержал дыхание. Лишь когда корабль успешно перешёл в овердрайв и стал подниматься на высшие уровни 'ц', попутно набирая всё бóльшую скорость, Конте позволил себе немного расслабиться.
    'Одна опасность миновала, - отстранённо думал он, наблюдая за чёткими, уверенными действиями первого пилота. - Теперь остаётся обычная бомба с часовым механизмом. Вот она может рвануть когда угодно - сегодня, завтра, послезавтра... Н-да, весёленький будет перелёт!'

    Глава 6
    Игорь Поляков, адвокат

    Свою новую рабочую неделю я начал с визита в контору. На десять утра у меня была назначена встреча с одним важным клиентом, который счёл бы себя оскорблённым, если бы я поручил встретиться с ним кому-то другому. Все остальные текущие дела (благо сейчас их было немного) я решил передать в ведение младших компаньонов, коими являлись мои двоюродные брат и сестра по отцовской линии, Павел и Агнешка.
    Наша юридическая фирма, с момента её основания в начале прошлого века, была чисто семейным предприятием. После смерти отца (он утонул, купаясь в штормящем море, когда я ещё учился в школе) фирму возглавил его младший брат Андрей. За годы своего руководства он только на то и сподобился, что сумел удержать её на грани банкротства и сохранить часть прежней клиентуры. Когда я закончил университет и получил диплом юриста, дела нашей фирмы шли из рук вон плохо. Не знаю, то ли мне просто везло, то ли я действительно такой хороший адвокат, как обо мне говорят, но всего за пару лет мне удалось полностью восстановить пошатнувшийся было престиж фирмы. Дядя Андрей ещё какое-то время занимал кресло старшего партнёра, но впоследствии уступил его мне, а сам ушёл на пенсию, разделив свою долю между сыном и дочерью. Так мы втроём и работали.
    Павел и Агнешка очень обрадовались, когда я сообщил, что с сего дня полностью переключаюсь на дело Алёны Габровой, уступая все прочие им. Они всегда считали меня чокнутым трудоголиком и жадиной, который отнимает у них кусок хлеба, загребая под себя всех мало-мальски перспективных клиентов. Теперь же я твёрдо решил, что, заполучив денежки Конноли, стану работать в два-три раза меньше и предоставлю кузине с кузеном бóльшую свободу действий. В отличие от их отца, они мне нравились, особенно Агнешка - у неё была светлая голова.
    Явившись в без четверти десять в контору, я узнал от секретарши, что важный клиент, о котором я упоминал выше, в назначенный час не придёт. Оказывается, вчера вечером, во время хоккейного матча у него прихватило сердце - благо 'Консулы' выиграли, поэтому инфаркта не случилось. Тем не менее доктор приписал ему в ближайшие несколько дней воздержаться от любых дел, и он предложил перенести встречу на конец недели.
    Я задержался ещё на полчаса, чтобы просмотреть скопившуюся за выходные корреспонденцию, подписать чеки и дать несколько поручений сотрудникам. Потом мы с Павлом вкратце обсудили вчерашнюю игру и сошлись во мнении, что если наши сохранят нынешнюю форму, то обязательно выиграют Кубок. Выпив за будущие победы по стакану сока, мы попрощались до завтра, и я на своём флайере полетел в Ванкувер...
    То есть, конечно, в Нью-Ванкувер - но зачастую мы опускаем приставки 'нью', 'новый' и 'новая' во всех географических названиях нашей планеты. Ведь в самом деле, очень трудно спутать два Ванкувера, два Монреаля или два Торонто, находящиеся на расстоянии одиннадцати тысяч парсек друг от друга. Когда-то давно мы были колонией земного государства Канада, и хотя с тех пор много воды утекло, напоминания о нашем прежнем статусе встречаются буквально на каждом шагу. Это и целый ряд топонимов - от доброй сотни городов и местечек до реки Оттавы, Гудзонова моря и континента Лабрадор; и денежная единица - доллар; и национальный флаг с кленовым листом; и британская правовая система, во многом основанная на силе судебных прецедентов; и повальное увлечение хоккеем - говорят, что в этом мы переплюнули даже самих канадцев.
    Дамогран был открыт довольно давно, ещё на заре Эпохи Освоения, но, несмотря на то, что он изначально был приспособлен к жизни человека и обладал ровным, мягким климатом, его заселение на первых порах шло очень вяло. Тому было целых две причины: во-первых, Дамогран находился очень далеко от Земли, он и сейчас-то считается фронтиром, а по тем временам это вообще было у чёрта на куличках; а во-вторых, канадцы, как и граждане других благополучных стран, не горели желанием массово покидать матушку-Землю, предпочитая сомнительной романтике пионерства сытую и спокойную жизнь у себя дома. Вместе с тем планета была слишком хороша, чтобы вовсе отказываться от её колонизации, тем более что демографы предсказывали резкий всплеск рождаемости в Канаде - а на этот случай, во избежание сильных социальных потрясений, было бы неплохо иметь резервное жизненное пространство. Бесспорным минусом Дамограна, как кандидата на такую роль, была его удалённость от Земли, но столь же бесспорным плюсом - отсутствие необходимости в терраформировании, которое 'съедало' львиную долю бюджета большинства колонизуемых планет. Дамогран мог быстро перейти на полное самообеспечение, и это в итоге предрешило выбор правительства Канады в его пользу.
    Около ста восьмидесяти тысяч канадцев вызвались стать колонистами, но этого оказалось мало. Для обустройства планеты и создания на ней стабильного общества, способного впоследствии безболезненно принимать по несколько миллионов переселенцев в год, требовалось как минимум полтора-два миллиона человек, готовых снести все тяготы и неустроенность переходного периода.
    После затяжных и бурных дебатов канадский парламент решил привлечь к освоению Дамограна не латиноамериканцев, африканцев или азиатов, как это делали США, Великобритания, Франция и Германия, а граждан стран Восточной Европы и России, которые были ближе им и культурно, и этнически - ведь в жилах канадцев текло немало славянской крови. В то время как на Западе ощущалась хроническая нехватка первопроходцев, на востоке европейского континента количество желающих поискать счастья за пределами Земли значительно превосходило колонизационные возможности стран региона. Вместе с тем уровень жизни восточных европейцев был достаточно высок, чтобы их могли привлечь те кабальные условия, на которые с радостью соглашались выходцы из стран третьего мира. Поэтому в ответ на весьма заманчивое предложение канадского правительства отозвалось свыше десяти миллионов добровольцев; из их числа были отобраны три с половиной миллиона и в течение двух лет доставлены на нашу планету.
    Обещанного всплеска рождаемости в Канаде так и не случилось, зато произошёл демографический взрыв на Дамогране. Численность его населения стала стремительно возрастать, и через сто лет, к моменту провозглашения Республики, достигла семидесяти миллионов человек. Прирост происходил при незначительной миграции извне, в основном за счёт потомков первопоселенцев, свыше восьмидесяти процентов которых были представителями разных славянских народов. В течение XXIV - XXV веков все этнические группы на планете основательно перемешались, образовав единую нацию, и только потомки англоговорящих канадцев, составляющие примерно шесть процентов от общей численности населения Дамограна, отчасти сохранили свою языковую и культурную идентичность. Кстати, сам я по материнской линии англофон, но говорю по-английски с сильным акцентом, что всегда было предметом нареканий со стороны матушки и её родни.

    От Нью-Монреаля, где я жил, до Нью-Ванкувера было сорок минут лёта на флайере. Дорóгой я успел сделать несколько звонков, в частности, к заместителю городского прокурора Богдановичу, который сообщил мне, что полиция ещё два месяца назад сняла печати с кабинета покойного доктора Довганя, но, по имеющимся у них сведениям, его ещё никто не занял, а за разрешением на осмотр следует обращаться к администрации медцентра. Получив такое исчерпывающее разъяснение, я уже при подлёте к Ванкуверу связался с администрацией и сделал соответствующий запрос. Никаких возражений не последовало, и, когда я посадил флайер на крышу Городского медицинского центра, меня уже встречал молодой человек лет двадцати трёх, в форме офицера ведомственной охраны. Убедившись, что я тот самый адвокат, которого он ждал, парень пригласил меня следовать за ним.
    Когда мы спускались в лифте, я, внимательнее присмотревшись к нему, вспомнил, что видел его снимок в деле Алёны Габровой.
    - Если не ошибаюсь, - произнёс я, - вы Владимир Торн-Смит.
    - Не ошибаетесь, - ответил он. - А что?
    - Боюсь, ваше начальство совершило ошибку. К вашему сведению, я защищаю барышню Габрову.
    Торн-Смит небрежно пожал плечами:
    - Я знаю. Потому-то мне и поручили сопровождать вас. Чтоб вы не искали меня, если захотите задать вопросы.
    - Гм. Прокурору не понравится, что мы разговаривали до ваших показаний в суде.
    - Ну и пусть он... - Торн-Смит запнулся. - А мне безразлично, господин адвокат. Я не его подчинённый. Что он мне сделает, в угол поставит, что ли... Ведь в этом нет ничего незаконного, правда?
    - Конечно, нет, - успокоил я его. - Пока я не пытаюсь всучить вам взятку, всё в порядке. Просто в прокуратуре не приветствуют контакты свидетелей обвинения с адвокатами защиты.
    - Тогда это их личное дело.
    По всему было видно, что Торн-Смит сгорал от желания рассказать мне обо всём, что он видел и чего не видел, но о чём знает. Бесспорно, убийство доктора Юрия Довганя было самым выдающимся событием в его пока что короткой жизни, и осознание своей причастности к этому делу внушало молодому человеку чувство собственной значимости. Сейчас он не испытывал ко мне никакой враждебности, но я мог держать пари, что после перекрёстного допроса в суде он возненавидит меня всеми фибрами души. Вот такая у нас, адвокатов, скотская работа.
    Когда лифт остановился на шестнадцатом этаже, Владимир Торн-Смит первым вышел из кабины, пересёк просторный вестибюль и остановился перед дверью, на которой красовалась табличка с надписью 'Юрий Л. Довгань, доктор психологии'.
    - Помещение ещё никто не занял, - объяснил Торн-Смит, доставая из кармана карточку-ключ. - В приёмной всё осталось точно так, как было в день убийства, а из кабинета изъяты лишь те вещи и предметы, которые принадлежали лично доктору Довганю.
    Он сунул карточку в щель, послышался тихий щелчок замка, и дверь открылась. Мы вошли в просторную приёмную, приблизительно пять на восемь метров. В её дальнем конце, справа от двери в кабинет доктора, располагалось рабочее место секретарши - Светланы Торн-Смит, жены сопровождавшего меня охранника. Сейчас оно пустовало, и на широком столе, кроме интеркома и компьютерного терминала, больше ничего не было. Мягкий стул был вплотную придвинут к столу.
    - Ваша жена по-прежнему работает в медцентре? - спросил я.
    - Нет. Девять дней назад Светлана родила сына и ушла с работы.
    - Это ваш первый ребёнок?
    - Да.
    - Примите мои поздравления.
    - Спасибо.
    Я не спеша прошёлся по приёмной, стараясь не упустить ни единой детали обстановки. Судя по тем снимкам, что я видел в деле, здесь действительно ничего не меняли, разве что регулярно проводили уборку. Даже журналы и брошюры на столиках возле кресел для посетителей были те же самые - 'Мне 14', 'Юный ксенобиолог', 'Как поладить с родителями' и тому подобное.
    До того рокового дня Алёна Габрова уже пятый месяц регулярно приходила на приём к Юрию Довганю, известному специалисту по детской и подростковой психологии. Делала она это не по своей инициативе, а по настоянию школьного психолога-консультанта, которого сильно беспокоила её возросшая агрессивность по отношению к сверстникам и учителям. Особенно доставалось от девушки преподавателям истории, философии и литературы. Для шестнадцатилетнего подростка с высоким уровнем умственного развития ничего не стоит выставить своего учителя круглым идиотом, и Алёна проделывала это с завидной регулярностью и огромным удовольствием. Ей было невдомёк, что школьный преподаватель - не учёный, ему вовсе не нужно знать слишком много, он лишь обязан владеть знаниями по своему предмету в объёме, требуемом программой, но владеть ими досконально и уметь передать их ученикам.
    Насмешки Алёны Габровой были умны, остроумны и крайне язвительны, она умело находила в каждом человеке свои слабые места и била по ним без жалости и милосердия. Вне всяких сомнений, прокурор использует это на суде для обоснования своей версии о бессмысленной жестокости. Он обязательно вызовет для дачи показаний одного или нескольких её учителей, например, преподавательницу английской литературы, которую Алёна однажды довела до настоящей истерики. Ясное дело, присяжные проникнутся сочувствием к бедной женщине, целиком посвятившей себя детям, и ещё больше невзлюбят мою подопечную...
    - Ладно, - сказал я охраннику. - Здесь я всё осмотрел. Теперь займёмся кабинетом.
    Как и в приёмной, в кабинете сохранилась прежняя обстановка, не хватало только книг на полке, дипломов доктора медицины и психологии на стене за письменным столом, двух картин с пейзажами, бронзовой статуэтки древнего мудреца Зигмунда Фрейда и ещё некоторых предметов обстановки, изъятых полицией или родственниками Довганя. Постояв с полминуты на пороге, я неторопливо прошёл вглубь кабинета и остановился возле широкого, обитого кожей кресла, в котором был найден убитый доктор Довгань.
    Я повернулся к стоявшему рядом Торн-Смиту:
    - Раз вы здесь, то расскажите, как обнаружили тело.
    - Значит, дело было так, - охотно заговорил молодой человек. - В четыре я сменился с дежурства и перед уходом домой решил заглянуть к Светлане. Она заканчивала работу в семь, ей оставалось ещё три часа, и мне захотелось повидать её. Я поднялся на этот этаж, вошёл в приёмную, но не успел обменяться с женой и парой слов, как прозвучал зуммер вызова интеркома. Светлана ответила; женский голос, представившись медсестрой из гинекологического отделения, попросил её немедленно зайти к доктору Петровскому.
    - Это личный консультант вашей жены? - уточнил я.
    - Совершенно верно. И Светлана, ясное дело, была очень взволнована: такой срочный вызов не сулил ничего хорошего. Она тотчас сообщила об этом доктору Довганю, и тот, поворчав немного, всё же разрешил ей отлучиться. Мы вместе поспешили на двадцать четвёртый этаж, где находится женская консультация, а незадолго до этого ушёл и пациент, паренёк лет двенадцати, у которого как раз закончился приём. Так что доктор остался один.
    - Когда это было? - спросил я.
    - Точно не скажу, - ответил Торн-Смит. - Когда я пришёл к жене, часы в приёмной показывали 16:06. Так что, когда мы выходили, было не больше десяти минут пятого.
    - А тот паренёк ушёл до звонка или после?
    - Кажется, до. Или во время разговора. Но никак не после.
    - Понятно, - кивнул я. - Продолжайте, пожалуйста.
    - В общем, мы поднялись на двадцать четвёртый этаж и там выяснили, что никто Светлану не вызывал. Доктор Петровский как раз был занят, но мы переговорили с его ассистентом, и он заверил нас, что результаты последних анализов вполне удовлетворительны и беспокоиться не о чем. Решив, что произошла какая-то ошибка, мы вернулись обратно.
    - Когда?
    - Опять же, точно не скажу. Но жена говорит, что в двадцать минут пятого.
    - И она не сообщила доктору о своём возвращении?
    - Почему же, сообщила. Уходя, жена как обычно выключила свой интерком, а вернувшись, снова включила. Этого было достаточно. Доктор очень не любил, когда его отвлекают во время работы без крайней необходимости, а Светлана думала, что у него уже находится ваша подзащитная, которой было назначено на четверть пятого.
    - Значит, - подытожил я, - ни вы, ни ваша жена не заподозрили ничего неладного и спокойно себе проговорили до половины пятого.
    - Вернее, до шестнадцати двадцати семи. Я как раз посмотрел на часы, сказал жене, что мне пора уходить, и буквально в эту секунду появилась барышня Габрова. Она поздоровалась, извинилась за опоздание и объяснила, что сегодня вообще не хотела идти на приём, но затем всё же передумала и пришла. Светлана по привычке записала время её прихода.
    - Прежде вы ни разу не встречались с моей подзащитной?
    - Раз или дважды я видел её, когда она приходила на приём к доктору. Я часто заходил к Светлане после смены.
    - А когда она заговорила с вашей женой, её голос не показался вам знакомым?
    Торн-Смит покачал головой:
    - Признаться, я как-то не обратил на это внимания. Светлана тоже. Только на следующий день мы сообразили, что её голос очень похож на голос медсестры, говорившей по интеркому. - Встретившись с моим взглядом, молодой человек на секунду замялся и смущённо добавил: - Вообще-то мы не сами сообразили. На эту мысль нас натолкнул полицейский следователь.
    - То есть, вы не уверены?
    - Нет, не уверен.
    - А ваша жена?
    - Она думает, что это была барышня Габрова, но утверждать под присягой не рискнёт.
    - В полиции не пытались давить на вас?
    - Пытались, но не сильно, а потом махнули рукой. Наверное, решили, что у них и без того хватает улик.
    С этим я не мог не согласиться. Улик действительно хватало. Дело Алёны Габровой представлялось настолько очевидным, что прокуратура была готова передать его в суд присяжных уже через две недели после убийства. И только стараниями адвоката Стоянова, избравшего тактику бесконечных проволочек, начало слушаний раз за разом откладывалось.
    - Хорошо, - кивнул я. - Что было дальше.
    - Так вот, - продолжал Торн-Смит. - Светлана попыталась вызвать доктора через интерком, чтобы доложить о приходе опоздавшей пациентки. Ответа не было, и она решила, что за время нашего отсутствия у него возникло срочное дело и он вынужден был отлучиться. Нам даже в голову не пришло, что с ним что-то случилось. Барышня Габрова подождала ещё четверть часа, может, чуть меньше, затем сказала, что ждать дальше бессмысленно, посетовала на потерю времени и собралась уходить.
    - Как, по-вашему, она себя вела?
    - По-моему, нормально. Правда, мне трудно судить о том, какое поведение для неё нормальное, но тогда у меня не возникло никаких подозрений... Знаете, господин адвокат, - доверительным тоном сообщил Торн-Смит, - когда позже я узнал, что случилось, то был просто поражён её хладнокровием. За стеной, всего в нескольких метрах, лежал труп человека, которого она полчаса назад убила...
    - Это ещё не доказано, - строго заметил я. - Только суд может признать человека виновным.
    - Да, да, конечно, - немного растерянно произнёс молодой человек. - Я просто имел в виду... А впрочем, вы правы - не мне решать, совершила она убийство или нет. Это дело суда. Значит так, - продолжил он свой рассказ, - Светлана попросила барышню Габрову ещё немного подождать и передала срочное сообщение на пэйджер доктора. Но ответа не было, и через пару минут девушка ушла. А жена понемногу начала волноваться: доктор Довгань был очень обязательный человек и никогда прежде не подводил своих пациентов, даже если они опаздывали. Наконец она решилась заглянуть в кабинет, открыла дверь, вошла - и тут же испуганно закричала. Естественно, я тотчас прибежал на её крик. Светлана стояла в двух или трёх шагах от двери, а здесь, в этом кресле, сидел мёртвый доктор.
    - Вы сразу поняли, что он мёртв?
    - Ясное дело. У него во лбу была дырка, а в правой руке он сжимал лучевой пистолет. Помнится, в тот момент я подумал: ну вот, ещё один доигрался со своим психоанализом.
    - Вы решили, что он покончил с собой?
    - Тогда это казалось очевидным. У меня и в мыслях не было подозревать убийство, пока я не услышал об аресте барышни Габровой.
    - Вас это поразило?
    - Если честно, то да. Никогда бы на неё не подумал.
    Я рассеянно кивнул. Мои надежды, что осмотр места преступления даст мне хоть малейшую зацепку, развеялись как дым. А рассказ Владимира Торн-Смита в той его части, что касался поведения Алёны Габровой, окончательно поверг меня в уныние. Присяжные сочтут её хладнокровие свидетельством исключительной жестокости и без колебаний вынесут самый суровый вердикт.
    Пытаясь выдать смерть доктора Довганя за самоубийство, Алёна совершила целый ряд грубейших ошибок. Во-первых, полицию сразу насторожило, что выстрел произведён точно в середину лба. Последующий анализ отпечатков показал, что к гашетке пистолета прикасался только указательный палец доктора, а стрелять себе в лоб гораздо удобнее, когда нажимаешь на гашетку большим пальцем. Вдобавок, Юрий Довгань был левшой, а пистолет он почему-то держал в правой руке.
    Но это только во-первых. А во-вторых, хотя серийный номер на пистолете был тщательно уничтожен, проследить его происхождение не представляло труда. Он был зарегистрирован на имя Петра Габрова, майора инженерных войск в отставке. Сам господин Габров, когда к нему обратились за разъяснениями, был непоколебимо уверен, что пистолет лежит в его личном сейфе. Ясное дело, никакого пистолета там не оказалось.
    В-третьих же, Алёна, очевидно, редко смотрела детективные фильмы и не знала, что удалить отпечатки пальцев с поверхности предметов совсем не так просто, как это может показаться неискушённому в криминалистике человеку. И хотя пистолет, прежде чем его вложили в руку доктора Довганя, был тщательно вытерт, судебные эксперты без труда обнаружили на нём следы прикосновений пальцев Алёны Габровой и Петра Габрова. Отпечатки Алёны были свежие, её деда - более ранние и совсем старые. Один из свежих отпечатков указательного пальца девушки находился на гашетке.
    И в-четвёртых. Компьютер медцентра автоматически регистрировал все внешние подключения к внутренней коммуникационной сети, поэтому следствию удалось установить, что звонок на интерком в приёмной доктора Довганя был сделан не с другого больничного интеркома, а по комлогу, купленному накануне в одном из крупных ванкуверских торговых центров. Расчёт был произведён наличными, но даже эта предосторожность не помогла моей подзащитной: обслуживавший девушку работник отдела хорошо запомнил её - в частности, из-за броской внешности, а ещё потому, что она платила наличными. Кроме того, обвинение располагало записью, сделанной камерами на входе в торговый центр; и хотя Алёна Габрова шла мимо них быстро, отворачивая от объективов лицо, это ей не помогло.
    Когда полиция получила сообщение об убийстве доктора, то, следуя своей обычной практике, немедленно распорядилась приостановить уборку и уничтожение мусора по всему зданию. Такая мера оказалась отнюдь не лишней: на полу в женском туалете на шестнадцатом этаже был найден окурок сигареты, которую, как засвидетельствовал анализ ДНК слюны, курила Алёна Габрова. Эта находка подтверждала показания пациентки другого психолога, принимавшего на том же этаже; в промежутке между 16:00 и 16:15 она заходила в туалет и видела там молодую девушку с сигаретой. Девушка торопливо отвернулась к стене, но свидетельница успела рассмотреть её лицо и впоследствии без всяких колебаний опознала в ней мою подзащитную.
    Собранные доказательства позволили следствию реконструировать картину совершённого преступления. Как гласила официальная версия обвинения, незадолго до четырёх часов Алёна Габрова пришла в медицинский центр, поднялась на сорок шестой этаж, где находился кабинет доктора Довганя, и, спрятавшись в туалете, дождалась, когда из приёмной выйдет предыдущий пациент. Затем позвонила на интерком в приёмной, представилась медсестрой из гинекологического отделения и попросила Светлану Торн-Смит, которая была на шестом месяце беременности, срочно зайти к доктору Петровскому. Присутствие Владимира Торн-Смита (если, конечно, Алёна видела, как он входил в приёмную) нисколько не нарушало её планов - она знала его и могла предположить, что он уйдёт вместе с женой. Так оно и случилось.
    После ухода супругов Торн-Смит путь был свободен. Алёна Габрова, никем не замеченная, вошла в кабинет, убила доктора Довганя, вложила пистолет в его руку и покинула место преступления. На всё это, включая попытку удалить отпечатки пальцев, ей понадобилось максимум пять минут, а секретарша с мужем отсутствовали по меньшей мере десять. Понимая, что у полиции обязательно возникнут вопросы по поводу её отсутствия на приёме, и стремясь создать себе алиби, Алёна не ушла сразу, а переждала некоторое время в каком-то укромном месте (может быть, в том же туалете, и может, именно тогда, а не до убийства, она скурила сигарету, успокаивая нервы), после чего вернулась в приёмную, где весьма убедительно разыграла сцену опоздания. И это едва не сошло ей с рук.
    Для полноты картины недоставало только записей передвижений Алёны по медицинскому центру. Как обнаружилось позже, в результате тонкого и умелого вторжения в локальную инфосеть, все находящиеся в здании центра видеокамеры с 15:50 до 16:35 не функционировали, а на мониторы диспетчерской выдавались картинки, заснятые в этот же отрезок времени, но днём раньше. Поскольку больница - не банк и не министерство, то охранники особо не следили за мониторами и не заметили всяких мелких несоответствий. Насколько мне было известно, следствию так и не удалось доказать, что вмешательство было произведено моей подзащитной, но прокурора это не сильно расстроило - у него и без этого хватало материала.
    Я медленно прошёлся по кабинету и остановился перед широким, на всю стену, окном. Улики неопровержимо указывали на виновность Алёны Габровой, но мало того - они свидетельствовали, что преступление было тщательно, хоть и неумело, спланировано. А за предумышленное убийство при отсутствии смягчающих обстоятельств по закону полагается 'прочистка мозгов' - а выражаясь официальным языком, 'необратимое медикаментозное подавление центров агрессивности'. В общем, более гуманный и изящный вариант распространённой в древности лоботомии. Единственная надежда - на юный возраст моей подзащитной и на то, что мне удастся отыскать те самые смягчающие обстоятельства.
    Я посмотрел на часы. Было без четверти двенадцать, а в полпервого мне нужно быть в Ванкуверской тюрьме для несовершеннолетних, где у меня назначено свидание с Алёной Габровой. Впрочем, я возлагал мало надежд на предстоящую встречу, по своему опыту зная, что клиенты редко бывают до конца откровенными со своими адвокатами. И коль скоро Алёна скрывает правду даже от своих опекунов, то мне уж тем более не стоит рассчитывать на её искренность. Ну, разве что в ходе нашего разговора я найду достаточно веские аргументы и сумею убедить её нарушить обет молчания. В конце концов, она умная девушка, очень умная - её коэффициент интеллекта достигает 172. Вот у меня только 148 - и видит Бог, на недостаток ума я никогда не жаловался.
    Отвернувшись от окна, я сказал Торн-Смиту, что закончил осмотр, и мы вместе покинули бывший кабинет доктора Довганя. По пути к лифтам я поблагодарил молодого человека за то, что он уделил мне время, и попросил его не утруждаться, провожая меня. Торн-Смит попрощался со мной, выразил напоследок надежду, что на перекрёстном допросе я обойдусь с ним помягче, и сел в идущий вниз лифт. А я отправился наверх к своему флайеру, мрачно думая о том, что взялся за безнадёжное дело. У меня по-прежнему не было ни малейшей зацепки, позволявшей рассчитывать на благоприятный исход судебного рассмотрения.

    *

    В тюрьму я прибыл вовремя. Формальности были улажены ещё утром, поэтому долго ждать мне не пришлось, и в двенадцать тридцать пять в отдельную комнату для свиданий привели Алёну Габрову. Надзирательница сняла с неё наручники и, напомнив, что на разговор нам отводится ровно час, оставила нас вдвоём.
    - Здравствуйте, барышня Габрова, - сказал я, когда дверь за надзирательницей закрылась. - Меня зовут Игорь Поляков, я ваш новый адвокат.
    - Добрый день, - ответила Алёна приятным контральто, в котором ещё явственно проступали звонкие мальчишеские нотки.
    Она подошла ко мне ближе и, убрав со своего лица длинную прядь русых волос, смерила меня оценивающим взглядом. Её светло-зелёные глаза смотрели из-под длинных чёрных ресниц внимательно и чуточку настороженно.
    Прежде я видел Алёну только на снимках - нескольких плоских и одном трёхмерном, но теперь, встретившись с ней во плоти, убедился, что ни фото, ни голограмма не смогли в полной мере передать её хрупкое очарование гадкого утёнка, постепенно превращавшегося в прекрасного лебедя. Она была ниже, чем я ожидал, и гораздо изящнее - вернее, худощавее. Глядя на неё, с трудом верилось, что широкоплечий великан Конноли - отец этой невысокой девушки со стройной, скорее даже щуплой фигуркой. Внешность Алёны больше раздавала авансы на будущее (впрочем, щедрые авансы), нежели предлагала в настоящем. Её формам ещё недоставало пышности, маленькая грудь была почти незаметна, пухлые губки и чуточку курносый нос придавали лицу по-детски капризное выражение, но тем не менее сквозь весь этот налёт незрелости уже угадывалась дремлющая в ней женщина, вот-вот готовая проснуться и заявить о себе в полный голос.
    Осмотрев меня с головы до ног, Алёна молча подошла к небольшому столу посреди комнаты, присела на стул и немного неловким движением расправила на коленях платье. Принуждённость этого жеста свидетельствовала о том, что обычно она носит брюки, но для первой встречи со мной решила сделать исключение и надела платье.
    Я устроился напротив неё, достал из кейса свой диктофон и положил его перед собой на стол.
    - Вы будете записывать наш разговор? - спросила она.
    - Нет, - ответил я. - Это так, на всякий случай. Если возникнет какая-то важная мысль, я её надиктую, чтобы потом не забыть.
    - У вас проблемы с памятью?
    - Слава Богу, пока нет. Но я страхуюсь на случай их возникновения. Как-никак, а мне уже сорок лет.
    - Тридцать девять с половиной, - поправила меня Алёна. - А точнее, тридцать девять стандартных лет, пять месяцев и двенадцать дней. Не нужно старить себя.
    Я удивлённо посмотрел на неё:
    - Откуда вы знаете?
    Она пожала плечами:
    - А откуда, по-вашему, получают информацию? Терминал в моей камере старенький, но работать с ним можно. Когда дед сообщил мне, что нанял вас для моей защиты, я постаралась разузнать о вас как можно больше.
    - Гм. Я думал, что доступ к инфосети у вас ограничен - школьные уроки, всякие развивающие игры, юношеская библиотека и тому подобное.
    - Всё верно. Однако в базу данных Ассоциации адвокатов меня пустили. Правда, сначала пришлось настрочить кляузу в министерство юстиции, что тюремная администрация ущемляет мои конституционные права на защиту. И хотя дело было в субботу, реакция последовала незамедлительно. - Алёна озорно улыбнулась, и в уголках её рта образовались очаровательные ямочки. - Как вы сами понимаете, через три месяца выборы в Федеральное Собрание.
    Я слушал её, смотрел на неё и просто не мог поверить, что эта девушка совершила хладнокровное и расчётливое убийство. И вообще - любое убийство. Принято считать, что виновный в тяжком преступлении так или иначе выдаёт себя своим поведением, и хотя я не был приверженцем этой теории, но вместе с тем признавал, что зерно истины в ней есть - ведь любое событие в жизни человека накладывает отпечаток на его психику, что, в свою очередь, отражается на его дальнейших поступках. Однако над Алёной, казалось, не довлело ни чувство вины, ни осознание тяжести содеянного, ни банальный страх перед суровым наказанием. Единственное, что слегка настораживало меня, так это её преувеличенная беззаботность, словно происходящее с ней её совсем не касалось. Но с другой стороны, её ведь не вчера обвинили в предумышленном убийстве и постановили судить как взрослую. За четыре с лишним месяца она успела привыкнуть к своему незавидному положению и, по крайней мере внешне, смирилась с ним. Дети быстро ко всему приспосабливаются - на то они и дети.
    - Понятно, - сказал я и, взглянув на часы, решил покончить с разминкой: прошло уже шесть минут из отведённого нам часа, а мы ещё не приступали к делу. - Итак, барышня Габрова...
    - Ну, зачем так официально, - перебила она меня. - Пожалуйста, обращайтесь ко мне просто по имени.
    - Хорошо, - ответил я, не в силах сдержать улыбки: её непосредственность меня обезоруживала. - А как вам больше нравится - Алёна или Элен?
    Девушка вздрогнула и быстро оглянулась по сторонам, как будто в этой маленькой пустой комнате мог кто-то прятаться. Её испуг был чисто рефлекторной реакцией на неожиданность, вряд ли она всерьёз боялась, что наш разговор подслушивают. В отличие от многих планет, где люди, возмущаясь произволом властей, тем не менее мирятся с ущемлением своих прав, на Дамогране все гарантированные Конституцией гражданские права, в том числе и право на тайну, соблюдаются неукоснительно. Я, конечно, не отрицаю, что и у нас правительство порой прибегает к незаконным средствам, но оно ни за что не станет подвергать себя риску публичного скандала, если только это не сулит ему выгоду, с лихвой покрывающую все возможные убытки. А дело Алёны Габровой, при всей его значимости для отдельных причастных к нему людей, явно не тянуло на государственную важность.
    - Элен - красивое имя, - наконец произнесла Алёна, разглядывая свои наманикюренные ногти. - Но я от него отвыкла. К тому же с ним у меня связаны не очень весёлые воспоминания. Так что называйте меня Алёной. - Ещё немного помолчав, она подняла на меня рассеянный взгляд и спросила: - Как я понимаю, вы встречались с моим отцом?
    Я утвердительно кивнул:
    - Вчера вечером.
    - И он обещал вам хорошо заплатить, если вы добьётесь моего освобождения?
    - Да, - не стал отрицать я.
    Алёна удручённо покачала головой:
    - Господи, как мне всё это надоело! Мой дорогой папочка, сам того не понимая, из кожи вон лезет, чтобы продлить моё заключение. Ведь в прокуратуре хотели ускорить разбирательство, они быстро построили обвинение и давно собирались передать дело в суд. Но господин Стоянов всеми правдами и неправдами тянул время - не знаю, чего он рассчитывал добиться этими проволочками, и не думаю, чтобы он сам это знал. Когда же отец убедился, что от Стоянова не будет никакого толку, то приказал деду уволить его и нанять вас. С вами он переговорил лично и посулил вам в случае успеха золотые горы. И полагаю, первое, что вы сделаете - если уже не сделали, - это попросите отложить суд ещё как минимум недели на две. Ведь так?
    - Совершенно верно. Сегодня с утра я направил ходатайство об отсрочке начала слушаний. В полтретьего у меня назначена встреча с судьёй Савченко - тогда он и сообщит мне своё решение.
    Я не стал говорить ей, что надежд на положительный ответ у нас мало. Суд и так многократно переносился стараниями Стоянова, поэтому я сомневался, что судья сочтёт замену адвоката веским основанием для ещё одной отсрочки. Скорее всего, он заявит, что шестнадцать дней - достаточный срок для подготовки защиты, и будет совершенно прав.
    Алёна тихо вздохнула:
    - Вот этого я и боялась. Будь моя воля, я бы потребовала от вас не чинить обвинению никаких препятствий, не тратить время на перекрёстный допрос свидетелей, пусть суд поскорее закончится и присяжные вынесут вердикт... Но вы не послушаете меня. Несмотря на то, что я ваш клиент, вы будете следовать указаниям того, кто вам платит, - моего отца.
    - Я буду делать то, что считаю нужным для защиты ваших интересов.
    - А с чего вы взяли, что затягивание разбирательства в моих интересах? Что это даст, помимо дополнительных счетов за ваши услуги?... Только не подумайте, что мне жаль папиных денег, у него их неприлично много, и добыты они отнюдь не честным трудом. Десятилетиями наша семья, в числе других аристократических фамилий, эксплуатировала природные богатства Аррана, получая миллиарды чистой прибыли в год, а в то же самое время девяносто процентов населения планеты были лишены элементарных средств к существованию. Стоит ли удивляться, что эти обездоленные люди не поверили обещанным реформам сверху и в большинстве своём поддержали 'народную революцию'. И не их вина, а их беда, что нынешние правители обращаются с ними не лучше, чем прежние... - Алёна махнула рукой. - Ну да ладно, я увлеклась. Вернёмся к нашим баранам. Я уверена, что ещё одна отсрочка с началом суда ничего не даст. Никакие проволочки не помогут вам опровергнуть представленные обвинением улики. Максимум, чего вы сможете добиться, если хорошо постараетесь, так это некоторого смягчения приговора.
    - Как раз в этом и состоит моя цель, - сказал я.
    - Но не моя. Я не собираюсь становиться беглой преступницей, как того хочет мой отец. Имейте это в виду. Когда присяжные признают меня виновной, я потребую проверки моих показаний на 'детекторе правды'. Поскольку меня будут судить как взрослую, я обладаю всеми законными правами на защиту, и суд не сможет отказать мне, ссылаясь на моё несовершеннолетие.
    Признаться, я ожидал чего-то подобного. Меня всегда поражала та отчаянная самонадеянность, с которой многие обвиняемые в уголовных преступлениях, услышав неблагоприятный для себя вердикт присяжных, прибегали к этому крайнему средству. Они искренне считали себя умнее, хитрее, сильнее других людей и свято верили в свою способность обмануть 'детектор правды'. Их нисколько не смущало то обстоятельство, что стандартная процедура проверки на детекторе предусматривает применение химических препаратов группы пентотала, которые полностью парализуют волю человека, а вдобавок превращают его в слюнявого идиота, неспособного выдумать даже мало-мальски приемлемую ложь.
    По причинам этического порядка 'детектор правды' не применяется повсеместно в нашей судебной практике; его использование допускается лишь по требованию самого подсудимого и только после объявления присяжными обвинительного вердикта - но ещё до вынесения судьёй приговора. На юридическом языке это называется ultima ratio defendi - последний довод защиты. Согласно дамогранскому законодательству, полученные с помощью детектора показания обладают наивысшим приоритетом в отношении давшего их лица, и человек, засвидетельствовавший таким путём свою невиновность, должен быть оправдан судом, вне зависимости от всех ранее предъявленных доказательств его вины. По данным федерального министерства юстиции, за прошедшие десять лет правом 'последнего довода' воспользовалось свыше тысячи двухсот обвиняемых в тяжких преступлениях, семнадцать из них в результате своих показаний добились значительного смягчения приговора, и лишь один был полностью оправдан - дальнейшее расследование подтвердило, что этот человек действительно оказался жертвой рокового стечения обстоятельств.
    - Забудьте об этом, Алёна, - мягко, но убеждённо заговорил я. - Не надейтесь на детектор, он вам не поможет. Почему-то многие обвиняемые возлагают большие надежды на свою возможную сопротивляемость действию производных пентотала, считая, что главное для них - не признаться в совершённом преступлении. А это в корне неверно; это ошибочная трактовка понятия презумпции невиновности. Проверка на 'детекторе правды' происходит не до, а после оглашения присяжными вердикта, когда подсудимый уже признан виновным. Его вина уже установлена в предусмотренном законом порядке, и теперь тот же закон предоставляет ему шанс засвидетельствовать свою невиновность, доказать, что произошла судебная ошибка. Даже если допустить, что вы обладаете сопротивляемостью и сумеете удержаться от признания в убийстве доктора Довганя, то этим вы ещё ничего не добьётесь. Вам нужно будет убедить суд, что вы не совершали того, в чём вас обвиняют. А с этим как раз и возникнет проблема - наркотики настолько понизят ваш интеллектуальный уровень, что вы просто не сможете связно солгать, да и датчики детектора сразу изобличат малейшую вашу попытку уклониться от истины. Максимум, на что вы будете способны, это молчать и не отвечать ни на какие вопросы. Законом предусмотрена и такая ситуация; она трактуется однозначно - как отказ обвиняемого от дачи показаний. В этом случае суд должен оставить вердикт присяжных без изменений и на его основании вынести приговор.
    Пока я говорил, Алёна пристально смотрела на меня, всё больше хмурясь, а в её нефритовых глазах разгорались недобрые огоньки. Под конец взгляд девушки из просто недоброжелательного стал откровенно враждебным, она плотно сжала губы и подалась вперёд, вцепившись руками в край стола. Зная из материалов дела о её неуравновешенности и вспыльчивости, я решил, что сейчас последует взрыв.
    Однако я ошибся. Усилием воли Алёна подавила свой гнев, откинулась на спинку стула и прикрыла глаза. Я благоразумно не вмешивался, давая ей время успокоиться. Когда через минуту она подняла ресницы, её взгляд уже не метал молнии, а выражал лишь усталость и грусть.
    - Я вас понимаю, - произнесла она так тихо, что я с трудом расслышал её. - Вы не можете думать иначе. Как и все остальные, вы даже мысли не допускаете, что я могу оказаться невиновной. По идее, самое первое, что должен спросить адвокат у своего подзащитного, это: 'Вы делали то, в чём вас обвиняют?' Но вы не спросили. Для вас моя вина очевидна. Она очевидна для всех.
    Горечь, прозвучавшая в её словах, задела меня за живое. И неожиданно для самого себя я спросил:
    - Алёна, это вы убили доктора Довганя?
    Она внимательно посмотрела мне в глаза. Затем сказала:
    - Вопрос ваш неискренний, но всё равно спасибо. Вы, конечно, не поверите, но я не убивала доктора. В последний раз я видела его за неделю до убийства, на предыдущем приёме. А в тот день я опоздала и пришла только в полпятого. Я нигде не пряталась, а сразу вошла в приёмную и застала там Светлану с её мужем. Никакого окурка я в туалете не оставляла - во-первых, я туда не заходила, а во-вторых, я ещё ни разу в жизни не курила. Не понимаю, откуда взялась на окурке моя слюна, это ставит меня в тупик. А свидетельница, что якобы видела меня с сигаретой, обозналась. И тот продавец обознался. Я не покупала комлог и уж тем более не звонила Светлане, чтобы выманить её из приёмной. Я не в состоянии объяснить, как дедов пистолет оказался на месте преступления и почему на нём были мои отпечатки пальцев. Я не брала его, не приносила с собой в больницу и не стреляла из него в доктора. Я никогда к нему не прикасалась и вообще ни разу его не видела. Разумеется, я знала, что у деда есть личное оружие и что оно лежит в его сейфе, но желания посмотреть на него у меня не возникало. Будь я парнем, я бы, наверное, проявила больше интереса, а так... - Алёна вздохнула. - Да, понимаю, это звучит неубедительно, и никто в здравом уме мне не поверит. Вы тоже не верите.
    Я промолчал, ибо не знал, что сказать. Обычно я за словом в карман не лезу, всегда нахожусь с ответом и умею, когда нужно, с самым искренним видом говорить откровенную ложь - без такого умения я бы никогда не преуспел в адвокатском ремесле. Но с Алёной мне не хотелось кривить душой, хотя сама она, безусловно, лгала. Притом лгала так убеждённо, что при других обстоятельствах я поверил бы ей без оглядки. Я принял бы любую, даже самую невероятную версию, которая объясняла бы все присутствующие в деле факты, оставляя Алёну в стороне. К сожалению, таковой версии не было...
    - Вот то-то же, - так и не дождавшись от меня ответа, с грустью констатировала девушка. - Сами посудите: если даже вы, мой адвокат, не верите мне, то на что я могу рассчитывать в суде? Ясно - ни на что хорошее. Поэтому я хочу, чтобы всё поскорее закончилось. Уже больше трёх месяцев я сижу взаперти - мне надоело, поймите! Я устала от того, что все вокруг тычут в меня пальцами, считают меня убийцей. А ведь я с самого начала требовала проверить мои показания на детекторе, я обращалась в самые разные инстанции, вплоть до федерального правительства, предлагала сделать это неофициально, в частном порядке, но мне всюду отказывали.
    - Таков закон, Алёна, - объяснил я. - Обычно невиновный человек способен оправдать себя, не прибегая к унизительной процедуре допроса под действием наркотиков. А разрешить детектор ещё на этапе следствия или в процессе судебного разбирательства, значит фактически обязать всех подозреваемых проходить на нём проверку - поскольку отказ, независимо от его причин, будет расцениваться судом и общественностью как косвенное признание вины. Таким образом, снятие ограничений на применение 'детектора правды' повлечёт за собой ущемление прав личности.
    Алёна возмущённо тряхнула головой.
    - А мои права разве не ущемлены? Меня ни за что ни про что посадили в тюрьму и держат здесь уже четвёртый месяц. И невесть сколько ещё продержат... - Она на секунду умолкла. - Рассуждая объективно, я должна согласиться с вами. Всё, что вы говорите, правильно... Но ведь мне от этого не легче! Я боюсь детектора, страшно боюсь, меня сковывает ужас при мысли о нём, но вместе с тем я прекрасно понимаю, что встреча с ним неизбежна - только таким путём я могу доказать свою невиновность. А длительное ожидание просто сводит меня с ума. Это похуже любой пытки.
    - Гм-м... - протянул я неуверенно. - А вас не беспокоит, что детектор может обнаружить тайну вашего происхождения?
    - Конечно, беспокоит. Это ещё больше усиливает мой страх. Но риск всё же не так велик, как вам кажется. По закону допрос должен ограничиваться только тем промежутком времени, когда, по мнению суда, было совершено преступное действие, и тут я рассчитываю на ваш профессионализм как защитника. А если у меня напрямик спросят моё имя, я назовусь Алёной Габровой и не солгу. Я уже давно не воспринимаю себя как Элен Конноли и, бывает, по несколько дней кряду не вспоминаю, что когда-то меня так звали. Я живу на Дамогране с семи лет и считаю его своей родиной. А Пётр и Марина Габровы для меня дед и бабушка. Иногда я ловлю себя на том, что думаю об отце как об их сыне.
    - Но на самом деле вы не связаны никакими родственными узами? - спросил я, решив ненадолго отвлечься от основной темы разговора.
    - Кровного родства между нами нет. И сводного тоже. Отец познакомился с дедом, когда искал для меня надёжное убежище. А дед... то есть, конечно, Пётр Габров, пытался найти следы своего сына Йозефа после той ужасной катастрофы на Барнео, когда планета столкнулась с крупным метеоритом. Так я и стала его внучкой - планетарная инфосеть была полностью уничтожена, поэтому не составило труда оформить мне соответствующие документы. Сначала это был чисто деловой договор, но очень скоро дед и бабушка привязались ко мне, да и я их полюбила. А мои новые родственники приняли меня без колебаний, у них не было причин сомневаться, что я действительно дочь Йозефа Габрова, который двадцать лет назад уехал с Дамограна и обосновался на Барнео. Под предлогом пережитой мною психической травмы, дед не разрешал им расспрашивать меня о погибших отце и матери; к тому же на первых порах я плохо владела вашим языком, разговаривала в основном по-английски и всегда могла сделать вид, что не понимаю вопроса.
    Я как бы невзначай поинтересовался:
    - Доктор Довгань ничего не знал о вашем прошлом?
    Алёна вновь посмотрела мне в глаза и печально улыбнулась:
    - Я догадываюсь, что у вас на уме. Вы, кстати, не оригинальны в своём предположении. Отец и дед с бабушкой тоже думают, что доктор шантажировал меня, и потому я убила его. Но я не дура, поверьте! И доктор Довгань был совсем не дурак. Если бы он вздумал заняться шантажом, то прежде всего позаботился бы о том, чтобы гарантировать свою безопасность. Например, положил бы в свой банковский сейф изобличающие меня материалы, с распоряжением обнародовать их в случае его насильственной смерти. Так бы он и сделал - ведь, повторяю, доктор не был идиотом. А я, в свою очередь, не рискнула бы посягать на его жизнь, так как это - самый верный способ предать огласке сведения, которые мне хотелось бы скрыть.
    Я кивнул:
    - Да, логично...
    - И давайте закончим с этим, - поспешила подвести черту Алёна, пока я не задал следующий вопрос. - Всё равно я не смогу убедить вас в своей невиновности, а вы лишь утвердитесь в мысли, что я бессовестная лгунья. - С этими словами она посмотрела на свои миниатюрные часики, затем облокотилась на стол и уткнулась подбородком в ладони. В этом положении Алёна до боли напомнила мне Юлю, которая частенько точно так же сидела передо мной, когда я, вернувшись вечером с работы, рассказывал ей за ужином о своих делах в конторе. - У нас осталось ещё полчаса, но я больше не хочу говорить об убийстве. Лучше расскажите о себе. Насколько мне известно, у вас есть дочь примерно моих лет. По своему опыту я знаю, что это трудный возраст. Интересно, как вы с ней справляетесь?

    Желаете читать дальше?
    Тогда вам сюда или сюда.




































































    Сноски:


    [1] В СЭК приняты следующие соответствия флотских и армейских званий: мичман (младший лейтенант), лейтенант (лейтенант), старший лейтенант (капитан), лейтенант-командор (майор), командор (подполковник), капитан (полковник), коммодор (бригадир).

    [2] Комлог - карманный спутниковый телефон с встроенным доступом к планетарной инфосети.

    [3] Здесь: совокупность признаков, определяющих поведение личности в разных ситуациях.

    [4] El Paraiso - Рай (исп.).

    [5] 'Может, вы говорите и по-английски?' - 'Да, конечно'. - 'Отлично! Это мой родной язык. Я англоговорящий дамогранец'. (англ.)

    [6] Alter ego - второе 'я' (лат.).

    [7] 'За' и 'против' (лат., юр.).

    [8] В живом организме (лат.).

    Вернуться в текст

  • Комментарии: 13, последний от 13/11/2010.
  • © Copyright Авраменко Олег (olegawramenko@yandex.ua)
  • Обновлено: 15/02/2018. 228k. Статистика.
  • Роман: Фантастика
  • Оценка: 6.80*52  Ваша оценка:

    Связаться с программистом сайта.