Авраменко Олег, Авраменко Валентин
Принц Галлии

Lib.ru/Фантастика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
  • Комментарии: 3, последний от 18/11/2014.
  • © Copyright Авраменко Олег, Авраменко Валентин (olegawramenko@yandex.ua)
  • Обновлено: 15/02/2018. 307k. Статистика.
  • Роман: Альт.история Внесерийные романы
  • Иллюстрации/приложения: 4 штук.
  • Оценка: 6.31*25  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Историческая фантастика? Фантастическая история?.. Пожалуй, и то и другое. Книга написана как вполне традиционный авантюрно-исторический роман со всеми его непременными атрибутами - динамичным сюжетом, придворными интригами, сценами битв и турниров, детальной прорисовкой исторического фона, быта и нравов эпохи, сложными и неоднозначными взаимотношениями между героями - ну, и конечно, с любовью.
    Вместе с тем на страницах книги в неявном виде присутствует фантастический элемент. Это не колдуны с драконами, не пришельцы из иных миров и даже не гости из будущего, стремящиеся изменить своё прошлое. Фантастика лежит в самой основе сюжета, в том самом историческом фоне. В "Принце Галлии" плодом авторского воображения являются не только отдельные персонажи и ситуации, а вся история средневековой Европы с времён падения Рима и до середины XV века, когда происходят описываемые в романе события. Автор предлагает читателю свой взгляд на наше прошлое, но не пытается ни в чём его убедить, а просто советует рассмотреть другие возможности исторического развития и самому решить, что мы упустили, а что наоборот - выиграли от того, что история повернулась именно так, а не как-то иначе.



  • Инночке - солнышку ясному.




    От автора

    По весьма меткому определению Александра Дюма, история для писателя - это лишь гвоздь в стене, на который он вешает свою картину. Фактически все произведения исторического жанра (да и не только исторического) в той или иной мере являются фантастикой, поскольку автор зачастую описывает события, которые в действительности не происходили, выводит на сцену вымышленных героев, а реально существовавшим людям приписывает поступки, которых они никогда не совершали, и слова, которых они никогда не говорили (исключение представляют лишь документальные произведения, биографии, хроники и т. п. - но это не совсем художественная литература). В английском языке даже есть очень удачный термин: 'fiction' - фикция, выдумка, вымысел. 'Fiction' - это картина, висящая на гвозде, вбитом в стену реальности.
    Но что делать, если на нужном участке стены нет свободных гвоздей, да и места для новой картины маловато? Эта ситуация особенно актуальна для истории Западной Европы. Еще в XIX веке целая плеяда авторов во главе с непревзойденными мэтрами жанра Александром Дюма и Вальтером Скоттом основательно 'прошерстили' все второе тысячелетие; а в XX веке, пожалуй, лишь Морису Дрюону и Генриху Манну удалось отыскать относительно свободные 'ниши'. В сложившихся обстоятельствах остается только два выхода (вернее, три; третий - не писать вовсе). Во-первых, можно вторгнуться в чужую 'вотчину' и попытаться ниспровергнуть авторитеты - но дело это неблагодарное и, по моему твердому убеждению, безнадежное. Куда проще и честнее отойти в сторону и, набравшись терпения, сначала заложить фундамент, затем возвести на нем новую стену, вбить в нее гвоздь, а уже после этого вешать свою картину. То есть, создать собственную историю, альтернативную нашей, но генетически связанную с ней. В конце концов, если придумываешь героев, то почему бы не дать волю воображению и заодно не придумать всю историю целиком?... Собственно, так я и поступил.
    В своем романе я не прибегаю к весьма распространенному приему 'привязки' сюжета к нашей реальности - вроде того, как наш современник попадает в прошлое и постепенно убеждается в том, что это не то прошлое, о котором он читал в книгах. Все мои персонажи - дети своего времени, своей эпохи, своей реальности; они принимают ее такой, какая она есть, и даже в мыслях не допускают, что история могла бы развиваться по другому сценарию. Я старался вести повествование в таком ключе, будто пишу для людей из будущего того мира, где в действительности происходили описываемые мною события. Работая над книгой, я исходил из предпосылки, что моим гипотетическим читателям прекрасно известно, что во времена варварства, наступившие после падения Римской империи, некий Корнелий Юлий Абруцци, ставший затем Великим, объединил все итальянские земли в одно государство и провозгласил себя Римским императором, королем Италии, а впоследствии его потомки двинулись на север, чтобы вновь покорить Европу. Для людей той реальности представляется само собой разумеющимся, что орды хана Бату никогда не вторгались в Центральную Европу, поскольку в битве под Переяславом потерпели сокрушительное поражение и были отброшены на восток. Для них нет ничего удивительного в том, что Византия так долго и успешно противостояла турецкой угрозе, а выражение 'латинские завоевания Константинополя' звучит для их ушей так же дико, как для нас, к примеру, 'походы Александра Македонского на Норвегию'...
    Я мог бы продолжать и дальше, но боюсь, что в таком случае мое вынужденное предисловие грозит превратиться в сравнительный анализ двух исторических линий - а это не входит в мои планы. Пускай читатель строит собственные догадки и предположения на сей счет - если пожелает, конечно. А ежели нет, то пусть воспринимает написанное как нетрадиционный исторический роман, где вымышлены не отдельные действующие лица, а все без исключения персонажи - от слуг и крестьян до королей и пап; где плодом авторского воображения являются не только конкретные ситуации и жизненные коллизии, но и события глобального масштаба.
    Тем не менее, я полностью отдаю себе отчет в том, что предлагаемый на суд читателя роман все же сильно адаптирован к нашей действительности. В частности, это относится к терминологии, некоторым идиоматическим выражениям, личным именам и географическим названиям. Кроме того, в тексте упоминаются Боккаччо, Петрарка и Данте, а художника Галеацци кое-кто может отождествить с Джотто или Микеланджело, хотя они жили в разные времена. С другой же стороны, какой прок излишне запутывать читателя, говоря, например, Бордугала и заставлять его постоянно держать в уме, что это не что иное как Бордо? Здесь я пошел на компромисс, как мне кажется, вполне разумный и обоснованный. Впрочем, об этом судить самому читателю, а напоследок я просил бы его отложить в сторону все книги по истории и на время позабыть о них. Если же для удобства ориентировования ему захочется иметь под рукой карту, то сгодится и современный атлас мира. А для самых дотошных к тексту прилагаются генеалогические таблицы и алфавитный список всех действующих лиц.
    Итак, иная историческая реальность, середина XV века от Рождества Христова...

    Пролог
    Филипп, двадцать первая весна

    Горы были высокие, а ночное небо над ними - чистое и глубокое. В небе, окруженная россыпью звезд, медленно плыла луна, заливая призрачным светом громадный древний замок на холме с пологими склонами, вблизи горной реки, что несла свои быстрые воды с юга на север - с гор в равнину.
    Вокруг замка, на склонах холма и у его подножия, раскинулся город. Как это часто бывает, замок вельможи, возведенный в глуши, но в стратегически важном месте, отовсюду притягивал к себе людей и постепенно обрастал домами, где селились рыцари и слуги, торговцы и ремесленники, придворные чины и просто дворяне мелкого пошиба, желавшие жить по соседству со своим сеньором.
    Так и возник этот город между гор. А со временем он стал настолько большим, что был опоясан внешней крепостной стеной и глубоким рвом, заполненным проточной водой из реки. От главных городских ворот начиналась широкая, хорошо утоптанная дорога, которая, извиваясь змеей между соседними холмами, исчезала вдали среди гор.
    В этот поздний час замок и город спали крепким сном, и дорога была почти пуста. Лишь один-единственный всадник, молодой человек лет двадцати, одетый в добротный дорожный костюм, не спеша, будто в нерешительности, ехал в направлении замка. Время от времени он и вовсе останавливался и осматривался вокруг. В такие моменты взгляд юноши становился мечтательным и чуточку грустным, а затаенная нежность в его глазах безошибочно указывала на то, что этот горный край был его родиной, страной его детства, которую он покинул много лет назад и теперь, после длительного отсутствия, вновь оказался в родных местах. Тот древний замок на холме вблизи быстрой горной реки некогда был его домом...
    Горы те звались Пиренеи, река - Арьеж, замок - Тараскон, а молодой человек, о котором мы только что говорили, был Филипп Аквитанский, граф Кантабрии и Андорры. Изредка его называли Коротышкой, ибо был он невысок ростом, но чаще всего - Красивым или Красавчиком, и прозвище это не нуждалось в особых комментариях. Филипп действительно был красив; в его безупречно правильных чертах лица даже самый дотошный взгляд не отыскал бы ни малейшего изъяна, а его белокурым с золотистым отливом волосам позавидовала бы черной завистью любая блондинка.
    Всякий раз, когда его называли Красивым, Красавчиком, Филипп снисходительно улыбался - ему нравилось это прозвище. Однако его улыбка мигом становилась горькой, когда он слышал свое имя с эпитетом Справедливый - так звали его отца, герцога...

    Дон Филипп, герцог Аквитанский, принц Беарнский, граф Испанской Марки, верховный сюзерен Мальорки и Минорки, князь-протектор Гаскони и Каталонии, пэр Галлии, был самым могущественным и грозным из всех галльских вельмож. Он владел Гасконью - одной из пяти исторических провинций Галлии, а также Балеарскими островами в Средиземноморье и почти всей Каталонией (которая тоже была провинцией Галлии), за исключением графства Барселонского. Влияние в остальных трех провинциях - Провансе, Лангедоке и Савойе - делили между собой король, маркиз Готийский, герцог Савойский и граф Прованский; а в Лангедоке, к тому же, заметную роль играли кастильские короли, которые владели графством Нарбонн.
    Надо сказать, что в последние сто лет правления династии галльских Каролингов, чаще называемых просто Тулузцами, так как они были из рода графов Тулузских, королевство Галльское представляло собой весьма шаткое образование. Являясь по сути союзом самостоятельных княжеств, лишь номинально подчиненных королю, Галлия находилась в состоянии неустойчивого равновесия. Вражда меж двумя самыми могущественными княжескими родами, герцогами Аквитанскими и графами Прованскими, передававшаяся из поколения в поколение, была ничем иным, как борьбой за галльский престол, которая становилась все ожесточеннее по мере дробления королевского домена на отдельные графства. И только благодаря поддержке со стороны маркизов Готийских и герцогов Савойских четырем последним королям Галлии удавалось удержать в своих руках кормило верховной власти.
    Впрочем, к середине пятнадцатого века соперничество за обладание королевской короной несколько поутихло, но на сей счет никто не питал никаких иллюзий - это было лишь затишье перед бурей. После смерти в 1444 году неугомонного Людовика VI Прованского молодой король Робер III учредил опеку над его малолетним сыном-наследником и до поры до времени избавился от угрозы своему благополучию с востока. Что же касается Аквитании, то ее нынешний герцог никогда не посягал на галльский престол и никогда (за исключением одного-единственного случая, о чем мы расскажем чуть позже) не вступал в конфликт с королевской властью.
    Вот уже четверть века правил Гасконью и Каталонией герцог Филипп III, и эти четверть века во всех его владениях царили мир и покой. Не будучи сверх меры честолюбивым, он вполне довольствовался тем, что имел, и никогда не смотрел с вожделением на чужие земли. Несчастный в личной жизни, герцог все свое время, всю свою энергию, все свои способности посвятил государственным делам. Он отличался редкостным бескорыстием и обостренным чувством ответственности перед людьми, Богом, но прежде всего - перед собственной совестью. Под его руководством Гасконь, Каталония и Балеары процветали, росло благополучие всех его подданных, безжалостно искоренялась преступность, все меньше и меньше крестьян шло в лесные разбойники - отчасти потому, что это стало слишком опасным промыслом, но главным образом из-за того, что герцог крепко держал в узде местное чиновничество, не позволяя ему зарываться и грабить средь бела дня простой народ. Поэтому неудивительно, что гасконцы и каталонцы, которые, как и все латиняне, любили награждать своих правителей меткими прозвищами, называли герцога Филиппа III Аквитанского Справедливым...

    Младший сын герцога, тоже Филипп, но прозванный Красивым, Красавчиком за свою внешность и Коротышкой - за рост, грустно усмехнулся и прошептал с горечью в голосе:
    - Справедливый... Долго же мне пришлось ждать твоей справедливости!
    Филипп наконец принял решение, развернул свою лошадь и направился прочь от Тараскона.
    'Ну, нет уж! - подумал он, - Перед отцом я предстану в свете дня, а не под покровом ночи. Пусть он при всех скажет то, что написал мне в письме. Пускай все знают, что я не блудный сын, воротившийся домой с покаянием, скорее как раз наоборот. А сейчас...'
    Филипп пришпорил лошадь, и она побежала быстрее по широкой дороге, которая змеей извивалась между холмами и исчезала вдали среди гор. Там, впереди, в двух часах неспешной езды, находился замок Кастель-Фьеро, родовое гнездо графов Капсирских, хозяином которого был лучший друг детства Филиппа и его ровесник Эрнан де Шатофьер.

    Глава I
    Филипп, шестнадцатая весна

    Весенний лес купался в последних лучах заходящего солнца. Налетел свежий ветер, зашумел в кронах деревьев, повеяло приятной прохладой. Все лесные жители оживились, приободрились, во весь голос запели птицы, провожая уходящий день, и только одинокий всадник, заблудившийся в лесу, нисколько не радовался ласковому вечеру. Отпустив поводья лошади, он раздраженно оглядывался по сторонам, на лице его застыло выражение растерянности, досады и беспомощности. Наступление вечера прежде всего значило для него, что приближается ночь. А перспектива заночевать где-то под деревом совсем не вдохновляла молодого знатного вельможу - даже очень знатного, судя по его одежде и внешности. Очевидно, ему была чужда романтика странствующего рыцарства.
    'Другого такого дурака, как я, надо еще поискать, - упрекал он себя с самокритичностью, которую позволял себе лишь в мыслях, да и то изредка. - Уж если приспичило ехать через лес, взял бы, по крайней мере, проводника. Так нет же, осел упрямый! Возомнил себя великим следопытом... Теперь уже не замок дона Фелипе[1], а хоть какую-нибудь лачугу найти, где можно сносно перекусить и устроиться на ночлег'.
    Вельможа лет двадцати пяти удрученно покачал головой. Э, да что и говорить! Ехал бы по дороге, горя бы не знал. А так, нашелся один олух, который посоветовал ему поехать через лес, так-де ближе будет, другой олух (то бишь он сам) последовал этому совету, а еще полторы дюжины олухов, составлявших его свиту, совсем потеряли голову при виде красавца-оленя и устроили на него импровизированную облаву. В результате они потерялись... Во всяком случае, вельможа предпочитал думать, что потерялись дворяне из его свиты, а не он сам. Такая версия происшедшего позволяла ему сохранить хоть каплю уважения к себе. Однако придворные не станут разбираться, кто кого потерял, всем достанется на орехи. И главное, что смеяться будут не в глаза, а украдкой, за спиной. Вот такие дела. Дела неважнецкие...
    'Ох, и задам я им взбучку! - подумал вельможа, имея в виду то ли своих нерадивых спутников, то ли насмешников-придворных, а может, и тех и других. - И непременно отрежу язык этому горе-советчику. Чтобы другим не показывал дорогу, как мне показал...'
    Эта мысль на некоторое время утешила молодого вельможу - но ненадолго. Будучи от природы незлопамятным и прекрасно зная об этом своем недостатке, он сильно подозревал, что вышеупомянутому горе-советчику удастся избежать заслуженного наказания.
    'Дон Фелипе тоже хорош, - нашел еще одного виновника своих бед вельможа. - Жил бы себе в Сантандере, в своей столице, так где ж там! Угораздило же его забраться в эту глухомань, в эту...'
    Вдруг всадник настороженно придержал лошадь. Его чуткие уши охотника уловили доносившийся издали треск сухих веток, который становился все громче и громче по мере приближения источника звука, а вскоре между деревьями замаячила человеческая фигура.
    - Эй! Эгей! - зычным голосом крикнул вельможа. - Кто там?
    В ответ на его окрик раздался короткий собачий лай. Человек немного изменил направление, ускорил шаг и спустя минуту уже подходил к вельможе. Это был крестьянин лет тридцати пяти, здоровенный детина, одетый в видавшие виды потертую кожаную куртку, штаны из грубого домотканого полотна и высокие охотничьи сапоги. С его внешностью деревенского громилы резко контрастировала на удивление добродушная физиономия и прямой, открытый, хоть и немного плутоватый взгляд. За правым плечом крестьянина виднелся колчан с луком и стрелами, а через левое был перекинут ремешок охотничьей сумки, которая тяжело билась о его бедро. Рядом с ним, важно ступая, брела великолепная борзая, достойная королевской псарни. Будучи большим любителем собачьей охоты, вельможа от души пожалел, что эта борзая не принадлежит ему.
    Между тем крестьянин остановился в двух шагах от вельможи, снял кепку и почтительно, но без тени раболепия поклонился.
    - Ваша милость звали меня?
    - Да, человече, звал, - с нарочитой небрежностью ответил всадник, затем снова взглянул на четвероногого спутника крестьянина и, не сдержавшись, восхищенно добавил: - Хороший у тебя пес!
    - Хороший, - согласился крестьянин. - Да не мой, а моего господина.
    - Хороший пес у твоего господина, - сказал вельможа отчасти потому, что действительно так подумал, но еще и потому, что вдруг растерялся. Ему страшно не хотелось обнаруживать перед плебеем свою беспомощность, признаваясь в том, что заблудился.
    Однако крестьянин будто прочел его мысли.
    - Ваша милость, верно, сбились с пути?
    - С чего это ты взял? - нахмурился вельможа, а мочки его ушей предательски покраснели. - Вовсе нет.
    Крестьянин безразлично пожал плечами: ну, раз так, воля ваша.
    - А ты куда путь держишь, человече? - после неловкой паузы спросил вельможа.
    - В замок моего господина, - ответил крестьянин, поглаживая борзую. - Вот настрелял куропаток и возвращаюсь. Мой господин любит, когда на завтрак ему подают пирог с дичью.
    - И что ж это за птица такая, твой господин? - поинтересовался всадник.
    Крестьянин укоризненно покачал головой:
    - Никакая он не птица, сударь. К сведению вашей милости, я имею честь служить у самогo дона Фелипе - хозяина этого края. И ежели он птица, то не простая - орел!
    - Так ты служишь у графа Кантабрийского?!
    - Да, сударь. У его высочества, - ответил крестьянин, особо подчеркнув титул своего господина.
    Вельможа обрадовался: вот так удача!
    - Прекрасно! - с явным облегчением произнес он. - Нам, оказывается, по пути. Я, видишь ли, тоже еду к дону Фелипе.
    - Вот как, - вежливо сказал крестьянин. - Сеньор дон Фелипе будет рад такому гостю, как ваша милость.
    - Да уж, надеюсь, - сказал вельможа и спешился. - Если хочешь, можешь повесить сумку на луку седла, - предложил он крестьянину. - Вижу, ты славно поохотился.
    - Так, стало быть, ваша милость собираетесь идти пешком? - спросил крестьянин.
    - Да, - кивнул вельможа, - мы пойдем вместе. - Он немного помедлил, затем добавил: - И вообще, зря ты бродишь по лесу один. Не ровен час, нарвешься на разбойников.
    Крестьянин украдкой ухмыльнулся: нетрудно было раскусить наивную хитрость этого спесивого господина.
    - Однако же, ваша милость, дорога к замку неблизкая. Лучше бы вам поехать вперед, а то пока мы доберемся...
    - Сам знаю, что далеко, - раздраженно оборвал его вельможа. - Но я весь день провел в седле и хочу малость поразмять ноги.
    - Воля ваша, сударь, - сказал слуга Филиппа. - Мне-то что.
    И они пошли.
    - А как тебя зовут, человече? - спросил вельможа.
    - Гоше, к сведению вашей милости.
    - Гоше? Странное имя. Ты откуда?
    - Да здешний я, сударь, здешний. Это их высочество дали мне такое имя. Сказали, что прежнее им трудно выговаривать.
    - Ага. Судя по произношению, ты баск.
    - Ваша милость угадали.
    - И ты согласился переменить имя?
    - Согласился, ваша милость, с радостию согласился. Ведь сеньор дон Фелипе освободил меня, и теперь я служу ему как свободный человек, а не как раб.
    - Да, да, что-то такое я слышал. За выкуп.
    - Сеньор дон Фелипе всех освободил. Сперва за откупную, а у кого не было чем платить, тех их высочество позже освободили задаром. И меня в том числе...
    Они шли не спеша, наслаждаясь приятным вечером и непринужденно беседуя. Против ожидания, молодой вельможа обнаружил, что ему доставляет удовольствие общение со слугой-крестьянином, в котором за внешним простодушием, несколько нарочитой грубостью и неуклюжестью речи скрывался незаурядный, живой и хитрый ум. Со своей стороны, крестьянин заключил, что его знатный спутник не так уж надменен и спесив, как пытался показать это в начале их знакомства. Скорее всего, к такому поведению его принуждало занимаемое им высокое положение, а по природе своей он был довольно мягок, добр и сердечен. В общем, оба остались довольны друг другом и даже не заметили, как оказались у ворот новенького опрятного замка на берегу реки Эбро.
    Солнце уже скрылось за горизонтом, и вокруг начали сгущаться сумерки. Крестьянин провел вельможу в дом сеньора, где поручил его заботам юного пажа с необычайно серьезной миной на лице. Молчаливый паж препроводил гостя в просторную гостиную на первом этаже и вежливо попросил его немного подождать, пока он доложит о его прибытии.
    Когда паж ушел, вельможа снял с себя дорожный плащ и шляпу, аккуратно положил их вместе со шпагой в ближайшее кресло и неторопливо осмотрел комнату. Затем он подошел к небольшому зеркалу, висевшему на стене между окнами, пригладил всклокоченные темно-каштановые волосы и подкрутил свои пышные черные усы.
    Вскоре в дверях гостиной появился плотный, преклонного возраста мужчина в сутане священника.
    - Мир вам, сын мой.
    Гость резко повернулся на голос и ответил, перекрестившись:
    - И вам мир, отче преподобный.
    - Прошу прощения, сударь, - сказал священник, жестом приглашая молодого вельможу садиться. - Сеньор дон Фелипе сейчас в отлучке, так что боюсь, что весь сегодняшний вечер вам придется довольствоваться моим скромным обществом.
    - Я всегда рад общению с людьми вашего сана, падре, - учтиво ответил вельможа. - Особенно после такого утомительного дня, как этот.
    Устраиваясь в удобном кресле, он отметил про себя, что взгляд у его собеседника грустный и усталый.
    - Я преподобный Антонио Гатто, - представился падре. - Канцлер графства, капеллан замка и духовник дона Фелипе. Мне доложили, что вы прибыли к нам с деловым визитом.
    - Да, - подтвердил гость. - Я здесь по поручению его величества короля Кастилии и Леона Фернандо Четвертого.
    - Да хранит его Бог, - сказал преподобный отец. - А вас, милостивый государь, как прикажете величать?
    - При дворе меня называют просто доном Альфонсо, - уклончиво ответил вельможа. - И вы весьма обяжете меня, если будете обращаться ко мне так же.
    Падре на мгновение приподнял бровь, затем пожал плечами.
    'Ну что ж, - подумал он, догадываясь, что имеет дело с гостем, чьего прибытия ожидал уже несколько месяцев. - Если его высочество хочет оставаться инкогнито, так тому и быть. Желание гостя закон'.
    - Сейчас готовят ужин, - после короткой паузы сообщил преподобный отец. - А пока мы можем поговорить о делах. Видите ли, дон Альфонсо, в данный момент графством приходится управлять мне. Дон Фелипе нынче мало интересуется хозяйственными делами, и если целью вашего визита к нам является инспекция графства и ознакомление на месте с текущими проблемами, то я весь к вашим услугам. А к завтрашнему утру вам будут предоставлены все необходимые отчеты.
    Дон Альфонсо отрицательно покачал головой:
    - В этом нет нужды, дон Антонио. Что касается положения дел в графстве, то его величество никаких претензий к вам не имеет. Здесь все в полном порядке: и налоги в королевскую казну приходят исправно, и войско предоставляется по первому же требованию, и вообще лояльность Кантабрии к Короне никем не подвергается сомнению. Другое дело - сам граф.
    Падре тяжело вздохнул:
    - Да уж, сударь, правда ваша. С доном Фелипе не все в порядке.
    - И король того же мнения, - подхватил гость. - Ведь дон Фелипе не какой-нибудь провинциальный дворянин. Он один из грандов Кастилии, первый принц Галлии, полуродной племянник галльского короля и внучатный племянник самогo дона Фернандо. Прошло почти два года, как он непосредственно вступил во владение Кантабрией, но еще ни разу не появлялся при кастильском дворе. Естественно, это не может не вызывать удивления и даже недовольства у его величества.
    - Вы правы, дон Альфонсо, - с готовностью согласился падре. - И удивление, и недовольство королевского величества вполне понятны. Но вы должны учесть, что когда дон Фелипе приехал из Гаскони в Кантабрию, дон Фернандо во главе своей армии находился в Андалусии. Господин граф лишь недавно женился и, конечно, не мог поехать с молодой женой, даже слишком молодой, царство ей небесное...
    - Этого никто не требовал, дон Антонио, - заметил дон Альфонсо. - Однако с марта прошлого года длится перемирие, так что в распоряжении дона Фелипе было достаточно времени, чтобы наведаться в Толедо.
    - С прошлого года, - задумчиво повторил падре. - Как раз в прошлом году, милостивый государь, все и пошло кувырком. Год назад... Да, да, скоро исполнится ровно год, как умерла донья Луиза, и с тех пор дон Фелипе никак не придет в себя.
    - Вот как? - осторожно произнес дон Альфонсо. - А при дворе говорят совсем другое. Утверждают... я, конечно, прошу прощения, но при дворе говорят, что потеря жены не очень огорчила господина графа. И хотя госпожа графиня была не слишком знатного рода, и этот брак никто не одобрял, все же образ жизни, который начал вести дон Фелипе вскоре после ее смерти... э-э, вызывает недоумение, а кое-кого даже шокирует.
    Преподобный отец снова вздохнул:
    - Еще бы! Я с самого начала опасался, что многие, в том числе и король дон Фернандо, чья щепетильность в этих вопросах общеизвестна, превратно истолкуют поведение дона Фелипе. Вижу, мои опасения были не напрасны.
    Горечь, прозвучавшая в голосе падре, тронула дона Альфонсо. Он вовсе не был толстокожим и черствым человеком; к тому же он ни в коей мере не разделял ханжеских воззрений своего отца, короля Фернандо IV, прозванного современниками Святошей.
    - Боюсь, вы преувеличиваете, дон Антонио, - с удвоенной осторожностью заметил он. - Его величество далек от того, чтобы считать дона Фелипе порочным и распущенным юношей. Он более склонен полагать, что его безответственное поведение проистекает из легкомыслия, которое в той или иной мере присуще всем молодым людям.
    Падре угрюмо покачал головой:
    - Увы, не от легкомыслия это, но скорее от отчаяния. Когда умерла донья Луиза, дону Фелипе еще не исполнилось пятнадцати лет, он был сущим ребенком... да и сейчас он еще мальчишка - и на него свалилось такое горе, которое способно сломить и взрослого человека... Гм. По сути дела, так ведь и случилось с его отцом. И вот ирония судьбы: мать дона Фелипе умерла при его родах, а его жена - при родах его ребенка. В этом я усматриваю нечто большее, чем простое совпадение. Дон Фелипе тоже так считает, он убежден, что на него и его бедную жену с их не родившимся ребенком обрушилась кара Божья за грехи отца. А тут еще родители доньи Луизы... Я, конечно, понимаю их горе - они потеряли дочь. Но даже в горе не следует забывать о сострадании. Негоже причинять боль другим только потому, что самому больно. Господин герцог всю жизнь смотрел на дона Фелипе, как на убийцу своей жены, а отец доньи Луизы напрямую обвинил его в смерти дочери. К счастью, у дона Фелипе хватило мужества не возненавидеть в ответ весь мир. - Падре печально взглянул на гостя. - Знаете, дон Альфонсо, хоть я ни в коей мере не одобряю поведение дона Фелипе, постоянно пытаюсь образумить его, убеждаю, что пора уж остепениться, но... Да простит меня Бог, но я предпочитаю, чтобы он и дальше предавался греху распутства, чем пошел по стопам своего отца.
    Дон Альфонсо понимающе кивнул:
    - Да, я слышал эту историю.
    - То-то и оно. Господин герцог отравил жизнь не только себе, но и окружающим. Дон Фелипе пострадал больше всех остальных, однако и другим приходилось несладко. Я не отрицаю, что среди владык земных мало найдется таких мудрых и справедливых мужей, как нынешний герцог Аквитанский, и тем не менее в частной жизни он человек тяжелый, порой невыносимый... Я, дон Альфонсо, лишь рядовой священнослужитель. Возможно, это дерзость с моей стороны - по-своему толковать Священное Писание, и все же я склонен ставить заповедь Господню 'Возлюби ближнего своего' гораздо выше, чем 'Не прелюбодействуй'. Вы можете не согласиться со мной, но я искренне убежден, что коль скоро перед доном Фелипе возникла прискорбная необходимость выбирать между нарушением одной из этих заповедей, то он, в отличие от своего отца, сделал не самый худший выбор.
    - Я всецело разделяю ваше мнение, дон Антонио, - сказал дон Альфонсо, и не только из одной лишь вежливости: рассуждения преподобного отца явно пришлись ему по душе. - Среди прочих грехов грех сладострастия самый простительный, ибо это наиболее распространенный человеческий порок, и мы должны относиться к нему со снисхождением и христианской терпимостью.
    Еле заметная улыбка тронула губы падре Антонио.
    'Да уж, - подумал он, - Слыхал я, что вам, монсеньор, не грозит унаследовать прозвище вашего царственного отца'.
    - Да, кстати, - вновь отозвался дон Альфонсо. - Если не секрет, где сейчас господин граф?
    Падре натянуто усмехнулся:
    - Какой уж там секрет! Ясно где...
    Гость непринужденно рассмеялся. Глядя на веселое лицо дона Альфонсо, слушая его жизнерадостный смех, падре улыбнулся по-настоящему, даже морщины на его лбу чуть разгладились. Во всяком случае, подумал он, в славившемся на всю Европу своим твердолобым ханжеством королевском доме Кастилии и Леона у Филиппа нашелся один доброжелатель. И не кто-нибудь, а сам наследник престола!

    А в это же время к замку приближалась довольно странная процессия. Впереди бешеным галопом неслась лошадь со всадником, на котором из одежды были только штаны, сапожки и небрежно натянутая, причем навыворот, рубашка. Шагах в ста - ста пятидесяти позади его преследовала группа из девяти человек возрастом от двенадцати до тридцати лет, в полном боевом снаряжении, качество которого, впрочем, оставляло желать лучшего. Немилосердно подгоняя лошадей, они грозно размахивали мечами и бросали вдогонку беглецу угрозы и проклятия, а время от времени пускали стрелы, которые, к счастью, не достигали своей цели.
    Приближаясь к мосту, преследуемый громко крикнул:
    - Педро, это я! Открывай!
    Когда подковы застучали по дубовым доскам подъемного моста, ворота с тугим скрипом начали отворяться. В образовавшуюся между створками щель, едва не сбив с ног старого привратника, влетела покрытая пеной лошадь. Всадник, молодой человек лет шестнадцати, резко остановил ее и опрометью спешился.
    - Опускайте решетку! - отрывисто произнес он. - Живо!
    Но было уже поздно. Погоня ворвалась во двор, и старый Педро снова едва успел отскочить в сторону, чтобы не попасть под копыта лошадей.
    Тогда Филипп (а юношей в рубашке навыворот был именно он) бросился к ближайшему стражнику и выхватил из его ножен меч. Стражник никак не отреагировал на действия своего господина и только тупо таращился на людей, которые столь нагло и бесцеремонно вторглись в замок правителя Кантабрии.
    - Ну! - обратился Филипп к своим преследователям. - Кто первый? И решайте скорее, не то мои люди соберутся.
    Предупреждение было не лишним: как только часовой на башне дал сигнал тревоги, весь замок наполнился разноголосым шумом, топотом ног, бряцанием стали о сталь - воины гарнизона и слуги спешно вооружались.
    - Негодяй! - гневно выкрикнул старший из непрошеных гостей. - Развратник! Ты ответишь за все, похотливая скотина! Ты еще горько пожалеешь о том дне, когда впервые увидел Терезу.
    - Сомневаюсь, - невозмутимо ответил Филипп. - Боюсь, это вам придется пожалеть о той минуте, когда в ваши глупые головы пришла мысль выслеживать меня. А с вами, Диего де Сан-Хуан, - обратился он непосредственно к старшему, - у меня особые счеты. Если вы полагаете, что я оставлю безнаказанными ваши гнусные оскорбления, то глубоко заблуждаетесь. Мы с вами еще поговорим об этом - но в другое время и в другом месте. А теперь убирайтесь вон, или я прикажу страже разоружить вас и выпороть плетьми.
    - Мы еще посмотрим, кто кого выпорет, - огрызнулся Диего де Сан-Хуан. Ослепленный яростью, он не замечал, что соотношение сил складывается не в его пользу, и готов был ввязаться в неравный бой.
    Но тут, в самый критический момент, раздался властный голос:
    - Минуточку, господа! Что здесь происходит?
    В свете факелов между противниками появился наш давешний знакомый, молодой вельможа. Гордо вскинув голову, он устремил на вторгшихся пронзительный взгляд.
    - Черт тебя подери! - еще пуще разозлился Диего де Сан-Хуан.- А ты кто такой?
    - Вы невежа, сударь. Я Альфонсо Кастильский. Советую принять это к сведению.
    И взглядом, и осанкой, и голосом он разительно отличался от того дона Альфонсо, который несколько минут назад вел вежливую, неторопливую беседу с преподобным Антонио.
    Ответом на это заявление было девять почти одновременных прыжков с лошадей. Все незваные гости разом обнажили головы.
    - Ваше высочество, - растерянно пробормотал Диего де Сан-Хуан, наглая самоуверенность которого мигом улетучилась в присутствии старшего сына короля. - Ваше высочество, мы же не знали...
    - Теперь знаете. Кто вы такие?
    - Я Диего де Сан-Хуан, а это мои братья - Хуан Антонио де Сан-Хуан, Энрике де...
    - Хватит, достаточно. А теперь отвечайте: по какому праву вы вторглись в чужой замок? Тем более в замок вашего сеньора.
    - Мы требуем справедливости! - вскричал один из братьев де Сан-Хуан. - Этот негодяй обесчестил наш дом, опозорил нашу семью.
    - Опозорил, говорите? И как же? - спросил наследник престола, догадываясь, впрочем, о подоплеке происходящего. - Изложите мне ваши претензии, а я уж постараюсь рассудить вас с доном Фелипе.
    - Ваше высочество, - неуверенно заговорил Диего де Сан-Хуан. - Я уже давно подозревал, что этот... сеньор дон Фелипе соблазнил нашу сестру, а сегодня мы выследили его. Он был... был... - Старший брат запнулся.
    - Где он был, по нему видно. - Тон кастильского принца оставался суровым, однако чувствовалось, что комизм ситуации начинает его забавлять. - И что же вы требуете?
    - Наказать бесчестного развратника, вот что! - вмешался двенадцатилетний мальчишка, младший из братьев.
    - Даже так? - Дон Альфонсо вопросительно поглядел на Филиппа.
    'Ай, какой красавец! - подумал он. - Неудивительно, что женщины наперебой цепляются ему на шею'.
    Филипп с вызовом смотрел на него - смело и даже дерзко.
    'Если мне удастся заманить его в Толедо, многие наши дамы по гроб жизни будут благодарны мне за эту услугу, - решил дон Альфонсо; очевидно, он неплохо знал столичных дам. - Гм... Зато от их мужей я благодарности не дождусь'.
    - Итак, вы утверждаете, - он опять повернулся к братьям, - что дон Фелипе обесчестил вашу сестру.
    - Да! - ответил хор в девять глоток.
    - И наш дом, - добавил Диего.
    - О доме пока речь не идет. Разберемся сначала с сестрой. Она жаловалась вам на дона Фелипе?
    Диего де Сан-Хуан изумленно вытаращил глаза.
    - Что-что? - сиплым голосом переспросил он.
    - Жаловалась ли она, повторяю, что дон Фелипе наглумился над ней?
    Братья были ошарашены таким толкованием их обвинения.
    - Нет, ваше высочество, не жаловалась, - первым опомнился Диего. - Боюсь, вы превратно поняли нас. Он не глумился над ней... То есть, на самом деле он наглумился, но он не...
    - Так что же он сделал, в конце-то концов?
    - Он... э-э... Сестра сама... э-э...
    - Полно вам мычать! - прикрикнул дон Альфонсо, еле сдерживаясь, чтобы не расхохотаться. - Вы хотите сказать, что она по своей воле спала с ним?
    - Ну...
    - Так да или нет?
    - Да, ваше высочество. Но...
    - Тогда я ничего не понимаю, господа. - Дон Альфонсо скривил озадаченную гримасу. - Какие у вас могут быть претензии к дону Фелипе? Он вел себя как истинный кабальеро, в чью обязанность вменяется всячески угождать даме.
    Диего громко застонал, сообразив наконец, что ни о каком правосудии речи быть не может. Королевская Фемида повернулась к нему спиной, а его семья стала объектом насмешек со стороны первого принца Кастилии.
    - Но ведь он соблазнил ее! - воскликнул младший де Сан-Хуан, еще не понявший, что к чему. - Он обесчестил нашу сестру, наивную, неопытную, доверчивую...
    - Ладно, - как от назойливой мухи, отмахнулся от него дон Альфонсо. - Я сам займусь этим соблазнителем, - он кивнул в сторону Филиппа. - А вы ступайте разбирайтесь с сестрой. Боюсь, ее ожидают весьма неприятные минуты.
    - Но...
    - Никаких 'но'! Прошу освободить замок, господа. Я уже сказал вам, что сам разберусь с доном Фелипе. Вы чем-то недовольны?
    Разумеется, братья были недовольны. Тем не менее возражать сыну своего короля они не осмеливались и лишь бросали на Филиппа злобные взгляды.
    Когда они, подталкиваемые пиками хохочущих стражников, убрались восвояси, и ворота замка за ними захлопнулись, дон Альфонсо, весело посмеиваясь, подошел к Филиппу.
    - Рад познакомиться с вами, дон Фелипе, - сказал он.
    Филипп сдержанно поклонился:
    - Я весь к вашим услугам, дон Альфонсо.
    К ним приблизился падре Антонио. Лицо его выражало глубокое облегчение.
    - Да благословит Бог ваше высочество, - сказал он. - Если бы не вы, эти дикари затеяли бы бойню. Само Провидение привело вас в наш дом.
    - Ну, если вы считаете моего отца Провидением, то так оно и есть, - улыбнулся дон Альфонсо. - И между прочим. Как раз перед тем, как начался весь этот сыр-бор, нас пригласили к столу. Надеюсь, ужин еще не остыл.

    Ужин прошел почти без разговоров. Лишь после того, как подали десерт, дон Альфонсо, потягивая небольшими глотками вино, хитровато прищурился и обратился к Филиппу:
    - А вы весело проводите время, как я погляжу. И часто вы попадаете в такие истории?
    - Да нет, - смущенно ответил Филипп. - Это впервые.
    - И, небось, только потому, что остолопы, вроде братьев де Сан-Хуан, большая редкость в этих Богом забытых краях. Если я не ошибаюсь, скоро исполнится год, как вы перебрались сюда из Сантандера. Вам здесь еще не наскучило?
    Филипп нахмурился и промолчал.
    Тогда дон Альфонсо попытался подступиться к нему с другой стороны:
    - И вообще, я не могу понять, как вам удается управлять графством из этой глуши.
    - И все-таки удается, - немного оживился Филипп. - Притом весьма успешно. Сейчас дела в Кантабрии обстоят как никогда хорошо. Можете сами убедиться. - Он повернулся к падре, который молча слушал их разговор: - Дон Антонио, каков был общий доход графства за прошлый год? Хотя бы приблизительно. И в галльских скудо, пожалуйста.
    - Тридцать три тысячи восемьсот пятьдесят один скудо и девять сольдо, - тот же час ответил преподобный отец. - Вчера я просматривал отчеты, поэтому помню точную цифру.
    На лице дона Альфонсо появилось выражение искреннего удивления.
    - Тридцать три тысячи скудо? Не может быть! Мои личные владения, а они почти вдвое больше Кантабрии, даже в лучшие годы не приносили столько прибыли.
    - Тем не менее, таков мой доход за минувший год, - с самодовольной улыбкой констатировал Филипп и вновь обратился к падре: - Какая часть этой суммы была истрачена на содержание замков, войска, чиновников и слуг, снаряжение кораблей, расширение хозяйства - ну, и на все прочее?
    - Ни единого динара, монсеньор.
    - Как же так?
    - Вы забыли, что еще с позапрошлого года в вашей казне оставалось не востребованными свыше пятнадцати тысяч скудо. Из них семь я ссудил под проценты евреям Шимону из Мадрида и Ицхаку из Билибао, а оставшиеся восемь тысяч пошли на уплату налога в королевскую казну и на текущие расходы. Две недели назад был получен первый взнос от упомянутых мной ростовщиков. Вот на эти деньги мы сейчас и живем.
    - Таким образом, - произнес Филипп, с улыбкой глядя на озадаченного дона Альфонсо, - в данный момент активное сальдо моей казны превышает тридцать тысяч скудо - целая гора золота, которая просто лежит в моих сундуках... Э, нет, преподобный отец качает головой. Видимо, нашел еще несколько евреев, чтобы дать им ссуду под грабительские проценты... Нет?... Ах, да, вспомнил - индийские пряности. По подсчетам дона Антонио, в течение следующих двух лет эти вложения принесут полтораста тысяч чистой прибыли. Правда, это довольно рискованное предприятие, зато очень выгодное. Так что риск оправдан... Гм, я сказал что-то смешное, дон Альфонсо?
    Кастильский принц действительно украдкой ухмылялся, и это не ускользнуло от внимания Филиппа.
    - Прошу прощения, - немного смущенно ответил дон Альфонсо. - Я просто подумал, что вы чертовски ловко перевели разговор со своей персоны на хозяйственные дела. Знаете, дон Фелипе... Да, кстати. Мне кажется, что мы чересчур официальны. Девять лет - не такая большая разница в возрасте, чтобы помешать нам называть друг друга кузенами.
    Филипп улыбнулся ему в ответ:
    - Полностью согласен с вами, кузен. В конце концов, мы троюродные братья.
    - Значит, договорились, - удовлетворенно произнес дон Альфонсо. - Так вот, дорогой мой кузен Аквитанский, я просил бы вас не притворяться, будто вы не догадываетесь о цели моего визита. За минувший год мой отец трижды писал вам, приглашая в Толедо, но всякий раз вы под благовидным предлогом откладывали свой приезд. Наконец его терпение иссякло, и он поручил мне во что бы то ни стало вытащить вас из этой дыры и привезти с собой. Между прочим, преподобный Антонио тоже считает, что вам пора переменить обстановку.
    Филипп нахмурился.
    - Право, кузен, я очень тронут такой заботой обо мне, но...
    - Никаких возражений я не принимаю, - категорически заявил дон Альфонсо. - Я не позволю вам быть преступником.
    - Преступником? - удивленно переспросил Филипп.
    - Да, да! В ваши-то годы, при вашем-то положении, с вашим-то богатством прозябать здесь, в глуши, ублажая неотесанных провинциальных дам и девиц, это и есть самое настоящее преступление! Вы не приняли предложение короля Робера поселиться в Тулузе, где ваше место как первого принца Галлии; что ж, я понимаю, у вас были для этого веские основания - вы не хотели ставить своего дядю в неловкое положение, ухудшая его отношения с вашим отцом. Но у вас нет причин отказываться от переезда в Толедо - ведь вы еще и граф Кантабрийский, гранд Кастилии, то есть вы обязаны наравне с другими вельможами принимать участие в управлении всем нашим государством... Короче говоря, - подвел итог кастильский принц, - отец велел мне без вас не возвращаться. И я исполню его волю, хотите вы того или нет. Уж поверьте, я умею убеждать.
    Дон Альфонсо действительно умел убеждать, и спустя неделю после этого разговора шестнадцатилетний Филипп Аквитанский, граф Кантабрии и Андорры, младший сын герцога и внук галльского короля, отправился вместе со своим кастильским кузеном на юг, в Толедо - столицу объединенного королевства Кастилии и Леона.
    Юноша, которому впоследствии было суждено золотыми буквами вписать свое имя на скрижалях истории, перевернул следующую страницу своей бурной биографии.

    Глава II
    Происхождение

    Хотя Филипп родился в богатой и знатной семье, даже слышком богатой и знатной, его детство не было безоблачным, и с малых лет ему пришлось испить горькую чашу несправедливости.
    Он был единственным ребенком герцога от второго брака с Изабеллой Галльской, дочерью короля Робера II; единственным его ребенком, рожденным в любви. Однако появление на свет третьего сына не принесло радости в дом герцога - но только скорбь и печаль. Герцогиня была еще слишком юна для материнства, так что известие о ее беременности отнюдь не привело герцога в восторг, а главный придворный медик семьи Аквитанских с самого начала был полон дурных предчувствий. И предчувствия эти, как оказалось впоследствии, полностью оправдались.
    Изабелла все же выносила дитя весь положенный срок и в надлежащее время разрешилась младенцем мужска пола - но это было все, на что ее хватило. При тяжелых и мучительных родах она скончалась и лишь каким-то невероятным чудом не забрала с собой в могилу ребенка. Новорожденного второпях окрестили, ибо боялись, что он не жилец на этом свете, и без ведома герцога нарекли в честь отца - Филиппом. Вопреки всем опасениям, ребенок выжил и рос, хоть и хрупким с виду, но к удивлению здоровым и крепким мальчуганом.
    Случилось так, что с первых же дней жизни Филипп приобрел могущественного врага в лице собственного отца. Герцог так сильно любил свою вторую жену, так скорбел по ней, что люто возненавидел Филиппа, считая его виновником смерти Изабеллы. На первых порах он даже отказывался признавать своего младшего сына и приходил в дикую ярость при малейшем упоминании о нем. Вот так, в день своего рождения Филипп потерял не только мать, но и отца.
    По счастью, Филипп не рос сиротой, лишенным материнской ласки. Отвергнутого отцом младенца взяла к себе, фактически усыновив, родная сестра герцога Амелия, графиня д"Альбре, у которой несколькими днями раньше родилась дочь. Девочку, как и мать, звали Амелия, но позже, чтобы избежать путаницы, все стали называть ее Амелиной.
    В детстве Филипп и Амелина были поразительно похожи друг на дружку, как настоящие близнецы, и может быть поэтому Амелия Аквитанская не делала между ними никакого различия и относилась к своему племяннику с такой же нежностью и теплотой, как и к родной дочери. Филипп называл графиню мамой, любил ее как мать и долго не мог понять, почему окружающие считают его матерью другую женщину, которую, к тому же, он ни разу не видел. Немного повзрослев, Филипп во всем разобрался, но для него это ровным счетом ничего не меняло. Амелия все равно оставалась для него мамой, малышку Амелину он считал родной сестрой, а сын Амелии, Гастон, граф д"Альбре, заменил ему старшего брата.
    Отец же и единокровные братья, Гийом и Робер, были для Филиппа чужими. Хотя с годами ненависть герцога к младшему сыну поутихла, боль за утратой жены не проходила, и он по-прежнему относился к Филиппу крайне враждебно. А что до братьев, то они ненавидели Филиппа за сам факт его существования, за то, что он был рожден другой женщиной и назван в честь отца, за то, что он был любимцем своего двора, за то, наконец, что герцог просто ненавидел его, тогда как их обоих презирал...
    Если Филипп был горьким плодом несчастной любви, то Гийом и Робер родились в результате банального брака по расчету. Их мать Катарина де Марсан, последняя представительница угаснувшего рода графов Марсанских, умерла в 1427 году, еще при жизни своего свекра, герцога Робера Аквитанского. Эта красивая и невероятно безмозглая женщина, несшая на себе печать вырождения своего семейства, оставила мужу двух сыновей, которыми он, даже при всем желании, никак не мог гордиться.
    Оба сына Катарины де Марсан унаследовали от матери ее непроходимую глупость, злобный нрав и патологическую жестокость ее предков. Особенно преуспел в последнем Гийом. С детства он просто обожал публичные наказания и казни, он умудрялся присутствовать при всех допросах с пристрастием - зрелище чужих страданий доставляло ему противоестественное удовольствие. Когда Гийому исполнилось шесть лет, он устроил в заброшенном флигеле бордоского замка, где тогда обитало семейство Аквитанских, камеру пыток и успел замучить и казнить дюжину кошек и собак, прежде чем его разоблачили. Эта история ужаснула даже старого герцога Робера - человека, хоть и не жестокого, но весьма далекого от сантиментов.
    А два года спустя король Франции, Филипп-Август II, наслышанный о 'детских шалостях' наследника Гаскони, расторг предварительную договоренность, согласно которой его внучка Агнесса должна была выйти замуж за Гийома Аквитанского. Так были похоронены надежды двух герцогов - Робера I и его сына Филиппа III - восстановить посредством брака дружественные отношения со своим северным соседом и мирным путем вернуть в состав Гаскони часть потерянных во время войны с Францией территорий. С тех пор герцог никак не мог подыскать для старшего сына подходящей партии, и Гийом Аквитанский дожил до двадцати пяти лет, не имея ни жены, ни детей, и даже ни с кем не помолвленный, что по тем временам было чем-то из ряда вон выходящим.

    На девятом году жизни Филиппа постигла тяжелая утрата: умерла его тетка Амелия, женщина, заменившая ему мать, первая женщина, которую он любил, и единственная - которую он любил целомудренно. По прискорбному стечению обстоятельств, в это самое время Филипп находился в Шалоне, куда отправился вместе с Гастоном за его невестой, Клотильдой де Труа, племянницей графа Шампанского. А когда они вернулись домой, то застали траур во дворце и безутешно плачущую Амелину. В общем, невеселая получилась у Гастона свадьба, и тогда Филипп в первый и последний раз видел в глазах у кузена слезы. Сам же он никак не мог поверить в происшедшее, все это казалось ему каким-то кошмарным сном. И только на следующий день, проснувшись и не увидев склоненного над ним лица графини Амелии, которая обычно будила его по утрам, он наконец осознал страшную истину, понял, что больше никогда не увидит свою маму, и горько оттого разрыдался...
    А год спустя ушел из жизни еще один близкий родственник Филиппа - родной брат его матери, Людовик VI Галльский. Король Людовик царствовал недолго и умер бездетным, и после его смерти Филипп, как единственный потомок Изабеллы Кантабрийской, первой жены короля Робера II, унаследовал графство своей бабки и стал одним из могущественнейших феодалов Испании. А кроме того, поскольку новый король Галлии, Робер III, был еще молод и не имел детей, Филипп, пусть и временно, получил титул первого принца королевства и наследника галльского престола. Придворные стали именовать его не иначе, как 'ваше высочество', и делали это, несомненно, в пику Гийому и Роберу, к которым, несмотря на их титулы монсеньоров, обычно обращались просто 'сударь'. Старшие братья, понятно, неистовствовали, снедаемые завистью и досадой. Герцог же воспринял известие о том, что его семья обзавелась первым принцем Галлии, с полнейшим безразличием, как будто это его вовсе не касалось.
    Со смертью дяди Филипп обрел материальную независимость от отца. Зная о враждебном отношении герцога к младшему сыну, Людовик VI назвал в числе своих душеприказчиков двадцатилетнего Гастона д"Альбре, поручив ему управление Кантабрией до совершеннолетия Филиппа. Гастон исполнял обязанности опекуна добросовестно и регулярно передавал в распоряжение своего подопечного часть прибыли от графства, а оставшиеся средства, все до единого динара, вкладывал в развитие хозяйства, по-братски оплачивая издержки из собственного кармана. Благодаря такой предусмотрительности со стороны покойного короля, Филипп уже в десять лет стал вполне самостоятельным человеком и даже смог организовать при дворе отца небольшой собственный двор. Это внесло заметное оживление в размеренную полусонную жизнь Тараскона - древнего родового гнезда маркграфов Испанских, куда герцог переселился из Бордо вскоре после смерти второй жены, надеясь укрыться здесь от жизненных невзгод, желая обрести покой и умиротворение.
    А Филипп был юн, жизнь била из него ключом, он не любил уединения и бoльшую часть своего времени проводил в обществе сверстников и молодых людей на несколько лет старше. У Филиппа было много друзей, но еще больше было у него подруг. С малых лет он, что называется, вертелся возле юбок - это была его страсть, его любимое развлечение. Разумеется, он также любил читать интересные книги, беседовать с умными, образованными людьми, заниматься музыкой, играть в разные спортивные игры - однако серьезную конкуренцию всему вышеперечисленному составляли девчонки. Какой-то могущественный инстинкт пробуждался в нем в присутствии этих удивительных созданий, до предела обострял его любознательность, призывал к активным исследованиям. Зачем, не единожды задавался он вопросом, Господь создал их такими отличными от мужчин? Почему в мире существует два столь разных типа людей? Наставники давали Филиппу хоть и докладные, но, по его мнению, слишком упрощенные разъяснения, большей частью акцентируя внимание на деторождении. Он этим не довольствовался и продолжал самостоятельные наблюдения.
    Со временем все становилось на свои места, и к десяти годам Филипп в общих чертах получил представление, что такое женщины и с чем их едят, а чуть позже он почувствовал настоящее физическое влечение к противоположному полу. В свою очередь, и подружки Филиппа не оставались к нему равнодушными. Уже тогда он был писаным красавцем, выглядел старше своих лет, и многие барышни были чуточку влюблены в него, а некоторые - совсем не чуточку. Среди самых рьяных поклонниц Филиппа, как ни странно, оказалась Амелина д"Альбре. Едва лишь став девушкой, она напрочь позабыла, что росли и воспитывались они, как родные брат и сестра, и страстно возжелала стать его женой. Филипп был очень привязан к Амелине, она была его лучшей подругой, и он нежно любил ее - но только как сестру. Это обстоятельство, впрочем, не мешало ему хотеть ее как женщину и помышлять о близости с ней - и все же что-то в нем препятствовало осуществлению подобных желаний. Возможно, ему просто не хотелось терять в лице Амелины сестру, в которой он так нуждался.
    Осенью 1444 года Гастон д"Альбре, крупно повздорив с герцогом, вынужден был покинуть Тараскон и переселился вместе со всей семьей в одно из своих беарнских поместий. За два месяца разлуки Филипп так сильно истосковался по Амелине, что в конце концов не выдержал и тоже приехал в Беарн, где приятно провел всю зиму и первый месяц весны в обществе кузины, кузена, его жены и двух его маленьких дочурок. Гастон почти не сомневался, что по ночам Филипп тайком спит с Амелиной, но не предпринимал никаких шагов, чтобы пресечь это. В мыслях он уже давно поженил их, однако, зная упрямый характер Филиппа, не пытался форсировать события и терпеливо выжидал. Кузен был уверен, что рано или поздно Филипп запутается в сетях Амелины и тогда уж нигде не денется - сам попросит ее руки.
    Впрочем, не один только Гастон был таким умником. Немало вельмож, чьи дочери и сестры были сверстницами Филиппа или на год-другой моложе, мечтали породниться с герцогом - но отнюдь не через Гийома или Робера. Столь пренебрежительное отношение могущественных вассалов и соседей к старшим сыновьям герцога и их обостренное внимание к младшему, Филиппу, объяснялись тем, что именно его рассматривали как наиболее вероятного претендента на главное наследство - герцогский и княжеский титулы...

    По мере того, как взрослели сыновья герцога, в среде гасконского и каталонского дворянства зрело недовольство двумя старшими, в особенности Гийомом, который был наследником родового майората - Аквитании, Беарна, графств Испанской Марки и Балеарских островов. Ранее мы уже упоминали о некоторых дурных наклонностях Гийома; а с годами они лишь усугублялись и преумножались, что не шутку тревожило здравомыслящих и рассудительных вельмож. Их отталкивали не столько его многочисленные пороки, как сочетавшаяся с ними умственная недоразвитость, граничащая с дебилизмом. Полная неспособность Гийома справляться с государственными делами была очевидна. То же самое относилось и к Роберу, который был не намного лучше старшего брата, а при своей бесхарактерности и склонности поддаваться дурному влиянию со стороны - пожалуй, еще хуже.
    Разумеется, немало вассалов герцога были бы не прочь воспользоваться грядущими смутами и межусобицами для укрепления собственного могущества, но значительно больше было тех, кто не желал возврата мрачных времен правления герцога Карла III. Трудно сказать, когда и кому впервые пришла в голову мысль, что наследником Гаскони и Каталонии должен стать Филипп; но это не так уж важно. Главное, что ко времени, когда Филиппу исполнилось тринадцать лет, большинство гасконских и каталонских землевладельцев - кто сознательно, а кто по наитию, - видели в нем своего будущего сюзерена. Это относилось не только к подданным герцога, но и к его соседям. Так, например, король Хайме III Арагонский предложил герцогу обручить Филиппа со своей дочерью Изабеллой, однако получил категорический отказ. По всеобщему убеждению, герцог отверг это предложение вовсе не потому, что арагонская принцесса была старше Филиппа на два с половиной года. Скорее, он опасался, что, породнившись с арагонским королем, его младший сын, и без того весьма значительная персона, благодаря своему положению первого принца Галлии и гранда Кастилии, станет слишком опасным претендентом на родовой майорат.
    В начале лета 1444 года группа молодых вельмож собралась обсудить сложившуюся ситуацию вокруг проблемы наследования. Инициаторами этого тайного собрания выступили Гастон д"Альбре и Эрнан де Шатофьер - два самых близких друга Филиппа, а Эрнан, к тому же, был его сверстником. Он очень рано потерял родителей и формально находился под опекой дяди, но уже в десятилетнем возрасте, проявив решительный характер, незаурядный ум и немалые организаторские способности, перенял все бразды правления графством на себя. По мужской линии род Шатофьеров происходил из Франции. От их прежнего родового гнезда, замка Шато-Фьер, остались одни лишь развалины где-то на востоке Шампани; в память о них прапрадед Эрнана, первый граф Капсирский из Шатофьеров, построил в Пиренеях новый замок, который, по его замыслу, должен был стать возрожденным Шато-Фьером и который его потомки не замедлили переименовать на галльский лад - Кастель-Фьеро, сохранив в неизменности свое родовое имя.
    Вот в этом самом замке, недалеко от Тараскона, и держали свой тайный совет заговорщики. Единодушно согласившись с тем, что во избежание в будущем затяжной борьбы за наследство, необходимо действовать уже сейчас, молодые люди затем разошлись во мнениях, с чего же именно следует начинать. Горячие головы предлагали радикальное средство решения всех проблем - организовать убийство Гийома и Робера, и делу конец, однако большинство заговорщиков с этим не согласилось. Не отрицая в принципе, что старшие сыновья герцога вполне заслуживают смерти, они все же отдавали себе отчет в том, что на данном этапе предпочтительнее дипломатические средства. Бурные дискуссии продолжались целый день, только к вечеру молодые вельможи пришли к согласию по всем принципиальным моментам и разработали план дальнейших действий. Они выбрали из своего числа десятерых предводителей, среди которых естественным образом оказались Гастон д"Альбре с Эрнаном де Шатофьером, и возложили на них руководство заговором.
    На следующий день все десять предводителей отправились в Тараскон. Накануне с подачи Эрнана было решено поставить Филиппа в известность о существовании планов по его возведению на герцогский престол, не раскрывая, впрочем, всех своих карт. Осведомленность Филиппа позволяла в случае необходимости выступать от его имени, что придавало заговору больший вес.
    Филипп выслушал их, внешне сохраняя спокойствие и невозмутимость. За все время, пока Эрнан и Гастон попеременно говорили, излагая соображения заговорщиков, он ни взглядом, ни выражением лица не выдал своего внутреннего торжества. Наконец-то случилось то, о чем он так мечтал на протяжении нескольких последних лет, пряча эту самую сокровенную мечту глубоко в себе, не поверяя ее никому на свете...
    Когда Эрнан и Гастон закончили, Филипп смерил всех собравшихся доброжелательным и вместе с тем горделивым взглядом и сказал:
    - Друзья мои, я свято чту кровные узы, законы и обычаи наших предков, и считаю, что лишь исключительные обстоятельства могут оправдать их нарушение. К сожалению, сейчас в наличии эти самые исключительные обстоятельства. И если я окажусь перед выбором - мир, покой и справедливость на наших землях, или слепое следование устоявшимся нормам, то будьте уверены: я не колеблясь выберу первое. Думаю, и Бог, и люди одобрят мое решение.
    Эти слова лишний раз убедили молодых людей, что они не ошиблись в выборе своего будущего сюзерена.
    Когда все предводители, кроме Шатофьера и д"Альбре, ушли, Филипп покачал головой и задумчиво произнес:
    - Ошибаются те, кто отказывает Гийому и Роберу в каких-либо талантах. В некотором смысле они даже гении. Ведь это еще надо суметь пасть так низко, чтобы настроить против себя решительно всех.
    - Да уж, гении, - ухмыльнулся Гастон. - Но я предпочел бы не иметь таких гениев среди своих родственников. Перед людьми стыдно.
    А Эрнан молча смотрел на друзей и думал о том, что воистину неисповедимы пути Господни, если от одного отца рождаются такие разные дети, как Филипп и Гийом.

    Упомянутая выше ссора между герцогом и Гастоном д"Альбре имела самое непосредственное отношение к заговору молодых вельмож. Гастон однажды попытался прозондировать почву и намекнул герцогу, что, возможно, его подданные хотят видеть наследником Гаскони и Каталонии Филиппа. Герцог тотчас пришел в ярость и наговорил племяннику много обидных слов. Гастон тогда тоже вспылил, и после этого ему не оставалось ничего иного, как забрать с собой сестру, жену и дочерей и уехать из Тараскона. Позже, задумываясь над поведением герцога, Гастон находил этому только одно объяснение: он явно был не первый, кто намекал ему на такую возможность.
    А между тем Гийом и Робер, будто нарочно, делали все, чтобы облегчить труды заговорщиков. Они собрали в своем окружении самые отборные отбросы высшего общества, что уже само по себе вызывало негодование респектабельных вельмож, и бесчинствовали в округе, наводя ужас на местных крестьян. Среди множества гнусных развлечений братьев было одно, производившее на Филиппа особо гнетущее впечатление. Со своим романтическим отношением к женщинам он всей душой ненавидел насильников - а Гийом и Робер были самыми что ни на есть настоящими насильниками...

    Глава III
    Лик смерти

    Это случилось 2 мая 1445 года.
    Утро было прекрасное, но чувствовал себя Филипп прескверно. Он гулял по дворцовому парку, проветривая тяжелую с похмелья голову. Вчера он впервые в своей жизни по-настоящему напился и теперь горько жалел об этом, клятвенно обещая себе, что впредь подобное не повторится.
    Поначалу Филипп не собирался напиваться, но вчерашняя пирушка получилась не очень веселая, скорее даже тоскливая. Эрнан уехал в Беарн и должен был вернуться лишь через несколько дней, прихватив с собой Гастона и Амелину, благо герцог уже перестал сердиться на племянника. По той или иной причине отсутствовали и другие близкие друзья и подруги Филиппа; так что ему было немного грустно, и он выпил больше обычного. Затем ему в голову пришла мысль, что если он как следует напьется, то, глядишь, наберется смелости переспать с какой-нибудь из присутствующих барышень. Мысль эта была не слишком умная, здравой частью рассудка Филипп это понимал, но с достойным лучшего применения усердием налег на вино, стремительно пьянея от непривычки. После изрядного количества выпитого зелья его воспоминания о вчерашнем вечере внезапно оборвались.
    Проснулся Филипп сам, однако не был уверен, провел ли он всю ночь один, и эта неизвестность мучила его больше, чем головная боль. Было бы до слез обидно потерять свою невинность в беспамятстве...
    Филипп вздрогнул от неожиданности, услышав вежливое приветствие. Он поднял взгляд и увидел рядом с собой Этьена де Монтини - смазливого паренька девяти лет, служившего у него пажом.
    - А-а, привет, дружище, - рассеянно ответил Филипп и тут же сообразил, что может расспросить его о минувшем вечере. - Послушай... мм... только строго между нами. Что я вчера вытворял?
    Этьен в недоумении взглянул на него, затем вяло улыбнулся.
    - Вы ничего не вытворяли, монсеньор. Все было в полном порядке.
    - Когда я ушел?... И с кем?
    - В одиннадцатом часу. Вы пожелали всем доброй ночи и ушли. Один.
    - Точно?
    - Точно, монсеньор.
    Филипп облегченно вздохнул:
    - Вот и хорошо... - Он внимательнее присмотрелся к Монтини и спросил: - Ты чем-то взволнован? Что произошло?
    - В замок привезли девушку, - ответил Этьен. - Мертвую.
    - Мертвую?
    - Да, монсеньор. На рассвете она бросилась со скалы в реку. Двое крестьян, которые видели это, поспешили вытянуть ее из воды, но уже ничем помочь ей не могли. Она упала на мель, ударилась головой о камни и, наверное, тотчас умерла.
    Филипп содрогнулся. Его нельзя было назвать слишком набожным и богобоязненным, но к самоубийству он относился однозначно отрицательно. Сама мысль о том, что кто-то может сознательно лишить себя жизни, заставляла его сердце болезненно ныть.
    С трудом подавив тяжелый вздох, Филипп спросил:
    - А кто она, эта девушка?
    Монтини пожал плечами:
    - То-то и оно, что никто не знает. Поэтому ее привезли в замок - она явно не здешняя.
    - А как она выглядит?
    - С виду ей лет четырнадцать-пятнадцать. Определенно, она не из знатных девиц, но и не крестьянка и не служанка. Скорее всего, из семьи богатого горожанина, правда, не из Тараскона, потому что здесь ее никто не узнал... - Тут Монтини замешкался, потом добавил: - Впрочем, это не совсем так. Кое-кто ее все же узнал.
    - Стоп! - сказал Филипп. - Не понял. Ты же говорил, что ее никто не знает.
    - Это верно, монсеньор, ее никто не знает. То есть не знает, кто она такая и откуда. Но вчера ее видели недалеко от Тараскона. Дело было вечером.
    - И что она делала?
    Монтини поднял голову и по-взрослому пристально посмотрел Филиппу в глаза. Взгляд его был хмурым и грустным, в нем даже промелькнуло что-то похожее на ярость.
    - Вернее, что с ней делали, - уточнил он.
    Сердце Филиппа подпрыгнуло, а потом будто провалилось в бездну. Они как раз подошли к мавританскому фонтану в центре парка, и он присел на невысокий парапет. Этьен молча стоял перед ним.
    - Рассказывай! - внезапно осипшим голосом велел ему Филипп.
    - Ну... Я знаю совсем немного. Лишь то, что услышал из разговора слуг. Эту девушку видели... видели, как господин Гийом вез ее связанную в свой охотничий домик.
    Филипп судорожно сглотнул. Так называемый охотничий домик Гийома находился в двух милях от Тараскона. Там его старшие братья вместе со своими приближенными время от времени устраивали оргии, которые нередко сопровождались групповым изнасилованием молоденьких крестьянок, имевших неосторожность оказаться за пределами своих деревень, когда Гийомова банда шныряла по округе в поисках развлечений. Крестьяне неоднократно жаловались герцогу на его старших сыновей. Каждый раз герцог устраивал им взбучку и строжайше запрещал заниматься подобным 'промыслом', но, несмотря на это, Гийом и Робер втихую (а когда отца не было дома, то и в открытую) продолжали свои гнусные забавы.
    Герцог как раз отсутствовал - он отправился в Барселону, чтобы договориться с тамошним графом о совместном использовании порта и верфей, и взял с собой Робера, - так что Гийом, почувствовав свободу, разошелся на всю катушку.
    Филипп в гневе заскрежетал зубами. Перед его мысленным взором стремительно пронеслись красочные картины, изображавшие различные варианты мучительной смерти Гийома. Наконец, овладев собой, он спросил у Монтини:
    - А это точно та самая девушка?
    - Слуги так говорят, монсеньор. К тому же... - Этьен судорожно сглотнул. - Когда ее только привезли, я, еще ничего не зная, имел возможность осмотреть ее вблизи...
    - Ну?! - нетерпеливо воскликнул Филипп.
    - Ее платье местами разодрано в клочья, кожа на ее запястьях натерта до крови, а на теле я видел следы от ударов плетью...
    Филипп резко вскочил, сжимая кулаки. Лицо его исказила гримаса ненависти и отвращения.
    - Господи! - простонал он. - Какие они скоты!... Господи Исусе...
    Он снова сел и низко наклонил голову, чтобы Монтини не увидел слезы в его глазах. После некоторых колебаний Этьен, не спрашивая разрешения, присел рядом с ним.
    - У тебя есть братья? - спустя минуту отозвался Филипп.
    - Нет, монсеньор, - ответил Монтини. - У меня только сестра. Но я понимаю вас...
    Филипп горько вздохнул.
    - Почему, - проговорил он, обращаясь к самому себе, - почему они не умерли вместе с их матерью? Почему они живут и позорят нашу семью? Это несправедливо!... - Он снова встал. - Где та девушка?
    - На хозяйственном дворе, монсеньор. Если, конечно ее не...
    Дальше Филипп его не слушал. Он стремглав побежал вдоль боковой аллеи к правому крылу здания, миновал арочный проход, затем свернул немного влево и через минуту очутился на широком подворье, примыкавшем к хозяйственным постройкам замка. Как всегда в такую пору, там было шумно и многолюдно, но обычного оживления Филипп не обнаружил - лица у слуг были мрачные, а взгляды хмурые.
    - Где девушка? - громко и чуть визгливо спросил Филипп, оставив без внимания почтительные приветствия в свой адрес.
    - Ее только что забрали, ваше высочество, - сказал один из надзирателей, указывая древком хлыста в противоположных конец двора, где через распахнутые ворота выезжала повозка в сопровождении нескольких вооруженных всадников. - Похоже, монсеньор, что на сей раз ваш брат попал в серьезную переделку.
    Филипп поднялся на цыпочки и посмотрел в том же направлении. Он не узнал всадников со спины, но цвета их одежд были ему хорошо знакомы.
    'Только не это! - подумал Филипп, цепенея от ужаса. - Господи, только не это!...'
    Несколько секунд он простоял неподвижно, затем стряхнул с себя оцепенение и бросился к воротам, отталкивая по пути не успевших уступить ему дорогу слуг.
    Услышав позади шум, сопровождавшие повозку всадники, оглянулись и придержали лошадей; остановилась также и повозка. Филипп подбежал к ней и увидел, что тело девушки полностью накрыто двумя широкими плащами, из-под которых выбивалась наружу лишь небольшая прядь темно-каштановых волос. На какое-то мгновение он замер в нерешительности, моля небеса, чтобы его страшная догадка оказалась неверной, и наконец откинул край плаща.
    Он знал эту девушку. Конечно же, знал...
    Красивое смуглое личико, юное, совсем детское, всегда такое веселое, улыбчивое и жизнерадостное, теперь было бледным и неподвижным, точно маска. На нем застыло выражение боли, скорби и тоски за утраченной жизнью. А на левом виске виднелась запекшаяся кровь - очевидно, туда пришелся роковой удар...
    - Нет! Нет! - надрывно закричал Филипп. - Боже мой, нет!
    Подчиняясь внезапному импульсу, он бросился прочь от повозки, вновь отталкивая оказавшихся у него на пути слуг. Теперь он знал, что ему делать.
    Филипп рыскал по всему дворцу в поисках Гийома, пока не встретил его в одном из коридоров. Увидев младшего брата, который, сжав кулаки и гневно сверкая глазами, стремительно мчался к нему, Гийом попытался было скрыться, но не преуспел в этом - Филипп бегал гораздо быстрее и вскоре догнал его.
    Гийом был на десять лет старше, на голову выше и в полтора раза тяжелее, однако Филипп имел перед ним преимущество в быстроте, ловкости и изворотливости. Молниеносным движением он нанес ему удар кулаком в челюсть, затем пнул коленом в пах. Не успел Гийом согнуться, как на него обрушилось еще два удара - ребром ладони в шею, чуть выше ключицы, и по почкам. В следующий момент Филипп мастерским приемом сбил его с ног и, решив, что этого достаточно, выхватил из ножен кинжал, намереваясь заколоть своего старшего и самого ненавистного брата, как свинью.
    Сбежавшиеся на шум драки стражники не вмешивались. Они не питали симпатии к Гийому, поэтому решили ничего не предпринимать, пока перевес на стороне Филиппа. Однако в любой момент, едва лишь удача улыбнется Гийому, они готовы были немедленно разнять их.
    Понимая это и видя, что Филипп без шуток собирается убить его, Гийом резко вскочил на ноги. С неожиданной ловкостью он увернулся от кинжала и что было силы, вложив в этот удар весь свой вес, толкнул Филиппа к лестнице в надежде, что брат не удержится на ногах, покатится вниз по ступеням и, чего доброго, свернет себе шею.
    Филипп в самом деле споткнулся, но, к счастью, на ровном месте, не долетев до крутой лестницы. При этом он сильно ударился головой о каменный пол, глаза ему ослепила яркая вспышка, затем свет в его глазах помер, из носа хлынула кровь, и он потерял сознание.
    Стражники вовремя оттащили Гийома, ринувшегося было добивать бесчувственного брата...

    Филипп приходил в себя медленно и мучительно. Иногда мрак, поглотивший его разум, частично рассеивался, и он слышал какие-то голоса, но смысл произносимых слов ускользал от его понимания. Он не знал, кто он такой, не знал, что с ним случилось и где он находится. Обилие вопросов, на которые помраченный рассудок позабыл ответы, приводило его в панику и вновь ввергало в мрак забытья.
    Лишь на четвертый день Филипп наконец очнулся. Некоторое время он лежал в полной темноте, пока не додумался раскрыть глаза. Это была еще не мысль, а скорее осознание того факта, что он способен думать, а значит существует.
    В комнате царили сумерки, но это не помешало Филиппу узнать свою спальню. С трудом повернув голову и застонав от острой боли, он обнаружил, что окна зашторены, а по краям тяжелых штор слабо пробивается свет. Значит, там, снаружи, сейчас был день.
    'Надо раздвинуть шторы', - была его первая связная мысль, и в то же самое время его губы произнесли первые осмысленные слова:
    - Дайте свет... темно...
    Послышались быстрые шаркающие шаги - в комнате он был не один.
    - Слава Всевышнему, наконец-то! - Преподобный Антонио, его духовный наставник, увидев разумный блеск в глазах Филиппа, радостно и облегченно вздохнул. - Я так волновался за тебя, сын мой, так боялся, что ты никогда не придешь в себя.
    Пока падре раздвигал шторы на ближайшем окне, Филипп размышлял над его последними словами - впрочем, без особых результатов. Боль в голове мешала ему сосредоточиться.
    - И откройте окно, - добавил он. - Душно.
    Дон Антонио исполнил и эту его просьбу. Повеяло приятной прохладой. Филипп с наслаждением вдыхал чистый и свежий воздух, наполненный ароматами поздней весны.
    Падре вернулся к Филиппу, присел на край широкой кровати и взял его за руку.
    - Как ты себя чувствуешь?
    - Плохо, - откровенно признался Филипп. - Голова болит, слабость какая-то... Что случилось, падре?
    - Ты сильно ударился и, похоже, у тебя было сотрясение мозга. К счастью, все обошлось.
    - Сотрясение мозга, - повторил Филипп. - Понятно... И как долго я был без сознания?
    - Три дня.
    - Ага... - Филипп попытался вспомнить, как его угораздило получить сотрясение мозга, но безуспешно: прошлое плотно окутывал густой туман забытья. - Я не помню, как это произошло, падре. Наверно, я здорово нахлестался и спьяну натворил делов. Больше я не буду так напиваться.
    Преподобный отец встревожено воззрился на него:
    - Что ты говоришь?! Ведь ты был трезв.
    - Я? Трезв? - Филипп в недоумении захлопал своими светлыми ресницами. - Вы ошибаетесь, падре. Тогда я много выпил, очень много... даже не помню, сколько.
    - Это было накануне. А ударился ты на следующий день утром.
    - Как это утром? Разве я утром... Нет, не понимаю. Я ничего не понимаю!
    - Так ты не помнишь об этом? - спросил падре, внимательно глядя ему в глаза.
    - Об этом? О чем? - Филипп вновь напряг свою память, и вскоре у него с новой силой разболелась голова. - Я ничего не помню о следующем дне, падре. Последнее, что я могу вспомнить, это как я пил на вечеринке... А что стряслось? Что?
    Дон Антонио покачал головой:
    - Лучше тебе самому вспомнить... А если не вспомнишь, тем лучше для тебя.
    - Вот как! - Филипп вконец растерялся. - Я вас не понимаю. Расскажите мне все.
    Падре вздохнул:
    - Нет, Филипп, не сейчас. Разумеется, рано или поздно ты обо всем узнаешь - но лучше позже, чем раньше... Ладно, оставим это. - Преподобный отец помолчал, прикидывая в уме, как перевести разговор на другую тему, потом просто сказал: - Вчера приехал граф д"Альбре с сестрой.
    Филипп слабо улыбнулся:
    - Это хорошо. Я по ним так соскучился... Я хочу видеть их. Обоих.
    Падре медленно поднялся.
    - Сейчас я велю разыскать их и сообщить, что ты уже очнулся.
    С этими словами он направился к выходу, но у самой двери Филипп задержал его:
    - А Эрнан? Он вернулся из Беарна?
    - Да. Вместе с графом д'Альбре, - ответил падре, на лицо его набежала тень.
    - Тогда пошлите, пожалуйста, вестового в Кастель-Фьеро...
    - В этом нет необходимости, - мягко перебил его дон Антонио. - Господин де Шатофьер здесь.
    - Где? - оживился Филипп.
    - Полчаса назад я видел его в твоей библиотеке.
    - Так позовите его. Немедленно
    - Ладно, - снова вздохнул преподобный отец. - Позову. И пока вы будете разговаривать, пойду распоряжусь насчет обеда.
    Спустя минуту, а может, и меньше, в спальню вошел Эрнан - высокий крепкий парен с черными, как смоль, волосами и серыми со стальным блеском глазами. В каждом его движении сквозила недюжинная сила, и потому он казался на несколько лет старше, чем был на самом деле.
    - Привет, дружище, - натянуто усмехнулся Филипп. - Пока тебя не было, я в такой переплет попал...
    Шатофьер как-то отрешенно поглядел на него и молча кивнул. Лицо его было бледное, с болезненным сероватым оттенком, а под глазами явственно проступали круги.
    - Ты плохо себя чувствуешь? - участливо спросил Филипп.
    - Да... В общем, неважно, - ответил Эрнан, голос его звучал глухо и прерывисто, как стон. После короткой паузы он добавил: - Дон Антонио предупредил, что ты ничего не помнишь. Он просил не говорить с тобой об этом, но я... я ни о чем другом думать не могу...
    - Что случилось, Эрнан? - вконец растерялся Филипп. - Хоть ты мне объясни!
    - Она... - Из груди Шатофьера вырвался всхлип. - Она была мне как сестра... Больше, чем сестра, ты знаешь...
    В этот момент память полностью вернулась к Филиппу. Он пронзительно вскрикнул и зарылся лицом в подушку. Ему казалось, что его голова вот-вот расколется от нахлынувших воспоминаний. Туман забытья, окутывавший события того рокового утра, в одночасье развеялся, и Филипп с предельной ясностью вспомнил все...
    Ее звали Эжения. Она была дочерью кормилицы Эрнана и его сверстницей - как тогда говорили, она была его молочной сестрой. Мать Шатофьера умерла вскоре после родов, отец - немногим позже; их он, естественно, не помнил и мамой называл свою кормилицу, а ее дочь была для него родной сестрой. Они росли и воспитывались вместе, были очень привязаны другу к другу, а когда стали подростками, их привязанность переросла в любовь. Никто не знал об истинных намерениях Эрнана в отношении его молочной сестры; но кое-кто, в том числе и Филипп, предполагал, что он собирается жениться на ней. Лично Филипп этого не одобрял, однако не стал бы и пытаться отговорить друга, окажись это правдой. Эрнан был на редкость упрямым парнем, и если принимал какое-нибудь решение, то стоял на своем до конца. Кроме того, Филипп хорошо знал Эжению и считал ее замечательной девушкой. Единственный ее недостаток заключался в том, что она была дочерью служанки...
    - Как это произошло? - спросил Филипп, не поворачивая головы.
    Эрнан подошел к кровати и сел.
    - В тот вечер она поехала к своим деревенским родственникам, - тихо, почти шепотом произнес он. - И не взяла сопровождения... Сколько раз я говорил ей, сколько раз... но она не слушалась меня!... - Шатофьер сглотнул. - А позже в Кастель-Фьеро прибежала ее лошадь. Мои люди сразу же бросились на поиски и лишь к утру нашли ее... мертвую... Будь оно проклято!...
    В комнате надолго воцарилось молчание. За окном весело щебетали птицы, день был ясный, солнечный, но на душе у Филиппа скребли кошки. Ему было горько и тоскливо. Так горько и тоскливо ему не было еще никогда - даже тогда, когда умерла его матушка, Амелия Аквитанская.
    Он первый заговорил:
    - Где сейчас Гийом?
    - Под арестом. Так распорядился мажодорм. Но я уверен, что когда вернется твой отец, его освободят. Ведь нет такого закона, который запрещал бы дворянину глумиться над плебеями. Любой суд оправдает этого мерзавца... Где же справедливость, скажи мне?! - Эрнан снова всхлипнул, и по щекам его покатились слезы.
    Преодолевая слабость, Филипп поднялся и сжал в своих руках большую и сильную руку Шатофьера.
    - Есть суд нашей совести, друг. Суд высшей справедливости. - В его небесно-голубых глазах сверкнули молнии. - Гийом преступник и должен понести наказание. Он должен умереть - и он умрет! Таков мой приговор... Наш приговор!
    Эрнан вздрогнул, затем расправил свои могучие плечи, находившиеся на уровне макушки Филиппа.
    - Гийом умрет. - Голос его звучал твердо и решительно. - Как бешеная собака умрет! И все эти подонки из его компании умрут. Я еще не решил, что делать с Робером - его счастье, что он поехал с твоим отцом в Барселону, ему повезло... - Эрнан сник так же внезапно, как и воспрянул. - Но ничто, ничто не вернет мне Эжению. Ее обидчики будут наказаны, но она не восстанет из мертвых. Я больше никогда не увижу ее... Никогда... - И он заплакал, совсем как ребенок.
    Филипп сидел рядом с ним, усилием воли сдерживая комок, который то и дело подкатывал к горлу.
    'Говорят, что мы еще дети, - думал он. - Может, это и так... Вот только жизнь у нас не детская'.
    Детство Филиппа стремительно подходило к концу, и у него уже не оставалось времени на ту короткую интермедию к юности, которая зовется отрочеством...

    Глава IV
    Конец детства

    Филипп сидел на берегу лесного озера и задумчиво глядел на отраженные зеркальной гладью воды белые барашки туч, которые нестройной чередой плыли по небу с юго-запада на северо-восток. Озеро находилось на равнине среди густого леса, а вдали со всех сторон, словно сказочные великаны, вздымались горы. Филиппу нравилось это место, и он часто приезжал сюда в погожие дни, когда ему хотелось побыть наедине с собой.
    Сегодня был последний день весны и его четырнадцатый день рождения. И Филипп, как и год, и два, и три года назад, еще на рассвете уехал из Тараскона, чтобы не видеть отца в траурном одеянии, чтобы лишний раз не попадаться ему на глаза, так как именно в этот день герцог был более чем когда-либо нетерпим к младшему сыну.
    Обычно для молодого человека день его рождения - день радости, знаменующий рубеж, переступая который, он становится на год старше, а значит и взрослее. Однако для Филиппа, сколько он себя помнил, 31 мая всегда был день ск орби. И вовсе не за умершей матерью: ему, конечно, жаль было женщину, которая, родив его в муках, умерла, - но он ее не знал. Этот день символизировал для Филиппа утрату отца, детство, проведенное рядом с ним и так далеко от него. Сознательно Филипп не любил герцога, и, собственно говоря, ему не за что было любить его. Но неосознанно он все же тянулся к отцу, подчиняясь тому слепому, безусловному инстинкту, который заставляет маленьких зверят держаться своих родителей, искать у них ласки, тепла и защиты. А Филипп все еще был ребенком, пусть и преждевременно повзрослевшим ребенком. К тому же герцог в его глазах был вместилищем множества достоинств, и единственное, в чем Филипп не хотел походить на него, так это быть таким отцом...
    Вернувшись из поездки и узнав обо всем случившемся, герцог, как и предсказывал Эрнан, освободил Гийома из-под ареста и лишь сурово отчитал его. Амнистия, однако, не коснулась тех нескольких Гийомовых приближенных, которые вместе с ним были взяты под стражу, - герцог велел бросить всех в самое глубокое подземелье замка и тут же позабыл об их существовании. Оставшиеся на свободе участники надругательства над Эженией, как показали последующие события, могли только позавидовать участи своих товарищей. Вскоре, один за другим, они стали погибать при весьма подозрительных обстоятельствах. Им не удавалось спасти свою жизнь даже поспешным бегством - где бы они не скрывались, всюду их настигала смерть, направляемая (в чем никто не сомневался) рукой Эрнана де Шатофьера.
    В отличие от Робера, который, обладая небольшой толикой здравомыслия и будучи прирожденным трусом, страстно благодарил небеса, что согласился поехать с отцом в Барселону, Гийом был слишком туп и самонадеян, чтобы трезво оценить обстановку и по-настоящему испугаться. Известия о каждой новой смерти приводили его в бешенство, он на все лады проклинал Эрнана и подсылал к нему наемных убийц, которых через день-другой обнаруживали мертвыми, как правило, вздернутыми на какой-нибудь виселице во владениях Шатофьера.
    Плачевное положение Гийома усугублялось еще одним обстоятельством. Вскоре после смерти Эжении стало известно, что Эрнан был тайно помолвлен с ней. Разумеется, при ее жизни высший свет отнесся бы к такому известию крайне неодобрительно, однако постфактум это было воспринято спокойно и с пониманием. Таким образом, не совсем законные с формальной точки зрения действия Эрнана обретали в глазах общества некую видимость правосудия, переходя в плоскость кровной мести, что всегда считалось делом святым и достойным уважения.
    Гийом был обречен - это понимали все, кроме него самого. Робер уже откровенно примерялся к титулу наследника Гаскони и Каталонии. Герцог еще больше замкнулся в себе и избегал старших сыновей точно так же, как и младшего. Чем дальше, тем невыносимее становилась для Филиппа жизнь в отчем доме. Всякий раз, встречая Гийома, он еле сдерживался, чтобы не наброситься на него, и про себя недоумевал, почему Эрнан медлит с расправой. Гастон д"Альбре, который снова поссорился с герцогом (он требовал суда над Гийомом и лишения его вкупе с Робером права наследования майората), предлагал Филиппу уехать с ним и Амелиной в Беарн. Но тогда Филипп находился в состоянии глубокой депрессии и отделался от кузена неопределенным обещанием позже подумать над его предложением.
    А ночью, накануне своего отъезда, к Филиппу пришла Амелина. Она быстренько разделась, забралась к нему в постель и принялась покрывать его лицо жаркими поцелуями. Возможно, это был самый благоприятный момент, чтобы преодолеть свойственный каждому подростку страх перед первой близостью с женщиной; тогда Филипп больше, чем когда-либо прежде, нуждался в ласке и нежности, он так жаждал забыться в объятиях милой и дорогой сестренки... Но в ту ночь между ними ничего и не произошло. Филипп был еще слишком слаб, истощен, обессилен пережитым потрясением. Они лежали рядышком, обнимаясь и целуясь - ласково, но не страстно, как брат и сестра, - и Филипп выговорил Амелине все, что накипело у него на душе, а потом просто заснул, крепко прижавшись к ней, к ее теплому и нежному телу. Той ночью он спал спокойно и безмятежно.
    Утром их разбудил Гастон (слуги не решались) и все спрашивал, когда же будут дети. Вот на какой приподнятой ноте они и расстались. А поскольку было еще рано, то Филипп остался лежать в постели, не зная, где ему деться от охватившего его стыда. Что ж это будет, думал он, если через месяц или два Гастону вздумается расспросить врача, не беременна ли случайно его сестра, а тот, изумленно подняв брови, ответит: 'Бога ради, монсеньор! Она еще девственница'. Да, пищи для острот хватит надолго! 'Так ты спал с Амелиной, или просто спал с ней? И сколько же раз вы вот так просто спали вместе?' Нечего сказать, хорошенькое дело...

    Филипп взял в руки лютню, которую привез с собой, и привычно пробежал по струнам, проверяя настройку. Сознательно он еще не решил, чтo хотел бы спеть, как его пальцы взяли первые аккорды песни о любви могущественного вельможи к дочери короля. О той самой любви, которая привела к его появлению на свет и на этом трагически оборвалась. О его отце, герцоге Филиппе III Аквитанском, который, потеряв первую жену, совсем по ней не грустил, ибо был без памяти влюблен в одиннадцатилетнюю девочку, дочь короля Робера III. Изабелла Галльская годилась герцогу в дочери, но это нисколько не помешало ему влюбиться в нее так сильно, так страстно возжелать ее, что в своем безрассудстве он готов был уподобиться Парису и разрушить стены Тулузы ради прекрасных очей новоявленной Елены Троянской. Чтобы сохранить мир в стране, король был вынужден уступить герцогу, нарушив тем самым слово, данное графу Прованскому, с чьим сыном Изабелла уже была помолвлена. Почувствовав себя оскорбленным, граф вознамерился выйти из состава королевства и присоединиться к Германскому Союзу. Это, в общем, было на руку аквитанцам, так как позволяло их роду занять доминирующее положение в остальной части Галлии; но тут герцог, сознавая свою вину перед королем, выступил ярым приверженцем территориальной целостности государства. В этом его поддержали остальные галльские князья, что и решило спор в пользу единства страны. Графу Прованскому пришлось смирить гордыню и довольствоваться браком своего сына с племянницей короля, юная принцесса Изабелла стала герцогиней Аквитанской, а вся эта история получила широкую огласку и нашла свое отражение во многих художественных произведениях того времени.
    Из всех баллад, которые Филипп знал о своих родителях, он выбрал, пожалуй, самую далекую от действительности, но которая нравилась ему больше других. Было в ней что-то особенное, будоражившее воображение, затрагивавшее самые тонкие струны души. Ее создатель, мало заботясь об исторической правде, сумел так ярко, так убедительно изобразить своих героев, что создавалось впечатление, будто они находятся где-то рядом и в любой момент готовы предстать перед слушателями во плоти...
    Постепенно Филипп увлекся, и пение полностью захватило его. Природа не наградила его абсолютным слухом, однако долгие часы занятий не прошли даром: пел он правильно, хорошо поставленным голосом, почти никогда не фальшивил, и слушать его было приятно не только ему самому.
    Где-то посередине песни Филипп почувствовал, как кто-то подошел к нему сзади и остановился у него за спиной. Это ощущение было настолько реальным и осязаемым, что он умолк на полуслове, отложил в сторону лютню и огляделся...
    А в следующее мгновение Филипп уже был на ногах, глуповато улыбаясь и отчаянно пытаясь выровнять сбившееся с ритма дыхание. Горло его сдавил нервный кашель, но он не мог позволить себе прокашляться, в страхе спугнуть, разрушить хрупкое очарование открывшейся его взору волшебной картины...
    Перед ним стояла юная девушка лет пятнадцати, прекрасная как весна, как любовь, как может быть прекрасной лишь чистота и невинность. Она была невысокого роста, стройная, с тонким гибким станом, одетая в костюм для верховой езды темно-синего цвета, который удачно гармонировал с пышной гривой распущенных светло-каштановых волос. Ее большие карие глаза смотрели на него с восторгом, на щеках играл розовый румянец, а на коралловых губах блуждала робкая улыбка, сверкавшая жемчугом ровных белых зубов.
    У Филиппа бешено стучало сердце и подкашивались ноги. Он глядел на девушку, поедая ее глазами и млея от неведомого ему ранее, ни с чем не сравнимого ощущения. Ему хотелось подхватить ее на руки, крепко прижать к себе и кружить, кружить по поляне, смеясь и рыдая от переполнявшей его радости и глубокого, безмерного счастья.
    'Это любовь, - думал он. - Да, да, любовь! Значит, вот она какая...'
    Его ничуть не смущало, что он совсем не знает эту девушку, что он впервые видит ее, - все это не имело никакого значения для любви. Любовь никогда не приходит постепенно, шаг за шагом, она рождается в одночасье и не суть важно когда - в момент знакомства, с первого взгляда, или значительно позже. Любовь нельзя сравнивать ни с привычкой, ни с дружбой, ни с привязанностью; она не является порождением земных чувств - уважения, симпатии и тому подобных - даже в миллионы и миллиарды крат усиленных. Это небесная благодать, это божественное откровение, это дьявольское наваждение... Будто молния ударила одновременно с неба и из-под земли - она мгновенно поразила Филиппа.
    Наконец, совладав с собой, он подступил к девушке и галантно поцеловал ее руку. С трудом поборов желание прижаться щекой к этой прелестной маленькой ладошке, он заставил себя выпрямиться и представился:
    - Филипп Аквитанский к вашим услугам, барышня.
    Девушка ослепительно улыбнулась, и Филипп почувствовал, как у него с новой силой заныло сердце.
    - Очень мило, монсеньор, - ответила она и, не выдержав пылкого взгляда Филиппа, в смущении опустила глаза. - А я... Меня зовут Луиза де Шеверни... Также к вашим услугам.
    По-галльски она говорила правильно, но с заметным франсийским акцентом.
    - Вы... Вероятно, вы родом с Иль-де-Франса, - неуверенно предположил Филипп. - Или же со Средней Луары.
    - Вы угадали, - кивнула Луиза. - Моя семья живет в Блуа.
    - И что же привело вас в наши края?
    - Три дня назад я приехала в гости к родственнику, вашему другу, кстати, графу Капсирскому.
    - Вот как! - Только теперь Филипп заметил на краю поляны двух лошадей: одну с дамским седлом, другую - с мужским, которых держал за поводья слуга. В слуге он признал Жакомо, камердинера Шатофьера. - Стало быть, Эрнан ваш родственник?
    - Да, монсеньор. Моя матушка - родная сестра матери господина графа, царство ей небесное. Мы также родственники и по его мужской линии, правда, дальние.
    - Ага, понятно. Это... гм... Это была очень романтическая история.
    Тут Филипп покривил душой. Ничего романтического в этой истории не было - то был обыкновенный мезальянс. Двадцать лет назад отец Эрнана ездил в Шампань, на родину своих предков, и вернулся оттуда с молодой женой, дочерью одного обнищавшего дворянина, его дальнего родственника. Этот брак никто не одобрял.
    Почувствовав фальшь в последних словах Филиппа, Луиза покраснела и в смятении потупила глаза. Совершенно ошибочно она истолковала это так, что Филипп с самого начала решил поставить ее на место, указав на разницу в их общественном статусе.
    - Прошу прощения, монсеньор, за причиненное вам беспокойство. Я... не смею вам больше мешать. Сейчас я уеду.
    - Почему? - удивился Филипп. - Разве вы куда-то спешите?
    - Ну... нет. Не очень. Я просто знакомилась с окрестностями, а когда услышала, как вы поете, то приблизилась, чтобы послушать вас...
    - Но ведь я еще не закончил! - живо возразил Филипп. - А вы вправду хотите послушать меня? Вам действительно нравится, как я пою?
    - Да, очень! - энергично кивнула она и тут же засмущалась. - Вы замечательно поете, монсеньор.
    - Меня зовут Филипп, - веско заметил он, беря ее за руку. - Только так я разрешаю называть себя хорошеньким девушкам. А вы не просто хорошенькая, вы - красавица. Я еще никогда не встречал такой очаровательной девушки, как вы.
    Луиза подняла к нему свое лицо, и взгляды их встретились.
    - А я... - сбивчиво заговорила она, - я никогда еще не встречала такого, как вы... Мне говорили, что вы красивый, но я... я не думала, что вы такой милый...
    Филипп весь просиял. Он подвел Луизу к берегу озера и расстелил на траве свой широкий плащ. Она поблагодарила его и села, подтянув ноги. Филипп пристроился рядышком, взял в руки лютню и спросил:
    - Мне начать сначала или с того куплета, на котором остановился?
    - Сначала, если можно.
    Филипп коснулся пальцами струн и запел с таким воодушевлением, какого не испытывал еще никогда. Луиза слушала его, облокотившись на колени и подперев подбородок рукой. Ее лицо отражало целую гамму чувств - нежности, восторга, благоговения, растерянности, замешательства и восхищения, а глаза ее томно блестели. Когда Филипп допел до конца, и отзвучали завершающие аккорды баллады, она еще немного помолчала, вслушиваясь в тишину, затем с волнением в голосе произнесла:
    - Как это прекрасно! У меня даже нет слов... А ведь это песня о ваших родителях, правда?
    - И да, и нет, - ответил Филипп. - В общих чертах это действительно история о моем отце и матери, но некоторые детали и обстоятельства автор явно позаимствовал из другой похожей истории.
    - Какой?
    - О графе Клавдии Иверо и Диане Юлии Римской. Пятнадцать лет назад дон Клавдий без памяти влюбился в принцессу Диану и попросил у императора Корнелия ее руки. Император же имел относительно дочери другие планы, поэтому вежливо отказал графу. Однако дон Клавдий не смирился с поражением. Он организовал похищение принцессы, которая совсем против этого не возражала, и женился на ней. Кстати, венчал их мой нынешний духовный наставник, преподобный Антонио. Он направлялся из Рима в Барселону и по забавному стечению обстоятельств оказался на одном корабле с беглецами. Дону Клавдию и Диане Юлии не терпелось... гм... стать мужем и женой. Они решили не дожидаться прибытия в Испанию и попросили падре Антонио обвенчать их прямо на корабле. Император был в ярости, когда узнал о бегстве дочери, но в конце концов ему пришлось смириться с этим браком. Собственно, из этой истории взято окончание баллады: якобы моя мать убегает с моим отцом, и они втайне венчаются. Очевидно, автору это показалось более изящной развязкой, нежели то, что случилось на самом деле.
    - А что случилось на самом деле?
    - Все было гораздо грубее и прозаичнее. Мой отец собрал войско и пригрозил моему деду, что пойдет войной на Тулузу и отнимет у него не только дочь, но и корону. Дед не хотел междоусобицы в стране, поэтому уступил, из-за чего рассорился с графом Прованским...
    Филипп рассказывал эту историю чисто механически, не очень-то вдумываясь в то, что говорит. Его мысли были заняты совсем другим: он обмозговывал одну идею, которая только что пришла ему в голову. Он уже оправился от первоначальной растерянности и весь преисполнился решимости. Теперь он точно знал, что ему нужно, и был готов к активным действиям. Но это не было следствием холодного расчета с его стороны; скорее, это была отчаянная храбрость вдребезги пьяного человека. А Филипп был пьян - от любви.
    С горем пополам закончив свой сказ, Филипп резко поднялся, извинился перед Луизой и подошел к Жакомо, который сидел на корточках под деревом. При приближении Филиппа слуга вскочил на ноги и с почтительным видом выслушал его распоряжения, произнесенные вполголоса. Затем он поклонился ему, не мешкая взобрался на свою лошадь и, послав прощальный поклон озадаченной Луизе, скрылся за деревьями.
    - Что случилось? - спросила она, когда Филипп вернулся и снова сел подле нее.
    - Я велел Жакомо ехать в Кастель-Фьеро и передать Эрнану, что сам позабочусь о вас и вечером доставлю к нему целой и невредимой.
    Щеки Луизы вспыхнули.
    - Но зачем?
    - Ну, во-первых, я уже неделю не видел Эрнана и решил сегодня навестить его. А во-вторых, я отослал Жакомо, чтобы остаться с вами наедине.
    - Да?... - Девушка еще больше смутилась. - Вы... Вы хотите остаться со мной наедине?
    - Мы уже остались наедине, - уточнил Филипп, смело обнял ее и привлек к себе. - Согласись, милочка: как-то неловко целоваться в присутствии слуг.
    - О Боже! - только и успела прошептать Луиза, прежде чем их губы сомкнулись в долгом и жарком поцелуе.
    Потом они сидели, крепко прижавшись друг к другу. Голова Луизы покоилась на плече Филиппа, а он, зарывшись лицом в ее волосах, с наслаждением вдыхал их пьянящий аромат, чувствуя себя на седьмом небе от счастья. Филипп много раз целовался с девушками и сжимал их в своих объятиях, но еще никогда не испытывал такого блаженства, как сейчас. И тут он понял, что нисколько не страшится близости с Луизой; он совсем не боится разочароваться в любви, испортить свои поэтические грезы банальной прозой жизни, потому что настоящая любовь прекраснее любой мечты...
    - Сколько тебе лет, дорогая? - спросил Филипп.
    - Пятнадцать.
    - А мне только четырнадцать... Но это не беда, правда?
    Луиза погладила его по щеке, затем нежно прикоснулась губами к его губам. Глаза ее сияли от восторга.
    - Это не имеет значения, милый. Я люблю тебя.
    - Я тоже люблю тебя, Луиза. - Филипп бережно опустил ее на траву. - Знаешь, - произнес он с таким виноватым видом, будто признавался в каком-то неблаговидном поступке, - у меня еще не было женщин. Ты моя первая, моя единственная...
    Луиза вдруг всхлипнула и задрожала.
    - Господи! - прошептала она, поняв, что сейчас произойдет. - Господи...
    - Что с тобой, родная? - всполошился Филипп. - Почему ты плачешь?
    Луиза рывком прижалась к его груди.
    - Я знаю, мы не должны...
    - Почему? Разве ты не любишь меня?
    - Люблю, но...
    - Ты боишься разочароваться во мне?
    Луиза немного отстранилась и удивленно посмотрела на него. Взгляд ее выражал непонимание - то самое непонимание, которое неотступно следовало за ними всю их недолгую супружескую жизнь.
    - Я не боюсь разочароваться в тебе, - мягко сказала она. - Ведь мне не с кем тебя сравнивать. Да, я боюсь... но боюсь не чего-то конкретного, а просто потому, что мне страшно. Страшно и все тут, ведь это так естественно. - Луиза перевела дыхание, набираясь храбрости. - И, пожалуйста, не спрашивай ни о чем. Лучше поцелуй меня.
    Филипп заглянул вглубь ее прекрасных карих глаз и будто растворился в них целиком. В этот момент весь окружающий мир перестал существовать для него. На всем белом свете были только он, Луиза и любовь, соединившая их неразлучными узами. Любовь, которую Филипп так долго ждал и которая, наконец, пришла.
    Он познавал любовь. Ему еще предстояло испить эту чашу до дна - радость и горечь, муку и наслаждение, боль и блаженство, надежду и отчаяние...

    Глава V
    Мужчина

    Солнце клонилось к закату. Филипп лежал, растянувшись на траве, и бездумно глядел в небо. На его груди покоилась голова Луизы, ее волосы щекотали ему шею и подбородок, но он не убирал их - щекотка была приятной. И вообще, все связанное с Луизой было ему приятным. Филиппу казалось, что он не лежит на земле, а парит в воздухе. Все его тело охватывала сладкая истома, мысли в голове путались, порой устремляясь в самых неожиданных направлениях, но над всем этим доминировало всепоглощающее чувство спокойного и безмятежного счастья.
    Наконец Луиза пошевелилась и подняла голову.
    - Кажется, я задремала, - сказала она, сонно моргая глазами. - Я долго спала?
    - Нет, дорогая, - ласково ответил Филипп. - Не больше получаса.
    Луиза вздохнула и крепко прижалась к нему.
    - Что случилось? - спросил Филипп. - Почему ты вздыхаешь?
    - Да так, ничего. Просто... просто я думаю...
    - О чем?
    - Ну как ты не понимаешь?! Я думаю о том, что произошло.
    - А-а!... Но чем ты встревожена?
    Она немного помолчала, прежде чем ответить.
    - Мне очень неловко, милый. Что подумает мой кузен? Что подумают отец с мамой?... Вчера Эрнан рассказывал о тебе и вполне серьезно заявил, что боится знакомить нас. Ему-де стыдно будет перед моими родителями, если ты соблазнишь меня.
    Филипп поднялся и сел на траве.
    - Так вот ты о чем! Вот что тебя беспокоит!
    - Ну да, - в смятении кивнула Луиза. - Только не подумай, что я сожалею, нет. Но...
    Филипп наклонился к ней и поцеловал ее в губы.
    - Глупышка ты моя! Как плохо ты обо мне думаешь. Ведь я люблю тебя и хочу на тебе жениться.
    Она недоверчиво поглядела на него.
    - Жениться? Ты не шутишь?
    - Никаких шуток! Завтра падре Антонио обвенчает нас, и мы станем мужем и женой. Ты согласна?
    - О Боже! - в растерянности прошептала Луиза. - Это так неожиданно...
    - А ты думала, я просто хотел поразвлечься с тобой?
    - Ну... Вообще-то я думала, что между нами такая разница...
    - Это несущественно, милочка, - заявил Филипп с такой безаппеляционностью, как будто сам был не до конца в этом уверен и страстно желал убедить себя в собственной правоте. - Все это предрассудки. Раньше я разделял их... пока не встретил тебя. Теперь я понимаю, что грош им цена в базарный день. Теперь я понимаю Эрнана и его отца... Да что и говорить! Я уже не смогу без тебя жить. Я хочу, чтобы ты всегда была рядом со мной.
    - А твой отец? Неужели он согласится?
    Филипп нахмурился.
    - Отцу моя судьба безразлична. Для него было бы лучше, если бы я вовсе не родился. Думаю, ему будет все равно, на ком я женюсь. Но даже если он воспротивится... В конце концов, мне уже четырнадцать лет, я совершеннолетний и могу сам распоряжаться своим будущим, не спрашивая ни у кого позволения.
    - Даже у папы Римского?
    - Даже у папы. - Тут Филипп усмехнулся (не без грусти, надо сказать). - Мой титул первого принца принимают всерьез только гасконцы, это тешит их самолюбие. А так никто не сомневается, что у короля Робера будут дети - ведь ему еще нет двадцати, а королеве Марии и того меньше. Галльский престол мне не светит, и у святейшего отца нет причин вмешиваться в мою личную жизнь... Или почти нет, - добавил он, подумав о своих претензиях на родовой майорат. - Но, в любом случае, наш осторожнейший папа Павел сто раз подумает, прежде чем объявить недействительным уже свершившийся брак. А мы обвенчаемся завтра же. Жаль, конечно, что я не смогу пригласить всех своих друзей, но и медлить со свадьбой не хочу.
    - Почему?
    Филипп помедлил, затем откровенно признался:
    - Из-за тех же друзей. Не все из них будут в восторге, что я женюсь на тебе. Эрнан, конечно, не станет возражать, да и Симон де Бигор будет рад - ведь он влюблен в Амелину. А вот остальные, особенно Гастон... В общем, они будут против.
    - Понятно, - хмуро произнесла Луиза. - Что ж, скоро ты столкнешься с их всеобщим негодованием. Может, уже сегодня. К твоему сведению, твои друзья гостят сейчас в Кастель-Фьеро.
    - Да ну! А кто именно?
    - Их очень много. Человек шестьдесят, не меньше.
    - Ничегошеньки! А я об этом не знал. Странно, странно... И когда они приехали?
    - Большинство вчера вечером, некоторые днем раньше, да и сегодня утром заявилось еще несколько гостей.
    - Ну и дела! Эрнан определенно что-то затевает. А если в это замешан и Гастон...
    - Граф д"Альбре? Он тоже в Кастель-Фьеро. Вчера кузен познакомил нас.
    Филипп озадаченно хмыкнул.
    - Очень интересно. Что же замышляют Эрнан с Гастоном?
    - Я догадываюсь. Но тебе не скажу.
    - Почему?
    - Насколько я понимаю, твои друзья готовят тебе весьма необычный подарок ко дню рождения. Это должно стать для тебя сюрпризом... Ой! - вдруг всполошилась Луиза. - Ведь Эрнан знает, где ты!
    - Конечно, знает, - подтвердил Филипп. - Каждый свой день рождения я провожу здесь до самого вечера. К тому же Жакомо, безусловно, доложил Эрнану, что оставил тебя со мной.
    - Значит, вскоре он должен приехать. - Луиза встала, подобрала с травы свое платье и встревожено огляделась вокруг, будто высматривая затаившегося в траве Эрнана. - А мне еще хотелось искупаться...
    - Так иди купайся, - сказал Филипп. - Тебе нужно искупаться. А потом мы отправимся к Эрнану.
    После некоторых колебаний Луиза согласно кивнула:
    - Пожалуй, так я и сделаю.
    Немного смущаясь, она принялась снимать с себя оставшуюся одежду. Филипп с восхищением глядел на нее и самодовольно улыбался. Он уже мужчина, мужчина с того самого мгновения, когда над озером раздался крик девушки, ставшей женщиной. И она довольна им как мужчиной. Еще бы...
    Луиза разделась догола и вбежала в озеро. Она барахталась в воде, поднимая вокруг себя тучи брызг, охая и повизгивая от удовольствия.
    Наблюдая за ней, Филипп не сразу заметил троих всадников, которые въехали на поляну и спешились в нескольких шагах от него. Это были Эрнан де Шатофьер, Гастон д"Альбре и еще один его друг - пятнадцатилетний Симон де Бигор, старший сын виконта де Бигора, одного из самых влиятельных гасконских вельмож, коннетабля Аквитании.
    - Так, - мрачно произнес Эрнан, глядя то на Филиппа, то на спрятавшуюся по шею в воде Луизу. - Чуяло мое сердце, ничем хорошим это не кончится... Ну что ж, друг, прими мои поздравления... гм... с днем твоего рождения.
    - И мои, - с ухмылкой добавил д"Альбре.
    - Я тоже поздравляю тебя, - простодушно сказал Симон, не уловивший двусмысленности в словах Эрнана и Гастона.
    - Благодарю вас, друзья, - смущенно пробормотал Филипп, а затем в полной растерянности ляпнул: - Ну, вот вы и приехали.
    - Да, - кивнул Эрнан. - Приехали. И увидели.
    Филипп еще больше смутился.
    - Послушай, дружище, мне, право, неловко... Я очень сожалею...
    - Ах, ты сожалеешь! - с неожиданной яростью рявкнул Шатофьер. - Он, видите ли, сожалеет! Как жаль, сказал волк, скушав овечку, и уронил скупую слезу над ее останками... Черт тебя подери, Филипп! Сестра моей покойной матери доверила мне свою дочь, и что же - на четвертый день ее соблазняет мой лучший друг, человек, который для меня как брат, чьей чести я без колебаний вверил бы невинность родной сестры... - Тут он осекся и искоса глянул на Гастона. - М-да, насчет невинности сестры я маленько загнул. И все же тебе следовало бы сперва подумать, как я к этому отнесусь - с циничным безразличием Гастона, которому глубоко наплевать, с кем спит Амелина, или...
    - Прекрати, Эрнан! - резко оборвал его Филипп. - Прошу тебя, не горячись. Я признаю, что несколько поспешил, но пойми - я просто не мог ждать.
    Эрнан недоуменно моргнул.
    - Чего ждать?
    - Свадьбы, разумеется.
    В ответ на это заявление три пары глаз - голубые Гастона, кремнево-серые Эрнана и темно-карие Симона - в молчаливом изумлении уставились на него.
    - Ну-ка повтори, что ты сказал, - сипло проговорил Эрнан.
    - Я собираюсь жениться на твоей кузине, - невозмутимо ответил Филипп.
    Эрнан не выдержал и зашелся громким кашлем.
    - Друзья мои, - продолжал Филипп, почувствовав себя хозяином положения. - Боюсь, мы заставляем Луизу ждать. Давайте отойдем в сторонку и позволим ей выбраться из воды и одеться.
    Не дожидаясь ответа, он подошел к берегу, где лежали его вещи, извлек из сумки полотенце, помахал им Луизе, затем положил его на груду ее одежды и вновь повернулся к друзьям.
    - Пойдем, скорее!
    Все четверо углубились в лес и шли до тех пор, пока поляна и озеро не скрылись за деревьями. Оказавшись на небольшой прогалине, Филипп присел на траву. Его примеру последовали остальные.
    - Братишка, - первым заговорил Гастон. - Ты это серьезно?
    - Да.
    - Послушай, не глупи. Разве ты не понимаешь...
    - Я все понимаю, Гастон. Я знаю, что делаю.
    - Ты валяешь дурака, вот что ты делаешь! Это же курам на смех, черт возьми! Да и не только курам... Пойми, наконец, что она тебе не ровня. Не спорю, она чертовски хороша, с ней приятно позабавиться, но нельзя же из-за этого терять голову и забывать о своем предназначении. И о своем достоинстве.
    Эрнан побагровел и заскрежетал зубами.
    - Ну-ну, дружище, - произнес он, гневно сверкая глазами. - Полегче! Потрудись-ка выбирать выражения, когда говоришь о моей родне. Я не потерплю...
    - Ой, прекрати, - отмахнулся Гастон. - Я, конечно, прошу прощения за излишнюю резкость, у меня даже в мыслях не было оскорблять твои родственные чувства, но ведь ты сам прекрасно понимаешь, что Филипп - не ты и не твой отец, и то, что позволено было вам, для него непростительно. Он не принадлежит самому себе, от его поступков зависит будущее многих людей, и он не вправе ставить его под угрозу из-за своих детских капризов.
    - А теперь ты послушай меня, Гастон, - заговорил Филипп с металлом в голосе, сознавая, однако, что кузен совершенно прав, и оттого еще пуще злясь. - Сегодня тридцать первое мая, день моего совершеннолетия. Отныне я самостоятельный человек; твоя опека надо мной закончена. Я благодарен тебе за все, что ты для меня сделал. Ты всегда был и навсегда останешься моим другом и старшим братом. Я по-прежнему буду прислушиваться к твоим советам, но не позволю тебе помыкать мной. Я решил жениться на Луизе и женюсь. Мне очень жаль, что ты так решительно настроен против этого брака, я хотел бы ощущать поддержку с твоей стороны, но это не изменит моих планов. Надеюсь, я ясно выражаюсь?
    Гастон обреченно вздохнул:
    - Да уж, куда более... А что будет с Амелиной? Вдруг она беременна?
    - Это исключено!
    - Так-таки исключено? - не унимался кузен. - А если нет? Почто тебе знать?
    Симон дернул его за рукав.
    - Гастон, отдай за меня Амелину. Мои родители согласны.
    Д"Альбре поморщился. Он слышал это предложение не раз и не дважды. Симон был просто помешан на Амелине, и это обстоятельство привносило в его дружбу с Филиппом элемент соперничества.
    - Ну, и что мне с тобой делать? - произнес Гастон. - Видно, Сатана наконец прислушался к твоим молитвам... А вдруг окажется, что Амелина ждет ребенка?
    Симон метнул на Филиппа торжествующий взгляд и в припадке столь свойственного ему благодушия заявил:
    - Я назову его своим!
    - Браво! - с притворным воодушевлением воскликнул Гастон, похлопывая его по плечу. - Ты всегда был самым лучшим из нас, хотя далеко не самым умным. Что ж, ладно, если тебе удастся уболтать Амелину, я возражать не стану. А теперь, малыш, будь так любезен, поменяйся с Филиппом одеждой.
    - Зачем? - спросили Филипп и Симон почти одновременно.
    - Потому что после брачных игр твой наряд стал несколько непрезентабельным, - объяснил Филиппу Гастон. - А когда мы приедем в Кастель-Фьеро, ты должен выглядеть надлежащим образом.
    - Ага... Кстати, что вы замышляете?
    Переглянувшись с Шатофьером, Гастон ответил:
    - Всему свое время, братишка. Потерпи еще немного.
    Филипп пожал плечами и взял из рук Симона его камзол.
    - Скоро ты поймешь, - угрюмо отозвался Эрнан, - почему я медлил с вызовом Гийома на дуэль. Сначала он должен быть уничтожен морально, а лишь потом - физически.
    Филипп уже начинал подозревать, что к чему.
    - Похоже, сегодня день сюрпризов, - заметил он.
    - Это уж точно, - сказал д"Альбре. - Мы приготовили для тебя сюрприз, ты нам сюрпризик подсунул... чтоб тебе пусто было. А твоему отцу и братьям мы скоро такой подарочек преподнесем, что им тошно станет.

    Глава VI
    'В час, назначенный Богом...'

    На просторном дворе замка Кастель-Фьеро Филиппа приветствовала шумная толпа празднично одетых молодых людей. Филипп узнал многих своих друзей, представителей знатных и могущественных родов Гаскони и Каталонии, а также молодых сенаторов из поместных дворян и зажиточных горожан. Со стороны за господами с интересом наблюдали воины из их свиты, оруженосцы, пажи и слуги.
    Когда возбуждение, вызванное появление Филиппа, пошло на убыль, молодые люди по знаку Гастона д"Альбре расступились, образовав широкий полукруг, в центре которого оказался Филипп. К тому времени он уже понял, что здесь происходит, и сердце его учащенно забилось.
    Гастон сказал Шатофьеру, как бы ставя точку на затянувшемся споре:
    - Что ж, ладно, Эрнан. Пожалуй, ты прав. Хотя я старше, но по праву хозяина первенство принадлежит тебе. Начинай.
    Разговоры на площади мигом прекратились, и в воцарившейся тишине Эрнан важно подступил к Филиппу, вынул из ножен шпагу и церемонно отсалютовал ему. Филипп знал, что сейчас будут произнесены слова, которые круто изменят всю его жизнь, слова роковые и столь желанные им.
    - Я, Эрнан де Шатофьер, граф Капсирский, перед лицом Господа Бога всемогущего и в присутствии благородных вельмож, признаю вас, государь Филипп, единственным и законным наследником герцогства Аквитания, княжества Беарн и Балеарских островов и графств Испанской Марки, в силу чего приношу вам присягу, как будущему своему сюзерену.
    Эрнан вернул шпагу в ножны, преклонил перед Филиппом колени и вложил в его руки свои.
    - Государь! В час, назначенный Богом, я стану вассалом вашим от графства Капсир со всем принадлежащим ему, что было пожаловано вашими предками мне и моим предкам. Клянусь служить вам верой и правдой, защищать вашу честь и ваше достоинство, как свои собственные, исполнять все обязанности вассала вашего, как требует того закон...
    Слушая слова присяги, в общем традиционные, лишь несколько видоизмененные с учетом неординарности ситуации, Филипп внутренне переживал бурю разноречивых чувств. Формально эта присяга не имела никакой юридической силы и по сути была пережитком прошлого. К середине XV века в Галлии оставалось только две ступени феодальной иерархии: все галльские князья были вассалами короля, а все землевладельцы в галльских княжествах непременно были вассалами своего князя, и отношения подданства определялись не взаимными договорами в форме вассальной присяги, а законом, обязательным для всех. Однако в данном случае затеянное группой заговорщиков во главе с Гастоном и Эрнаном представление имело более чем просто символическое значение. Молодые вельможи во всеуслышание заявляли о том, что вопреки традиционным правам наследования и вопреки воле своего сюзерена, признают его наследником его младшего сына, и предлагали Филиппу согласится с их требованиями. Иными словами, его принуждали публично предъявить свои претензии на родовой майорат. Это был самый настоящий бунт, акт вопиющего неповиновения законной власти.
    - ...Если же я нарушу свой долг, - произносил последние слова присяги Шатофьер, - пусть покарает меня Бог и ваше правосудие, государь!
    Филипп на мгновение замешкался, перефразируя формулу принятия в вассалы.
    - Сударь! Мы, Филипп, граф Кантабрии и Андорры, принимаем вашу присягу, дабы вступила она в силу в час, назначенный Богом. И в час сей вы становитесь вассалом нашим от графства Капсир со всем принадлежащим ему. Как ваш будущий сюзерен, мы подтверждаем все заверения и права, данные вам и вашим предкам нашими предками.
    - Аминь! - произнес Эрнан и в знак скрепления присяги поцеловал распятие, поднесенное ему капелланом замка. Филиппу же целовать распятие не полагалось, так как считалось, что от государя достаточно данного им слова.
    Потом пришла очередь Гастона д"Альбре. За ним, в порядке, установленном накануне жребием, принесли присягу около полусотни молодых гасконских и каталонских вельмож. Филипп выслушивал их и отвечал почти автоматически, а сам думал о том, что кроме согласия отца (которого он никогда не дождется), существует единственный способ узаконить происходящее - резолюции Сенатов Аквитании, Беарна и Каталонии, лишающие Гийома и Робера права наследования и требующие от герцога признания младшего сына наследником всего майората. В таком случае спорный вопрос будет вынесен на рассмотрение высших инстанций: король и Сенат Галлии должны будут решить будущее Аквитании и Каталонии, а судьба Беарна окажется в руках папы и императора Римского, как номинальных суверенов, патронов княжества.
    Что касается провинциальных Сенатов, то в их благоприятном решении Филипп ничуть не сомневался. А вот с королем и Сенатом Галлии было гораздо сложнее. Дядя Филиппа, Робер III, возможно, и рад был бы помочь племяннику, но уж очень шатким было его положение на престоле, и представлялось весьма сомнительным, чтобы он пошел на открытую конфронтацию с герцогом Аквитанским. Галльский же Сенат, как обычно, погрязал во внутренних склоках, раздираемый региональными противоречиями, и заведомо был неспособен принять сколько-нибудь серьезное решение.
    С Беарном и Балеарами дела обстояли не лучше. Короли Италии традиционно избегали вмешиваться в отношения галльских князей, а папа Павел VII, сильно обеспокоенный растущим могуществом рыцарского ордена Сердца Иисусова, вряд ли захочет портить отношения с герцогом Аквитанским - одним из самых верных своих сторонников.
    Так что вопрос о наследовании, скорее всего, надолго повиснет в воздухе. Филипп со всей отчетливостью увидел свое будущее: он будет вынужден многие годы провести на чужбине, ожидая смерти отца - человека, которого он хоть и не любил, но глубоко уважал и от всей души желал ему долгой жизни...
    Наконец отзвучали слова последней вассальной присяги, и Филипп с облегчением вздохнул. Он уже порядком устал от этой изнурительной церемонии, первоначальная эйфория уступила место мрачным раздумьям о предстоящем изгнании, и только мысль о Луизе согревала его. Он страстно желал, чтобы скорее настала ночь, ему не терпелось вновь оказаться в ее объятиях и забыться...
    К Филиппу подошел Гастон д"Альбре - уже облаченный в роскошную мантию с регалиями верховного судьи Беарна, которым он был избран полтора года назад. Он обратился к присутствующим со следующими словами:
    - Господа! В соответствии с моими полномочиями, я принимаю к рассмотрению Беарнского Сената поднятый здесь вопрос о праве наследования и объявляю, что в течение недели извещу всех достопочтенных сенаторов Беарна о месте и времени проведения слушаний. Также я обращусь к верховным судьям Аквитании и Каталонии с предложением в ближайшее время провести подобные слушания в Аквитанском и Каталонском Сенатах, дабы согласованный вердикт был вынесен всеми тремя Сенатами к осени сего года и предложен к вниманию государя нашего Филиппа, князя-протектора Гаскони и Каталонии, властителя Беарна и Балеарских островов!
    На этом церемония была закончена.
    - Боюсь, - тихо проговорил Гастон, обращаясь к Филиппу, - не жить тебе больше в Тарасконе.
    - Я это знаю, - кивнул Филипп. - Придется мне уехать в Кантабрию.
    - В Кантабрию? Но почему? Зачем так далеко убегать?
    - А где же мне деваться? Если отец не признает меня наследником, а он уж точно не признает, то я должен буду покинуть его владения.
    - Так поселись в Андорре. Это приданное твоей матери, и с сегодняшнего дня твой отец никаких прав на него не имеет. Теперь ты совершеннолетний, а Андорра принадлежит к королевскому домену.
    - Так то оно так. Но с другой стороны... гм... вернее, со всех сторон она окружена землями отца, и в этом крохотном анклаве я буду чувствовать себя как в тюрьме. К тому же там нет ни одного приличного замка.
    - Тогда езжай в Тулузу, - предложил Гастон. - Тебе даже не придется навязываться королю, он сам тебя пригласит.
    - Да, разумеется. К этому его обяжет фамильный этикет: ведь я его полуродной племянник, мало того - формально я наследник престола. Он примет меня с распростертыми объятиями и даже виду не покажет, как нежелательно ему мое присутствие в Тулузе. Я поступлю по-свински, если воспользуюсь этим. Не считай меня наивным, кузен, я тоже кое-что смыслю в дипломатии. В общем, я уже все решил - я поеду в Кантабрию... После свадьбы, конечно.
    Д"Альбре вздохнул.
    - Что ж, ладно, воля твоя. Женись на этой девице, отправляйся в Кастилию, и чтоб тебя... - Он снова вздохнул, и на лице его отразилась печаль. - Мне тебя будет очень недоставать, братишка. Ты даже не представляешь, как я привязан к тебе.
    - Ты тоже дорог мне, Гастон, - растрогано ответил Филипп. - Ты мне как брат, как родной брат, а Амелина... Амелинка, родная моя сестричка... И Эрнан... И другие...
    Гастон ободряюще похлопал его по плечу.
    - Ну, все, довольно мрачных дум! Мы же не на похоронах. Нам предстоит недолгая разлука, только и всего. Выше голову, дружище, держи хвост трубой. У нас праздник, скоро торжественный пир, а пока суть да дело, ступай отдохни пару часиков. И всплакни, если тебе от этого полегчает.
    - Я не буду отдыхать, - сказал Филипп. - И плакать не стану. Сейчас я поеду в Тараскон - нужно сообщить обо всем отцу.
    - В этом нет нужды. Твой отец узнает обо всем от своих лазутчиков. Он подослал их еще вчера, когда до него дошли слухи о наших приготовлениях. Во время церемонии здесь находилось двое его людей. Один уже уехал, а второй, по моим сведениям, все еще околачивается поблизости. Так что не беспокойся, твой отец будет прекрасно осведомлен.
    Но Филипп покачал головой:
    - Это не меняет дела. Все равно я должен ехать.
    - Глупец! Тебе сильно хочется быть выгнанным в шею?
    - Нет, вовсе не хочется. Но поступить, как советуешь ты, значит признать свою вину. А я не чувствую себя виновным, я не собираюсь скрываться от гнева отца. Пусть он сам прогонит меня, так моя совесть будет чиста.
    - А если для очистки твоей совести отец решит упрятать тебя в темницу?
    Филипп поежился.
    - Все равно, - сказал он, храбрясь. - Все равно.
    - Упрямец ты этакий! - проворчал Гастон. - Хорошо, я поеду с тобой. Где мне деваться, раз уж я сам эту кашу заварил!

    Глава VII
    Изгнание

    - Прошу прощения, монсеньор, - виновато произнес начальник городской стражи, встречавший Филиппа и его друзей на подъемном мосту у главных ворот Тараскона. По всему было видно, что сейчас он предпочел бы находиться где-нибудь другом месте, только не здесь. - Господин герцог, отец ваш, строго-настрого велел не впускать ваше высочество ни в город, ни тем более во дворец... Право, мне очень неловко, - смущенно добавил начальник стражи после короткой паузы. - Ведь вы знаете, как мы к вам относимся. Но приказ есть приказ, мы люди военные и привыкли повиноваться... Вы уж не обессудьте, монсеньор...
    - Все в порядке, не беспокойтесь, - сказал Филипп, спешившись; его примеру последовали остальные молодые люди. - Я приехал лишь затем, чтобы сообщить отцу о происшедшем. Но вижу, это сделали и без меня.
    - Слухами земля полнится, монсеньор. Ваш отец в ярости, и вам лучше не попадаться ему на глаза. Он хотел было издать указ о вашем аресте, но, слава Богу, преподобные отцы сумели отговорить его.
    - Преподобные отцы? - переспросил Филипп, делая ударение на множественном числе.
    - Падре Антонио и падре Марк, - пояснил начальник стражи, - какой-то священнослужитель из Тулузы. Он прибыл сегодня днем с посланием от его преосвященства архиепископа.
    - Понятно, - сказал Филипп. - Наверное, мы с ним разминулись. Да, кстати, я хотел бы переговорить с доном Антонио. Может, он согласится поехать со мной в Кантабрию.
    Начальник стражи утвердительно кивнул:
    - В его согласии можете не сомневаться. Его преподобие, узнав о случившемся, немедля изъявил желание покинуть Тараскон и последовать за вашим высочеством, куда бы вы ни направились. Как раз сейчас он занят сбором ваших вещей.
    - Вот и хорошо. Я не стану отвлекать его, так что будьте любезны, передайте ему, что я буду ждать его в Кастель-Фьеро.
    - Непременно передам, монсеньор.
    Филипп хотел еще что-то добавить, но не успел. В это самое время у ворот возникла суматоха, послышался громкий, не терпящий возражений приказ: 'Дорогу его светлости!'. Толпа зевак, собравшихся перед мостом, поспешно расступилась, освобождая проход. Начальник городской стражи тотчас вытянулся по струнке. Выражение его лица стало непроницаемым.
    К мосту приближался герцог. Он шел быстрой походкой, держась неестественно прямо, как всегда, когда испытывал крайнее раздражение. Его сопровождали телохранители и двое слуг с факелами.
    Вслед за герцогом шло несколько его дворян, а также два духовных лица - падре Антонио и молодой человек лет двадцати восьми, одетый в длинную мантию черного цвета, обычный по тем временам дорожный наряд высокопоставленных священнослужителей. Преподобные отцы тихо о чем-то переговаривались и перебирали на ходу четки.
    Герцог остановился в трех шагах от Филиппа - резко, не замедляя шаг, а просто прекратив в какой-то момент свое движение. Начисто проигнорировав почтительные приветствия молодых людей, он вперил в Филиппа жесткий взгляд и ледяным тоном заговорил:
    - Сударь, вашему проступку нет оправдания. Заявив о своих претензиях на то, что по праву вам не принадлежит, вы поставили себя вне закона, и я отрекаюсь от вас как от своего сына. Вам уже четырнадцать лет, отныне вы лишь граф Кантабрии и Андорры и более никто. Забудьте дорогу к этому дому, который когда-то был для вас родным. Вам я сказал все.
    Затем он смерил гневным взглядом спутников Филиппа.
    - А с вами, господа, я вообще не хочу разговаривать. Вы, в большинстве своем взрослые сеньоры, пошли на поводу у честолюбивого юнца, чей разум помутился от жажды власти. Вы затеяли это смехотворное представление, чтобы угодить его бессмысленным амбициям. Вы провоцируете мятеж, междоусобицу! Хочу надеяться, что в последствии вы осознаете свои ошибки и одумаетесь. Прежде всего, это касается вас, племянник. - Он сурово посмотрел на Гастона. - При вашем высоком положении вам не пристало пускаться в авантюры. Это несовместимо с тем постом, который вы занимаете, поэтому я лишаю вас звания верховного судьи - вы оказались недостойным его.
    Гастон отрицательно покачал головой:
    - Смею заметить, государь мой дядя, что это не ваша прерогатива. Верховным судьей меня назначил Сенат, и лишь он вправе сместить меня с этой должности. И пока я верховный судья Беарна, я буду продолжать исполнять свои обязанности, которые, в частности, состоят в том, чтобы вершить правосудие в тех случаях, когда вы закрываете глаза на творящуюся несправедливость, когда возникают сомнения в беспристрастности вашего суда. Я не мог самолично привлечь ваших сыновей Гийома и Робера к ответственности за их гнусные выходки, потому как вы оказали им покровительство. Но я имею право инициировать процесс отрешения их от наследства - что, собственно, я и делаю.
    - Замолчите! - раздраженно рявкнул герцог, переходя от ярости к бешенству. - Ни слова больше! Я не желаю вас слушать! Полагаю, Сенату хватить мудрости избавиться от верховного судьи, запятнавшего себя участием в мятеже против законной власти. А теперь убирайтесь прочь! Все! И вас, сударь, это касается в первую очередь, - вновь обратился он к Филиппу. - Вы не сын мне больше. Я отрекся от вас.
    - Я сейчас же уеду, - спокойно ответил Филипп, глядя ему прямо в глаза. - Но имейте в виду: я не принимаю вашего отречения. Я по-прежнему буду чтить и уважать вас, как своего отца... насколько это будет в моих силах. Может, сегодня мы видимся в последний раз, поэтому я скажу вам все, что думаю. Вы никогда не любили меня, порой вы меня ненавидели, обвиняя в преступлении, которого я не совершал. Видя во мне не живого человека, а олицетворение всех обрушившихся на вас несчастий, вы лишь терпели меня - единственно потому, что в глазах общества я считался вашим сыном. Вы не утруждали себя быть справедливым со мной, нередко вы причиняли мне боль, но в моем сердце нет злобы - а только печаль. Печаль о том, что вы не смогли одолеть в себе ненависть, порожденную горем. Печаль о том, что я потерял отца, едва лишь родившись, что всю жизнь вы грубо отталкивали меня в ответ на мои попытки сблизиться с вами... Бог вам судья, отец, и я буду молить Всевышнего, чтобы он даровал вам прощение. - На какое-то мгновение Филипп умолк, переводя дыхание. Кроме всего прочего, его немного смущал пристальный взгляд молодого прелата в черном, который ни на секунду не отводил от него глаз. - От претензий на наследство я не откажусь. Не буду лукавить: я сам не знаю доподлинно, чего во мне больше - жажды власти или заботы о чести и достоинстве нашего рода. Полагаю, что и того и другого поровну... Да, вот еще что. Завтра я женюсь. И как ваш сын я смиренно прошу, если не отцовского благословения, так хотя бы согласия вашего на мой брак.
    - Ага! - произнес герцог и испытующе поглядел на Гастона. - Так вот чем было куплено ваше участие в этой авантюре!
    Д"Альбре удрученно вздохнул и в ответ развел руками.
    - Увы, нет. Амелина здесь ни при чем. Это двоюродная сестра Эрнана де Шатофьера.
    Брови герцога поползли вверх. Дядя Эрнана, младший брат его отца, имел двух дочерей, старшей из которых еще не исполнилось восьми лет.
    - Речь идет о моей кузине по матери, - уточнил Шатофьер.
    Получив это разъяснение, герцог несколько раз моргнул, затем губы его искривились в презрительной усмешке:
    - Ах, вот оно что! А я-то совсем забыл об этом семействе нищих оборванцев... - Тут к нему пришло понимание ситуации, и он грозно взглянул на Филиппа: - Вы это серьезно?!
    - Да, - твердо ответил тот.
    - Вам мало того, что вы натворили? Теперь вы хотите унизить мезальянсом весь наш род! Нет, определенно, вы сошли с ума! Если у вас осталась еще хоть толика здравомыслия, хоть капля уважения ко мне, к памяти наших предков, вы должны оставить свою затею.
    Филипп упрямо покачал головой:
    - Это исключено. В отличие от вас, я не считаю, что мой предстоящий брак унизит достоинство нашего рода и оскорбит память предков. А коль скоро речь зашла о предках, то должен напомнить вам, что основатель нашей династии был незаконнорожденный, мало того - зачатый в прелюбодеянии. К тому же, насколько мне известно, Карл Бастард был не единственным бастардом в нашем роду, а бастарды в глазах того самого света, мнением которого вы так дорожите, ничем не лучше мезальянса, на который я иду.
    Герцог еще больше побледнел, а во взгляде молодого прелата промелькнуло что-то похожее на затаенную боль.
    - Да, я признаю, что это будет мезальянс, - со всей решительностью, на которую он был способен, продолжал Филипп. - Но я не вижу в этом ничего постыдного - ни для меня, ни для вас, ни для всей нашей семьи. Я женюсь, и вы не в силах воспрепятствовать этому.
    - Но и согласия своего я не дам, - жестко отрезал герцог. - И вообще, нам больше не о чем разговаривать. Я знать вас не хочу.
    С этими словами он повернулся к Филиппу спиной и пошел прочь от уже дважды отвергнутого им сына. Слуги с факелами и личные телохранители последовали за своим господином, однако дворяне из свиты герцога и оба преподобных отца остались на мосту в обществе Филиппа и его друзей.
    Некоторое время после ухода герцога все молчали, никто не решался заговорить первым. Филипп стоял неподвижно, в унылой задумчивости глядя себе под ноги, как вдруг кто-то положил руку ему на плечо. Он вздрогнул от неожиданности, поднял глаза и увидел перед собой молодого прелата.
    - Позвольте представиться, сударь, - произнес тот с выразительным акцентом, выдававшим в нем уроженца Рима. - Я Марк де Филиппо, недавно назначенный младшим викарием тулузской архиепархии.
    - Очень мило, - рассеянно ответил Филипп. - Рад с вами познакомиться, преподобный отец.
    - Я бы не хотел, чтобы вы называли меня отцом, - сказал викарий.
    Странные нотки, прозвучавшие в его голосе, и фамилия, образованная от личного имени, что зачастую указывало на незаконнорожденность, заставили Филиппа попристальнее приглядеться к молодому прелату. У него были темные волосы и слегка смуглая кожа - но линия рта, форма носа, очертания подбородка, разрез широко расставленных небесно-голубых глаз и другие детали помельче определенно выдавали семейную схожесть.
    - Говаривали, что я не единственный отверженный сын моего отца, - промолвил потрясенный Филипп. - Я слышал, что еще до первого брака у него был роман...
    - Логическим завершением которого было мое рождение, - невозмутимо подтвердил викарий. - Впрочем, давайте поговорим об этом позже и в другом месте.
    - Да, конечно, - сказал Филипп, взяв себя в руки. - Сейчас я возвращаюсь в замок моего друга, Эрнана де Шатофьера. Если не возражаете, мы можем поехать вместе.
    Викарий медленно кивнул:
    - Пожалуй, так я и поступлю. Все равно делать мне здесь нечего. Я уже выполнил необходимые формальности, представился господину герцогу, как и надлежало, поскольку я буду курировать ортезскую епархию. - Он сделал короткую паузу. - Не скажу, что это была приятная процедура, и у меня нет желания оставаться здесь на ночь.
    - Тогда решено. Я уверен, что мой друг будет рад такому гостю. - Филипп немного помолчал, потом добавил: - Сколько себя помню, я всегда мечтал иметь брата, которого не стыдился бы, и сейчас... Сейчас я в смятении. У меня появилась надежда...
    - Думаю, мы не разочаруем друг друга, - сказал молодой прелат.

    В четырнадцатый день своего рождения Филипп стал совершеннолетним, встретил свою первую любовь, обрел единокровного брата и был изгнан из отчего дома. Тот день был очень богат на события, и именно в тот день закончилось детство Филиппа.

    Глава VIII
    Дон Филипп, герцог Аквитанский

    Близ полудня 24 апреля 1452 года, то есть без малого через семь лет после описанных в предыдущей главе событий, сквозь толпу на Главной площади Тараскона уверенно прокладывал себе дорогу роскошно одетый всадник на здоровенном вороном коне. Это был геркулесового телосложения великан лет двадцати пяти - тридцати с виду, хотя на самом деле ему еще не исполнилось и двадцати одного года. Его богатый наряд, гордая и величественная осанка безошибочно свидетельствовали о знатности происхождения, а широкий белый плащ с черным восьмиконечным крестом тамплиеров указывал на принадлежность к рыцарскому ордену Храма Сионского.
    Следом за вельможей-тамплиером ехал невысокий стройный юноша лет восемнадцати. Одет он был довольно скромно, но со вкусом. Взгляд его карих глаз выражал некоторую настороженность; он явно опасался, что толпа, пропустив гиганта, вновь сомкнется перед ним, и поэтому держал наготове шпагу, что немного придавало ему уверенности в себе.
    Вскоре оба всадника пересекли площадь и остановились перед воротами внутренней крепостной стены, за которой находился герцогский дворец.
    - Что угодно вашему преподобию, господин рыцарь? - почтительно осведомился старый слуга, который тотчас возник перед ними.
    Великан с кошачьей грацией соскочил с коня. Вслед за ним, вложив шпагу в ножны, спешился и его спутник. Их лошадей по знаку слуги подхватили за поводья конюхи.
    - Не называй меня преподобием, любезный Эмилио, - произнес рыцарь в ответ, и его густо загорелое лицо осветилось лучезарной улыбкой. - Плюнь на плащ и получше присмотрись ко мне. Неужели я так сильно изменился?
    Старый Эмилио близоруко прищурился, затем всплеснул руками и радостно воскликнул:
    - Батюшки! Господин де Шатофьер! Простите, что не признал вас сразу, монсеньор, старею уже... Так, значится, вы живы?
    - Нет, - покачал головой Эрнан. - К сожалению, я погиб в Палестине, мир праху моему.
    Слуга захихикал:
    - Ах, прошу извинения, монсеньор. Это был глупейший вопрос. Просто я вельми рад видеть вашу светлость живым-здоровым.
    - Целиком и полностью разделяю твою радость, Эмилио. Господин герцог сейчас дома?
    - Да, да, конечно. Его светлость как раз отдыхает в парке.
    - Тогда проводи нас к нему.
    И они пошли.
    - Ай-ай! Как вы изменились, как возмужали, господин граф! - вновь заговорил Эмилио, на ходу разглядывая Эрнана. - Ну, совсем не узнать того мальчишку... впрочем, уже тогда настоящего богатыря. Мы про вас частенько вспоминаем, монсеньор, особливо о том, как вы бились с господином Гийомом... - Он с отвращением сплюнул. - Пусть его душа вовек не знает покоя в пекле.
    Подобно большинству старых слуг герцога, Эмилио откровенно восхищался поступком Эрнана, что при других обстоятельствах выглядело бы как вопиющее проявление нелояльности к господину. Но вот дела: герцог, и тот не затаил зла на виновника смерти своего старшего сына. Не будучи ослепленным отцовской любовью, он не питал никаких иллюзий относительно личных качеств Гийома и пришел к резонному выводу, что его постигла кара Божья, а значит, не пристало обижаться на орудие, избранное для этой цели Всевышним. Так или иначе, в отношениях между герцогом и Эрнаном не было враждебности, как, впрочем, и особой теплоты. После той дуэли они виделись лишь считанные разы, и все их встречи носили сугубо деловой характер. Затем Эрнан вступил в орден тамплиеров и покинул Гасконь, а в конце 1448 года присоединился к крестовому походу в Палестину, организованному Филиппом-Августом III Французским. С тех пор о Шатофьере не было ни слуху, ни духу, если не считать ложного известия о его гибели, которое он опровергнул самым решительным образом, вернувшись домой целым и невредимым.
    Старый слуга проводил Эрнана и его спутника в большой парк, который с трех сторон был огражден зданием дворца, а с четвертой - собственно внутренней крепостной стеной, достаточно высокой, чтобы заглушить шум бурлящей снаружи городской жизни.
    Поскольку все уголки парка были знакомы Эрнану с детства, Эмилио сказал:
    - А дальше вы уж идите без меня, милостивые государи. Нынче дон Филипп не в духе, и кто знает, не разгневается ли на меня, коли я его побеспокою.
    - А где он сейчас?
    - Верно, в беседке возле фонтана.
    - Хорошо, - кивнул Эрнан. - Ступай по своим делам.
    Слуга с поклоном удалился, а оба гостя не спеша двинулись вдоль широкой аллеи, ведущей к центру парка, где находился фонтан, построенный по мавританскому образцу. Натренированным глазом Эрнан отмечал малейшие признаки упадка и запустения, появившиеся здесь за последние семь лет, и сокрушенно качал головой. В прежние времена настоящим хозяином парка был Филипп. Он заботился о нем, присматривал за порядком, не позволял садовникам бить баклуши и щедро вознаграждал их за усердную работу. Тот же мавританский фонтан был сооружен одиннадцать лет назад на его собственные средства... Но теперь все это осталось в прошлом, в далекой стране их детства, обратный путь в которую им уже заказан.

    Поседевший герцог Аквитанский сидел на дубовой скамье в просторной беседке возле фонтана, густо увитой зеленым плющом. Он сосредоточенно читал какую-то книгу и не сразу заметил гостей, которые остановились у входа и поснимали шляпы.
    - Мое почтение, монсеньор, - вежливо поздоровался Эрнан.
    Герцог чуть вздрогнул от неожиданности и посмотрел на посетителей.
    - Добрый день, господин де Шатофьер, - невозмутимо ответствовал он. - Рад видеть вас в добром здравии. Я с самого начала подозревал, что слухи о вашей гибели несколько преувеличены... И вас приветствую, сударь, - кивнул он юноше, откладывая в сторону книгу. - Прошу садиться, господа.
    Пока молодые люди устраивались на скамье с противоположной стороны круглого стола, герцог окликнул своего камердинера, который шатался поблизости, и велел принести для гостей угощение. Когда слуга отправился выполнять это поручение, герцог смерил Эрнана пристальным взглядом и промолвил:
    - Как мне кажется, я могу смело поздравить вас с удачным возвращением.
    - О да. - Эрнан выпрямил свои большущие ноги и всем весом откинулся на спинку дубовой скамьи, которая жалобно заскрипела от такого бесцеремонного обращения. - Как видите, я цел и невредим, на здоровье грех жаловаться. Да и убытков не понес, напротив - лишь преумножил свое состояние.
    - Однако этого нельзя сказать про весь ваш поход. Французский король-то в плену.
    - Был в плену, - уточнил Шатофьер. - По последним сведениям, он откупился за семьдесят тысяч серебряных марок.
    - Семьдесят тысяч, - медленно повторил герцог. - Не сказал бы, что дешево обходится Франции освобождение Гроба Господнего. Филипп-Август Третий правит своей страной уже двенадцать лет, за это время он предпринял три крестовых похода, не отвоевал ни пяди Святой Земли, зато растерял все свои северные земли, а вдобавок опустошил французскую казну. Между прочим, граф, вам известно, что герцог Нормандский объявил о разрыве союзнических отношений с Францией и обратился к Святому Престолу с просьбой возвести его в королевское достоинство?
    - Да, я слышал об этом. Но удовлетворит ли папа его просьбу?
    - Скорее всего, да. Лично я не вижу серьезных оснований для отказа. В договоре о союзе Нормандии с Францией есть пункт, согласно которому Нормандия оставляет за собой право беспрепятственного выхода из состава королевства в случае неудовлетворительного управления оным. А то, что дела во Франции обстоят из рук вон плохо, ясно даже ребенку.
    - Бесспорно, - согласился Эрнан.
    - И Франция сейчас не в том состоянии, чтобы противопоставить этому пункту договора свою военную мощь, - продолжал герцог. - Королю придется смириться с этим, как прежде он смирился с потерей Бретани, Фландрии и Франш-Конте. А что касается папы Павла, то хоть он и дал свое благословение на ваш поход, ему была не по душе эта авантюра. По его мнению, католическому миру следовало бы поберечь свои силы для похода против турок, и тут я всецело согласен с ним. Разумеется, весьма прискорбно, что Иерусалим до сих пор находится под игом неверных; но, с другой стороны, если последователям Магомета удастся захватить Константинополь, это обернется большой бедой для всего христианства - не только восточного, но и западного. Так что сейчас король Франции не пользуется благоволением Святого Престола, и очень сомнительно, чтобы папа встал на защиту целостности Французского государства. Возможно, герцогу Нормандскому будет отказано в титуле короля, однако ничто не помешает Нормандии возвратиться к прежнему статусу великого княжества.
    - И таким образом, - веско добавил Эрнан, - Франция сожмется до тех пределов, в каких она была в начале правления Филиппа-Августа Великого... Гм. Почти до тех же пределов. Ведь графства Сент, Ангулем и Байонна и поныне остаются во владении французской короны.
    Герцог проигнорировал этот довольно прозрачный намек и вместо ответа внимательно присмотрелся к спутнику Эрнана, на которого в начале разговора бросил лишь беглый взгляд.
    Словно ожидавший этого момента, Эрнан торопливо произнес:
    - Прошу прощения, монсеньор. Я забыл представить вам моего двоюродного брата Габриеля де Шеверни. Его сестра Луиза была замужем за вашим сыном Филиппом.
    Юноша привстал и почтительно поклонился.
    Герцог снова взглянул на Габриеля, но тут же виновато опустил глаза.
    'Так-с! - удовлетворенно подумал Эрнан. - Похоже, Филипп не ошибся. Это и впрямь напоминает раскаяние'.
    Воцарившееся в беседке тягостное молчание было прервано появлением слуг, принесших угощение для гостей герцога. Эрнан без лишних церемоний принялся за еду - он всегда был не прочь перекусить, а прогулка из Кастель-Фьеро в Тараскон лишь подогрела его аппетит. Ободренный примером кузена, Габриель де Шеверни взял из вазы медовый пряник и наполнил свой кубок шербетом.
    Постепенно между герцогом и Эрнаном завязался разговор, предметом которого был третий неудачный крестовый поход незадачливого Филиппа-Августа Третьего. В перерывах между поглощением солидных порций печенья с яблочным джемом и внушительных доз вина Шатофьер повествовал о битвах крестоносцев с сарацинами, об их победах и поражениях, откровенно признавая, что последних было гораздо больше, чем первых. В частности, Эрнан весьма детально описал обстоятельства пленения французского монарха египетским султаном, поскольку сам был непосредственным участником той роковой для короля схватки и лишь чудом избежал плена или смерти. О том, как Шатофьер и еще один рыцарь, Гуго фон Клипенштейн, вырывались из окружения, прокладывая себе путь в гуще врагов, среди крестоносцев ходили настоящие легенды. Эрнан, которому никогда не грозило умереть от скромности, не моргнув глазом пересказал одну из таких легенд, правда (следует отдать ему должное), наиболее близкую к действительности.
    - Мой сын тоже воюет с неверными, - заметил герцог, воспользовавшись паузой в рассказе Эрнана, когда тот принялся дегустировать варенье из айвы. - Где-то в Андалусии.
    - Уже не воюет, - с набитым ртом возразил Эрнан. - Не так давно между Кастилией и Гранадой вновь заключено перемирие.
    Герцог удивленно приподнял бровь:
    - А я об этом не слышал. Вы-то откуда знаете?
    - Ну... - помедлив, произнес Шатофьер. - Это я узнал от вашего сына.
    - Вы уже получили от него письмо?
    - Мм... В некотором роде. Как мне стало известно, на прошлой неделе дон Альфонсо подписал с гранадским эмиром соответствующий договор.
    - Дон Альфонсо? Почему он, почему не король?
    - Филипп говорит, что в последнее время дон Фернандо здорово сдал, поэтому командование кастильской армией взял на себя дон Альфонсо.
    - Понятно... Нет, постойте! - Глаза герцога вдруг сверкнули. - Вы сказали: 'Филипп говорит'. Что это значит? Вы получили от него письмо или все-таки...
    - Да, - кивнул Эрнан. - Сейчас он гостит у меня в замке.
    - Ясно. - Герцог немного помолчал, предаваясь мрачным раздумьям, потом спросил: - Филипп рассказывал о моем письме?
    - Да.
    Снова молчание.
    - Ну что ж, - наконец заговорил герцог. - Это вполне естественно. Было бы глупо с моей стороны надеяться, что он мигом позабудет обо всех обидах и сразу же явится ко мне. Для этого Филипп слишком горд и самолюбив... Впрочем, кто бы не обиделся, если бы его, точно шелудивого пса, прогнали из родного дома. Не знаю, сможет ли Филипп простить мне это... и все остальное тоже.
    В словах герцога было столько горечи, что растроганный Эрнан не сдержался:
    - Филипп не злопамятен, монсеньор, и не таит на вас зла. - Затем он все же добавил: - А Господь милосерден.
    Герцог тяжело вздохнул:
    - То же самое сказал мне на прощание Филипп. Но тогда я не прислушался к его словам, я вообще не желал слушать его. И лишь потом, когда он уехал в Кастилию, я начал понимать, как много он для меня значит... Да простит меня Бог, я не любил ни одного из своих детей, а Филипп и вовсе был у меня на особом счету. Но вместе с тем, сам того не подозревая, я очень дорожил им и где-то в глубине души всегда им гордился. Филипп был отрадой для моего отцовского самолюбия, ведь Гийом и Робер... Что толку скрывать: я стыдился их обоих, особенно Гийома. - Герцог угрюмо посмотрел на Эрнана. Однако в его взгляде не было ни враждебности, ни осуждения, ни порицания, а была лишь слепая покорность судьбе. - Теперь Гийом мертв, и мне приходиться стыдиться только одного сына - Робера. По правде говоря, я даже рад, что он уехал в Марсан. Издали его пороки не так бросаются мне в глаза.
    Герцог снова умолк, плеснул в свой кубок немного вина и выпил.
    - А вот Филиппа мне не хватает, - задумчиво произнес он. - Почти семь лет мне понадобилось, чтобы понять это. Почти семь лет я потратил на борьбу с собой и со своей гордыней - ведь именно я должен был сделать первый шаг к примирению.
    - И вы его сделали, монсеньор, - сказал Эрнан.
    - Да, сделал. Но не слишком ли поздно? Я так долго и упорно отталкивал от себя Филиппа, что, боюсь, он не сможет и не захочет вернуться ко мне... как мой сын. Он будет здесь жить, будет моим наследником - но не сыном.
    - Уверяю вас, монсеньор, вы ошибаетесь, - убежденно ответил Шатофьер. - Филипп по-прежнему относится к вам с глубоким почтением. И кстати, коль скоро мы заговорили о наследстве. Как я понял, вы не только признаете Филиппа своим наследником, но и намерены передать ему во владение Беарн.
    - Ах, это! - небрежно произнес герцог, будто речь шла о каком-то пустяке. - Да, я уступлю Филиппу Беарн с Балеарами, а также сделаю его соправителем Гаскони. Я не хочу, чтобы он находился подле меня только в ранге наследника, на положении мальчика на побегушках. После всего, что случилось семь лет назад, для него такая роль была бы унизительной.
    'Это уж точно', - подумал Эрнан.
    - А что касается меня, - продолжал герцог, - то я с радостью переложу часть государственных забот на его плечи. Я уже стар, а он молод и энергичен, да и способностей ему не занимать. По моим сведениям, он отлично справляется с Кантабрией и уже зарекомендовал себя Кастилии как зрелый государственный муж.
    - Он зарекомендовал себя еще здесь, в Гаскони, - заметил Эрнан. - Когда сумел привлечь на свою сторону большинство вельмож и сенаторов.
    Это уже был удар по лежачему. Герцог натянуто улыбнулся и перевел взгляд на Габриеля, который за все это время не обронил ни слова и лишь внимательно слушал их разговор. Он чувствовал себя неуютно в присутствии одного из самых могущественных князей католического мира.
    - Господин де Шеверни, - мягко заговорил герцог. - Если не ошибаюсь, шесть лет назад вы несколько месяцев гостили у Филиппа в Кантабрии. Или это был ваш старший брат?
    - Это был я, монсеньор, - ответил Габриель. - Я старший из братьев. В сентябре сорок пятого года я приехал по приглашению вашего сына в Сантандер и пробыл там до весны сорок шестого.
    - То есть, до смерти вашей сестры?
    - Я уехал через месяц после того, как она умерла. Вернее, явился отец и забрал меня. Он обвинил господина графа в смерти Луизы и... - Габриель глубоко вдохнул, набирая смелости. - Прошу прощения, монсеньор, но он считает, что это у вас вроде семейной традиции... мм... когда жены умирают при родах.
    Герцог помрачнел, но не обиделся.
    - Возможно, ваш отец прав, юноша, - глухо произнес он. - Ведь в Писании сказано, что грехи родителей искупают дети. И поверьте, я глубоко скорблю, что кара Божья обрушилась на вашу сестру, ни в чем не повинную девушку... - Герцог помолчал, думая о том, не затем ли Эрнан привел к нему Габриеля, чтобы заставить его испытывать угрызения совести. - А после этого вы больше не виделись с Филиппом?
    - До вчерашнего вечера нет.
    - Я слышал, что вы были очень дружны.
    - Смею надеяться, монсеньор, что ваш сын до сих пор считает меня своим другом. Все эти годы мы с ним регулярно переписывались, хотя мой отец был против. Когда до нас дошли слухи о... о поведении господина графа, он расценил это как оскорбление памяти Луизы, и настоятельно требовал, чтобы я порвал с ним всякие отношения.
    - Но вы не сделали этого?
    - Нет, монсеньор. Я пошел против воли отца, потому что не разделял его мнения о вашем сыне.
    Герцог тяжело вздохнул.
    - Да, безусловно, ваш отец слишком категоричен. Образ жизни Филиппа достоин осуждения, не спорю, но такой уж он по натуре своей. Среди людей нет безгрешных, у каждого человека есть свои недостатки, и любвеобильность Филиппа... будем откровенны, распутность - его несомненный порок. Боюсь, что это у него в крови, от рождения.
    Разомлевший от выпитого вина, Эрнан хитро усмехнулся. По возвращении в родные края он первым делом навестил Гастона д"Альбре, и они очень приятно скоротали вечер, смакуя пикантные историйки про толедского щеголя и повесу дона Фелипе из Кантабрии.
    - Что верно, то верно, - произнес Шатофьер. - Филипп с самого детства был отъевленным сердцеедом, и ему ничего не стоило вскружить любой барышне голову. А уж в Кастилии он разошелся вовсю. Между прочим, сплетники поговаривают, что даже Констанца Орсини не устояла перед его чарами.
    Герцог с трудом спрятал улыбку.
    - Сомневаюсь, - сказал он. - Филипп очень дружен с принцем Альфонсом и очень уважает его, чтобы соблазнить его жену. Это маловероятно.
    - А вот насчет Марии Арагонской никаких сомнений нет, - продолжал гнуть свою линию Эрнан. - Не зря же принц Фернандо де Уэльва так взъелся на Филиппа. Еще бы! Ведь по милости вашего сына у него выросли отакенные рога. - И Шатофьер поднял к верху руки, показывая, какие именно. - Но, бесспорно, самая громкая победа Филиппа, это принцесса Бланка. Рассказывают, что с королем едва удар не приключился, когда он узнал о грехопадении своей старшей дочери.
    Герцог кивнул:
    - Да, слыхал я, что был отменный скандал. Впрочем, об этом романе так много говорят и говорят столь разное, что я даже не знаю, чему верить, а чему нет; трудно понять, где кончается правда и начинается вымысел. Так, по моим сведениям, Филипп собирался жениться на Бланке; о серьезности его намерений свидетельствовал хотя бы тот факт, что осенью он испрашивал у святого отца разрешения на этот брак. И вдруг я узнаю, что король как-то впопыхах выдал Бланку за графа Бискайского. Вот уж не пойму зачем? - Герцог недоуменно пожал плечами. - Жаль, конечно, очень жаль. Бланка была бы отличной партией для Филиппа. Говорят, она хороша собой, умна, порядочна. К тому же отец сделал ее графиней Нарбоннской - еще когда прочил в жены Августу Юлию Римскому.
    - М-да, славное приданное, - согласился Шатофьер. - Было бы весьма заманчиво присоединить Нарбонн к Гаскони. Если когда-нибудь Филипп вздумает потеснить своего дядю с престола, то он пожалеет, что в свое время не женился на принцессе Бланке.
    Герцог испытующе поглядел на Эрнана, но от комментариев воздержался.
    'Новое поколение, - подумал он, устало потупив свой взор. - Молодое, неугомонное, воинственное. Боюсь, очень скоро придет конец шаткому миру в Галлии...'
    По соседству, за живой зеленой стеной из плюща послышалось шуршание гравия под ногами идущего человека. Шаги были быстрыми, уверенными, они раздавались все ближе и замерли у входа в беседку.
    Герцог поднял глаза и увидел на пороге невысокого стройного юношу двадцати лет, с золотистыми волосами и небесно-голубыми глазами. Его костюм и сапоги были покрыты свежей пылью, а пестрое перо на шляпе сломано. На красивом лице юноши блуждала смущенная улыбка.
    - Вот я и вернулся, отец, - взволнованно произнес он.
    Только со второй попытки герцогу удалось встать.
    - Добро пожаловать домой, Филипп, - тяжело дыша, сказал он и, опершись рукой на край стола, сделал один неуверенный шаг навстречу сыну. - Я рад, что ты вернулся ко мне... - Тут голос его сорвался на всхлип. Преодолевая внезапную слабость, он быстро подступил к Филиппу и после секундных колебаний крепко обнял его за плечи. - Прости меня, сынок. Если сможешь...
    Филипп тоже всхлипнул. На глаза ему набежали слезы, но он не стыдился их. Только теперь он в полной мере осознал, как не хватало ему раньше отцовской любви и заботы. На протяжении многих лет между двумя родными по крови людьми стояла тень давно умершей женщины - жены одного, матери другого. Она мешала им сблизиться, понять друг друга, почувствовать себя членами одной семьи; она была камнем преткновения в их отношениях. И понадобилось целых два десятилетия, чтобы она, наконец, ушла туда, где ей надлежало быть - в царство теней, освободив в сердце мужа место для сына, а сыну вернув отца...
    Вскоре у фонтана перед беседкой собрались почти все придворные герцога, а тот, отступив на шаг, все смотрел на Филиппа сияющими глазами. Впервые он видел в нем своего сына, свою кровь и плоть - а также кровь и плоть женщины, которую любил больше всего на свете.
    - Господи! - прошептал герцог. - У тебя материнская улыбка, Филипп!... Как я не замечал этого раньше?
    - Раньше я не улыбался в вашем присутствии, отец, - тихо ответил тот. - Теперь обязательно буду...

    Глава IX
    Бланка Кастильская

    Между событиями, описанными в двух предыдущих главах, лежит отрезок времени длиной почти в семь лет. О любви Филиппа к Луизе можно сочинить мелодраматическую историю с душещипательным финалом, а о его похождениях в Толедо - внушительный сборник новелл в жанре крутой эротики, но это завело бы нас далеко в сторону. Посему мы, не мудрствуя лукаво, сделали то, что сделали - одним махом перешагнули через семь лет и... остановились в растерянности. Жизнь - это песня, а из песни слов не выкинешь; так и прожитые Филиппом годы на чужбине нельзя просто вычеркнуть из его биографии. И уж тем более, что при кастильском дворе его судьба тесно переплелась с судьбой другого героя нашей повести, вернее, героини, о которой сейчас и пойдет речь...
    В разговоре герцога с Эрнаном де Шатофьером уже упоминалось о принцессе Бланке, старшей дочери кастильского короля, и о ее предполагаемой любовной связи с Филиппом. Мы намерены приподнять завесу таинственности над их отношениями, и тогда нашему взору откроется нечто весьма любопытное, совершенно неожиданное и даже курьезное. Вкратце, это сказ о том, как людской молвой было очернено доброе имя Бланки и как из невесты императора Римского она стала женой графа Бискайского.
    Отношение Филиппа к Бланке с самого момента их знакомства было особенным, отличным от его отношения ко всем прочим женщинам - и не только потому, что их дружба носила крайне целомудренный характер, но еще и потому, что сама Бланка была необыкновенной девушкой. Когда весной 1447 года Филипп, извлеченный Альфонсо из кантабрийской глуши, приехал в Толедо, Бланке едва лишь исполнилось одиннадцать, и она только-только стала девушкой в полном смысле этого слова, но уже тогда она была необычайно привлекательна и желанна. Невысокая, хрупкая, изящная шатенка с большими темно-карими глазами, Бланка пленила Филиппа не так своей внешностью (которая была у нее вполне заурядной), как красотой своей внутренней, острым и гибким умом, кротостью и мягкостью в обхождении с людьми, умением понимать других и сопереживать, что непостижимым образом сочеталось в ней с властностью и высокомерием, а также некоторой язвительностью. Филипп избегал называть ее красавицей (что, по большому счету, было бы неправдой), но он считал ее прекрасной. Вскоре после их знакомства Бланка и Филипп стали закадычными друзьями, и это давало сплетникам обильную пищу для досужих домыслов, а у Альфонсо иной раз вызывало приступы ревности: он был очень привязан к старшей из своих сестер, а в глубине души - безнадежно влюблен в нее.
    Взрослея, Бланка все больше привлекала Филиппа, и все чаще его посещали мысли о женитьбе на ней, но поначалу он решительно гнал их прочь, потому как страшился одного этого слова - женитьба. Смерть Луизы сокрушила его наивные детские мечты о счастливом браке, об уютном семейном очаге, и впоследствии, даже смирившись с потерей любимой, он не подпускал ни одну женщину слишком близко к своему сердцу, панически боясь снова испытать горечь утраты. Впервые Филипп допустил для себя возможность новой женитьбы лишь в конце второго года своего пребывания в Толедо, когда он в очередной раз предпринял попытку наполнить свою старую дружбу с Бланкой новым содержанием и для начала решил запечатлеть на ее губах совсем невинный поцелуй. Как и во всех предыдущих случаях, ничем хорошим это не кончилось - Филипп в очередной раз получил от ворот поворот, а вдобавок пощечину, в награду за настырность. И именно тогда он раздосадовано подумал:
    'Похоже, она станет моей женщиной не раньше, чем станет моей женой'.
    Эта мысль не на шутку испугала Филиппа, но и отделаться от нее было не так-то легко. Чем дальше, тем милее становилась ему Бланка, он уже безоговорочно признал, что она лучше всех на свете, и просто сгорал от желания обладать ею. Вместе с тем, его подозрения, что Бланка будет принадлежать ему только на брачном ложе, росли и крепли изо дня в день и постепенно превратились в уверенность, а затем - и в твердую убежденность.
    В отличие от своих братьев Альфонсо и Фернандо, обе кастильские принцессы, Бланка и Элеонора, были воспитаны в духе строгой пуританской морали, исповедуемой их отцом, королем Фернандо IV, которого за чрезмерное ханжество современники прозвали Святошей. Особенно сильно это воспитание сказалось на Бланке: она с малых лет страшилась гнева Господнего, трепетала перед дьяволом и искренне считала слова 'грех' и 'преступление' синонимами. Хоть как ей ни нравился Филипп, хоть как он ее ни привлекал, она не допускала даже мысли о возможной близости с ним вне брака. Правда, временами ей приходилось несладко от обуревавших ее 'греховных желаний', но Бланка была девушка исключительной силы воли, и всякий раз ей удавалось преодолеть свою минутную слабость. Филипп все больше запутывался в ее сетях, и хотя он по-прежнему пускался в загулы и заслуженно пользовался репутацией опасного сердцееда, дело явно шло к тому, что рано или поздно он обратится к королю с просьбой руки его старшей дочери. А что касается Бланки, то она стала своего рода живой легендой кастильского двора, и многие отцы ставили ее в пример своим беспутным дочерям, которые не сумели устоять перед чарами Филиппа.
    Однако в конце лета 1451 года положение резко изменилось. Вначале придворные обратили внимание, что Бланка, находясь на людях в обществе Филиппа, чувствует себя несколько скованно, держится с ним чересчур сухо и официально, а всякий раз при упоминании его имени почему-то смущается и тотчас переводит разговор на другую тему. Чуть позже было замечено, что Филипп, который сразу по переезде в Толедо приобрел себе роскошный особняк, вежливо отвергнув предложение Альфонсо поселиться во дворце, в последнее время вроде бы умерил свою гордыню и частенько оставался на ночь в покоях, отведенных ему на половине наследника престола. От вездесущих глаз двора не укрылись и загадочные ночные рейды Филиппа: поздно вечером он тайком прокрадывался к апартаментам принцесс, а на рассвете возвращался к себе, причем делал это с завидным постоянством. И тогда по дворцу, затем по всему городу, а вскоре и по всей Испании поползли упорные слухи о падении последней твердыни женской добродетели - принцессы Бланки Кастильской. Никому даже в голову не приходило, что очередной жертвой Филиппа стала вовсе не она, а ее младшая сестра, двенадцатилетняя крошка Элеонора, которую чаще называли просто Норой.
    По правде говоря, Филипп и не думал соблазнять Нору, это получилось как-то само собой, без всякого умысла с его стороны. Он изо всех сил старался покорить неуступчивую Бланку, пуская в ход все свои чары, прибегая к всевозможным ухищрениям и уловкам из своего богатого арсенала соблазнителя, и совершенно нечаянно, как бы мимоходом, влюбил в себя ее сестру. Для самого Филиппа это явилось полнейшей неожиданностью, поскольку он всегда смотрел на Нору, как на малое дитя.
    Однако страсть Норы оказалась совсем не детской, во всяком случае, не по-детски самоотверженной. Не в пример Бланке, она с легкостью переступила через свое воспитание и принялась терроризировать Филиппа, беззастенчиво предлагая ему себя. В конце концов, он уступил ее домогательствам и сделал это по двум причинам: во-первых, назло Бланке, а во-вторых, потому что не смог устоять. Детская непосредственность Норы, ее веселый, жизнерадостный нрав очаровывали Филиппа; а кроме того, она была необыкновенно красива - той яркой, броской красотой, которой отличались многие представители дома Аквитанских. В третьем поколении в ней проявились фамильные черты ее родни по материнской линии, чем-то она живо напоминала Филиппу его милую сестренку Амелину - и в конечном итоге это решило исход дела.
    Впрочем, к чести Филиппа надо сказать, что он до последнего боролся с искушением, и его первая близость с Норой произошла по ее инициативе и, в определенном смысле, против его воли. Бланка же, потеряв надежду образумить сестру и отговорить Филиппа от ночных свиданий с нею, стала как бы поверенной их любви, устраивала их встречи, ограждала Нору от любопытства придворных и слуг - да так рьяно, что в результате навлекла все подозрения на себя.
    Король был, наверное, последним из вельмож Кастилии и Леона, до которого дошли слухи о якобы имеющей место любовной связи между Филиппом и Бланкой. Этот, на первый взгляд весьма странный факт в действительности объяснялся очень просто. Дон Фернандо был государем крутого нрава, и его поступки подчас были непредсказуемы; даже приближенные короля, пользовавшиеся его безграничным доверием, и те не решались хотя бы намеком сообщить ему о грехопадении дочери, не без оснований опасаясь, что первый и самый мощный шквал королевского гнева обрушится на голову того, кто принесет ему эту дурную весть. Альфонсо же, единственный, кто не боялся отца, предпочитал держать язык за зубами. Подобно всем остальным, он заблуждался насчет предмета увлечения своего друга и втайне надеялся, что рано или поздно Бланка забеременеет от Филиппа, и тот будет вынужден жениться на ней.
    Заговор молчания вокруг короля длился без малого три месяца. Наконец его младший сын, Фернандо де Уэльва, всеми фибрами души ненавидевший Бланку (а заодно и Филиппа, поскольку он действительно крутил любовь с его женой), преодолел свой страх перед отцом и наябедничал на сестру. Но об этом Филипп узнал позже. А в тот день, ближе к вечеру, в его особняк явился посланец от короля с приглашением незамедлительно прибыть во дворец. От себя лично посланец добавил, что королю обо всем известно, и он, дескать, 'спокоен, как перед казнью', что было очень плохим предзнаменованием.
    - Может, тебе лучше не ехать? - спросил у Филиппа падре Антонио. - Садись на лошадь и отправляйся в Сарагосу или Памплону. Погостишь там месяц-полтора, а тем временем тут все утрясется, король умерит свой гнев...
    - То есть, вы предлагаете мне бежать, - невесело усмехнулся Филипп. - И тем самым признать свою вину.
    - А разве ты не виновен? Пусть ты не соблазнял Бланку, но принцесса Нора на твоей совести.
    - Да, на моей. И мне совестно, вы же знаете. Но, последовав вашему совету, я признаю за кастильским королем право судить меня как своего подданного. Меня - первого принца Галлии! Не забывайте, что я все еще остаюсь наследником престола. - (Филипп взял себе в привычку постоянно напоминать об этом, с тех пор как три года назад жена Робера III, Мария Фарнезе, разрешилась мертвым ребенком). - И я не намерен ронять свое достоинство позорным бегством.
    - Ты подменяешь понятия, сын мой, - предостерег его преподобный отец. - Сейчас в тебе говорит не достоинство, а гордыня. К тому же дон Фернандо ослеплен гневом и способен порешить тебя, будь ты хоть императором. Ты же знаешь, чтo он за человек. Потом он, конечно, будет сожалеть о своем поступке... - Дон Антонио тяжело вздохнул. - Но это будет потом.
    - Я уже все решил, падре, - упрямо сказал Филипп. - Даже вы меня не переубедите. Лучше отпустите мне грехи... на всякий случай.

    Фернандо IV принял Филиппа в своем рабочем кабинете и, едва заметным кивком головы ответив на приветствие, устремил на него жесткий, колючий, пронзительный взгляд своих холодных серых глаз. Филипп не смог удержаться от облегченного вздоха: судя по всему, дела обстояли не так плохо, как он полагал. Обычно, когда дон Фернандо был вне себя от злости, он выглядел спокойным и даже ласковым. Но сейчас его гнев выплескивался наружу - а это значило, что внутри он уже перебесился и самое худшее осталось позади.
    'На ком же он отыгрался? - размышлял Филипп, постепенно успокаиваясь. - Неужели на Бланке? Задрал ей юбчонки и надавал по попке? С него станется... Бедняжка! Теперь она долго не сможет сидеть...'
    (На самом деле следующие несколько дней не сиделось принцу Фернандо. Отец лупил его пониже спины, приговаривая: 'Теперь будешь знать, как доносить на родную сестру!' Король Кастилии был человек воистину непредсказуемый).
    Филипп стойко выдержал суровый взгляд и глаз не отвел, а смотрел в ответ кротко и доверчиво, и ласковая синева его глаз вскоре растопила лед в королевских глазах. Дон Фернандо тихо застонал и опустился в кресло за письменным столом.
    - Прошу садиться, племянник.
    Филипп устроился напротив короля и начал говорить:
    - Государь мой дядя, я...
    Тут дон Фернандо грохнул кулаком по столу, да так сильно, что опрокинул одну из чернильниц.
    - Извольте не смотреть на меня с таким видом, будто ничего не понимаете! Вы прекрасно знаете, зачем я вас вызвал, посему прекратите строить мне глазки и изображать из себя саму невинность.
    - Боюсь, дядя, - заметил Филипп, - вы превратно истолковали мой взгляд. Я и не думал притворяться перед вами. Я лишь набирался смелости, чтобы попросить руки вашей дочери.
    Эти слова мигом разрядили напряженную обстановку. Дон Фернандо откинулся на спинку кресла и удовлетворенно молвил:
    - Ага!
    - Я признаю свою вину, что так долго медлил, - продолжал Филипп. - Мне следовало раньше обратиться к вам с этой просьбой, но я никак не решался, хотя давно хотел, чтобы Бланка стала моей женой. И вот сейчас я офици... - Он осекся на полуслове, так как глаза короля, за секунду до этого излучавшие умиротворение, вдруг стали бычьими и налились кровью.
    Мгновение спустя дон Фернандо хищно зарычал, рывком вскочил на ноги, схватил со стола опрокинутую чернильницу и запустил ее в Филиппа. Только чудом Филиппу удалось уклониться от броска - чернильница пролетела возле его виска и разбилась, ударившись о каменный пол.
    Дон Фернандо тяжело рухнул в кресло. Несколько минут они молчали, потрясенно глядя друг на друга, наконец король глухо проговорил:
    - Я не извиняюсь за свою вспышку, ибо вы сами ее спровоцировали. Вы - дерзкий, развратный... - Он сделал паузу, успокаиваясь. - Вы что, племянник, держите меня за дурака? Думаете, я не знаю, которую из моих дочерей вы соблазнили?
    Это был удар! Филипп даже хрюкнул от досады и огорчения. Он был уверен, что Бланка не предаст сестру и возьмет всю вину на себя.
    'Что ты наделала, милочка?! - в отчаянии подумал он. - Что ты наделала...'
    - А следовательно, - между тем продолжал король, - речь идет о вашем браке с Элеонорой.
    - Однако, - осторожно возразил Филипп. - Осмелюсь заметить, дядя, что насчет Норы ни у кого нет никаких подозрений, тогда как Бланка...
    Дон Фернандо заскрежетал зубами. Филипп скользнул взглядом по столу в поисках других чернильниц и с облегчением отметил, что все они находятся вне пределов досягаемости рук короля... Зато массивный серебряный подсвечник был совсем рядом!
    - Ах да! - угрюмо произнес дон Фернандо. - Хорошо, что напомнили. Ведь вы не только соблазнили мою младшую дочь, но и опозорили в глазах всего света старшую. И что прикажете с вами делать?
    - Понятно что. Женить меня на Бланке.
    - А как же Элеонора?
    - Про нее никто ничего не знает. Она еще юна, в глазах света не скомпрометирована и сможет подождать, пока император не разведется с Изабеллой Французской.
    Дон Фернандо издал короткий нервный смешок. Филипп понял, что затронул еще одну болезненную для короля тему.
    - Вы считаете меня таким наивным? Думаете, я еще надеюсь, что Августу Юлию удастся получить развод? Кабы не так! Дудки он его получит! Эта канитель с консилиумами длится уже четыре года и конца-краю ей не видно. Валерий Юлий и Гвидо Конти ни за что не позволят императору заиметь наследника престола.
    - Тем более, - сказал Филипп. - Коль скоро Бланка осталась без жениха, позвольте мне жениться на ней. А что касается Норы, то ей это не к спеху. У вас будет достаточно времени, чтобы подыскать ей подходящую партию. К примеру, чем плох тот же Педро Арагонский?
    Король гадко ухмыльнулся:
    - Так вы, оказывается, печетесь про моих дочерей, словно отец родной!
    - Я пекусь прежде всего о себе. Но в данном случае наши интересы совпадают: вы хотите уладить скандал с наименьшим уроном для вашей семьи, а я хочу жениться на Бланке. Не стану утверждать, что безумно люблю ее, но лучшей спутницы жизни мне не найти. Осмелюсь предположить, что она обо мне такого же мнения.
    Дон Фернандо утвердительно кивнул:
    - И не ошибетесь. Когда я прослышал об этих сплетнях и вызвал Бланку к себе, она заявила, что вы соблазнили ее, и потребовала, чтобы я заставил вас жениться на ней.
    - Тогда как же...
    - Элеонора во всем созналась. Она обозвала Бланку обманщицей, обвинила ее в намерении увести чужого жениха и тоже потребовала... - Король умолк и сокрушенно покачал головой. - Нет, определенно, вы негодяй! Я слыхивал, что порой женщины из-за вас дерутся, но если бы мне кото-то сказал, что мои собственные дочери повздорят между собой, выясняя, кого же из них вы на самом деле соблазнили... - Он вздохнул. - Ладно, сантименты в сторону. Значит, вы хотите жениться на Бланке?
    - Да, дядя. Относительно нее у меня вполне серьезные намерения. Я считаю, что лучшей королевы для Галлии не сыскать.
    - Ого! Стало быть, вы метите на галльскую корону? А не слишком ли опережаете события? Король Робер не намного старше вас. К тому же ни он, ни королева Мария не бесплодны, и дети у них, возможно, еще будут.
    Филипп покачал головой:
    - Это несущественно. Тулузская династия изжила себя, и Робер Третий - последний из Каролингов на галльском престоле, независимо от того, будут у него дети или нет. Вскоре молодой Людовик Прованский станет совершеннолетним, уже сейчас он злобен, жесток и жаден к власти, так что волей-неволей лангедокским графствам и Савойе придется сплотиться вокруг Гаскони. Вот тогда пробьет мой час. Мой и Бланки.
    - А вы уверены, что в ближайшем будущем ваши отношения с отцом наладятся?
    - Мой брак с вашей дочерью заставит его смириться с неизбежным. Добрыми друзьями мы вряд ли станем, но своим наследником он меня признает.
    - Та-ак, понятно. Вы меня убедили. Однако... - Дон Фернандо пришел в легкое замешательство. Филипп понял, что сейчас речь пойдет о весьма щекотливых для ханжи-короля аспектах его отношений с Норой. - Знаете, племянник, на мой взгляд, ваши поступки отличаются крайней непоследовательностью. Вы собирались жениться на Бланке, но не просили ее руки, а сперва пытались соблазнить ее. Когда же у вас это не получилось, вы совратили с пути истинного мою младшую дочь. Зачем, спрашивается?
    - Поверьте, дядя, я глубоко сожалею...
    - Ах, вы сожалеете! Хоть это отрадно. Но никакие сожаления и извинения с вашей стороны не вернут Элеоноре... э-э, беззаботного прошлого.
    Когда до Филиппа дошло, что это - экспромтом придуманный королем эвфемизм, обозначающий девственность, он чуть не заржал от разобравшего его смеха. Впоследствии он нередко употреблял выражение 'беззаботное прошлое' именно в таком смысле, но никому не говорил, кто его настоящий автор.
    - А ведь могло случиться и нечто похуже, - продолжал дон Фернандо. - Или еще может случиться. Посему вот мои условия - слушайте их внимательно.
    - Я весь внимание, - заверил его Филипп.
    - Прежде всего, ни о каких... э-э, свиданиях с Элеонорой отныне и речи быть не может.
    - Само собой, дядя.
    - Далее, с объявлением о вашей помолвке с Бланкой следует повременить, чтобы я мог убедиться... ну, что с Элеонорой не произошло ничего такого, что может исправить только немедленный брак. Надеюсь, вы понимаете меня?
    - Да, разумеется, - ответил Филипп, мысленно покатываясь от хохота. - Если окажется, что Нора беременна, я женюсь на ней.
    Король покраснел и, точно застенчивая барышня, потупил глаза.
    - Для пущей верности, - сказал он, - подождем до начала весны. А пока что пообещайте держать нашу договоренность в секрете. От всех без исключения. Ни Альфонсо, ни Бланка, ни Элеонора не должны о ней знать. Пускай до поры до времени, пока все не прояснится и не улягутся страсти, это будет нашей маленькой тайной.
    - Хорошо.
    - Но вы должны обещать мне, что не передумаете. Теперь вы обязаны жениться на одной из моих дочерей - если не на Бланке, так на Элеоноре.
    - Безусловно, - сказал Филипп. - Коль скоро я мечу на галльский престол, то поддержка Кастилии для меня очень важна. Если того потребуют обстоятельства, я женюсь на Норе... Хотя я предпочитаю Бланку.
    Дон Фернандо кивнул:
    - Да, я понимаю вас. Любой отец гордился бы такой дочерью, как Бланка, а любой муж - такой женой.

    Пообещав королю хранить молчание и дав ему понять, насколько важен для него брачный союз с Кастилией, Филипп совершил роковую ошибку. Он не принял во внимание одно обстоятельство: Фернандо IV Кастильский был не только суров и крут нравом, но также на редкость коварен и вероломен. Гордясь своей старшей дочерью, он души не чаял в младшей и без колебаний решил принести в жертву Бланку ради счастья Норы. Последующие события наглядно показали Филиппу, как он был наивен и доверчив...
    Это случилось в середине января 1452 года. Дон Фернандо отправил своего старшего сына Альфонсо в Сарагосу, к арагонскому королю Хайме III, якобы с тем, чтобы окончательно уладить пограничные споры и склонить Арагон к участию в весеннем походе против Гранадского эмирата. Ничего не заподозривший Филипп согласился сопровождать наследника престола, а когда оба принца, которые могли помешать планам дона Фернандо, достигли Сарагосы, в Толедо было объявлено о помолвке принцессы Бланки с племянником наваррского короля Александром Бискайским и о скорой их свадьбе.
    Таинственность, с которой готовился этот брак, и неподобающая поспешность с его заключением немало удивили весь кастильский двор. Не меньшее удивление вызвал и сам факт этого союза, в определенном смысле походившего на мезальянс. Граф Бискайский уже много лет был в большой немилости у своего дяди, Александра Х Наваррского; он постоянно вздорил с ним, оспаривал у него корону, ссылаясь на свою принадлежность к старшей ветви, и плел против него всяческие интриги и заговоры. Король Наварры лишь по доброте душевной терпел выходки племянника, но порой его терпение иссякало, и тогда он отправлял графа в изгнание за пределы королевства. Во время последней из таких ссылок, находясь в Кастилии, Александр Бискайский, по-видимому, сумел уговорить дона Фернандо отдать за него Бланку, играя на том, что репутация старшей из кастильских принцесс здорово подмочена слухами о ее романе с Филиппом. Осведомленные лица из окружения короля Кастилии высказывали предположение, что дон Фернандо решил встать на сторону графа Бискайского в споре с его дядей и помочь ему заполучить наваррскую корону. А таинственность и поспешность эти самые осведомленные лица склонны были объяснять тем, что в противном случае наваррский король мог бы воспрепятствовать этому браку.
    И только один человек, от которого Филипп не имел никаких секретов, разгадал истинные намерения дона Фернандо. Это был падре Антонио. Утром, на следующий день после объявления о помолвке он явился в королевский дворец и обратился к своему собрату падре Эстебану, духовнику Бланки, с просьбой как можно скорее устроить ему встречу с принцессой наедине.
    Появление во дворце падре Антонио не вызвало никаких подозрений, поскольку он и преподобный Эстебан были очень дружны; а если кто-то и обратил внимание, что сразу вслед за этим Бланка пришла к своему духовнику, то, наверняка, счел это случайным совпадением. Бланка была девушка весьма набожная, чаще всех остальных посещала церковь, а нередко часами засиживалась у падре Эстебана, умного и образованного человека, всерьез занимавшегося теологическими изысканиями, и вела с ним длительные беседы на религиозную тематику.
    Однако в тот день речь шла о более приземленных вещах, и разговаривал с Бланкой падре Антонио. Когда после приветствий и нескольких вежливых фраз преподобный Эстебан удалился, оставив их вдвоем у себя в кабинете, падре Антонио сказал:
    - Надеюсь, принцесса, вы знаете, что Филипп для меня как сын родной, и потому я был безмерно огорчен известием о вашей помолвке с графом Бискайским.
    - Я тоже огорчена, - откровенно призналась Бланка. - Для меня это так неожиданно... Но причем здесь Филипп?
    Падре тяжело вздохнул:
    - Боюсь, моя принцесса, то, что я сообщу вам, еще больше огорчит вас. Государь отец ваш не поведал вам о причинах своего странного решения?
    - Ну... - Бланка замялась. - В общем, отец объяснил мне. Он сказал, что окончательно потерял надежду на развод Августа Юлия с Изабеллой Французской, и теперь намерен сделать меня королевой Наварры.
    - В вашем голосе мне слышится сомнение, - заметил падре.
    Где-то с минуту Бланка молчала, глядя на него, затем ответила:
    - Вы правы, дон Антонио, я не верю тому, что сказал мне отец. Борьба за наваррский престол приведет к междоусобице в стране, и в конечном итоге Наварра будет разделена между Кастилией, Гасконью и Арагоном.
    - Вы говорили отцу о своих сомнениях?
    - Нет, падре. Я поняла, что он сам это знает. Он явно замышляет что-то другое, иначе... Если бы он хотел сделать меня королевой, то выдал бы замуж за принца Арагонского. Этот союз устранил бы многие недоразумения между нашими государствами. А так... Я сама теряюсь в догадках.
    - В таком случае, принцесса, я помогу вам во всем разобраться. В силу определенных причин мне доподлинно известно, почему ваш отец устраивает этот брак.
    - И почему же?
    - Потому что граф Бискайский - единственный из более или менее достойных претендентов на вашу руку, которого дон Фернандо может женить на вас второпях, пока отсутствуют Филипп и ваш брат дон Альфонсо.
    - Вы уже второй раз упоминаете Филиппа, - произнесла сбитая с толку Бланка. - Он-то здесь причем?
    - Дело в том, принцесса, что осенью Филипп просил у дона Фернандо вашей руки и получил от него согласие - правда, с условием до весны держать это в тайне. - И падре рассказал Бланке об уговоре, достигнутом между Филиппом и королем. - Как это не прискорбно, принцесса, но государь отец ваш обманул Филиппа, а с вами и вовсе обошелся жестоко. Ваш предстоящий брак с графом Бискайский продиктован вовсе не политическими соображениями. Он затеян для того, чтобы устранить вас с пути вашей сестры.
    - Да, теперь я все понимаю, - тихо, почти шепотом произнесла Бланка. Губы ее дрожали, черты милого лица исказила гримаса отчаяния, а в красивых карих глазах стояли слезы. - Отец очень любит Нору. Очень... даже слишком. И когда она потребовала, чтобы ее выдали за Филиппа, он не мог ей отказать. Я все думала, на какую же хитрость он пойдет, но разве могла я предположить, что он... опустится до подлости!... Если я буду замужем, Филипп женится на Норе, чтобы получить помощь Кастилии в борьбе за галльский престол, а я... - Тут она судорожно сглотнула, еле сдерживая рыдания. - Я принесена в жертву Нориному капризу!
    - Еще нет, - мягко возразил падре. - Вас только определили в жертву, но заклание еще не свершилось.
    Во взгляде Бланки засветилась робкая надежда.
    - Этого можно избежать? Но как?
    - Если ваш брат дон Альфонсо и Филипп успеют вернуться в Толедо до дня вашей свадьбы, они смогут расстроить ее.
    - Они не успеют, - с горечью заметила Бланка. - Отец все рассчитал.
    Дон Антонио кивнул:
    - Боюсь, вы правы. Я тоже думаю, что они не успеют в срок. Поэтому ради вас и Филиппа я готов взять грех на душу и во всеуслышание заявить, что еще месяц назад я тайно обвенчал вас.
    Бланка вцепилась пальцами в подлокотники кресла.
    - Боже, милостивый! - выдохнула она. - Вы это сделаете?
    - Да, сделаю, - решительно кивнул падре. - С вашего позволения, конечно. За согласие Филиппа я ручаюсь.
    - Но ведь это будет ложью!
    - Знаю. Я солгу. Вам же лгать необязательно - вы можете просто молчать и дожидаться приезда Филиппа. Еще вчера вечером я отправил к нему гонца с письмом, в котором изложил свой план. У меня есть небольшой приход, церковь Святого Иосифа, и я уже сделал в церковной книге запись о вашем браке - задним числом, семнадцатым декабря прошлого года. В этот день, согласно моему дневнику...
    - Минуточку! - перебила его Бланка, с трудом переводя дыхание; глаза ее лихорадочно блестели. - Я в смятении, падре. Вы меня шокировали. Ваше предложение, это... это не только противозаконно, это богопротивно, это не по-божески. Такой, с позволения сказать, брак будет недействителен перед небесами.
    - Это не имеет никакого значения, принцесса. Брак все равно будет признан недействительным с точки зрения закона и церковных канонов, но процедура его аннулирования займет определенное время.
    - Уж отец позаботится, чтобы оно было сведено к минимуму.
    Падре покачал головой:
    - Не все так просто. Еще в конце осени Филипп испрашивал у Святого Престола согласия на брак с вами и получил его. Ваш отец тоже дал свое согласие - правда, только в устной форме и конфиденциально. В любом случае, архиепископ потребует тщательного рассмотрения дела, и непременно в присутствии Филиппа, чего, собственно, мы и добиваемся. Надеюсь, ваш брат, дон Альфонсо, сумеет убедить вашего отца изменить решение. А что до Филиппа, то будьте уверены, он найдет способ заставить графа Бискайского отказаться от брака с вами.
    В комнате надолго воцарилось молчание. Позабыв о правилах приличия, Бланка ожесточенно грызла коротко остриженный ноготь на своем большом пальце. Наконец она спохватилась, торопливо отняла руку ото рта и смущенно произнесла:
    - Вы меня искушаете, преподобный отец. Должна признать, что соблазн очень велик.
    - Вы любите Филиппа, не так ли? - видя, что она все еще колеблется, без обиняков спросил падре.
    Бланка в замешательстве опустила глаза.
    - Ну... - Немного помолчав, она совладала с собой и открыто взглянула на падре. - Вы задали прямой вопрос, дон Антонио, и это предполагает такой же прямой ответ. К сожалению, я не могу ответить вам прямо, поскольку сама еще не знаю ответа. Но если вы спросите меня, хочу ли я стать женой Филиппа, то я скажу: да. Я хочу, чтобы он всегда был со мной, хочу, чтобы он был спутником всей моей жизни. Я давно этого хотела и мечтала о том дне, когда мы поженимся. И будь у меня выбор, я бы не задумываясь предпочла его даже императору, потому что он мне нравится больше всех остальных. Если это и есть любовь, тогда я люблю Филиппа.
    - Вы считаете, что будете счастливы с ним?
    - Я надеюсь на это.
    - Уверяю вас, принцесса, - проникновенно сказал падре. - Филипп не обманет ваших надежд. Я, конечно, не могу ручаться за его верность, но я знаю, как серьезно он относится к семье и браку. Вы всегда будете главной женщиной в его жизни, его супругой, матерью его детей... - Преподобный отец поднялся с кресла, понимая, что сделал все возможное, а остальное теперь зависит от Бланки. - Я не стану торопить вас с ответом. Время у нас еще есть, так что хорошенько все обдумайте и взвесьте.
    - Хорошо, дон Антонио, - сказала Бланка. - Я подумаю.
    К сожалению, этот разговор так и остался лишь разговором, и предложенный падре Антонио план не был приведен в исполнение. Дальнейшее поведение Бланки не поддается никакому логическому объяснению. Впервые в своей жизни она лицом к лицу столкнулась с людской подлостью, и человек, который так жестоко, так коварно и вероломно обошелся с ней, был ее родной отец. Отец, которого она глубоко уважала, которым она искренне восхищалась, который всегда и во всем был для нее примером... Жестокое разочарование постигло юную шестнадцатилетнюю принцессу - не по годам умную и рассудительную девушку, но еще не подготовленную к встрече с суровой действительностью. Ее душа была по-детски чиста и непорочна, а сердце ранимое, и это ужасающее открытие напрочь парализовало ее волю, лишило ее сил и всяческого желания бороться за себя, за свое счастье...
    С крушением идеала, которым был для нее отец, Бланка потеряла почву под ногами. Ей стало безразличным ее же собственное будущее, ей было все равно, что готовит ей день грядущий, она вообще не хотела жить. И когда накануне свадьбы к ней явился падре Антонио, чтобы узнать о ее решении, Бланка отказалась с ним встретиться и лишь велела передать ему короткое 'нет'.
    А на следующее утро она безропотно пошла под венец, все плыло вокруг нее, как в тумане, губы ее сами по себе отрешенно промолвили: 'да', - и она стала женой графа Бискайского. И только ночью, на брачном ложе, когда острая боль пробудила ее от этого жуткого полусна, Бланка с ужасом осознала, чтo она натворила...

    Филипп прибыл в Толедо на второй день после свадьбы Бланки, когда она уже готовилась к отъезду в Наварру. До глубины души оскорбленый тем, что Бланка отвергла план падре Антонио, он даже не захотел попрощаться с ней и сразу бросился искать утешения в объятиях Норы, наскоро убедив себя в том, что именно она, а не ее старшая сестра, лучше всех на свете.
    Теперь Филипп ни от кого не скрывал своей связи с Норой и в ответ на замечание короля, высказанное, кстати, в весьма мягкой форме, он очень грубо огрызнулся: дескать, это его личное дело, как он ухаживает за своей будущей женой, и даже его будущий тесть не вправе совать свой нос в их постель. Дон Фернандо был немало смущен такой резкой и откровенно циничной отповедью, но молча проглотил оскорбление, чувствуя свою вину перед Филиппом.
    Впрочем, надо отдать должное Филиппу: не собираясь скрывать эту связь, он, вместе с тем, не афишировал ее. К его большому удивлению, двор весьма скептически отнесся к слухам о грехопадении младшей дочери короля, и мало кто в это поверил. А тесную дружбу между ней и Филиппом придворные объясняли тем, что оба были очень привязаны к Бланке и, грустя по ней, находили отраду в обществе друг друга.
    В отместку королю, Филипп решил заставить его поволноваться и все тянул с просьбой руки Норы. Дон Фернандо не рисковал торопить Филиппа, побаиваясь, как бы тот вовсе не передумал, и жил в постоянном страхе потерять зятя, на которого возлагал большие надежды. Альфонсо же, так и не простивший отцу брак Бланки с Александром Бискайским, втайне злорадствовал, глядя на его мытарства. Ну а Нора, хоть ее и огорчило, что Филипп тайком собирался жениться на Бланке, все же была потрясена жестокостью отца, и чувство вины перед сестрой, которую она всем сердцем любила, нет-нет да давало о себе знать. Филипп, уже смирившийся с тем, что ему придется жениться на Норе, сильно подозревал, что это чувство вины со временем будет расти и в конце концов отравит их совместную жизнь, а призрак Бланки всегда будет стоять между ними...

    А весной между Кастилией и Гранадой разразилась очередная война, вскоре закончившаяся очередным перемирием. Филипп также принял участие в походе против мавров во главе своего кантабрийского войска, и, уже находясь в Андалусии, он совершенно неожиданно получил от отца письмо, в котором тот просил его приехать в Тараскон.
    Хотя рассудком Филипп не любил герцога, зов крови оказался сильнее воспоминаний о былых обидах, и читая письмо отца, он не мог сдержать слез радости. Это письмо означало, что подошло к концу его долгое изгнание, что он может вернуться в родной дом, в тот милый его сердцу уголок земли, который он называл своей родиной, в тот край, где он сделал свои первые шаги, где прошло его детство, где он познал счастье первое любви и впервые почувствовал себя мужчиной...

    Глава X
    Дон Филипп, принц Беарнский

    В воскресенье 15 мая 1452 года, спустя ровно три недели после возвращения Филиппа домой, с раннего утра гудели все колокола кафедрального собора викариальной епархии Фуа, что в десяти милях от Тараскона. Сегодняшний выходной был необычным выходным, и месса в аббатстве Святого Бенедикта не была обычной воскресной мессой. Просторное помещение храма, освещенное сотнями зажженных свечей, было заполнено празднично наряженными сеньорами и разодетыми в пух и прах дамами и девицами, представлявшими сливки гасконского и каталонского дворянства. Все они мигом слетелись в Тараскон, едва лишь прослышав о намечаемых герцогом торжествах по случаю возвращения его младшего сына и наследника.
    Отдельно от прочих господ и дам расположилась группа из десяти вельмож. Один из них был Эрнан де Шатофьер, которому отводилась особая роль в предстоящей церемонии. Остальные девять были самыми могущественными сеньорами Беарна. Сегодня должна состояться коронация их нового государя, принца Беарнского - уже шестого по счету с тех пор, как в середине прошлого столетия маркграф Филипп Воитель заключил с престарелым римским наместником Беарна Умберто Конти союз, женившись на его единственной дочери Валентине, и отобрал у Италии эту последнюю, еще остававшуюся под властью Рима, галльскую провинцию.
    Обретя независимость от римской короны и находясь лишь номинально под патронажем императора, Беарн с присоединенными к нему Балеарскими островами, которые маркграф освободил от мавров, не вошел в состав союза галльских княжеств, именуемого королевством Галлия, а так и остался независимым государством. И хотя властители Беарна не смогли добиться от Святого Престола и Палатинского Холма[2] придания их владениям статуса королевства, сама процедура восшествия на княжеский престол была сродни королевской.
    Первый принц Беарнский, Филипп Воитель, был коронован здесь, в аббатстве Святого Бенедикта. Следующие четыре коронации состоялись уже в Бордо, столице всей Гаскони; но вот, спустя девяносто восемь лет эти древние стены собора вновь стали свидетелями торжественного ритуала облечения божественной властью потомка славного маркграфа, шестого принца Беарнского, Филиппа Красивого.
    Кроме места коронации, обоих Филиппов роднило еще одно немаловажное обстоятельство. И тот, и другой вступали на княжеский престол при жизни своих отцов - и Карл, по прозвищу Бастард, и Филипп, по прозвищу Справедливый, присутствовали в этом соборе на коронации своих сыновей и разделяли с ними радость этого торжественного момента.
    Герцог Аквитанский, облаченный в новую шитую золотом мантию и увенчанный герцогской короной, стоял на видном месте слева от алтаря и, пока его первый дворянин, г-н де Мирадо, оглашал акт передачи Беарна и Балеар, гордо смотрел на обоих своих детей, стоявших рядом у подножия алтаря. Да, да, их было двое - князь светский и князь духовный, двадцатилетний Филипп Аквитанский и тридцатипятилетний Марк де Филиппо, архиепископ Тулузский, примас Галлии и Наварры, который вскоре должен был венчать своего единокровного брата на княжение.
    Как и Филипп, в детстве Марк испытал много страданий по вине отца - человека, которого современники называли Справедливым. Мать Марка, дочь одного обнищавшего каталонского дворянина, днем прилежно исполняла обязанности фрейлины герцогини Шарлотты, а большинство ночей (и, надо сказать, с большей охотой) проводила в постели его сына. Родился Марк уже в Италии, куда герцог (тогда еще будущий герцог) отправил свою любовницу, как только прознал о ее беременности. Поступил он так из малодушия, из страха перед отцом, герцогом Робером, который осуждал сына за его легкомыслие и беспутность и знай угрожал лишить его наследства.
    После смерти отца молодой герцог и дальше скрывал существование внебрачного сына, так как влюбился в Изабеллу Галльскую. А потом, потеряв ее, он возненавидел весь мир. Стремясь забыться и унять свою боль, он с головой погрузился в государственные заботы, и его нисколько не трогала судьба Марка. К счастью, мать герцога, женщина благородная, чуткая и сердечная, лишь на два года пережившая своего мужа, все-таки успела позаботиться о внуке. Только благодаря ей Марк с малых лет жил в достатке, воспитывался как настоящий вельможа, а впоследствии получил образование в самом престижном во всей Европе учебном заведении - университете Святого Павла в Риме. Правду о своем происхождении Марк узнал лишь на двадцать втором году жизни, а впервые увидел отца еще через семь лет, когда, получив степень магистра теологии, был назначен младшим викарием тулузской архиепархии и приехал в Галлию.
    Понятно, что никаких сыновних чувств к герцогу Марк не испытывал, зато в их отношениях было уважение и взаимопонимание, а со временем между ними возникло что-то вроде дружбы. Почувствовав запоздалое раскаяние, герцог посодействовал головокружительной карьере сына. За неполные пять лет тот из младшего викария стал коадъютором архиепископа, а еще год спустя, когда монсеньор Бартоломео Гаэтани был отозван в Рим, чтобы занять в Курии пост камерлинга, папа Павел VII, уважив просьбу герцога Аквитанского, назначил Марка де Филиппо новым архиепископом Тулузским и посвятил его в ранг кардинала.
    Помощь отца Марк принимал с благодарностью и пониманием, но так и не смог до конца простить ему свое полное обид и унижений детство безотцовщины. Не мог забыть он горькие слезы матери, которой за самоотверженную любовь было заплачено изгнанием и забвением, и которая умерла на чужбине, вдали от родины, снедаемая одиночеством и тоской... И может быть, именно та неосознанная враждебность, то откровенное осуждение, что иной раз появлялись во взгляде Марка в первые годы их знакомства, побудили герцога оглянуться назад, переосмыслить прошлое, по-новому оценить свои прежние поступки, свое отношение к Филиппу...
    - Во имя Отца и Сына и Святого Духа, - между тем читал г-н де Мирадо. - Мы, Филипп, милостью Божьей герцог Аквитании, принц Беарна и верховный сюзерен Мальорки и Минорки, маркграф Испанский, князь-протектор Гаскони и Каталонии, пэр Галлии, объявляем во всеуслышание, дабы сие стало известно всякому подданному нашему и всем нашим родичам, владыкам христианским, а также князьям неверным, что, признав сына нашего Филиппа, графа Кантабрии и Андорры, своим наследником и завещав ему все титулы, владения и полномочия, ныне принадлежащие нам, вместе с тем, дня сего, 15-го мая, года 1452-го от Рождества Христова, с согласия и одобрения его святейшества папы Павла Седьмого, его императорского величества Августа Двенадцатого, могущественных беарнских и балеарских сеньоров и Сената, мы отрекаемся от титула принца Беарна и верховного сюзерена Мальорки и Минорки со всем ему принадлежащим в пользу вышеупомянутого сеньора Филиппа, сына нашего, дабы правил он сими владениями, руководствуясь волей своею, по велению совести своей и с согласия подданных своих; правил мудро и грозно, достойно памяти славных предков наших и их деяний, для вящей славы всего рода нашего. Да пребудет с ним всегда и во всем помощь Божья и Его благодать. Аминь!
    Огласив акт, г-н де Мирадо вручил символическую связку ключей министра княжеского двора своему преемнику на этом посту - невысокому худощавому юноше восемнадцати лет со светло-каштановыми волосами, первому дворянину нового принца, Габриелю де Шеверни.
    Архиепископ подвел Филиппа к алтарю, поднял свой пасторальный желз и произнес:
    - Я, Марк, архиепископ Тулузский, милостью Божьей и папой Павлом уполномочен короновать присутствующего здесь Филиппа на княжение. И согласно моим полномочиям я провозглашаю его принцем Беарна и верховным сюзереном Мальорки и Минорки.
    - Да будет так! - воскликнули вельможи.
    За сим архиепископ отправил торжественную мессу во здравие нового принца. Сам Филипп не слышал ни единого слова молитвы, которую машинально произносили его уста вместе со всей паствой. Стоя на коленях у подножия алтаря, он весь ушел в себя, внутренне готовясь к предстоящей церемонии - коронации.
    Но вот литургия подошла к концу и началось долгожданное действо. Камергеры сняли с Филиппа всю верхнюю одежду за исключением штанов и башмаков, после чего принялись облекать его в тяжелые от многочисленных украшений церемониальные княжеские одежды, которые вместе с другими атрибутами власти были разложены на аналое. Епископ Фуа прикрепил к его ногам золотые шпоры и тут же снял их, а епископ Ортезский повесил ему на шею массивную золотую цепь с усыпанным драгоценными камнями крестом. Архиепископ благословил меч - символ военного могущества, некогда принадлежавший Филиппу Воителю, и обратился к его потомку со следующими словами:
    - Вручаю тебе меч сей с благословением Господним, дабы защищал ты имя Христово от неверных, еретиков и осквернителей, охранял свою страну, власть в которой дана тебе Богом, от внутренних и внешних врагов и поддерживал мир среди своих подданных.
    Накануне Филипп недолго думал, кому быть новым главнокомандующим беарнского войска. Да тут, собственно, и думать было нечего.
    - Великолепный и грозный сеньор Эрнан де Шатофьер, граф Капсирский, коннетабль Беарна! - объявил Габриель.
    Важной походкой Эрнан приблизился к алтарю, принял из рук Филиппа меч, поцеловал головку его эфеса и, преклонив колени, положил его на престол.
    Преподобный отец Антонио, который участвовал в церемонии коронации как новый канцлер Беарна, достал из инкрустированной шкатулки княжеский перстень с печаткой и передал его архиепископу. Марк надел этот перстень на палец Филиппу, затем вложил в его правую руку скипетр суверена, а в левую - жезл правосудия. Филипп опустился на колени перед алтарем.
    Также преклонив колени, архиепископ взял из дарохранительницы золотую княжескую корону, увенчанную большим рубином, а Габриель де Шеверни тем временем начал вызывать могущественных вельмож Беарна:
    - Великолепный и грозный сеньор Гастон, граф д"Альбре!
    К Филиппу подошел самый влиятельный из его подданных и его двоюродный брат.
    - Великолепный и грозный сеньор Робер, виконт де Бигор!
    Это был отец его друга, Симона де Бигора. Сам же Симон стоял поодаль и только тем и занимался, что исподтишка толкал локтем свою жену, г-жу Амелию д"Альбре де Бигор, которая не отводила от Филиппа сияющих глаз.
    - Великолепный и грозный сеньор Филипп, граф д"Армандьяк! - продолжал вызывать Габриель. - Великолепный и грозный сеньор...
    Девять могущественных беарнских вельмож стали полукругом перед алтарем, и тогда архиепископ возложил корону на чело Филиппа.
    - Венчает тебя Господь! - раздались под сводами древнего собора слова прелата.
    Девять вельмож по очереди прикоснулись к короне, присягнув на верность своему новому государю. Архиепископ помог Филиппу подняться с колен, повернулся с ним к пастве и торжественно провозгласил:
    - Господа! Перед вами ваш принц Филипп, законный правитель Беарна и Балеарских островов, венчанный на княжение Господом Богом нашим. Да здравствует принц!
    - Да здравствует принц! - хором повторили девять вельмож.
    - Да здравствует принц! - подхватили остальные подданные Филиппа-старшего и Филиппа-младшего.
    Вновь загудели колокола собора, и их медный перезвон, подхваченный колокольнями окрестных замков и сел, понесся все дальше и дальше, распространяясь, казалось, на весь мир.
    В сопровождении прелатов, могущественных вельмож и свиты своих дворян Филипп направился к выходу из собора, где его ждала ликующая толпа простонародья и мелкопоместного дворянства. Церемония коронации порядком утомила его, тяжелые княжеские одежды давили на плечи, однако держался он гордо и величественно. Это был день его торжества, день его победы: за полмесяца до исполнения ему двадцати одного года Филипп Аквитанский, прозванный Красивым, третий сын герцога, стал не просто владетельным князем - но и суверенным государем.
    На полпути к выходу взгляд Филиппа случайно... впрочем, не так уж и случайно, встретился с ясным взглядом самой прекрасной из всех присутствовавших в соборе женщин - Амелины. Он украдкой улыбнулся ей, а в голову ему пришло несколько ну совсем неуместных в этом святом месте мыслей...

    Глава XI
    Неприятное известие

    В толпе придворных и слуг, встречавших праздничную процессию на площади перед дворцом, Филипп сразу заприметил человека, чье помятое, забрызганное грязью платье неприятно контрастировало с нарядными одеждами остальных присутствующих. На груди его ливреи были вышиты геральдические замки Кастилии и львы Леона. Присмотревшись внимательнее, Филипп признал в нем одного из штатных гонцов кастильского королевского двора.
    'Так, так, - подумал он. - Значит, это случилось...'
    В ответ на пытливый взгляд гонца Филипп утвердительно кивнул и спешился. Гонец подошел к нему, снял шляпу и опустился на одно колено. В руке он держал внушительных размеров пакет, скрепленный пятью королевскими печатями - четырьмя малыми в углах и большой гербовой посередине. Это была официальная депеша.
    - Монсеньор, - произнес гонец. - Его величество король Кастилии и Леона Альфонсо Тринадцатый с прискорбием извещает ваше высочество о смерти своего августейшего отца, нашего возлюбленного государя дона Фернандо.
    Филипп молча взял пакет, сломал печати, извлек письмо и бегло ознакомился с его содержанием, которое, если отбросить всю словесную шелуху, сводилось к нескольким лаконичным фразам. Филиппу, конечно, было жаль покойного короля, но нельзя сказать, что это известие слишком огорчило его. Он никогда не питал особой симпатии к Фернандо IV, а с некоторых пор перестал и уважать его.
    Тем временем к Филиппу подошли отец с архиепископом. Он отдал Габриелю прочитанное письмо и сдержанно сообщил:
    - Неделю назад умер король Кастилии.
    Все присутствующие перекрестились.
    - Это был выдающийся государь, - произнес герцог с неожиданной грустью в голосе. Он подумал о том, что покойный дон Фернандо был всего лишь на четыре года старше его.
    - Да, - без особого энтузиазма кивнул Филипп. - Это большая потеря для всего христианства. Мир праху его.
    - Вечный покой даруй ему, Господи, - добавил архиепископ.
    - Дон Альфонсо опять вынужден воевать, - сказал Филипп. - Теперь с Португалией. Еще зимой граф Хуан отказался платить налоги в королевскую казну и не предоставил свое войско для похода против эмирата. А совсем недавно провозгласил Португалию независимым от Кастилии королевством. Себя он, понятное дело, назначил королем, правда, так и не нашел епископа, который согласился бы его короновать.
    - Об этом конфликте я слыхал, - сказал герцог. - Португалии не терпится последовать примеру Нормандии. Но дон Хуан не учел одного - Кастилия Фернандо Четвертого, это не Франция Филиппа-Августа Третьего. Так что же намерен предпринять новый король, Альфонсо Тринадцатый?
    - Он собирается подавить мятеж, пока он не перерос в гражданскую войну и...
    - И пока на сторону графа не встали иезуиты, - понял герцог. - Дон Альфонсо обратился к тебе за поддержкой?
    - Самое странное, что нет. Он лишь сообщает о смерти дона Фернандо и о своем решении навести в Португалии порядок, а также высказывает пожелание, чтобы в случае необходимости рыцари Кантабрии немедленно собрались под знамена Леона.
    - Вполне законное желание, - признал герцог. - Видно, дон Альфонсо уверен в собственных силах и не хочет вовлекать в конфликт третью сторону. Что ж, тем лучше для нас.
    Филипп кивнул, хотя сам сомневался в этом.
    - Король просит дать письменное распоряжение сенешалю Кантабрии вновь снарядить войско, что я сейчас и сделаю.
    Герцог одобрил решение сына и вместе с архиепископом и падре Антонио поспешил встречать папского легата, кардинала Энцо Манчини, который как раз выходил из носилок.
    - Любезный, - обратился Филипп к гонцу. - Когда ты будешь готов отправиться обратно?
    - Уже завтра на рассвете, монсеньор. Меня предупредили, что дело не терпит отлагательства. - И перейдя на арабский язык, который Филипп выучил в Кастилии, он добавил: - У меня есть еще одно поручение, господин. Неофициальное.
    - Какое?
    - Письмо от известного вам лица. Король об этом ничего не знает.
    Филипп настороженно огляделся вокруг себя. Отец стоял поодаль и разговаривал с папским легатом, но время от времени искоса посматривал на него. Дворяне и слуги, мигом сообразив, что речь идет о чем-то сугубо конфиденциальном, деликатно отступили на несколько шагов. Зато Эрнан, который, проходя мимо, расслышал последние слова гонца, тотчас оказался рядом с Филиппом.
    - Так, так, так! - произнес он по-арабски, и губы его растянулись в хитрой усмешке. - Тайный сговор с эмиром?
    - Не паясничай, дружище! - огрызнулся Филипп, невольно краснея; он догадывался, от кого было письмо. И к гонцу: - Ну, давай, любезный!
    Тот ловко извлек из-за отворота ливреи небольшой пакет, который Филипп сразу же спрятал в пышных складках своей мантии, даже не взглянув на него. Проверив на ощупь рельефные очертания печати, он убедился, что его догадка верна.
    Филипп поманил к себе Габриеля и поручил его заботам гонца. Первый дворянин принца пригласил своего подопечного следовать за ним. К их компании присоединился Эрнан с явным намерением взять кастильца в оборот и выведать у него самые свежие толедские сплетни. А Филипп подошел к отцу и группе прелатов.
    - Милостивые государи, - сказал он. - Прошу великодушно простить меня, но я вынужден покинуть вас - имею неотложную корреспонденцию.
    - О да, конечно, - согласился герцог, отойдя с Филиппом в сторону. - Государственные дела не дают нам покоя ни днем, ни ночью... Гм. Это в равной степени относится и к делам любовным... Да что ты смущаешься, словно невинная девица! - добавил он с понимающей улыбкой. - Вот уж не думал, что знаменитого сердцееда дона Фелипе из Кантабрии так легко привести в замешательство... Ну, ладно, ступай разбирайся со своей корреспонденцией, а я тем временем немного отдохну. Когда же освободишься, непременно зайди ко мне. Есть одно дело, также не терпящее проволочек, а в следующие несколько дней нам вряд ли представится случай спокойно поговорить. Там, - герцог неопределенно махнул рукой, имея в виду город за внутренними стенами замка, - уже начались оргии. У нас вскоре будет то же самое.
    - Добро, отец, - сказал Филипп. - Я постараюсь освободиться как можно быстрее.

    Переодевшись, Филипп уединился в своем кабинете, первым делом распечатал второе письмо и умиленно улыбнулся, узнав почерк Норы. Однако улыбка напрочь исчезла с его лица, едва он прочел первые строки:

    'Любимый мой!
    В эти печальные для всей нашей семьи дни, омраченные утратой царственного отца, я решилась написать тебе, побуждаемая к тому тяжелыми грозовыми тучами, надвигающимися на ранее ясный и чистый небосклон нашей любви...'
    Сердце Филиппа екнуло и болезненно заныло. Еще ничего не зная о природе упомянутых Норой грозовых туч, он уже понял, что потерял ее так же нелепо и исключительно по своей вине, как прежде потерял Бланку...
    '...Король, брат мой, решил по окончании траура идти войной на графа Португальского (прости, Господи, его грешного - ведь он наш дядя!). Альфонсо уже подписал эдикт о лишении его всех титулов и владений за бунт и неповиновение королевской власти, однако он опасается, что в предстоящей войне иезуиты предоставят тайную помощь дяде Хуану, а то и открыто встанут на его сторону, спровоцировав в стране междоусобицу. Ввиду всего этого брат счел необходимым заручиться поддержкой императора Римского. Оказывается, еще при жизни, накануне твоего отъезда в Галлию, отец получил конфиденциальное послание от Августа Юлия, в котором тот сообщал, что вскоре папа Павел должен удовлетворить его ходатайство о расторжении брака с императрицей, поелику новый лекарский консилиум единодушно признал, что, подарив императору дочь, она стала бесплодной и уже не в состоянии родить ему сына. Правда, официальное решение консилиума еще не оглашено, но Август Юлий уверяет, что за этим дело не станет - вердикт окончательный и нуждается лишь в формальном утверждении со стороны святейшего отца, который обещает подписать его в середине мая вместе с актом о расторжении брака...'

    Дочитав до этого места, Филипп откинулся на спинку кресла и до боли закусил нижнюю губу. На лицо его набежала жгучая краска гнева и стыда. Теперь ему стало понятно, почему на прошлой неделе его гонец возвратился из Толедо без какого бы то ни было конкретного ответа. И вовсе не потому, что Фернандо IV был при смерти.
    Но ведь Альфонсо, его друг... Впрочем, нет. Прежде всего, он король Кастилии, и его первейшая обязанность - заботиться о благе своей страны. Если устроенный Фернандо IV брак Бланки с Александром Бискайским был, в сущности, капризом короля, проявлением его человеческой слабости, то решение Альфонсо XIII выдать младшую сестру за Августа XII Римского было продиктовано сугубо государственными соображениями.
    С некоторых пор Италия активно стремилась к тесному политическому союзу с Кастилией, последние успехи которой в Реконкисте и не менее успешная внутренняя политика, направленная на централизацию и укрепление королевской власти, постепенно превращали ее в самое могущественное на западе Европы государство. С этой целью покойный император Корнелий IX выдал свою племянницу Констанцу Орсини за наследника престола Альфонсо Астурийского. С этой же целью впоследствии император Август XII возымел желание жениться на кастильской принцессе Бланке. А что касается его первого брака - с Изабеллой Французской, самой младшей из одиннадцати детей Филиппа-Августа II, то он не принес римской короне ни наследника престола, ни сколько-нибудь значительных политических дивидендов. Вскоре после смерти великого французского короля и восшествия на престол его внука Филиппа-Августа III Франция начала стремительно терять свое положение ведущей державы, чему в большой степени способствовали религиозные авантюры нового короля и бездарное правление страной в его отсутствие королевы Хуаны Португальской.
    Отчаявшись извлечь из брака с Изабеллой Французской какую-либо выгоду и потеряв всяческую надежду на рождение наследника престола (а по римским законам таковым мог быть только сын), Август XII пять лет назад обратился к папе с прошением о разводе. Однако этому яростно воспротивились французские кардиналы, уязвленные в своей национальной гордости, а также сторонники Гвидо Конти, герцога Неаполитанского, чей род мечтал о свержении династии Юлиев еще с незапамятных времен. Даже ближайший родственник императора, его дядя Валерий Юлий, исподтишка ставил палки в колеса племяннику, больше заботясь об интересах своего старшего сына, чем о благополучии государства и всего рода Юлиев.
    Шло время, каждый следующий лекарский консилиум превращался в фарс, погрязая в бесплодных дискуссиях насчет предполагаемого бесплодия Изабеллы Французской, и уже никто всерьез не рассчитывал на благоприятный для Августа XII исход дела, как вдруг авторитетные ученые мужи совершенно неожиданно для всех пришли к единодушному согласию и признали императрицу более неспособной иметь детей. Несколько позже до Филиппа дошли слухи, что известие о браке Бланки с графом Бискайским переполнило чашу терпения молодого императора, и он оказал грубое давление на членов консилиума - как утверждали злые языки, не погнушался даже лично угрожать некоторым строптивым светилам медицинской науки физической расправой. Так оно было или нет, но Август XII торопился не зря, и если он действительно прибегнул к угрозам, то сделал это вовремя и с надлежащей решительностью.
    Филипп малость посокрушался по тому поводу, что слишком медлил с женитьбой на Норе, и вместе с тем возблагодарил небеса, что к этому моменту не был помолвлен с ней официально, избежав, таким образом, еще большего унижения - публичного расторжения помолвки со стороны невесты. Его немного утешила и даже развеселила мысль о том, каково будет императору, когда он в первую брачную ночь обнаружит, что его жена, крошка Нора, уже была в употреблении и, мало того, для столь нежного возраста довольно опытна и искушена в любви.
    'Вот, получай! - злорадствовал Филипп по адресу Августа XII. - Ешь не подавись!'
    Из последующих строк письма явствовало, что император, пока что неофициально, попросил руки Норы и получил от Альфонсо согласие при условии, что Италия предоставит Кастилии военную помощь в борьбе против Хуана Португальского. Взамен кастильский король обещал, что укрощенная Португалия станет приданным Норы, правда, с двумя существенными оговорками. Во-первых, графство будет и впредь оставаться под суверенитетом Кастилии, а во-вторых, впоследствии оно должно перейти во владение младших детей императора и Норы - наследник же римского престола не будет иметь на него никаких прав. Даже с такими оговорками Филипп нашел предложение Альфонсо весьма заманчивым для Августа XII: в последние двести лет у римских императоров постоянно болела голова, как бы пристроить своих младших отпрысков, не сильно притесняя при том прочих родственников и представителей других могущественных семей Италии.
    Заканчивалось письмо Норы так:

    '...Предвидя вечную разлуку, я хочу еще хоть раз свидеться с тобой на прощанье, и, если ты не имеешь возможности приехать в Толедо, умоляю тебя присутствовать на торжествах в Памплоне, которые состоятся в начале сентября сего года по случаю восемнадцатилетия кузины нашей, наваррской принцессы Маргариты, и которые я посещу, если будет на то воля Божья и согласие брата моего, короля.
    Твоя навеки и любящая тебя,
    Нора'.

    Филипп грустно усмехнулся.
    'Что ж, Нора, прощай, - подумал он. - И прости за все. Мне жаль, что так получилось, но, видно, это судьба. Над нашей любовью с самого начала довлел рок, и может, так будет к лучшему. Ты станешь королевой Италии, я желаю тебе счастья, много детей, и пусть императорская корона утешит твою печаль. Ну, а я... Да что и говорить! Я как-нибудь проживу и без тебя, и без брачного союза с Кастилией'.
    С тяжелым вздохом Филипп аккуратно сложил письмо и спрятал его в шкатулку с прочей корреспонденцией, а потом еще несколько минут просидел в задумчивости, угрюмо глядя в пространство перед собой. Наконец он решительно тряхнул головой, прогоняя невеселые мысли, и вызвал секретаря. Приказав ему разыскать падре Антонио и под его руководством составить текст распоряжения на имя сенешаля Кантабрии, Филипп наскоро перекусил и, памятуя о своем обещании пораньше освободиться, поспешил к отцу.

    Покои герцога находились в противоположном крыле дворца. Чтобы сократить путь, Филипп пошел через парк и на одной из аллей, в тени большого платана, неожиданно встретил Амелину. Кузина часто и прерывисто дышала после быстрого бега, щеки ее пылали густым румянцем, а распущенные длинные волосы в беспорядке разметались по ее плечам, золотыми волнами ниспадая ей на грудь и прикрывая лицо. Заметив из своего окна Филиппа, вышедшего в парк, она опрометью кинулась ему навстречу, горя желанием увидеться с ним наедине.
    С детства знакомым Филиппу жестом Амелина убрала с лица волосы к правому виску и, чуть склонив набок голову, продолжала смотреть на него с любовью и обожанием. Пять лет назад она родила сына, но это нисколько не повредило ее фигуре. Будучи подростком, Амелина обещала стать ослепительной красавицей и таки превзошла все ожидания. Прелестный бутон раскрылся, превратившись в великолепную, изумительную по своей красоте душистую розу.
    В Тараскон она приехала лишь вчера, поздно вечером, когда Филипп уже лег в постель, чтобы как следует выспаться перед коронацией. И если не считать мимолетного свидания рано утром и тех взглядов, которыми они обменивались в соборе и на обратном пути, это была их первая настоящая встреча после семи долгих лет разлуки...
    Филипп смотрел на нее, не помня себя от восторга. Его охватывала сладкая, пьянящая истома, и он почувствовал, что давняя любовь к Амелине, которую некогда вытеснила из его сердца Луиза, возрождается в нем вновь и с новой силой.
    Амелина подошла к Филиппу вплотную, положила руки ему на плечи и, запрокинув голову, потянулась губами к его губам.
    'Ну, Симон, берегись!' - промелькнуло в его помраченном сознании.
    Быстрые, жадные, жаркие поцелуи, слезы на глазах Амелины, которые он тут же высушивал нежными прикосновениями своих губ, слившееся воедино биенье двух сердец... Все эти годы на чужбине Филиппу так недоставало ее, родной, милой сестренки, которая самозабвенно любила его, которая понимала его с полуслова. И вот она снова с ним, в ее взгляде он прочел былую любовь, умноженную на долгое ожидание, и готовность в любое мгновение отдаться ему целиком и полностью, до последней своей частички...
    Вспомнив, что его ждет отец, Филипп отчаянным усилием воли заставил себя высвободиться из объятий Амелины, виновато поцеловал ее маленькую ладошку и бегом, не озираясь, бросился прочь от нее...

    Глава XII
    Брак - дело государственное

    Они стояли перед первым из портретов, висевших в ряд на стене в личном кабинете герцога. Этот кабинет не использовался отцом в качестве рабочего, всеми текущими делами он обычно занимался в другом, более скромном и уютном, а здесь устраивал совещания с министрами, давал малые аудиенции и время от времени собирал ближайших родственников, чтобы сообща обсудить некоторые семейные проблемы.
    На этот раз в кабинете было только двое - Филипп и его отец.
    - Сын мой, - произнес герцог, взмахом руки указывая на портреты. - Ряд сей можно продолжить в прошлое на много-много лиц, но не пристало нам впадать в излишнюю гордыню, помещая здесь изображения всех наших августейших предков. Достаточно и одного короля - основателя мужской линии, чтобы постичь всю глубину родословной нашей, уходящей своими корнями в седую старину. - Отец остановился перед первым из портретов. - Ты, конечно, знаешь, что это Корнелий Пятый, король Италии, император Римский. Плохонький он был государь, не в меру вспыльчивый и крайне легкомысленный человек. Толстяк, лакомка, сластолюбец, с детских лет он погряз в наслаждениях стола и постели. Единственное, что он умел делать, так это детей, и надо сказать, в этом деле не имел себе равных как среди христиан, так и среди мавританских, сарацинских и турецких вельмож... - Герцог перешел к следующему портрету. - Сын Корнелия, Карл, числился где-то в четвертом десятке его бастардов. Он появился на свет вследствие поездки герцогини Аквитанской в Рим погостить у своего кузена, императора, между тем как ее муж, герцог Карл Второй, воевал в Палестине за освобождение Гроба Господнего и откуда, к своему счастью, не вернулся, погиб в бою с сарацинами. По странному стечению обстоятельств, случилось это на следующий же день после того, как герцог получил письмо от своего младшего брата, в котором сообщалось, что на тринадцатом месяце его отсутствия герцогиня родила ему наследника... Гм, в свое время кое-кто усматривал между двумя этими событиями непосредственную связь... Брат покойного, герцог Людовик Третий, на беду своим потомкам, был слишком деликатный и нерешительный человек. Он не стал раздувать скандал и не требовал от короля и Сената признания Карла незаконнорожденным, а удовольствовался тем, что герцогиня-вдова от имени своего сына отказалась от претензий на герцогскую корону. Спустя шестьдесят семь лет этой юридической зацепкой воспользовался воспользовался Филипп, сын Карла, когда после смерти герцога Людовика Четвертого заявил о своих правах на Аквитанию. Разумеется, наследники покойного герцога сразу же возбудили дело о признании незаконнорожденности маркграфа Карла, но было уже поздно. Король Арманд Второй не стал вмешиваться в конфликт, а Аквитанский Сенат с распростертыми объятиями встретил своего нового правителя - Филиппа Первого... Полагаю, многие достопочтенные сенаторы, которые с ликованием приветствовали нашего предка Воителя, не были бы столь благодушны, умей они предвидеть будущее и знай, каким - скажем откровенно - негодяем будет их следующий герцог, Карл Третий...
    Отец продолжал свой рассказ, переходя от одного портрета к следующему. Почти все, о чем он говорил, Филипп уже слышал прежде от других рассказчиков, причем неоднократно. Но даже ранее известное теперь виделось в новом свете - ведь ему также предстояло занять свое место в этом ряду правителей.
    - Твой дед Робер, верный слуга престола Святого Петра, - произнося эти слова, герцог скептически скривил губы. - Огнем и мечом искоренял он катарскую ересь в Арагоне. Вкупе с Инморте он вел ожесточенную войну против тогдашнего регента Арагона Корнелия Юлия, который встал на защиту катаров... Инморте, - повторил герцог с ненавистью и отвращением в голосе. - За тридцать лет своего пребывания на посту гроссмейстера иезуитов он превратил орден в исчадие ада. Раньше, в начале этого и в конце прошлого столетия, рыцари Сердца Иисусова были истинными рыцарями веры Христовой. Вместе с Кастилией и Арагоном они мужественно боролись против мавров, своими собственными силами освободили от неверных крайний юго-запад Испании от Олисипо до мыса Сан-Висенте - не отрицаю, их ордену заслуженно достались эти земли под Лузитанскую область. Но с приходом к власти Инморте Лузитания стала такой же язвой на теле Испании, как и Гранадский эмират. Орден иезуитов превратился в вездесущее теократическое государство. Во всех трех областях ордена установлены драконовские порядки, введено поголовное рабство для всех плебеев и нехристиан; причем рабство не в нашем понимании этого слова, но рабство в той форме, в которой оно существовало в самые мрачные периоды истории Римской Империи и при египетских фараонах. Сколько раз я говорил отцу, что ересь катаров для Инморте только предлог, чтобы вторгнуться в Арагон и в конечном итоге завоевать его, но он не захотел прислушаться к моим словам. Да, конечно, увенчайся замысел Инморте, моего отца и папы Иннокентия успехом, нам бы достались графства Садаба, Хака, Лерида и Таррагона - но тогда на всей остальной части Арагона образовалась бы Арагонская область ордена Сердца Иисусова. Надеюсь, ты понимаешь, чем это было бы чревато для нас?... Можешь не отвечать, я вижу, что понимаешь. А вот твой дед не понимал этого, он был ослеплен религиозным фанатизмом, чистота веры была для него прежде всего. Он позабыл, что обязанность любого правителя - заботиться о благе своего государства, о благополучии людей, живущих на подвластных ему землях. И ничто не должно отвлекать нас, сильных мира сего, от выполнения этой миссии, возложенной на нас самим Богом, именем которого мы так часто прикрываемся, совершая неблаговидные поступки. - Герцог говорил жестко, слова слетали с его губ, как приговор, который он выносил своему отцу. - По мне, так пусть наши церковные деятели улаживают все свои спорные вопросы на теологических семинарах и диспутах и не прибегают к военной силе, ибо оружие - плохой аргумент, в бою побеждает не тот, кто прав, а тот, кто сильнее.
    Свой портрет отец прокомментировал так:
    - Вот когда ты будешь рассказывать своему сыну о его предках, тогда сам и поведаешь ему, что я сделал хорошего в жизни, а в чем допустил ошибки.
    Затем герцог перешел к последнему портрету.
    - А это твоя мать Изабелла, - с грустью промолвил он.
    Уже в который раз Филипп пристально вгляделся в округлое детское личико с невыразительными чертами. Его мать... Какой же она была в жизни - женщина, что родила его? Отец безумно любил ее, до помрачения рассудка любил. Ради нее готов был разжечь междоусобицу в королевстве, возненавидел родного сына за ее смерть, двадцать лет растратил впустую, живя одними лишь воспоминаниями о ней. Во всех без исключения балладах о родителях Филиппа непременно воспевается изумительная красота юной галльской принцессы, да и старые дворяне в один голос утверждали, что герцогиня Изабелла была блестящей красавицей. А вот на портрете она совсем неказистая. И не только на этом портрете, но и на трех остальных - в спальне отца, в столовой и в церемониальном зале - она такая же самая, ничуть не краше.
    Быть может, предположил Филипп, его мать была красива той особенной красотой, для которой художники еще не изобрели соответствующих приемов, чтобы хоть в общих чертах передать ее мазками краски на мертвом холсте. Он уже сталкивался с подобным случаем. Как-то, без малого четыре года назад, дон Фернандо вознамерился было послать императору в подарок портрет Бланки, но ничего путного из этой затеи не вышло - все портреты были единодушно забракованы на семейном совете как в крайней степени неудачные, совершенно непохожие на оригинал. Некоторые мастера объясняли свое фиаско неусидчивостью Бланки, иные нарекали, что ее лицо слишком подвижное и нет никакой возможности уловить его постоянных черт, а знаменитый маэстро Беллини даже набрался смелости заявить королю, что с точки зрения художника его старшая дочь некрасивая. Филипп был возмущен этим заявлением не меньше, чем дон Фернандо. Уже тогда он находился во власти чар Бланки, все больше убеждаясь, что она - самая прекрасная девушка в мире, и речи маэстро показались ему кощунственными. Тогда, помнится, он взял слово и сгоряча обвинил самого выдающегося художника современности в бездарности, а все современное изобразительное искусство - в несостоятельности...
    Филипп смотрел на портрет матери, а думал о Бланке. Он не мог понять, почему она отказалась стать его женой, почему отвергла план падре Антонио. Одно время Филипп пытался утешить себя тем, что Бланка просто не посмела перечить отцу, но этот аргумент не выдерживал никакой критики. Она была не из тех девушек, которые безропотно подчиняются чужой воле, пусть даже воле родителей. Добро бы у нее не было выхода - но ведь выход был! Ведь Бланка знала, что Филипп хочет жениться на ней, знала, что он просил у короля ее руки и испрашивал разрешения Святого Престола на их брак. Также она знала, что отец выдает ее за графа Бискайского отнюдь не по государственным соображениям. Падре Антонио рассказал ей обо всем, объяснил, как обстоят дела, четко обрисовал ситуацию и предложил блестящий план, который наверняка сработал бы. Но она отказалась!
    Этого Филипп простить ей не мог. Он расценивал это, как предательство с ее стороны. Какими бы ни были причины столь нелогичного поступка Бланки, бесспорно было одно: она предпочла ему графа Бискайского...
    'Ну, почему? - в который уже раз мысленно вопросил Филипп. - Почему ты это сделала?...'
    - Ладно, - наконец отозвался герцог, нарушая молчание. - Мы отдали дань прошлому, теперь пришло время поговорить о настоящем и будущем. Присядем, Филипп.
    Подстроил ли так отец с определенным умыслом, или же это получилось невзначай, но, сев в предложенное кресло, Филипп почти физически ощутил на себе взгляд своего тезки и прапрапрадеда, маркграфа Воителя. Давно почивший славный предок сурово взирал с портрета на своего здравствующего потомка и, казалось, заглядывал ему в самую глубь души, угадывая самые сокровенные его мысли...
    Герцог устроился в кресле напротив Филиппа, положил локти на подлокотники и сплел перед собой пальцы рук.
    - Надеюсь, сын, ты уже догадался, о чем пойдет речь. Вскоре тебе исполнится двадцать один год, ты уже взрослый человек, ты князь, суверенный государь, и в твоем возрасте, при твоем высоком положении, тебе совсем негоже быть неженатым.
    Филипп кивнул:
    - Полностью согласен с вами, отец. Признаться, я даже удивлен, что вы так три недели выжидали с этим разговором.
    - Когда мне стало известно, - объяснил герцог, - что на следующий день после возвращения ты отправил к кастильскому королю гонца с письмом, в котором (но это лишь мои догадки, имей в виду) попросил у него руки принцессы Элеоноры, я решил обождать, пока ты не получишь ответ.
    - Ага, вот оно как... - пробормотал Филипп, краснея. - Понятно...
    Он умолк и в замешательстве опустил глаза. Он не знал, что ответить. Лгать не хотелось, а сказать правду... Ему было стыдно, он был ужасно зол на себя - и не только на себя. Из чувства обиды и мести он всячески оттягивал свой брак с Норой, а когда наконец решился, то получил отказ - и ни от кого иного, как от своего друга Альфонсо...
    - Ты уж извини, сынок, - прервал его размышления герцог. - Я понимаю, что не вправе рассчитывать на предельную откровенность с твоей стороны. Это по моей вине в наших отношениях нет той доверительности, которая в порядке вещей во всех благополучных семьях. Я обещаю сделать все, чтобы приблизить день, когда ты, позабыв обо всех обидах, а не только простив их, примешь меня как отца, как своего искреннего друга и соратника, а не просто как человека, который породил тебя, от которого ты унаследовал свое имя и положение. Этот день, если он когда-нибудь наступит, будет самым счастливым днем в моей жизни. Я буду терпеливо ждать его, а пока... Пока расскажи мне то, что считаешь нужным.
    Филипп тихо вздохнул и произнес:
    - Собственно, тут и рассказывать нечего. Если отбросить сантименты и говорить лишь по существу, то за минувшие полгода я, исключительно по своей глупости, потерял двух невест - сперва Бланку, а потом Нору.
    - Ага... И за кого же выходит моя младшая кастильская племянница?
    - За бывшего жениха старшей.
    - За императора? Так он все же добился развода?
    - Это самые свежие новости. На днях святейший отец должен расторгнуть брак Августа Юлия с Изабеллой Французской. Или уже расторгнул.
    - Ясно... - С минуту герцог помолчал, затем снова заговорил: - А жаль. Я возлагал большие надежды на союз с Кастилией. Еще в отрочестве ты проявил непомерные властные амбиции, а с годами, как я подозреваю, они лишь усилились. В этом отношении ты не похож на меня. Гасконью, Каталонией и Балеарами ты явно не удовольствуешься, и я не ошибусь, предположив, что ты метишь на корону своего дяди Робера Третьего. Я от этого не в восторге, но не собираюсь отговаривать тебя или переубеждать. Для себя ты уже все решил, ты упрям, честолюбив, амбициозен, и ничто не в силах изменить твое решение. В конце концов, возможно, ты прав: Тулузцы слишком слабы, чтобы их род и дальше правил Галлией.
    - Я убежден в своей правоте, отец. Для такой большой страны нужна сильная королевская власть, иначе Галлия рано или поздно распадется на несколько крупных и десяток мелких государств. Уже сейчас ее лишь с натяжкой воспринимают как единое целое, а дальше будет еще хуже, особенно, если королева Мария все-таки родит ребенка. Пока я остаюсь наследником престола, пока жив Арманд Готийский, пока Людовик Прованский находится под королевской опекой, положение Робера Третьего более или менее прочное. Но это - шаткое равновесие, оно может нарушиться в любой момент. Менее чем через год граф Прованский станет совершеннолетним, маркиз Арманд уже стар и вряд ли долго протянет, а его внук, который корчит из себя странствующего рыцаря... - Филипп покачал головой в знак осуждения образа жизни, который вел наследник могущественного дона Арманда, маркиза Готии, графа Перигора и Руэрга. - Я познакомился с виконтом Готийским в Андалусии, где он примкнул к нашей армии во главе отряда наемников.
    - И какое впечатление он на тебя произвел?
    - Весьма противоречивое. Он загадочный человек, сущая серая лошадка. Никому не ведомо, что у него на уме, и я не берусь предсказывать, как он поведет себя, когда станет маркизом Готийским, - будет ли, подобно своему деду, твердым сторонником тулузской династии, поддержит ли меня, или же переметнется в стан провансцев. Что до савойцев, то с ними все ясно. Они либо примут сторону сильнейшего, либо - если увидят, что назревает грандиозная междоусобица, - быстренько выйдут из состава Галлии и попросятся под руку германского императора.
    Герцог кивнул, соглашаясь с рассуждениями Филиппа.
    - Наш род могуществен, он самый могущественный среди галльских родов, однако нам будет не по плечу противостоять возможному союзу Прованса, Савойи и Лангедока. Следовательно, нам нужны влиятельные союзники, чтобы по силе мы могли сравниться с объединенной мощью этой троицы.
    - И тогда равновесие мигом нарушится в нашу пользу, - заметил Филипп. - Уверен, что в таком случае герцог Савойский и часть лангедокских графов переметнутся к нам.
    - Вне всякого сомнения, так оно и будет. Герцог Савойи, насколько мне известно, не в восторге от человеческих качеств молодого графа Прованского, и я рассматриваю их союз лишь гипотетически, как самый неблагоприятный для нас вариант. Далее, виконт Готийский. Он и герцог Савойи - две ключевые фигуры в предстоящей игре, и от их позиции будет зависеть исход всей партии. А их позиция, в свою очередь, будет зависеть от нас, в частности от того, насколько удачно ты выберешь себе жену - предполагаемую королеву Галлии. Для этой роли как нельзя лучше подходили обе кастильские принцессы, особенно старшая, Бланка - ведь она еще и графиня Нарбоннская. Увы, не сложилось... А восемь лет назад король Арагона сделал мне весьма заманчивое предложение. Такое заманчивое, что с моей стороны было чистейшим самодурством отвергнуть его - и все же я отверг... Да ладно! Кто старое помянет, тому глаз вон.
    Филиппу, конечно, было интересно, почему отец так сокрушается по поводу того, что некогда отказался принять старшую дочь Хайме III в качестве своей невестки. Однако он решил не уводить разговор в сторону и умерил свое любопытство, отложив выяснение этого вопроса до лучших времен.
    - Что было, то было, отец. Коль скоро на то пошло, я тоже не безгрешен. Мой первый брак нельзя назвать удачным, и ваши упреки в тот памятный день были оскорбительны по форме, но совершенно справедливы по сути. Тогда я был безумно влюблен и поступил как обыкновенный человек, а не как государственный муж поступка. Друзья пытались образумить меня, даже Эрнан, и тот вынужден был признать... - Филипп не закончил свою мысль и махнул рукой, отгоняя от себя грустные воспоминания. - Но сейчас, - твердо продолжал он, - я намерен выбрать себе жену, исходя сугубо из государственных соображений, руководствуясь интересами всего нашего рода.
    - Вот исходя из таких соображений, - с готовностью отозвался герцог, - я предлагаю на твое рассмотрение два варианта: либо брачный и политический союз с могущественным европейским государством, либо брак с богатой наследницей, который позволит нашему роду стать не просто самым влиятельным, но и доминирующим во всей Галлии.
    - Богатая наследница, это Маргарита Наваррская? - догадался Филипп. - Говорят, она дикая штучка.
    - И очень выгодная для нас партия. Правда...
    - Правда, - живо подхватил Филипп, - с добродетелью Маргариты... как бы сказать поприличнее?... словом, не все в порядке.
    - Ты тоже не монах, сын мой, - парировал герцог. - Полагаю, что наследство - целое королевство, хоть и небольшое, - дает нам веские основания для снисходительности. Меня же волнует не сомнительная добродетель наваррской принцессы, а некоторые другие особенности ее характера.
    - А именно?
    - То, что ты сказал. Она дикая штучка.
    Филипп самоуверенно усмехнулся:
    - Ну, это уже моя забота. Я ей быстро когти обломаю.
    - К сожалению, не так все просто. Чтобы обломать ей когти, как ты выражаешься, нужно сперва жениться на ней. А с этим как раз и может возникнуть заминка.
    - Да, да, в самом деле, - произнес Филипп, ероша свои золотистые волосы. - Говорят, что Маргарита и слышать не желает ни о каком замужестве, а королю не достает решительности принудить ее к браку.
    - То-то и оно. С тех пор, как умер принц Рикард и Маргарита стала наследницей престола, дон Александр почти ежемесячно получает весьма заманчивые предложения - и все их отклоняет. Сначала он поступал так по собственной инициативе, дескать, его дочь еще юна, пусть подрастет немного; а потом уже заартачилась сама Маргарита: не хочу, говорит, замуж, и хоть ей что - видать, еще не нагулялась вволю. Всякий раз, как только отец заводит с ней разговор на эту тему, она устраивает ему бурные сцены - то с криками и руганью, то со слезами - в зависимости от настроения. Когда же король пытается настоять на своем, Маргарита и вовсе выходит из себя и либо закатывает истерику, либо учиняет форменный погром, разбивая все, что подвернется ей под руку.
    - М-да... Слыхал я, что характер у Маргариты не ангельский.
    - Можешь не сомневаться, она фурия, каких мало. В частности поэтому король и мечтает поскорее выдать ее замуж, надеясь, что тогда она остепенится. - Герцог хмыкнул. - Блажен, кто верует. Лично я полагаю, что ее только могила исправит. Маргарита пошла в свою мать не только внешностью, но и нравом - такая же неуемная и сварливая, своенравная и капризная, без постоянных скандалов просто жить не может. Взять хотя бы ее последнюю выходку с Инморте.
    - С Инморте? - переспросил Филипп. - А что между ними произошло?
    Герцог удивленно приподнял бровь:
    - Неужели ты ничего не слышал?
    - Да вроде бы ничего... Нет, все-таки слышал. Говорят, в марте наваррский король крепко поссорился с гроссмейстером иезуитов... Стало быть, и здесь не обошлось без Маргариты?
    - Ясное дело. В последнее время ни один громкий скандал в Наварре не обходится без участия Маргариты. А этот был особенно громким. Странно, что ты так мало слышал о нем.
    - Тогда я был на войне, - коротко ответил Филипп.
    - Ах да, конечно, - согласился герцог. - Как раз тогда ты воевал в Андалусии. - Вдруг он хитро прищурился и добавил: - Бои, а в часы затишья - хорошенькие мавританочки. Воистину, некогда было прислушиваться к сплетням.
    Филипп покраснел.
    'Вот те на! - изумленно подумал он. - Гастон-второй нашелся! Чудеса, да и только...'
    - А что до скандала, - герцог вновь принял серьезный вид, - то приключился он вследствие того, что Инморте попросил у дона Александра руки принцессы. Для своего сына, разумеется.
    - Ба! Для Хайме де Барейро?
    - Вот именно. Гроссмейстер обратился к королю с этим нелепым предложением во время официального приема, в присутствии многих блестящих вельмож и, что самое прискорбное, в присутствии Маргариты. Дон Александр, понятно, был возмущен...
    - Еще бы! Эка честь - породниться с самим Вельзевулом.
    - Не в том дело. До сих пор наваррский король лояльно относился к иезуитам, чего я не одобряю. Однако он, как тебе должно быть известно, человек весьма набожный и благочестивый.
    - Чересчур набожный, - заметил Филипп. - И до смешного благочестивый. Вот уже третий год кряду он заказывает всем монастырям Памплоны еженедельные молебны во спасение души Маргариты, а еще постоянно натравливает на нее епископа Франциско де ла Пенью с его ханжескими проповедями.
    Герцог кивнул:
    - Насчет молебна я того же мнения - это сверх всякой разумной меры. По мне, уж лучше бы он употребил свое благочестивое рвение на искоренение иезуитской заразы в своей стране. Будем надеяться, что недавний инцидент заставил его призадуматься. Ну, в самом деле, где это видано, чтобы брака с принцессой, наследницей престола, добивался ублюдок воинствующего монаха и какой-то неотесанной крестьянки...
    - Дочери мелкого ростовщика, - внес уточнение Филипп. - В Толедо говорят, что мать графа де Барейро была наполовину еврейка, наполовину мавританка.
    - Тем хуже... Нет, подумать только, граф де Барейро! В свое время я воспринял это как пощечину, нанесенную Иннокентием Пятым всей европейской аристократии. Да простит меня Господь, но, по моему убеждению, папа Инокентий был не в себе, присваивая этому ублюдку графский титул.
    - Так что было дальше? - нетерпеливо спросил Филипп. - Что ответил гроссмейстеру король?
    - А ничего. Он просто не успел ответить, вместо него ответила Маргарита. Дон Александр собирался указать Инморте на дверь, но принцесса опередила его.
    - Представляю, что она сказала!
    - Пересказывать ее слова не буду. Однако слова еще полбеды. Кроме всего прочего, Маргарита отлупила Инморте.
    - Отлупила?! - рассмеялся Филипп. - Отлупила!... О, это было незабываемое зрелище!
    - Да уж, точно. Во всяком случае, Инморте надолго запомнит свое сватовство. Взбешенная Маргарита выхватила из рук графа де Сан-Себастьяна жезл верховного судьи и не в шутку, а всерьез принялась лупить им гроссмейстера.
    - Ну и ну! А что же Инморте?
    - Как ты понимаешь, он попал в весьма затруднительное положение. Стража и не помышляла вступаться за него, а вздумай он или его спутники применить силу против Маргариты, они были бы тут же изрублены в куски. Так что гроссмейстеру не оставалось ничего другого, как позорно бежать. И что уж самое занимательное, принцесса преследовала его на всем пути от тронного зала до ближайшего выхода из дворца, гналась за ним, задрав юбки выше колен, а когда начала отставать, что было силы швырнула жезл ему в спину.
    Филипп откинулся на спинку кресла и громко захохотал. Герцог подождал, пока он немного успокоится, а когда смех Филиппа перешел в тихие всхлипывания, продолжил свой рассказ:
    - После этого инцидента Инморте заявил, что расценивает случившееся как оскорбление, нанесенное в его лице всему ордену, и намерен объявить Наварре войну.
    - Ага! Теперь понятно, зачем ему понадобился этот спектакль со сватовством. Он хотел спровоцировать Маргариту к оскорбительной выходке, правда, недооценил ее бурного темперамента.
    - Мне тоже так кажется, - сказал герцог. - Инморте можно назвать кем угодно, только не глупцом. Делая это абсурдное, смехотворное предложение, он, безусловно, рассчитывал на скандал, который даст ему повод к войне. К счастью для Наварры, папский нунций в Памплоне ни на мгновение не растерялся и решительно предостерег Инморте от объявления войны, угрожая ему санкциями со стороны Святого Престола. Гроссмейстер был вынужден подчиниться, поскольку папа Павел не разделяет весьма благосклонного отношения своих предшественников к иезуитам и уж тем более не считает их передовым отрядом воинства Божьего на земле. Где там! По моей информации, Святой Престол очень обеспокоен стремительным ростом могущества ордена Сердца Иисусова, и папские нунции при всех европейских дворах получили тайное задание выяснить, какова будет реакция светской власти на официальное объявление иезуитов еретической сектой и наложение Интердикта[3] на все три области ордена - Лузитанскую, Мароканскую и Островную.
    - Это будет мудрое решение, - одобрительно произнес Филипп. - Хоть и запоздалое. Теперь иезуиты большая сила, и единственно лишь Интердиктом их не усмиришь.
    - Поэтому святейший отец направил особые послания тем владыкам, в резко негативном отношении которых к иезуитам он ничуть не сомневается...
    - И, разумеется, вы были в числе первых, кто получил такое послание.
    - Естественно. Папа предложил нам воспользоваться празднествами по случаю восемнадцатилетия Маргариты Наваррской и направить в начале сентября в Памплону своих представителей, или же самим явиться туда, чтобы обсудить план совместных действий по ликвидации ордена иезуитов.
    - Вот это правильно, - сказал Филипп. - Давно бы так... Но вернемся к Маргарите. Вижу, она презабавнейшая особа.
    'И тебе под стать, - мысленно добавил герцог. - Два сапога пара'.
    - И что ты думаешь о моем предложении? - спросил он.
    Филипп поднял к своему лицу сжатую в кулак руку.
    - При всех ее недостатках, Маргарита наследует наваррскую корону, - он выпрямил один палец. - Она знатного рода и имеет выдающихся предков, - второй палец. - Красива, - третий. - Умна, - четвертый. - Хоть и не добродетельна, но знает меру, весьма осмотрительна и, надеюсь, не будет так глупа, чтобы родить мне наследника от кого-то другого. - Филипп хлопнул ладонью по подлокотнику кресла. - А что она вертихвостка и баламутка, это стерпеть можно.
    - Итак, - подытожил герцог. - С одной кандидатурой мы разобрались.
    - А кто вторая? Кого вы имели в виду - внучку германского императора или Анну Римскую?
    - Принцессу Анну, конечно. Что касается Марии Геннегау, то я не считаю ее перспективной для нас партией. Ее дед слишком стар, а ее отца, герцога Зеландского, вряд ли изберут германским императором. По всей видимости, преемником Карла Шестого станет эрцгерцог Баварский.
    - Значит, Анна Юлия, дочь Августа Двенадцатого и Изабеллы Французской, - задумчиво проговорил Филипп. - Но ведь она еще дитя.
    - Не такое уж дитя. Она одного возраста с Элеонорой Кастильской, даже чуть старше. В середине лета ей исполнится четырнадцать.
    - Это не имеет значения, отец. Принцесса Анна менее перспективная невеста, чем Маргарита Наваррская. Брак с ней будет лишь политическим союзом, но ни на пядь не увеличит наших владений.
    - Точно так же, как и в случае с Элеонорой. Однако ты был не прочь жениться на ней. Боюсь, ты опять поддаешься эмоциям. Тебя отталкивают некоторые странности Анны, все эти сплетни о ней...
    - Отнюдь, - живо возразил Филипп. - Дело вовсе не в этом. И вообще, с недавних пор я не склонен доверять сплетням. Я по своему опыту знаю, как они бывают несправедливы... Вернее, по горькому опыту Бланки - ведь ее оклеветали совершенно безосновательно.
    - Даже так? - герцог посмотрел на Филиппа с таким недоверчивым видом, словно тот сообщил ему, что луна упала на землю. - Но... Впрочем, ладно, не будем уходить от темы нашего разговора. Ты сам, когда сочтешь нужным, расскажешь мне эту историю... и если сочтешь нужным. А пока вернемся к принцессе Анне. Почему ты считаешь политический союз с Италией малоперспективным?
    Филипп понял, что отец решил устроить ему небольшую проверку на способность трезво оценивать политическую ситуацию.
    - Один союз другому рознь, - уверенно заговорил он. - В случае моего брака с Бланкой или Норой Кастилия оказала бы безусловную поддержку моим притязаниям на галльский престол. Кстати, на моральную поддержку со стороны Альфонсо я могу рассчитывать и сейчас. Но Италия - совсем другое дело. Итальянцы никак не могут оправиться от сокрушительного поражения в войне с галлами двести пятьдесят лет назад и до сих пор относятся к нам с опаской. Римский Сенат неизменно блокирует любые попытки императоров вмешаться во внутренние дела Галлии, и надо сказать, не без веских на то оснований. С тех пор как Карл Великий заявил о своих претензиях на роль всемирного самодержца и наградил себя титулом императора Священной Римской Империи, Германия и Италия находятся в состоянии перманентной войны. Рим немало поспособствовал преждевременному распаду империи Карла, в результате чего возникли королевства Наварра, Арагон, Франция, Хорватия и великое герцогство Австрийское, а также доминион Галлия под римским протекторатом. Образование в начале XIII века самостоятельного Галльского королевства произошло не без содействия Германского Союза, и после этого между Италией и Германией установился довольно шаткий мир, основанный на невмешательстве как той, так и другой стороны в дела своих бывших провинций. А ежели Рим, в случае моего брака с Анной Юлией, окажет мне более осязаемую, чем просто моральную поддержку, в борьбе за галльский престол, германские князья тоже не останутся в стороне и в пику Италии поддержат Людовика Прованского. Ни Римский Сенат, ни император не пойдут на разжигание новой войны с Германией - а вдруг она закончится претворением в жизнь планов Карла Великого о создании Священной Римской Империи.
    Герцог удовлетворенно кивнул:
    - Ты совершенно прав, Филипп. Прости, что я подверг тебя этому маленькому испытанию, но мне хотелось выяснить, отдаешь ли ты себе отчет в том, на какую зыбку почву становишься, претендуя на галльский престол, и с какой осторожностью тебе следует выбирать союзников. Итак, решено - Маргарита Наваррская.
    - Да, отец. Я женюсь на ней.
    - Гм... Только не обольщайся раньше времени. Она девица очень вздорная и вполне способна отказать тебе.
    - Даже несмотря на галльскую корону, которую я предложу ей вкупе со своей рукой и сердцем?
    - Даже несмотря на это. Маргарита властна и честолюбива, этих качеств ей не занимать. Но ее честолюбие не безгранично, как у тебя, оно довольствуется существующими пределами маленькой Наварры. Год назад Хайме Арагонский просил руки Маргариты для своего сына, но она наотрез отказалась, хотя этот брак сулил ей не просто королевскую корону в будущем. При инфантильности принца Педро и его полном равнодушии к государственным делам, Маргарита в один прекрасный день могла бы стать единовластной правительницей Арагона. Однако ее это не прельстило.
    - И каков ваш план? - спросил Филипп. - Ведь у вас есть план, не так ли?
    - Да, есть. Я напишу дону Александру конфиденциальное письмо, получу от него предварительное согласие на ваш брак (а что он с радостью ухватится за наше предложение, я не сомневаюсь), и мы втайне от принцессы приступим к составлению брачного контракта - три месяца, полагаю, будет достаточно. А в сентябре, на празднествах, начнешь действовать ты. Постарайся очаровать Маргариту, влюби ее в себя. Ведь ты опытный сердцеед, многие женщины говорят, что ты просто неотразим, тут тебе и карты в руки. Будем надеяться, что ты не оплошаешь.
    - Будем надеяться, отец, - улыбнулся Филипп той особенной улыбкой, какой он улыбался, предвкушая очередное любовное приключение. Но эта улыбка предназначалась вовсе не далекой Маргарите, а близкой и родной Амелине...

    Глава XIII
    Амелина

    Пир по случаю коронации Филиппа, как, собственно, и все пиры, начался в торжественной и приподнятой обстановке, с напыщенными речами и изысканными здравицами в адрес нового принца Беарнского, а закончился грандиознейшей попойкой. Даже большинство женщин и почти все достопочтенные прелаты, кроме разве что архиепископа Марка и падре Антонио, были изрядно пьяны, не говоря уж о светских вельможах, которые, за редкостным исключением, вроде Филиппа или герцога, давно потеряли счет кубкам выпитого вина.
    Всех присутствующих в определенной степени подзадоривал Эрнан де Шатофьер. Он и прежде не отличался умеренностью в еде и выпивке, еще будучи тринадцатилетним подростком мог заткнуть за пояс любого взрослого выпивоху, а по возвращении со Святой Земли и вовсе не знал себе равных. Именно с его подачи, когда веселье было в самом разгаре, речь зашла о похождениях Филиппа в Кастилии. Подавляющему большинству присутствующих эта тема пришлась по вкусу. Юные (и не очень юные) дамы строили обескураженному Филиппу глазки, а молодые (и не только молодые) господа наперебой рассказывали пикантные историйки с выдуманными и, разумеется, особо интригующими подробностями, то и дело бросавшими Филиппа в краску.
    В конце концов он решил не обращать внимания на эту болтовню, тем более что ему было не привыкать к подобным сплетням, и в ответ, с такой же наглой откровенностью, с какой смотрели на него некоторые дамы, принялся глазеть на Амелину. Какая все-таки красавица его кузина! Какая у нее приятная молочно-белая кожа, какие роскошные золотистые волосы, какие прекрасные голубые глаза - будто чистые лесные озера в погожий летний день... Филипп вспомнил их встречу в парке, нежные объятия, жаркие поцелуи - и его вновь охватила такая пьянящая истома, что он даже пошатнулся и чуть было не опрокинул свой кубок с вином.
    - Ты будто бы и немного выпил, - удивленно прошептал герцог, сидевший рядом с ним во главе стола. - С чего бы... - Тут он осекся, увидев томную поволоку в глазах Амелины, и только грустно усмехнулся, вспоминая свою бурную молодость.
    А Симон де Бигор, который поначалу раз за разом одергивал жену, наконец понял всю тщетность своих потуг и стал искать отраду в вине, благо Амелина не забывала следить за тем, чтобы его кубок не пустовал. Симон и оказался первым, кто напился до беспамятства. Пьянствовал он молча, лишь под конец, заплетаясь языком, грозно предупредил Амелину:
    - Ты-ы... это... смо... смотри м-мне-э... бе... бе... бес-с-сты-ыжая... - И, как подкошенный, бухнулся ей на руки.
    Двое слуг подхватили бесчувственного Симона и вынесли его из банкетного зала. Вместе с ним покинула зал и Амелина, и после ее ухода Филипп откровенно заскучал. Он чувствовал себя вконец уставшим и опустошенным и с большим нетерпением ожидал окончания пира. Однако значительная часть гостей явно собиралась развлекаться до самого рассвета, так что Филиппу, как хозяину и виновнику торжества, пришлось оставаться в зале до тех пор, пока все более или менее трезвые из присутствующих не разошлись спать. Только тогда, в сопровождении Габриеля де Шеверни, он направился в свои покои, подчистую проигнорировав весьма прозрачные намеки некоторых дам, которые были не прочь очутиться в его постели. Филиппу совсем не улыбалось провести ночь с пьяной в стельку женщиной, к тому же сейчас все его помыслы занимала Амелина, и он мог думать только о ней...

    Войдя в свою спальню, Филипп с разбегу плюхнулся в кресло и вытянул ноги.
    - Черт! Как я устал!...
    Габриель опустился перед ним на корточки и снял с его ног башмаки.
    - Пожалуй, я пойду ночевать к себе, - произнес он. - Сегодня мое присутствие в ваших покоях было бы нежелательным.
    - А? - лениво зевнул Филипп. - Уже подцепил себе барышню?
    - Нет, монсеньор, никого я не подцепил. Напротив... Ну-ка, отклонитесь немного. - Он отстегнул золотую пряжку на правом плече Филиппа, скреплявшую его пурпурного цвета плащ.
    - Ба! Как это понимать? Напротив - это значит, что тебя кто-то подцепил? А какая, собственно, разница, кто первый проявил инициативу - мужчина или женщина? По мне, все едино.
    Габриель отрицательно покачал головой:
    - Быть может, я неправильно выразился, монсеньор...
    - Черт бы тебя побрал! - раздраженно ругнулся Филипп. - Да что ты заладил, в самом деле: монсеньор, монсеньор! Сейчас мы наедине, так что забудь про титулы. Ты не просто мой дворянин, ты мой друг - такой же, как Эрнан, Гастон и Симон. Даже если на поверку ты окажешься мужеложцем, я все равно буду считать тебя своим другом, ибо ты брат Луизы... Гм. Похоже, я шокировал тебя?
    Габриель молча кивнул, расстегивая камзол Филиппа.
    - Ну что ж, прошу прощения. Это мне так, к слову пришлось. Понимаешь, я терпеть не могу мужеложцев... - Он передернул плечами. - Брр... Какая мерзость! Мужчина, который пренебрегает женщинами, потому что ему больше по вкусу мужчины - ну, разве может быть что-то противоестественнее, отвратительнее?... Другое дело женщины, что любят женщин. Я их не одобряю, но и не склонен сурово осуждать. В конце концов, их можно понять - ведь так трудно не любить женщин, особенно красивых женщин. - Филипп весело взглянул на сконфуженного Габриеля. - Впрочем, ладно. Оставим эту тему, чтобы случаем не пострадала твоя добродетель. Объясни-ка лучше, что означает твое 'напротив'.
    - Оно касается вас, - ответил Габриель.
    Филипп встрепенулся, мигом позабыв об усталости.
    - Меня?! Ты думаешь, Амелина придет?
    - Уверен.
    - Она тебе что-то сказала?
    - Нет. Но она так смотрела на вас...
    - Я видел, как она смотрела. - Филипп с вожделением облизнулся. - Но с чего ты взял, что она придет?
    - Догадался. Она с таким рвением опаивала господина де Бигора, что на сей счет у меня не осталось ни малейших сомнений.
    - Гм, похоже, ты прав, - сказал Филипп, затем, после короткой паузы, виновато произнес: - Бедный Симон!...
    - Да, бедный, - согласился Габриель.
    - Ты осуждаешь меня? - спросил Филипп. - Только откровенно.
    Габриель помолчал, глядя на него, потом ответил:
    - Не знаю. Мне не хотелось бы судить вас по моим меркам. А что касается госпожи Амелии, то... В общем, я думаю, что господин де Бигор сам виноват. Он женился на девушке, которая не любила его. Вот я возьму себе в жены только ту, которую полюблю и которая будет любить меня.
    Филипп печально вздохнул, вспомнив о Луизе, сестре Габриеля, но в следующий момент оживился в предвкушении встречи с Амелиной, а на его щеках заиграл лихорадочный румянец нетерпения. С помощью Габриеля он быстро разделся, и вскоре на нем осталось лишь нижнее белье из тонкого батиста, а вся прочая одежда была аккуратно сложена на низком столике рядом с широкой кроватью.
    Габриель протянул было руку, чтобы откинуть полог, но тут же убрал ее, едва лишь коснувшись пальцами шелковой ткани. Лицо его мгновенно покраснело до самых мочек ушей.
    - Вам больше ничего не нужно? - спросил он.
    - Все в порядке, можешь идти, - ответил Филипп. - Вижу, тебе не терпится поскорее улизнуть.
    - Ну... Полагаю, госпожа Амелия не хотела бы, чтобы кто-нибудь увидел ее ночью в ваших покоях.
    - Да, ты прав. В таком случае проверь, не вздумал ли какой-нибудь усердный служака встать на страже возле самого входа, а если да, то прогони его в конец коридора. За Гоше можно не беспокоиться - он вышколенный слуга, даже мне не признается, что видел у меня женщину... Пожалуй, это все. Будь здоров.
    - Доброй вам ночи, - кивнул Габриель и торопливо покинул комнату.
    С минуту Филипп стоял неподвижно, уставившись взглядом в дверь, и гадал, как долго ему осталось ждать Амелину и придет ли она вообще. Вдруг за его спиной послышался весьма подозрительный шорох. Он вздрогнул, резко обернулся и увидел, что из-за полога кровати выглядывает хорошенькая девичья головка в обрамлении ясно-золотых волос. Ее большие синие глаза встретились с его глазами.
    - Ну! - нетерпеливо отозвалась она.
    - Амелина... - пораженно прошептал Филипп. Теперь он понял, почему так смущался Габриель - в комнате пахло женскими духами!
    Амелина соскочила с кровати на устланный мягким ковром пол, подошла к обалдевшему Филиппу и взяла его за руки. У него томно заныло сердце.
    - Габриель угадал...
    - Я все слышала. Он будет молчать?
    - Будет, не сомневайся. - Филипп смерил ее изящную фигурку быстрым взглядом: она была одета лишь в кружевную ночную рубашку, доходившую ей почти до лодыжек. - Ты что, вот так и пришла?
    Амелина тихо рассмеялась.
    - Конечно, нет, милый. Хоть я и сумасшедшая, но не до такой же степени! Я разделась тут, а платье спрятала за кроватью.
    - Боже мой!... Ты...
    - Да, - сказала она, страстно глядя ему в глаза. - Я уже все решила. Давно решила. Я знала, что рано или поздно это произойдет. И когда мы получили известие о твоем возвращении, я чуть не потеряла голову от счастья. Я ехала в Тараскон не на твою коронацию, а чтобы увидеть тебя, чтобы... чтобы быть с тобой здесь, в твоей спальне, чтобы принадлежать тебе... Ну, почему ты не целуешь меня, Филипп? Дорогой мой, любимый...
    Он рывком привлек ее к себе и покрыл ее лицо нежными поцелуями. Затем опустился на колени и обнял ее ноги.
    - Амелинка, родная моя сестричка...
    - Нет, Филипп, - твердо произнесла Амелина. - Я больше не хочу быть твоей сестричкой - ни родной, ни двоюродной. Я хочу быть твоей любимой.
    Филипп потерся щекой о ее бедро. Сквозь тонкую ткань рубашки он чувствовал тепло живого тела - такого соблазнительного и желанного. Амелина ерошила его волосы; ему было невыразимо приятно, и он постанывал от наслаждения.
    - А знаешь, милый, никто не верит, что между нами ничего не было. Даже Гастон. Когда наш лекарь сказал ему, что я еще девственница, брат долго хохотал, затем разозлился, обозвал мэтра дураком и невеждой и чуть было не прогнал его. Мне едва удалось уговорить Гастона, чтобы он изменил свое решение.
    - Бедный лекарь, - с улыбкой произнес Филипп. - За правду пострадал.
    - А Симон, глупенький, так и не понял, что это он сделал меня женщиной.
    Филипп по-прежнему стоял на коленях и обнимал ее ноги.
    - У вас есть сын, Амелинка.
    - Да, есть. Жаль, что не ты его отец.
    - Симон мой друг, - в отчаянии прошептал Филипп.
    - А я твоя подруга, и я люблю тебя. Больше всего на свете люблю. В детстве я так мечтала стать твоей женой, да и Гастон хотел, чтобы мы поженились, и очень неохотно выдал меня за Симона.
    - Но ведь ты не возражала.
    - А с какой стати мне было возражать? Если бы ты знал, что я пережила, когда мне стало известно о твоей женитьбе на кузине Эрнана. Я была убита, я думала, что умру, я не хотела жить! А Симон все утешал меня... И вообще, он такой милый, такой добрый, так меня любит... - Внезапное всхлипывание оборвало ее речь. - Но ты... Ты всегда был для меня самым лучшим, самым дорогим, самым милым, самым... самым... Господи! Да все эти годы я жила одной лишь мыслью о тебе... - Она всхлипнула снова. - Когда умерла твоя жена, я была беременна... Увы!... И к счастью для Симона... Иначе я сбежала бы от него, приехала бы к тебе в Кантабрию, жила бы там с тобой, как твоя любовница, и чихала бы на все сплетни, на все, что бы обо мне ни говорили, как бы меня ни называли. Главное, что я была бы с тобой.
    - Мне тебя очень не хватало, сестренка. Я часто думал о тебе, там, на чужбине...
    Амелина вздрогнула всем телом. Филипп поднял голову и враз вскочил на ноги.
    - Амелиночка, не надо плакать, родная моя. Все, что угодно, только не это. Или я тоже заплачу, я это умею.
    Глаза его вправду увлажнились. Он взял ее руку и провел ею по своей щеке.
    - Вот видишь! Не надо, прекрати, любимая.
    - А ты делай что-нибудь, не стой, как вкопанный.
    Филипп подхватил ее на руки и забрался вместе с ней на кровать.
    - И что же теперь будет с Симоном? - спросил он то ли у нее, то ли у себя.
    - Не знаю... И знать не хочу... Прости меня, Господи, грешную! - И Амелина прижалась губами к его губам в страстном поцелуе.
    'Прости меня, Симон, грешного', - напоследок подумал Филипп, со всей ясностью осознав, что уже не сможет спасти мир от появления еще одной прелюбодейки.
    Да и не хочет этого.

    Глава XIV
    в которой мы знакомимся еще с двумя персонажами нашей повести, а затем надолго прощаемся с ними

    Когда во время охоты он неожиданно упал с лошади, то счел это лишь очередным звеном в длинной цепочке досадных неприятностей сегодняшнего дня - далеко не лучшего дня в его жизни. Он даже не подозревал, что именно в этот день ему улыбнулась удача, а впоследствии и вовсе позабыл об инциденте, случившемся вслед за этим и во многом предопределившим его дальнейшую жизнь... Впрочем, обо всем по порядку.
    Травля оленя была в самом разгаре, поэтому неудивительно, что никто из ее участников, включая слуг, не заметил его падения. Он же не позвал на помощь, не затрубил в рог, а лежа под кустом, страстно благодарил Бога, что при таком внезапном падении не разбился, ничего не сломал, даже как следует не ушибся и лишь отделался легким испугом.
    'Ну, нет! - подумал он. - На сегодня с меня хватит. Я уже сыт по горло и олениной, и всяческой дичью пернатой, и вообще этой чертовой охотой - глядишь, еще объемся... Вернусь-ка я лучше обратно. От греха подальше...'
    Окрестности были знакомы ему с детства. Кряхтя, он поднялся с травы и уверенно двинулся навстречу своей судьбе.
    Небольшой замок, служивший ему охотничьей резиденцией в этих краях, находился невдалеке. Молодой вельможа шел не спеша, мурлыча себе под нос какую-то песню, по-видимому, собственного сочинения, так как время от времени он изменял в тексте отдельные слова и целые строки, недовольно морщился, если у него что-то не получалось, и удовлетворенно хмыкал, когда находил удачную метафору.
    Углубленный в это занятие вельможа-поэт не смотрел, куда несут его ноги, что нередко случается с каждым из нас, когда мы идем по знакомой местности, имея вполне определенную цель и думая о каких-нибудь отвлеченных вещах. Позже он вспомнил, что по пути сделал большой крюк, но только небрежно пожал плечами: эка невидаль, всяко бывает. Ему и в голову не пришло, что может, это не случайность, не простое стечение обстоятельств, что как раз тогда, когда он приблизился к широкой трактовой дороге, рассекавшей пополам безбрежное море окружающего леса, как раз в том самом месте, прямо перед ним, раздался исполненный отчаяния крик:
    - Спасите! На помощь!
    Вернувшись из мира поэтических грез к суровой действительности, в которой люди страдают и умирают по-настоящему, а не понарошку, молодой вельможа поспешил на голос и вскоре увидел троих бродяг, окруживших посреди дороги одинокого всадника. Двое пытались стащить свою жертву с седла, а третий крепко держал за узду старую пегую клячу, такую жалкую с виду, что к ней никак не подходило гордое название 'лошадь'.
    Не замедляя шаг, вельможа выхватил из ножен меч, одновременно поднес к губам мундштук охотничьего рожка и коротко протрубил в него. Резкий, пронзительный звук разнесся вокруг.
    Бродяги вздрогнули и дружно повернули головы. Увидев на опушке вооруженного сеньора, они на мгновение остолбенели, а затем, не сговариваясь, бросились наутек в разные стороны.
    'Трусы!' - презрительно подумал вельможа, подходя ближе к спасенному им путешественнику.
    Это был седовласый старик лет шестидесяти, но еще довольно крепкий на вид и коренастого телосложения. Он был одет в поношенное крестьянское платье из грубой домотканой материи, видавшую виды соломенную шляпу и побитые старые башмаки, которые едва держались на его ногах.
    Узнав своего спасителя, старик торопливо спешился и отвесил ему низкий поклон.
    - Ваша светлость!
    - Кто они такие? - спросил вельможа, имея в виду сбежавших бродяг. - Ты их знаешь?
    - Нет, монсеньор, не знаю. Злодеи какие-то. Много их нынче развелось. Требовали, чтобы я отдал им коня и кошелек. А у меня-то кошелька и вовсе нет. Несколько су в за подкладкой - вот и все мое богатство... Не считая лошади, конечно.
    - И оружия у тебя, как вижу, нет.
    - Ничегошеньки, монсеньор.
    - Так какого же черта ты сунулся в лес, коли безоружный? Смерти искал?
    - Никакого ни черта, - испуганно перекрестился старик. - Меня Бог ведет.
    - Ба! Да что ты говоришь?! Подумать только - сам Бог... А кто ты, собственно, такой?
    - Готье меня зовут, монсеньор. Я служил на конюшнях отца вашей светлости - царство ему небесное! - пока не призвал меня Господь.
    - Куда призвал?
    - Сперва в монастырь, а теперича вот велел отправиться в путь.
    Вельможа смерил старика оценивающим взглядом.
    'Сумасшедший. Определенно, у него не все дома...'
    - Говоришь, Бог ведет? Так почему же он привел тебя к разбойникам?
    - Но ведь и спас от них, монсеньор, - возразил ему старик.
    - Верно, спас... Гм. С моей помощью.
    - Ну да, монсеньор, с помощью вашей светлости. И это большая честь для меня.
    - Очень интересно! - сказал вельможа. - И куда же тебя Бог ведет? - спросил он таким тоном, каким обычно спрашивают: 'Куда тебя черти несут?'
    - Этого я сказать не могу, - серьезно ответил старый Готье, не уловив откровенной иронии в последних словах собеседника. - Это великая тайна, монсеньор.
    - Тайна? - нахмурился вельможа. - Даже для меня?
    - О, монсеньор! Для меня тоже.
    - Ну и делишки! А как Господь указывает тебе путь?
    - В том-то и дело, монсеньор! Каждое утро, просыпаясь, я уже знаю, что буду делать днем.
    - Ах, так! Чудеса, да и только! Стало быть, ты знал, что я спасу тебя?
    Готье отрицательно покачал седой головой:
    - Нет, монсеньор, не знал. Но Господь известил меня, что сегодня я должен заночевать в охотничьем лагере вашей светлости.
    Вельможа вдруг насторожился и подозрительно поглядел на него.
    - А ты случаем не хитришь, любезный?
    - О нет! - с жаром запротестовал старик, открыто и простодушно глядя ему в глаза. - Как я могу лгать вашей светлости! Так мне Бог сказал, и это святая правда.
    - Странный ты человек, - констатировал вельможа. - Но как бы то ни было, получишь у меня и еду, и ночлег... А Бог что, запретил тебе брать оружие?
    - Нет, монсеньор, не запрещал. Но у меня ничего не было.
    - Что ж, это поправимо. Раз ты служил у моего отца, то я дам тебе оружие; так у Господа будет гораздо меньше хлопот с тобой. Уж очень неблагодарное это занятие - спасать кого-то чужими руками. И не больно надежное такое покровительство, осмелюсь утверждать. Не споткнись моя лошадь на ровном месте, лежал бы ты сейчас мертвый посередь дороги... Если, конечно, Господу не вздумалось бы ради забавы сразить твоих обидчиков стрелами небесными.
    Он отказался от предложенного старым Готье весьма сомнительного удовольствия прокатиться на его кляче, и оба пошли пешком. Дорoгой они разговаривали о зове Божьем, который вел старика к неведомой цели. Молодой вельможа уже остерегался открыто подтрунивать над Готье - все больше и больше он убеждался, что его неожиданный спутник не в своем уме.

    Глава XV
    Маргарита Наваррская

    - По-моему, сегодня я чертовски хороша. А, Матильда?
    Слова эти, произнесенные нежным и мелодичным голосом, принадлежали очаровательной юной девушке, рассматривавшей свое отражение в большом, в человеческий рост, зеркале с таким откровенным умилением, которому наверняка позавидовал бы сам Нарцисс. Девушка очень нравилась себе, и в этом не было ничего удивительного, поскольку нравилась она всем без исключения, особенно мужчинам. Высокая стройная блондинка с приятными, безукоризненно правильными чертами лица, бархатистой матово-бледной кожей и большими голубыми глазами, она была живым воплощением классического идеала женской красоты. Она была красавицей без каких-либо 'но' и 'вот только', даже в простом крестьянском платье она смотрелась бы не менее привлекательно, чем в своем богатом наряде с множеством дорогих украшений. Все эти шелка, лучшие сорта бархата и парчи, тончайшие кружева, золото и драгоценные камни не выдерживали никакого сравнения с сиянием ее глаз, блеском роскошных волос, нежной белизной ее кожи, страстным огнем ее чувственных губ. И хотя девушка была принцессой, и ей еще не исполнилось восемнадцати лет, немало мужчин не понаслышке знали, какие душистые у нее волосы, как сладки ее коралловые губы, как нежна на ощупь ее кожа, каким томным бывает ее взгляд - ибо принцесса эта была Маргарита Наваррская, дочь короля Александра Х.
    Маргарита уже оделась, прихорошилась, отпустила всех своих дам и горничных и теперь просто вертелась перед зеркалом, любуясь собой и восхищаясь своим великолепным нарядом. Обращалась она к единственному, кроме нее самой, живому существу в комнате. То была скорее подруга, чем фрейлина принцессы.
    Невысокая черноволосая и черноглазая девушка лет пятнадцати, чья кроткая красота терялась в ярких лучах ослепительной красоты Маргариты, встрепенулась и перевела свой мечтательный взгляд на принцессу.
    - Простите, сударыня. Вы что-то сказали?
    - Да, Матильда. Мне стало интересно, что же такого особенного ты увидела в окне?
    Девушка, которую звали Матильда, смущенно опустила глаза.
    - Ничего, сударыня. Ничего особенного. Просто я задумалась.
    - О чем?
    - О чем? - растерянно повторила Матильда. - Не знаю, сударыня. Будто бы и думала и чем-то, но уже не могу вспомнить, о чем.
    Маргарита кивнула:
    - Порой так бывает. Это в порядке вещей, особенно в твоем возрасте. Однако ты слишком уж часто уносишься в заоблачные дали, - добавила она с легким упреком, - и совсем не слышишь, что я тебе говорю.
    - Мне очень жаль, сударыня, - виновато произнесла девушка. - Извините. Верно, вы что-то сказали, а я не расслышала?
    - Я спросила, как я выгляжу. Хороша ли я сегодня?
    - Вы прекрасны, как всегда, сударыня, - искренне ответила Матильда. - Просто загляденье!
    - Но-но, дорогуша! - игриво погрозила ей пальцем Маргарита. - Ты не шибко заглядывайся. В твоем возрасте пора начинать присматриваться к парням... - Вдруг она помрачнела, отошла от зеркала и опустилась в кресло. - Только было бы к кому присматриваться. Все мужчины такие негодяи!
    За три года службы у принцессы Матильда, девушка умная и смышленая, довольно хорошо изучила ее нрав, и эти симптомы были ей знакомы. Она присела рядом с Маргаритой и участливо спросила:
    - Вы поссорились с господином Раулем?
    Маргарита негодующе фыркнула:
    - Да кто он такой, чтобы я с ним ссорилась! Он просто впал в немилость, и сегодня утром я велела ему убираться прочь. В последнее время он обнаглел сверх всякой меры, вообразил себя властелином моего сердца, вздумал указывать мне, что я должна делать. Возомнил о себе невесть что лишь на том основании, что спит со мной... Вернее, спал. Сегодня я приказала вышвырнуть его из дворца, пусть он отправляется в свое имение и там... - Маргарита сказала, что, по ее мнению, должен делать г-н Рауль в своем имении, но из деликатности мы заменили ее слова многоточием.
    Стыдливая Матильда в отчаянии возвела горe очи, однако промолчала. А Маргарита, тяжело вздохнув, продолжала:
    - Да и я хороша, раз позволила этому самодовольному ничтожеству вскружить мне голову. Поделом мне! А ведь сначала он был так мил со мной, так обходителен, такой очаровашка... Ах, золотко! Все мужчины такие подлые создания, просто жуть берет. Для них не существует бескорыстной любви, во всем они ищут для себя выгоду. Если кто-то нравится мне, меня мало трогает, какое положение он занимает. Мне нужна только его любовь. Взамен я дарю ему свою - но ему этого оказывается мало. Почему такая несправедливость?
    - Может быть, потому что вы принцесса?
    - Да, я принцесса. Но ведь я также и женщина. Мне не улыбается властвовать в постели, я хочу отдаваться. А тупицы-мужчины понимают это так, будто я принадлежу им целиком, душой и телом. Поначалу их, конечно, сдерживает, что на людях я отношусь к ним, как принцесса к своим подданным. Но проходит совсем немного времени, и всякий, со свойственным мужчинам тщеславием, вбивает себе в голову, что мое превосходство над ним лишь показное, что на самом деле ему достаточно прикрикнуть на меня, и я враз подчинюсь его воле.
    - Неужели они все такие? - спросила Матильда, устремив на принцессу задумчивый взгляд своих красивых черных глаз.
    - Нет, не все. Кроме этих наглых, эгоистичных, самовлюбленных негодяев, есть еще сумасброды, вроде кузена Иверо. Рикард весь пошел в отца - тот некогда похитил у императора дочь и женился на ней, а теперь его сынок мечтает провернуть нечто подобное со мной. Можно не сомневаться, что случись это, мой папочка, в отличие от покойного Корнелия Юлия, был бы только рад и с превеликим удовольствием назвал бы Рикарда своим сыном.
    - Господин Рикард любит вас.
    - Не спорю. Если кто-то и любит меня бескорыстно, так это Рикард. В сущности, он хороший человек. Я не верю ни единому слову из того, что говорит мне о нем Жоанна.
    - Да, да, - сказала Матильда. - Я тоже заметила, что госпожа Жоанна не очень высокого мнения о господине Рикарде. Она плохо думает о нем.
    - Глупости! - отмахнулась Маргарита. - Она говорит о нем всякие гадости, это верно. На самом же деле он ей нравится, и она хочет выйти за него замуж, поэтому для подстраховки старается очернить его в моих глазах - чтобы я случаем не покусилась на него. Но меня не проведешь. Я знаю, что Рикарду плевать на корону, ему нужна только я.
    - Так почему же вы...
    - И ты туда же! - возмущенно перебила Матильду принцесса. - Вы что, уже спелись с Еленой? Она, сводница такая, все уши мне прожужжала, рассказывая, как страдает ее милый братец, как он сохнет по мне. Что, мол, мешает мне утешить его? А сама бережет свою невинность для первой брачной ночи, чтобы похвастаться перед мужем: вот видишь, какая я порядочная и неиспорченная, не поддалась губительному влиянию кузины-развратницы... Тьфу на нее!
    - Боюсь, сударыня, - не унималась Матильда, - вы превратно истолковали мои слова. Я вовсе не предлагаю вам взять господина Рикарда в любовники. Я только хотела спросить, почему бы вам не выйти за него замуж.
    - Нет-нет, я правильно тебя поняла. И ты, и Елена, и дядюшка Клавдий, и мой дражайший отец - все вы предлагаете мне одно и то же, только в разной форме. Ну, нетушки, ничего у вас не получится! Утешить его я, конечно, утешу, и очень скоро, может быть, на днях... А может и нет. Чесно говоря, я боюсь приближать его к себе, у него с головой не все в порядке. Пока мы с ним просто друзья, он держит себя в рамках приличия, но когда наша дружба перерастет в нечто большее... Эх, помяни мое слово, Матильда, я еще горько пожалею об этом.
    Девушка растерянно покачала головой:
    - Простите, сударыня, но я не понимаю вас.
    - Поймешь, когда мы с Рикардом разойдемся.
    - А почему вы должны разойтись?
    - Какая же ты неугомонная! - несколько раздраженно произнесла Маргарита. - Ну, как ты не можешь понять, что на одном Рикарде свет для меня клином не сошелся. Кроме него, есть еще много интересных мужчин.
    - Ах, сударыня! - воскликнула Матильда, всплеснув руками. - Подумайте, наконец, о своей бессмертной душе!
    - Ой! - Маргарита подскочила, как ужаленная. - Снова за свое?
    Матильда потупилась.
    - Прошу прощения, сударыня, я не нарочно. Я просто подумала, что с каждым днем вы все глубже погрязаете в пороке, и...
    - Замолчи! Я ведь запретила тебе читать мне нотации. А ты злоупотребляешь моей благосклонностью.
    - О нет, сударыня, я и не думала злоупотреблять вашей добротой ко мне. Просто вчера монсеньор Франсуа...
    - Франциско, Матильда. Когда уже ты научишься правильно говорить? Твое блуаское произношение порой раздражает меня... Так ты вчера снова была на исповеди у нашего драгоценнейшего епископа?
    - Да, сударыня, была.
    - И, разумеется, вы опять обсуждали мое поведение?
    - Ну, да. Монсеньор Франциско сказал, что если я люблю вас, то должна заботиться о спасении вашей души. Он рассказывал, как страдают в аду блудницы... - Матильду передернуло. - Это ужасно, сударыня! Мне страшно подумать, что рано или поздно вас постигнет кара Божья.
    Маргарита досадливо поморщилась.
    - Хватит, золотко, - ласково промолвила она. - Моя душа принадлежит мне, и я как-нибудь сама позабочусь о ее спасении. Ну а что до монсеньора епископа, то отныне я запрещаю тебе ходить к нему на исповедь. Ка-те-го-ри-чес-ки.
    - А как же...
    - Я попрошу Бланку, чтобы она рекомендовала тебя своему духовнику, падре Эстебану. Он тоже изрядный ханжа, но человек весьма порядочный и тактичный. Ясно?
    - Умгу...
    - Это мой приказ, Матильда. Я не хочу, чтобы ты стала истеричкой по милости этого бешеного пса в епископской мантии...
    - Сударыня! - Матильда испуганно перекрестилась. - Как вы можете говорить так о его преосвященстве?!
    - А так, просто. Могу и все. Его преостервененство поступает с тобой непорядочно. Он попросту использует тебя. Использует по просьбе моего отца, кстати, - чтобы через тебя влиять на меня. Думаешь, это за твои красивые глазки наш епископ вызвался стать твоим духовником, духовником простой фрейлины? Отнюдь! Это он сделал по наущению папеньки. Вот скажи: много вы с ним говорите о тебе самой?
    - Нет, не очень много.
    - А большей частью обо мне, верно?
    - Верно. Монсеньор Франциско говорит, что я совершаю мало грехов; однако грешить можно не только поступками, но и бездействием. И самый большой мой грех - это то, что я не прилагаю всех усилий, чтобы помочь вам встать на праведный...
    - Все, хватит! - решительно оборвала ее Маргарита. - Тема исчерпана. При следующей встрече передай монсеньору епископу, что о своих грехах я буду говорить с ним сама, а ты впредь будешь обсуждать свои прегрешения с преподобным Эстебаном. Понятно?
    - Да. Только...
    - Что еще?
    - Я вот вспомнила, что вы давеча сказали о госпоже Елене. Вы назвали ее сводницей.
    - Так оно и есть.
    - Вы ошибаетесь, сударыня. По мне, госпожа Елена очень воспитанная и порядочная барышня. Она тактична, внимательна к другим, такая жизнерадостная и остроумная. Коль скоро на то пошло, я бы хотела быть похожей либо на нее, либо на госпожу Бланку.
    - А на меня? - с лукавой усмешкой спросила Маргарита.
    Матильда в замешательстве опустила глаза и виновато пробормотала:
    - Я очень люблю вас, сударыня. Поверьте. Больше всех других я люблю вас и моего братика...
    - Но быть похожей на меня не хочешь, - закончила ее мысль принцесса. - И правильно делаешь. Я, кстати, тоже не хочу, чтобы ты походила на меня. Ты только посмотри на тех фрейлин, которые во всем подражают мне. Жалкое зрелище! Если меня называют ветреной и легкомысленной и лишь слегка журят за мое поведение, то их сурово осуждают. В глазах света они потаскушки, ибо между мной и ими существует большая разница - я принцесса, наследница престола, женщина ни от кого не зависимая, а они девицы на выданье с изрядно подмоченной репутацией. Но также я не хочу, чтобы ты походила на кузину Елену, эту притворялу и лицемерку, которая только изображает из себя порядочную барышню. Девственница - а в мыслях еще более развратна, чем я; вот какая Елена на самом деле. Она с вожделением смотрит на любого симпатичного парня, даже на своего брата... и, кстати, на него особенно. Уж лучше бери пример с Бланки. Вот она действительно порядочная женщина, почти ангел.
    - О да, сударыня, - с готовностью кивнула Матильда. - Я очень люблю госпожу Бланку... Конечно, после вас и моего братика, - последние два слова она произнесла с тоской в голосе.
    - Все скучаешь по нему?
    - А как же мне не скучать? Скоро будет три года, как мы не виделись, а у него все не получается навестить меня.
    - Наверное, он уже позабыл тебя, - высказала свое дежурное предположение Маргарита, и, как всегда, Матильда обиделась.
    - Вы ошибаетесь, сударыня, этого быть не может. Вы просто не знаете Этьена, он совсем не такой, он хороший. Этьен очень хочет навестить меня, но у него никак не получается. Учтите, сударыня, он только на год старше меня, а ему приходится управлять всем нашим имением. Правда, оно небольшое, но после отца осталось столько долгов...
    Эта песенка о долгах уже порядком набила Маргарите оскомину. В припадке великодушия она предложила:
    - А хочешь, я оплачу все ваши долги?
    - Вы? - изумленно переспросила Матильда. - Вы оплатите?
    - А почему бы и нет? Считай это вознаграждением за три года безупречной службы. Но только при одном условии: Этьен должен немедленно приехать в Памплону и погостить здесь самое меньшее месяц. У меня больше нет сил терпеть твои приступы меланхолии. Согласна?
    - Ах, сударыня, вы так добры ко мне! Даже не знаю, как благодарить вас...
    - Ты довольна?
    - Не то слово, сударыня. Я так... так рада, что скоро увижу Этьена. Ведь я очень по нему соскучилась, я очень его люблю. Если бы вы знали, как я его люблю!
    Страстность в голосе Матильды не на шутку встревожила Маргариту.
    - Умерь-ка свой пыл, дорогуша! - предупредила она. - Смотри не переусердствуй в своей сестринской любви, иначе пойдешь по стопам Жоанны... - Тут принцесса испуганно ойкнула и машинально зажала рукой рот, видимо, позабыв, что сказанного назад не вернешь, и этим только выдала себя.
    Матильда вздрогнула и посмотрела на нее с опаской и недоверием. Розовый румянец мигом сбежал с ее щек.
    - То, что вы сказали, сударыня, - дрожащим голосом произнесла она, - это правда?
    - Ну... в общем... - растерянно пробормотала Маргарита, в мыслях ругая себя за несдержанность. - Боюсь, золотко, ты неверно поняла меня. Жоанна впрямь любит Александра, любит не как брата, а как мужчину. Но она понимает, что это чувство греховное, и находит в себе силы противостоять соблазну.
    Однако Матильда не удовольствовалась таким объяснением и отрицательно покачала головой.
    - Вы врете, сударыня, - напрямик заявила она. - Будь это так, вы бы не зажимали себе рот. Ведь сколько раз вы говорили, что госпожа Елена влюблена в господина Рикарда, но никогда не зажимали потом рот... Почему вы пытаетесь обмануть меня? Я же не глупенькая и все равно не поверю.
    Не выдержав ее взгляда, Маргарита со вздохом опустила глаза.
    - Да уж, - сокрушенно произнесла она. - Ты не глупенькая, это точно. Ты наивна, но не глупа. Это я дура, что растерялась. Мне следовало сразу исправиться - а теперь уже поздно.
    - Господи милосердный! - воскликнула Матильда. - Ее же черти в аду будут мучить!
    Маргарита поднялась с кресла, подошла к ней и обняла ее за плечи.
    - Ну вот, опять за чертей. После душеспасительных бесед с монсеньором Франциско тебе всюду черти мерещатся... Успокойся, не принимай это близко к сердцу. До ада Жоанне еще далеко, а что касается Александра, то ему и без того давно уготовано местечко в самом мрачном углу преисподней. Скорее, им угрожает ад на этом свете, если их проступок получит огласку. Ты будешь молчать?
    - Я буду... Обещаю вам... - Матильда зябко поежилась. - Это ужасно! Неужели госпожа Жоанна не понимает, какой это большой грех?
    - Прекрасно понимает, можешь не сомневаться. И сейчас Жоанна кается, что совершила его, вот почему она стала такой набожной. К ее чести надо сказать, что ее раскаяние вызвано осознанием своей вины, а не тем, что Бланка разоблачила ее связь с братом - это случилось гораздо позже. Так что молись лучше за спасение этих грешных душ, а не моей.
    - Я буду молиться... за госпожу Жоанну.
    - А за Александра?
    - Нет, не буду. Не хочу. Он злой человек, сударыня.
    Маргарита промолчала и еще больше нахмурилась. В том, что граф Бискайский стал отпетым негодяем, отчасти был виновен ее отец. Порой, думая об этом, она испытывала что-то вроде угрызений совести: ведь если бы не злая воля их деда, короля Рикарда, наваррская корона принадлежала бы Александру. Осознание этого неприятного факта заставляло Маргариту еще сильнее ненавидеть кузена.
    - Ладно, - отозвалась она, нарушая тягостное молчание. - Мне пора к отцу. Не стоит испытывать его терпение. Мне передали, что он очень возбужден; видно, опять строит планы насчет моего замужества... - Маргарита вздохнула. - А ты, Матильда, оставайся здесь. Когда явится Бланка, скажи пусть подождет - я только отошью очередного претендента и сразу вернусь.

    Глава XVI
    Король и его дочь

    Дон Александр, десятый по счету король Наварры, носивший это имя, устремил на свою дочь утомленный, исполненный мольбы взгляд, подобно тому, как многолетний узник смотрит на опостылевшего ему надзирателя.
    - Сударыня, возлюбленная дщерь моя, - отрешенно заговорил король, стоя перед Маргаритой посреди просторного кабинета. - Я пригласил вас к себе для весьма серьезного разговора. Через три месяца вам исполнится восемнадцать лет. Вы уже взрослая, вы - наследница престола, посему должны с надлежащей ответственностью...
    - Ой, прекрати, папочка! - громко фыркнув, перебила его Маргарита. - К чему такие напыщенные речи, что за муха тебя укусила? Небось, опять получил от кого-то заманчивое предложение и с новой силой загорелся желанием выдать меня замуж?
    Дон Александр в замешательстве опустил глаза. Он не просто любил свою дочь, он обожал и боготворил ее - единственную оставшуюся в живых из троих его детей. После смерти младшего сына король души в ней не чаял, так панически боялся потерять и ее, что впоследствии этот страх перед возможной утратой перерос в страх перед самой Маргаритой. Никогда и ни в чем он не мог перечить ей - будь то какие-либо серьезные желания, или же детские, порой бессмысленные капризы.
    - Но, доченька, - ласково и нерешительно промолвил дон Александр. - Это действительно необходимо. Я уже стар, и смерть моя не за горами, а Наварре нужен будет король.
    - Отец! - искренне возмутилась принцесса. - Что вы говорите?! Ужель вы сомневаетесь в моих способностях как государственного мужа... то бишь, государственной жены? Жены мудрой, справедливой и твердой в решеньях - как говаривал некогда Гораций о вас, мужчинах.
    Поскольку отец забыл пригласить ее сесть, она пригласила себя сама. Король в задумчивости продолжал стоять.
    - Лично я, сударыня, ничуть не сомневаюсь в ваших способностях, - ответил он. - Но сейчас речь идет о другом. Как моя единственная дочь, вы, разумеется, унаследуете всю полноту королевской власти в Наварре, однако пора уже подумать и о продолжении рода нашего. Муж вам необходим хотя бы для того, чтобы в законном браке с ним вы родили наследника престола.
    - Как ты наивен, папочка! - насмешливо произнесла Маргарита. - Неужели ты всерьез полагаешь, что зачатие происходит лишь с благословения церкви?
    - Ой, доченька! - укоризненно покачал головой дон Александр. - Как ты можешь...
    - Могу, и запросто. Если тебе не терпится заиметь внука, так прямо и скажи. Я перестану осторожничать, и надеюсь, через год-полтора ты уже будешь дедушкой.
    - Не сыпь мне соль на раны, бесстыжая! - в отчаянии простонал король. - И в кого ты только пошла, такая вертихвостка?
    - В мою матушку, в кого же еще. Ведь не зря говорят, что я пошла в нее всем - и внешностью, и характером. Правда, она умела сдерживать себя, скрывать свои недостатки. Насколько мне известно, она, не в пример мне, была непревзойденной мастерицей по части лицемерия, так виртуозно изображала из себя степенную даму, что нередко и тебя вводила в заблуждение.
    - Да как ты смеешь! - вскипел король.
    - А вот и смею. Или, быть может, ты станешь оспаривать тот факт, что в свое время ревновал ее к дядюшке Клавдию? И не без веских оснований, полагаю...
    - Замолчи, Маргарита! - прорычал король, багровый от стыда и негодования. - Немедленно замолчи! Не смей очернять память своей матери.
    - Ты сам напросился, отец. Мог бы обойтись и без нравоучений. С меня достаточно Матильды де Монтини, которая чуть ли не каждый день читает мне нотации. Кстати, про Матильду. Ваш монсеньор Франциско де ла Пенья, чтоб он сдох... то бишь, скорее бы его назначили кардиналом и забрали отсюда к чертовой матери... прошу прощения, в римскую курию...
    - Маргарита!...
    - Я еще не кончила, государь. Милый вашему сердцу епископ не на шутку взялся преследовать Матильду, и подозреваю, не без вашего на то согласия. Отныне я строго-настрого запретила ей исповедоваться у него... На том основании, разумеется, что это слишком большая честь для простой фрейлины. - Маргарита криво усмехнулась. - Передайте его преосвященству, что я очень ценю его время. Так ценю, что если он снова вздумает приставать к Матильде, я сама выбью эту глупую мысль из его плешивой башки.
    - Не богохульствуй, дочка! - перекрестился король.
    - Э нет, государь, погодите. Еще неизвестно, кто из нас богохульствует. Как прикажете понимать заказанные вами молебны, над которыми смеется вся Наварра? Говорят, даже монахи-августинцы не могли поначалу удержаться от хохота, молясь за спасение моей души. И, к вашему сведению, смеются-то главным образом не над самим молебном, но над вами и надо мной. Не говоря уж о том, что вы выставляете на посмешище себя и меня, вы также вводите в искушение ни в чем не повинных людей, невольно принуждая их смеяться над святым таинством молитвы... В общем так, папуля. Если ты сию минуту не прекратишь читать мне мораль, я сейчас же встану и уйду.
    Глаза короля вдруг налились кровью.
    - И никуда ты не уйдешь! - с неожиданной твердостью произнес он, взяв со стола какой-то свиток. - Ты останешься здесь ровно настолько, сколько мне потребуется, чтобы поговорить с тобой о твоем предстоящем браке.
    - Нет, - покачала головой Маргарита, внутренне холодея от дурных предчувствий. Только теперь она заметила, что ее отец был, что называется, под градусом - не то, чтобы пьян, но и не совсем трезв; очевидно, перед приходом дочери он опрокинул кубок-другой для храбрости. - Нет! - повторила принцесса со всей решительностью, на которую в данный момент была способна. - Об этом и речи быть не может.
    - Может! - властно ответил дон Александр, направляясь к ней. - Может и должно! Трепещи же теперь, беспутница, терпение мое лопнуло! Хватит мне потакать твоим капризам! В конце концов, я король, твой государь и отец, и ты обязана подчиниться моей воле - как моя дочь и моя подданная.
    - Ой, как страшно! - насмешливо произнесла Маргарита, но в голосе ее слышалась дрожь. Ей в самом деле было страшно: таким тоном, властным и непреклонным, отец не разговаривал с ней еще никогда. Впрочем, никогда раньше он не вел серьезных разговоров на подпитии, он вообще редко пил, и, видимо, с непривычки хмель сильно ударил ему в голову.
    - Я долго терпел твои выходки, - между тем продолжал король. - Я всячески ублажал тебя, ни в чем тебе не перечил, надеялся, что, повзрослев, ты образумишься. Но мои надежды оказались напрасными. Ты так и не поумнела, ты осталась такой же легкомысленной, как и пять лет назад. Ты не желаешь заботиться о себе и о своих будущих детях, о благе всей нашей страны, тебе чужды государственные интересы, у тебя есть лишь один интерес - ты сама, да и то ты не думаешь о грядущем, но только о сегодняшнем дне.
    - Ты ошибаешься, отец, - робко возразила Маргарита.
    - Это уже не важно. Может быть, я в чем-то и ошибаюсь, но факт остается фактом: по твоей вине, из-за твоего глупого упрямства мы упустили несколько выгодных политических союзов. Ты уже отвергла предложения Рикарда Иверо, Педро Арагонского, Педро Оски, Тибальда Шампанского, Гийома Бретонского, Карла Бургундского и многих других весьма достойных претендентов. Ладно, забудем про них. Но следующего жениха я не упущу. Нетушки! - С этими словами он помахал перед лицом дочери свитком, который держал в руке. - Знаешь ли ты, что это такое? Это письмо от герцога Аквитанского, он хочет женить на тебе своего младшего сына, Красавчика. И я согласен, без всяких оговорок согласен. Брачный союз Наварры с Гасконью позволит тебе и молодому Филиппу Аквитанскому претендовать на галльский престол, вот так-то! Герцог не настаивает на немедленном ответе, он вообще просил ничего не говорить тебе, пока к нам на празднества не приедет его сынок-сердцеед и не окрутит тебя, но у меня на сей счет другие планы. Я уже все решил. Красавчик приедет на празднества не окручивать тебя, а жениться на тебе. Такова моя королевская воля!
    Маргарита глубже вжалась в кресло и захныкала.
    - Какой ты жестокий, папочка! - тоном обиженного ребенка произнесла она, как всегда, когда отец пытался навязать ей свою волю; прежде этот прием срабатывал безотказно. - Какой ты бессердечный, безжалостный...
    Король злорадно ухмыльнулся:
    - Ну нет, доченька, теперь этот номер у тебя не пройдет. Я хотел с тобой по-хорошему, но ты оказалась вздорной, упрямой, эгоистичной девчонкой... Весьма сожалею, дорогая, у меня просто нет иного выхода, кроме как заставить тебя повиноваться. Когда-нибудь ты еще поблагодаришь меня за это.
    - Ну, папочка! - взмолилась Маргарита, готовая вот-вот разрыдаться. - Прошу тебя, не надо. Очень тебя прошу...
    Но дон Александр был непреклонен:
    - Надо, дочка, надо. Так я решил, и так оно будет. Четвертого сентября, накануне праздничного турнира, состоится твое венчание с Филиппом Аквитанским, так что через три месяца мы будем праздновать не только твое восемнадцатилетие, но и твою свадьбу.
    - Но па...
    - Через три месяца, - продолжал король, не обращая внимания на протесты дочери, - ты уже будешь замужней женщиной. Однако я не намерен выжидать еще три месяца, я и так уже много ждал и терпел. Посему я решил сейчас же, тут же обручить тебя с Филиппом Аквитанским.
    - Ах, папочка! Ну не...
    - Прошу тебя, дорогая, перестань хныкать и утри слезы. С минуты на минуту сюда явятся члены Государственного Совета, которым я объявлю о своем решении. И если ты вздумаешь возражать, - тон короля сделался угрожающим, - если ты воспротивишься моей воле, то даю тебе слово, что я...
    Его угроза так и осталась недосказанной. В этот самый момент стекло в одном из окон кабинета со страшным грохотом разлетелось вдребезги, черная с белым оперением стрела, точно молния, пролетела в нескольких дюймах над головой короля и с натужным стоном вонзилась в противоположную стену. Дон Александр громко охнул, схватился за сердце и, как подкошенный, рухнул на пол.
    - Отец! - испуганно вскрикнула Маргарита и кинулась к нему.

    Желаете читать дальше?
    Тогда вам сюда или сюда.





    Приложение
    Генеалогические таблицы


     []

     []

     []

     []

    Сноски:


    [1] Фелипе (Felipe) - кастильское произношение имени Филипп.

    [2] Дворец на Палатинском Холме в Риме был официальной резиденцией императоров.

    [3] Интердикт - отлучение от церкви целой территории. В области действия Интердикта запрещены все виды богослужений, включая крещение и отпевание.

    [4] Три испанские королевства - Кастилия, Наварра и Арагон.

    [5] fortissimo con brio - громко, с задором (итал., муз.).

    [6] pianissimo - очень тихо (итал., муз.).

    [7] Цезарь - принятое в Средние века обращение к королю Италии.

    [8] Кастель-Бланко (Castel-Blanco) - буквально, 'Белый Замок'.

    [9] 'Reqiescat in pace' - 'Да почиет в мире' (лат., церк.).

    [10] 'О природе любви и о любви на лоне природы' (лат.).

    [11] 'О природе любви Маргариты и о любви с ней на лоне природы' (лат.).

    [12] Hansnarr - Глупый Ганс, немецкий эквивалент Иванушки-дурачка. Здесь и дальше Тибальд путает две разные сказки - про Иванушку-дурачка и про Ивана-царевича.

    [13] Carajo! (от carajar - совокупляться) - грубое испанское ругательство.

    [14] Монахи ордена святого Доминика называли себя псами Господними.

    [15] Здесь и далее в письме выделенные курсивом фрагменты обозначают зачеркнутый Симоном текст.

    [16] In extremis - здесь, в исключительных случаях (лат.).

    [17] Здесь и далее звёздочкой отмечены умершие к 1452 г.
    Вернуться в текст

  • Комментарии: 3, последний от 18/11/2014.
  • © Copyright Авраменко Олег, Авраменко Валентин (olegawramenko@yandex.ua)
  • Обновлено: 15/02/2018. 307k. Статистика.
  • Роман: Альт.история
  • Оценка: 6.31*25  Ваша оценка:

    Связаться с программистом сайта.