# "Млечный Путь, 21 век, номер 47, 2024

Млечный Путь Журнал

Сорок седьмой номер журнала "Млечный Путь, XXI век"

Повесть


Наталья Резанова


Поле глициний


1. Свиток первый. Монах во тьме пещеры

(гора Удзи к востоку Киото, январь 1160 г.)


Затем, укрывшись от глаз людских в глубоком уединении, я стал совершать великие моления о ниспослании мне короны князя тьмы. И что же, начался мятеж Хэйдзи. Сначала Нобуёри вовлек в свой заговор Ёситомо, соблазнив его гордыню высоким саном. Этот Ёситомо и был моим злейшим врагом. () Но я расплатился с ним. Душа моя ожесточилась, я стал оборотнем и заставил его примкнуть к заговору Нобуёри. За измену богам своей страны он был разбит бесталанным в войне Киёмори, а за убийство своего отца Тамэёси был проклят богами неба и зарезан собственным вассалом.


Что же до Синдзэя, то это вредный негодяй, мнящий себя большим ученым. Колдовством я принудил его пойти против Нобуёри и Ёситомо: ему пришлось бросить дом и прятаться в пещерах Удзияма, где он был схвачен, и его голову выставили на лобном месте в столице.


"Угэцу моногатари"


Где, во имя богов и будд, Киёмори?

Он давно уже должен вернуться. Сколько времени прошло с назначенного срока - пять дней, шесть, а то и семь? Даже если Киёмори слишком удалился от столицы, он все равно должен был вернуться.

Человек в монашеской одежде выбрался из землянки, что служила ему убежищем. Да, он всегда слыл аскетом, что было особенно заметно среди погрязших в разврате и роскоши придворных. И отчасти это было правдой. Даже обитая во дворце, даже заполучив собственный особняк, в быту он вел жизнь скромную. Но спать на голой земле все же не привык. Теперь, после очередной ночи, проведенной в холоде и сырости, ныло все тело. Невыносимо хотелось справить нужду, размять онемевшие мышцы. А за затем взобраться на вершину и глянуть, не движутся ли к столице войска дома Тайра.

Удзияма - гора уединения от мира, так называется эта местность. И верно, лишь отшельники порой избирают гору местом жительства, избрав образцом поэта-инока, поэтому гору также порой именуют вершиной Кисэна. Но внизу есть маленький городок, выстроенный столетия назад наследником императора Одзина, победоносного воителя, приравненного к богам. Но все же гора была не так далеко от столицы и пару раз патрули Минамото сюда заглядывали. Потому и приходилось зарываться в землю, чтобы ничем себя не выдать. Проклятый Минамото Ёситомо никак не успокоится, пока не доберется до своих врагов, а он, Синдзэй, среди них первый.

Мятеж должен быть подавлен в первые же сутки, а голова Ёситомо торчать на пике посреди столицы, на посмеяние толпе. Он, Синдзэй, никогда не ошибается, отчего же все пошло не так?

Ничего, все еще может так получиться. Киёмори что-то задержало в пути. Река разлилась, или не все воинские отряды еще подошли. Главное - продержаться до их прибытия, а потом Тайра придут, не могут не прийти. Киёмори всегда точно исполнял приказы.

Заросшую летом гору охватывал туман, поднимавшийся от реки. Пришлось вскарабкаться повыше, чтоб стали видны окрестности. И они пустынны. Никого нет. Ни патрулей Минамото, ни войск Тайра. Нет даже чувствительных почитателей поэта, который когда-то здесь жил. С последними как раз все ясно - попрятались, как всегда во время смут, и трясутся от страха. Он, Синдзэй, великий знаток классической китайской литературы, способный с любого места процитировать "Ши-цзин", к сочинителям отечественных виршей относился с презрением. Они даже слагают стихи не на китайском, а на родном, подобно бабам, тьфу!

В кустах что-то зашуршало, и монах дернулся. Но нет - опасаться не стоило. Это какой-то мелкий зверь - тануки, хорек, в поисках добычи...

В животе заурчало. В первые дни ему приносил еду верный послушник, но вот уже вторые сутки его нет. Неужели выследили? Не может быть. Ёситомо слишком глуп, иначе не попался бы в ловушку.

Но есть хочется. Можно попытаться поймать рыбу в реке. Такое даже монаху дозволительно в крайности. У него есть нож, можно сделать острогу, в молодости он видел, как это делается. Но пока еще он способен потерпеть. Скоро вернется Киёмори... да что ж он тянет-то?

Все было рассчитано просто превосходно. Он прекрасно знал своих врагов. Главой заговора считался Фудзивара Нобуёри, возжелавший возвеличить свою ветвь клана, и осуществить это руками глупца Минамото Ёситомо. Разумеется, они оба лишь марионетки в руках истинного главы мятежа - императора-инока Го-Сиракавы. Еще одной марионетки, возомнившей себя игроком. Он всем обязан ему, Синдзэю, без него прозябал бы в ничтожестве или умирал от голода в ссылке. Благодаря Синдзэю самый бездарный из сыновей покойного Тобы был избран императором, ему бы всю жизнь следовало благодарить наставника. Так нет же, после смуты года Хогэн он показал зубки. Да, конечно, император - священный правитель, но подлинной власти он не имеет. По этой причине никчемного принца Масахито и усадили на престол - чтоб не мешал. А он взял да и отрекся в пользу своего сына-мальчишки, и принял сан. А император-инок - фигура самостоятельная. Почти. Пока у него нет военной власти. А главные воинские роды, Тайра и Минамото, формально подчинены юному императору Нидзё. А на деле - главному советнику, государеву наставнику Синдзэю. Только в верности нынешнего главы Минамото - Ёситомо, никак нельзя быть уверенным. Это поняли и Синдзэй, и Го-Сиракава, мнящий себя великим политиком. И этим надо было воспользоваться.

Все четыре года, что прошли со времени смуты Хогэн, Синдзэй продуманно вел Ёситомо по намеченному пути, всячески унижая и оскорбляя его - а тот-то, глупец, рассчитывал, что главный советник имеет какие-то причины его благодарить! И когда соглядатаи донесли, что Ёситомо прямо говорит: "Я живу только для того, чтобы отомстить Синдзэю", стало ясно - плод созрел.

Заговорщики не решались выступить, пока в столице находились войска дома Тайра. Но Киёмори во всеуслышание заявил, что отправляется в паломничество в Кумано, и берет с собой большую часть своих людей. Ничего странного в этом не было. В Кумано находилось родовое святилище Тайра, они нередко его посещали. Нетрудно догадаться, что заговорщики, воспользовавшись отсутствием Тайра, захватят дворец, юного императора и конечно же, попытаются убить его, Синдзэя. Вот только Киёмори лишь немного отойдет от столицы, и в решающий миг вернется и захватит гнусных заговорщиков прямо во дворце.

Тогда будут все основания очистить цветущую столицу от скверны, вырезать всех Минамото, отрубить головы тем Фудзивара, что не выказали надлежащей верности, а Го-Сиракаву отправить в ссылку на какой-нибудь отдаленный остров. Ему, Синдзэю, не впервой так поступать с опальными императорами. И тогда великий наставник будет править твердой рукой, направляя развратившуюся страну к заветам Конфуция, и верные Тайра будут его орудием. Стоит только переждать одну ночь за пределами столицы.

Но Киёмори не пришел ни через день, ни через два.

Что его могло задержать?

Монах, устав озирать окрестности, пошел назад, где к реке спускался ручей. Вздрогнул, услышав лай в глубине леса. Неужели приближаются патрули? Прислушался - нет, лай вроде бы не собачий. Это лисы...

У ручья он остановился, и решил, что еще не готов к изготовлению остроги. Опустился на колени и напился воды. А когда поднял голову...

Он поначалу не понял, что видит на другом берегу ручья. Или кого.

Туман, утром окутывавший гору, казалось, развеялся, когда солнце взошло совсем высоко. Но в глубине леса он не исчез, напротив, сгустился. Именно сгустком тумана, колышущимся, шевелящимся, и выглядело нечто на другом берегу. Пусть оно и напоминало очертаниями человеческую фигуру.

Поначалу он не испугался. Государеву наставнику при дворе положено было оберегать императора от всякой нечисти. Поступай он иначе, Синдзэй никогда бы не достиг нынешнего своего положения. Но сам он не верил ни в демонов, ни в оборотней, ни в сглаз, нив порчу. Блуждающие мертвецы, ставшие гневными духами, те, вероятно, существуют, в это верят даже в просвещенной империи Сун. Но они являются лишь в ночном мраке, а сейчас ведь день, холодный, но солнечный зимний день.

Белая фигура в тени деревьев становилась все плотнее, бледное лицо, обращенное к монаху, обретало черты - и Синдзэй узнал его. Последний раз он видел эти черты, когда гниющая кожа сползала с костей черепа. Отрубленная голова была выставлена на пике посреди столицы на всеобщее посмеяние, и вороны выклевали глаза, которые льстецы называли самыми прекрасными в стране.

Сейчас на дне этих глаз что-то поблескивало.

Больше монах не стал вглядываться. Со сдавленным криком он бросился прочь. В этот миг он даже не задумался о том, чтоб прочесть молитву, которая наверняка отогнала бы мертвеца. Сердце колотилось так, что ребрам было больно, и ноги несли сами, куда-нибудь подальше, туда, где можно спрятаться. Он не стал искать землянку, где скрывался, ибо это требовало неких умственных усилий. Но некое чутье привело его к пещере под скальным козырьком. Внутри, когда монах заглянул туда, он не увидел ничего. А ничего - это хорошо. Если нечисть является при ясном солнце, то убежища надо искать во тьме.

Он прополз внутрь, и остановился лишь когда свод позволил сесть и разогнуться. И воззвал к будде Амиде. Молитва прояснила сознание, он снова был способен мыслить.

Надо переждать, хотя здесь очень холодно. Ищейки Минамото не найдут его здесь, а мертвые глаза не увидят.

Если они вообще были, эти мертвые глаза...

Нужно рассуждать трезво. Синдзэя измучен от голода, холода и недосыпания. А страдания тела, даже у тех, кто наделен силой воли, могут вызвать видения. Мертвец выбрался из глубин памяти, и никак иначе.

Четыре года Синдзэй не вспоминал о нем, как не вспоминал о тех сложностях, что уже разрешились и не требовали внимания.

А сейчас словно наяву увидел, как Аку Сафу, Злой Левый министр торжественно шествует по переходам дворца - в тяжелых придворных одеждах, высокой чиновничьей шапке, с веером в руках. Пудра, сурьма и помада призваны подчеркнуть природную красоту лица. Впрочем, почти все придворные белятся и красятся, некоторые даже носят женскую одежду, мерзость какая! Но худшей мерзостью был взгляд, надменный и презрительный, скользнувший по фигуре скромного монаха. А ведь Фудзивара Ёринага не имел никакого права смотреть на него так. Он, Синдзэй, принадлежит к тому же роду, носящему имя глицинии, он - Фудзивара Митинори!

Сотни лет Фудзивара были не просто опорой императорского дома. Они, по сути дела, и правили страной. Не только главные министерские должности принадлежали им, но все, сколько-нибудь значимые. Да, веками они процветали. Это и стало причиной упадка. Поле глициний, что означало их родовое имя, превратилось в лес. Фудзивара стало слишком много, должностей на всех не хватало. Некоторым приходилось сами добывать себе средства к существованию, кому мечом, кому книжными знаниями. Да и сами они выродились. Если подумать, что полезного для страны сделали министры Фудзивара в предшествующие столетия? Разве что добились эдикта, запрещавшего женщинам править. Да и сделали они это не для блага государства. Власть их зиждилась на том, что дом Фудзивара поставлял императорам жен. А если править будет императрица, кому они нужны?

Фудзивара Митинори принадлежал к захудалой ветви рода, ему с юных лет приходилось бороться за то, чтоб подняться наверх. Только благодаря острому уму и огромным книжным познаниям он преуспел. Когда он принял иноческий сан, карьера пошла лучше, но все равно, Синдзэю было уже за пятьдесят, когда он получил должность при дворе.

Ёринага стал министром в семнадцать лет.

Да, он также получил блестящее образование и имел широкие познания по части конфуцианского канона и китайских классиков. Но он был из главного дома Фудзивара, его отец и брат занимали высокие должности. Однако это было не единственной причиной возвышения Ёринаги. Быть может, даже не главной.

Выродились не только Фудзивара. Выродился и сам императорский дом. Но потомки Аматэрасу не довольствовались безбедной жизнью, предоставленной им Фудзивара, и всевозможными увеселениями. Они хотели вернуть себе настоящую власть. Император Сиракава придумал, как это сделать. Старый хитрец создал новую систем у, в которой правящий император, отрекшись от престола, становился иноком, но не уходил от мира. Правящий император, как и прежде, был игрушкой Фудзивара. Император-инок, как упоминалось, был независим. Ну, почти.

Эта хитрость работала, она сработала бы еще лучше, если бы императорский род не был столь сластолюбив.

Императором при Сиракаве был его внук Тоба. Старик отдал ему в жены свою воспитанницу. Ни от кого не было тайной, что императрица Сисё была любовницей Сиракавы, и сын ее Сутоку был зачат от него. Старому негодяю было не впервой подкидывать своих выродков в чужие семьи, одним из таких, поговаривали, был и Тайра Киёмори.

Тоба не был слеп и глух. И возненавидел Сутоку. К тому времени, как Сиракава умер, а Сутоку стал императором, новый император-инок Тоба провернул свою интригу. Он убедил Сутоку отречься от престола в пользу своего сына-младенца. Но когда тот последовал совету, Тоба устроил так, чтоб наследником избрали его собственного сына Коноэ, рожденного другой женой. Сутоку был в ярости, но ничего не мог сделать.

В это время при дворе появился молодой Ёринага. Тогда его еще не называли Аку Сафу, но сравнивали его с царственным пионом, так он был красив. Настолько красив, что Тоба, который и до того, и после в постели предпочитал женщин, не устоял. И началось возвышение Ёринаги.

Тому недостаточно было оставаться лишь фаворитом императора - иначе он до сих пор был бы жив. Нет, он хотел стать одним из великих министров прошлого, какими были Фудзивара минувших веков. Реформатором, да, во имя всех домов преисподней!

К тому времени, когда Синдзэй появился при дворе, Ёринага занимал одну из высших должностей в государстве- садайдзина, левого министра. Ему было под тридцать, он давно уже не был любовником Тобы. Ему это и не было нужно - так он понимал. Помимо стареющего императора -инока, в стране были и другие императоры. Ёринага постарался обеспечить себе поддержку и здесь - он породнился с Сутоку, женившись на его свояченице, а дочь свою отдал за малолетнего Коноэ. Все это должно было обеспечить ему в дальнейшем незыблемую власть и возможность продвигать свои реформы. Если бы худшим врагом Ёринаги не был он сам.

С юных лет восхваляемый, он привык всех превосходить - умом, знатностью, красотой, и был невыносимо горд и надменен, на окружающих смотрел как на пыль под копытами вола, влекущего его карету. Само собой, окружающие стали платить ем враждебностью. Со временем Ёринагу не называли иначе как Аку Сафу, Злой левый министр. Тот об этом знал, но презирал противников. Нужно быть глупцом, чтоб не воспользоваться этим. Синдзэй глупцом не был.

Императором звался Коноэ, но власть по-прежнему была у императора-инока, Тобы. Несколько лет ушло у Синдзэя, на то, чтоб сделаться для Тобы незаменимым. Тот старел, хворал, но по-прежнему был сластолюбив. Теперь его фавориткой была танцовщица Тамамо-но маэ. Будучи все время рядом с императором-иноком, она могла помешать планам наставника. Синдзэй объявил, что Тамамо-но маэ виновна в болезни Тобы, ибо она на деле злокозненная лисица-оборотень.

Императрица поддержала Синдзэя, и напуганный Тоба велел изгнать гадкую кицунэ. По столице поползли слухи, что разоблаченная праведным наставником, кицунэ превратилась в камень.

Найти камень подходящих размеров было довольно трудно. С девицей все вышло гораздо проще. И Синдзэй даже не потрудился узнать, где верные послушники оставили ее тело.

Да, от кицунэ избавились, но здоровье Тобы не улучшилось, совсем наоборот.

А потом умер хилый, слабый здоровьем Коноэ.

И тут Синдзэй нанес удар, к которому история с кицунэ была лишь подготовкой.

Всему виной, и болезни императора инока, и внезапной смерти Коноэ - черная магия, сглаз и порча! - заявил он. И представил императору-иноку куклу в императорских одеждах, в которую были вбиты гвозди. Эту куклу, благодаря явленному наставнику видению, нашли в поместье Аку Сафу!

В единый день бывший уже садайдзин лишился всех своих должностей и придворного ранга, и оказался под домашним арестом.

Ясно было, что небеса поддерживают замыслы наставника.

Нужно было избрать нового императора. Казалось бы, в чем сложность, в императорском роду достаточно принцев. Но как раз это сложности и создавало. Собравшиеся у одра умиравшего Тобы министры продвигали свои кандидатуры. Императрица, ранее во всем послушная наставнику, вдруг возжелала видеть на престоле свою старшую дочь, и находились такие наглецы, что ее поддерживали, как будто не существовало эдикта, запрещавшего женщинам править. Поднял голос забытый всеми Сутоку. Он требовал, чтоб его сыну, обманом устраненному от наследования, вернули положенный императорский сан. Виданная ли дерзость! Синдзэй приложил все силы, чтоб Сутоку не допустили во дворец, а императором избрали его кандидата - принца Масахито - не чтобы дурачка, но юношу, не блещущего способностями, как раз такого, как нужно.

Уже почти в агонии, ослепший Тоба утвердил решении Синдзэя, и принц Масахито стал императором Го-Сиракава.

Обезумевший от ярости Сутоку бросился к своему свояку Ёринаге, и вместе они состряпали заговор, чтобы свергнуть Го-Сиракаву. Это было нетрудно предвидеть, даже если бы у Синдзэя не было соглядатаев. К этому времени Синдзэй заручился поддержкой воинских родов, главным образам Тайра. Более того, Синдзэю удалось переманить на свою сторону Ёситомо, наследника дома Минамото. Традиционно Минамото поддерживали дом Фудзивара, а в последние годы именно Ёринагу. Болтали, будто один из младших братьев Ёситомо был любовником Аку Сафу, Синдзэй не помнил, который, да какая разница. Этот мятеж входил в планы наставника. И он случился.

Признаться, все прошло не так гладко, как должно - род Тайра также раскололся, там родня тоже сражалась с родней, но в целом все закончилось удачно. Мятеж был подавлен, Го-Сиракава покорен, и Синдзэй стал утверждать свою власть. Первым делом он показал, как следует поступать с преступниками. Казнить бывшего императора было нельзя. Поэтому Сутоку отправили в бессрочную ссылку, в провинцию Сануки на южном острове Сикоку. В бессильном бешенстве тот сыпал проклятиями, и обещал, что все они поплатятся - и императорский дом, и Тайра, но в первую очередь предатель Ёситомо. Но сделать ничего не мог.

Тем из Тайра и Минамото, кто сражался на стороне мятежников, отрубили головы. Страна еще не видела таких казней, но следовало устрашить недовольных. Конечно, Хэйан еще не созрел до обычаев цивилизованной и культурной империи Сун, где в таких случаев уничтожали преступные роды целиком, но в данном случае это было неудобно.

Один только Аку Сафу, проклятый Аку Сафу, казалось бы, избежал этой участи, посмев погибнуть в бою. Но никто не сможет избежать наказания, если его задумал Синдзэй. Он приказал людям Тайра вырыть труп из могилы, разрубить на куски, а голову выставить посреди столицы на всеобщее посмеяние.

Итак, все было улажено, и четыре года великий наставник Синдзэй правил страной. Но он не собирался успокаиваться. В одном Сутоку был прав - с Минамото Ёситомо следовало разобраться.

Тогда, четыре года назад, великий наставник решил испытать преданность своих соратников и приказал им лично казнить мятежных родичей. Верный Киёмори так и сделал. Но Ёситомо не смог снести головы отцу и братьям, мог лишь лить слезы, как баба, и приказал свершить казнь старшему вассалу. Сразу стало ясно - доверять Ёситомо нельзя. Тогда у Синдзэя и возник план, как избавиться от проклятого Минамото. Но торопиться не следовало. Подлый Го-Сиракава попытался вести свою игру. Через два года после смуты Хогэн он отрекся от престола в пользу своего малолетнего сына Нидзё, став, как он полагал, независимым от Синдзэя. Как же! Теперь наставник мог избавиться от двоих единым ударом. И они, как в прошлый раз, дадут для этого превосходный повод. Как ему сообщили, пока связь с городом не прервалась, мятежники заняли дворец. Интересно, они убили Нидзё, или Го-Сиракава все же воспрепятствовал?

Ничего. Они слишком глупы, чтобы удержать захваченную власть. А после их гибели никто не посмеет...

Он поднял голову, и дыхание у него перехватило.

Мертвый Аку Сафу стоял перед ним. Синдзэй был так занят своими мыслями, что не заметил его появления. Несмотря на сумрак, его можно было хорошо рассмотреть. Одежда на мертвеце была старая и ветхая, похожа на монашескую, но сильно износившуюся. Сквозь дыры виднелась бледная плоть, и те, кто прежде ее вожделел, теперь бы вряд ли на нее польстились. И не потому, что она была гниющей, вовсе нет, вполне чистой. Но какой-то истончившейся, словно готовой истаять в любой миг. Кое-где на коже виднелись полосы, напоминавшие толстые грубые стежки. Глазницы не были пусты, но в том, что их заполняло, нельзя было различить зрачков. Он заговорил - и голос, то, что заменяло ему голос, был страшнее всего. Не способный произносить слова, раздирающий душу звук.

Затем он протянул руки и это заставило окаменевшего от ужаса монаха сорваться с места. У мертвеца росли ногти, вернее, когти, и они способны были растерзать не душу, а плоть.

Монах метнулся к выходу из пещеры. Нельзя, нельзя больше оставаться на горе! Нужно спуститься в город, там наверняка есть храмы, куда нечисть не смеет войти!

Но в городе могут быть люди Минамото...

Внезапная догадка кольнула его сознание.

А если Тайра медлят нарочно? Если Киёмори так и не простил наставника за то, что тот приказал ему своей рукой отрубить головы родичам...

Не может быть! Киёмори был всегда ему верен, и ставил верность наставнику выше кровного родства. Не зря Синдзэй сговорил своего сына с его дочерью, отвергнув более знатных невест. Да он и Тайра, говорят, не настоящий... Не может, не может быть, чтоб он использовал наставника, чтобы самому захватить власть!

Он оглянулся. Мертвый Аку Сафу шел за ним по склону, и голос его звучал, как тоскливый зов флейты. И словно бы в ответ из леса раздалось визгливое тявканье. Все-таки патрули с собаками...

Синдзэй оказался в ловушке.

- О будда Амида, - прошептал он, возводя взгляд горе. Но в небесах было пусто, лишь коршун чертил круги.

Небеса отвергли его при жизни. Но у него все еще есть нож. Воспользоваться им - и он будет отвергнут и после смерти. Но лучше это, чем быть разорванным псами или когтями мертвеца.

Ладони были мокры от пота, и лезвие скользило, когда он вонзил его в глотку.

Пока умирающий бился в агонии, мертвец не тронулся с места. А вот стайка лис - все же это были лисы, не псы, устремились к луже крови и принялись ее лакать.

Затем из леса вышла лиса побольше, и сделала молодняку знак уходить. Она же, раскинув все свои девять хвостов, уселась наблюдать за смертью того, кто убил ее дитя.

Когда все было кончено, она вновь исчезла в зарослях. Улетел в провинцию Сануки, что на южном острове Сикоку, и коршун, служивший глазами тому, кто заключил ради мести договор с силами тьмы. Ходячий мертвец побрел прочь от лежащего.


- Перерезал себе глотку? - спросил Минамото-но Ёситомо, когда ему принесли голосу Синдзэя. -Как баба?

Патрульные ограничились головой, мудро рассудив, что лисы и волки довершат остальное.

Ёситомо почти пропускает мимо ушей доклад, что захваченный император Нидзё сбежал из дворца, переодевшись в женское платье. Как баба, да. Это опасно, больше нельзя править от его имени.

- Это неважно, - говорит он гонцу. - Моя месть свершилась. - И, указывая на голову Синдзэя, приказывает: - Выставить среди столицы на общее посмеяние!

К городу с гор стягиваются войска дома Тайра. Пришел их час.

В моей избушке

К востоку от столицы

Я скрыт от мира.

"Холмом уединенья"

Прозвали это место.

Кисэн-хоси


2. Свиток второй. Совсем другой монах

(Осака, 1190г., конец зимы)


В общем верно. Но для появления души слишком мало времени. Я, по стечению обстоятельств, придерживаясь школы старшего советника с Четвёртой улицы, делал людей. Хотя они теперь аристократы, но если бы это узналось, то и сделавший человек, и сделанные люди, все исчезли бы, так что говорить об этом нельзя. Но вы и сами столько знаете, что я вас научу. Не возжигайте ладан, поскольку ладан обладает даром изгонять злых духов и собирать будд Чистой земли. Будды так глубоко не любят жизнь и смерть, что создать душу очень трудно. Не лучше ли возжигать благовония и молоко? И ещё, те люди, которые используют тайные знания возвращения души, не должны есть семь дней. Вот так делайте. Нисколько не отходя от этого", ― так сказал. Однако Сайгё стало казаться, что не хорошо это, и после он не стал делать.


"Сэндзюсё"


Они никогда не встречались раньше - монах и хозяин поместья, хотя приходились друг другу родственниками, причем как с отцовской, так и с материнской стороны. Но с отцовской, а именно она считается главной, родство было уж очень дальним. Оба из разных ветвей дома Фудзивара. И было их много, этих ветвей. Раньше они оплетали столицу и дворец. Эти разнообразные глицинии - Сайондзи, Сато, другие славные ответвления. Куда ни плюнь, попадешь в Фудзивара, шептали злопыхатели.

Это было раньше. Теперь у власти другие люди. Фудзивара еще не исчезли, но их оттеснили, им остается обустраиваться на дальних окраинах обитаемых земель, либо, уцепившись за пустую должность при дворе, сочинять стихи.

Гость был из семьи Сато. К семнадцати годам он так славно показал себя в стычках с горными разбойниками, что был принят в Северную стражу - личную гвардию императора. В последующие годы он вызывал всеобщее восхищение, одинаково искусно владея мечом, луком, и кистью. А еще через пять лет он оставил службу и обрил голову. И нет, чтоб затвориться в монастыре. Он пустился в странствия.

Почему самый блестящий из придворных кавалеров сделал это? Никто не знал, и столица полнилась сплетнями. Сбежал от соей несчастной любви? Бежал от чужой, чрезмерно навязчивой любви? Причем назывались имена столь высоких особ, что их и повторять было небезопасно.

Это было так давно... еще до смуты года Хэйдзи... нет, даже до смуты Хогэн, положившей конец могуществу дома Фудзивара, когда старую аристократию потеснили воинские роды. Но в итоге у власти утвердился клан Минамото. Матери хозяина и гостя обе были из Минамото, и здесь родство было заметно ближе. А ведь смута Хэйдзи почти уничтожила этот дом. Тогда за власть схлестнулись Минамото Ёситомо и Тайра Киёмори. Ёситомо проиграл, бежал из столицы и был зарезан в бане собственным вассалом, у которого мнил найти приют. Впрочем, сейчас принято говорить, что он сам благородно вскрыл себе живот. А Киёмори, не желая в будущем себе мстителя, приказал уничтожить всех мужских потомков рода Минамото. Женщин он не тронул, женщина принадлежит дому мужа, потому матушка хозяина, тогда уже бывшая в почтенном возрасте, уцелела - а ведь она приходилась Ёситомо родной сестрой. Иное дело мужчины и мальчики, в первую очередь сыновья Ёситомо. Они были убиты. Но не все. Подростка Ёритомо взяла под защиту приемная мать Киёмори - ах, если бы она предвидела, что делает! Самый младший, который позже назвал себя Ёсицунэ, родился и вовсе после смерти отца от наложницы Токивы. Красавицу Токиву Киёмори взял себе как военный трофей, и она вымолила у него жизнь мальчика. Киёмори оставил младенца в живых, но едва тот начал входить в разум, распорядился отправить его в монастырь. Ёритомо же была предназначена жизнь в ссылке, вдали от столицы.

Тайра Киёмори стал править самовластно, меняя императоров, как камешки на игровой доске. Не годились даже те, кто были вполне послушны его воле. Правителю нужен был император от его собственной крови. Он выдал дочь за юного императора Такакуру, а когда ребенку, рожденному от этого брака, сравнялось три года, возвел его на престол под именем Антоку.

Казалось, род Хэйкэ утвердился у власти если не навечно, то на века, как Фудзивара прежде. И даже то, что старший сын правителя, Сигэмори, одаренный и благородный, скончался в цвете лет, не могло этому помешать - у Киёмори были другие сыновья и множество внуков.

И тут ссыльный Ёритомо поднял белое знамя мятежа. Одни говорили, что к этому его подтолкнула жена - Масако из дома Ходзё, воинственная дама, которой больше пристало носить доспехи, чем ее супругу. Другие - что это был его духовный наставник, монах Монгаку, славный буйным характером и стремлением ввязываться во все возможные бунты, а то и развязывать их, и за то отправленный в ссылку на тот же остров, что и Ёритомо.

Кто-то, наверное, подтолкнул. Ёритомо был хитер и коварен, но осторожен, и не блистал воинскими доблестями. И только полная бездарность младших Тайра на военном поприще помогала поначалу его армии одерживать победы. Долго так продолжаться не могло. Но к Ёритомо начали стекаться Минамото, уцелевшие после резни, и среди них-то были выдающиеся воины. Особенно один.

Младший сын покойного Ёситомо, которого тогда звали прозвищем Куро, Черный, не имел никакой склонности к монашеской жизни, зато проявил себя в боевых искусствах. Одни говорили, что его наставляли в этом демоны- тэнгу с горы Курама, другие - что он превзошел воинские приемы по старинному трактату, который похитил у владельца, соблазнив его дочь. После того многообещающий отрок сбежал из монастыря и нашел приют у того из Фудзивара, что утвердился на дальнем севере. Старый Фудзивара Хидэхира был храбр, великодушен, и что немаловажно, богат. Он принял к себе Ёсицунэ, как нынче величал себя Куро, а когда начался мятеж, снабдил его суммой достаточной, чтоб создать и вооружить отряд, который Ёсицунэ привел на помощь старшему брату.

К тому времени стало ясно, что дети и внуки Киёмори не могут подавить мятеж, а сам правитель был стар и болен. "Отрубите голову Ёритомо и повесьте над моей могилой!" - кричал он сыновьям на смертном одре. Они не смогли этого сделать. Семья покойного правителя, вместе с малолетним Антоку и многие другие из их рода, преследуемые победоносным Ёсицунэ, нашли свой конец на дне залива Данноура. Судьба прочих Тайра была еще страшнее. Ёритомо не хотел повторять ошибки Киёмори, пощадившего детей противника - уж ему ли не знать, к чему это приведет. Тайра преследовали по всей стране, и резню, устроенную некогда Киёмори, Ёритомо, объявивший себя сёгуном, превратил в бойню. А затем обратил взгляд на того, кого восхваляли как лучшего воина страны, на сына жалкой наложницы. Все это привело к новой кровавой и страшной истории, которая завершилась совсем недавно. А может, и не завершилась еще.

Да, за последние полвека мир перевернулся, и не единожды. И все время, пока страну заливали пламя и кровь, бродил по этой стране монах в потрепанной рясе, которого, казалось, волновало лишь цветение сакуры. Так, по крайней мере, он говорил. О том свидетельствовали и его стихи. Хозяин поместья эти стихи читал, он все же был достаточно образован, как и подобало человеку из рода, давшего за века не только придворных и министров, но и великих поэтов. Но сам хозяин большую часть жизни провел с мечом в руках. Уж таково было время войн и смут. Он больше походил не на столичных Фудзивара, изящных и утонченных, а на тех, северных, пусть и не был выращен стаей волков, как говорили о старом Хидэхире. Хозяин и Фудзивара себя не называл, предпочитал именоваться по своему владению - Исэ.

Итак, всю жизнь господин Исэ воевал. И когда его младший двоюродный брат стал сёгуном, как выяснилось, воевал он на правильной стороне. Вот только судьба единокровного брата сёгуна заставляла усомниться, что стоит радоваться такому родству. Да, он был воином, а его родич и гость - монахом и поэтом. Однако господин Исэ не стал бы утверждать, что преподобный Энъи менее храбр, чем любой самурай. И не только потому, что прежде служил в гвардии. Безоружный монах годами странствовал по стране, раздираемой войной, а в годы огня и крови ряса защищала не больше, чем доспехи. Монахов убивали и сжигали сотнями, и порою не без причины. Ибо и монахи пошли такие, что ни один бунт без них не обходился, и охотно кидались в гущу сражений. Да что там, лучший из воинов покойного Ёсицунэ, погибший вместе с ним, был монахом.

Но преподобный Энъи был не таков. Никогда с тех пор, как обрил голову, не участвовал он в войнах и мятежах. Но его никто никогда не трогал - ни самураи, ни разбойники. Да что там, сам Монгаку, не боявшийся ни богов, ни демонов, ни сегуна, грозился, что если этот бродяга и еретик заявится к нему в монастырь, он самолично изобьет негодяя своим посохом. Но когда Энъи и впрямь забрел в обитель Монгаку - полюбоваться цветением сакуры, зачем же еще, настоятель, бросив на гостя краткий взгляд, принял того чрезвычайно любезно. А когда ученики спросили наставника, почему он не избил еретика, как собирался, тот в ответ рыкнул: "Вы лицо его видели? Да он бы сам меня избил!"

Возможно, праведный Монгаку всего лишь вспомнил, что монах Энъи прежде был славным воином Сато Норикиё, и, вероятно, не забыл боевых искусств, коими настоятель не владел.

Но может быть, он увидел в госте что-то еще?

И теперь господин Исэ тщился понять - что.

Преподобный Энъи вовсе не выглядит человеком, способным в любой миг превратить монашеский посох в оружие. И не потому что он стар. Господин Исэ тоже совсем не молод, хотя и моложе гостя. Монах очень спокоен, возможно, это и напугало буйного Монгаку. Спокойствие ли это человека, познавшего дзен? Или он знает что-то еще? Потому что его по-прежнему окружают слухи, но совсем иные, чем полвека назад. Утверждают, будто ему открывается неведомое, и он встречал такое, что прочие умерли бы от страха. Именно ему явился призрак свергнутого императора Сутоку, ставшего князем тьмы, и проклявшего императорский дом, из-за чего и произошли все последующие смуты и войны. А преподобный Энъи, ничуть не устрашась, урезонивал Сутоку и пытался успокоить его мстительный дух. Он водил дружбу с теми, кто практиковал оммёдо и со странным монахом Мёэ, утверждавшим, что люди созданы из вещества того же, что их сны. И прочее такое, во что здравомыслящий воин ни за что не поверит. И о чем им говорить с преподобным, не о стихах же? Но вот он, сидит напротив, пьет чай, да и от сакэ не отказывается, не зря Монгаку называл его дурным монахом.

Они пьют - немного, маленькими глотками, обмениваются вежливыми фразами, как подобает родственникам, которые ранее не встречались, но наконец сподобились свести знакомство.

- Я слышал, Исэ-доно, что вы вскорости отбываете на север, - произносит монах.

- Да, когда там сойдет снег. Это у нас близится пора цветения вишен, а там еще зима. - Пожалуй, удачно получилось помянуть сакуру, которую так любит гость. - Вы наверняка знаете, преподобный, вы бывали в тех краях.

- Да, я был дружен с покойным господином Хидэхирой. Он ведь был моим родичем, да и вашим тоже по линии Фудзивара. Я живал у него. И он даже убеждал меня остаться в Хираидзуми.

- Отчего ж не остались?

Они ступили на скользкую почву. Хираидзуми, богатейший город севера, а может, и всей страны, после карательного похода сёгуна лежит в дымящихся развалинах. Господину Исэ, получившему часть земель северных Фудзивара, придется обустраиваться на новом месте.

- Я сказал господину Хидэхире, что Хираидзуми не ждет впереди ничего доброго, - отвечает монах. - Было у меня такое предчувствие.

- Так вы и впрямь наделены даром видеть незримое? - прямо спрашивает господин Исэ.

Преподобный отвечает уклончиво.

- Вы о той истории с призраком? Ее сильно приукрасили. Точнее, приустрашили. Я и впрямь посетил гробницу низвергнутого императора. Было бы нечестно забыть о том, кто дарил тебя милостями, будучи у власти, теперь же покоится в заброшенной могиле.

Ну да, Сато Норикиё был стражем Сутоку, когда тот звался императором.

- Но я не об этом пришел говорить с вами, Исэ-доно.

- О чем же?

- Я слышал, вы человек отважный и в то же время рассудительный. Как раз такой, к кому бы я мог обратиться с просьбой.

- Я слушаю вас, преподобный.

- Но прежде, чем я перейду к сути дела, я должен поведать вам, что к нему привело. И это связано - о да, с тайными знаниями и видениями из иных миров. Нет, я не о видении гневного духа. О другом.

Неужто поэт на старости лет подвинулся умом? А ведь с виду не скажешь, глядя на это задумчивое лицо, иссеченное морщинами и задубленное загаром.

Преподобный, видимо, догадался о мыслях хозяина и грустно улыбнулся.

- Возможно, до вас, Исэ-доно, доходили слухи о том, что я видел и чем занимался. Так вот, эти слухи - лишь малая часть того, что происходило на самом деле.

Господин Исэ насторожился, но в то же время то, что старый монах собирался поведать, несомненно привлекало его.

- Прошу вас проявить терпение, Исэ-доно, история займет некоторое время. - Он сделал глоток чаю. - Да, преподобный Монгаку прав - я плохой монах. В молодости я решил посвятить себя Будде. Ради этого я отбросил все земные привязанности, оставил жену и малых детей, которых любил всем сердцем. Но место этих земных страстей немедля заняли другие. Неуемное любопытство охватило мою грешную душу, жажда познания того, что лежит за пределами доступного. Еще в юности я приобрел книги и свитки с некоторыми тайными писаниями. Теперь же я принялся из тщательно изучать.

Когда разразилась смута Хогэн, я жил на горе Коя, и события того бурного года не затронули меня. Но известия о них до меня доходили, и заставили призадуматься. Творимые после подавления жестокости... я понимаю, Исэ-доно, по нынешним временам они кажутся легким ветерком перед грядущий бурей, но тогда это было внове. Потрясенный услышанным, все глубже я задумывался, как бы я мог исправить содеянные злодеяния, применив знания, почерпнутые из свитков. А посвящены они были, ни более, ни менее, как оживлению мертвецов, или созданию живых людей из мертвых тел.

Мой близкий друг и родич, которые вместе со мной принял постриг и разделял мое отшельничество, был против моего замысла, считая его противным учению Будды. Я же не видел в этом ничего дурного. Тогда мой друг покинул гору Коя, и я остался наедине со своими помыслами, и предался размышлениям о том, кого мне стоит оживить.

Среди тех, кто был предан казни тогда, по наущению Синдзэя, был ваш дед по матери, и мой родич Минамото но Тадаёси, и его младшие сыновья. О них подумал я в первую очередь. Но они, хоть и были казнены, все же нашли успокоение в могилах, а нарушать последний покой мертвых - преступно и отвратительно. Вдобавок, будучи похоронены подобающим образом, они наверняка отправились на путь нового рождения, и не могли воскреснуть телесно. Однако же был тогда человек, не способный родиться заново из-за того, как с ним обошлись. Тоже наш с вами родич, ибо все мы здесь Фудзивара. Но он был из тех Фудзивара, которые стояли выше всех, и пришлось им больнее всего падать.

- Аку Сафу?

- О, вы еще помните это прозвище, хотя были тогда совсем молоды.

- Слышал от отца.

Монах в задумчивости кивнул.

- Я хорошо знал его, когда служил при дворе - мы были примерно одних лет. Не могу сказать, чтоб мы были дружны. Напротив. По правде сказать, Фудзивара Ёринага ненавидел меня не меньше, чем праведный Монгаку, и по той же причине - стихи казались ему пустой тратой времени. Что до меня, то я его просто недолюбливал. Ум его был блестящ, он по праву считался первым ученым своего времени. Но нрав его был невыносим, и он не зря заслужил свое прозвище, ибо многих восстановил против себя, за исключением тех, кто был им очарован - но я-то не был.

Однако, как бы я к нему ни относился, то, что произошло с ним, удручало меня чрезвычайно. Он был единственным из мятежников, кто умер в бою, с мечом в руке, а ведь он даже не был воином. Преданный всеми, включая родного отца, он не сдался. Позже Синдзэй, распустил слух, что Ёринага испугался и умер, откусив себе язык, но верные люди сказывали мне, что он был сражен лучниками Тайра. Прочие же сложили оружие.

- Я слышал и об этом, - откликнулся хозяин, - и это научило меня никогда не полагаться на милость победителя.

- Но Ёринага и впрямь был виновен, подняв меч против законного императора, и если бы дело закончилось его гибелью в бою, я бы не стал о нем печалиться. Но худшим было то, как с ним поступили после смерти. Того, что тело было выброшено из могилы и разрублено на куски, не заслуживает и худший из преступников. Потому я решил поднять и оживить Левого министра. Сейчас уже не могу сказать, что мной двигало - желание исправить несправедливость, стремление применить книжные знания на деле, или просто одиночество. Итак, я спустился с горы и нашел место, где по рассказам выбросили останки Ёринаги. Я даже выкрал его голову, которая была выставлена в столице и успела превратиться в череп.

Принеся останки к себе в хижину, я последовательно сложил кости в правильном порядке, скрепил их стеблями глицинии, и произвел иные действия, о которых сейчас не буду распространяться. По прошествии 27 дней я произвел церемонию вызова души.

- И что же, вы не преуспели?

- Не могу вам ответить точно. Да, он поднялся но хотя облик вышел похожим на человеческий, но плоть была плоха, а души не было вовсе. Голос был, но он был похож на звучание струны или флейты. Когда у человека есть душа, он соответственно использует голос. Но если просто издавать голос, он звучит как поломанная флейта. Иными ловами, человеком это создание не было. И я не знал, что с ним делать. Если бы я вернул его в прежнее состояние, не стало ли бы это убийством? Да, у создания не было души, но вид у него был почти человеческий, и уничтожить его рука не поднималась. Тогда я отвел его далеко в горы, в лес, куда люди не ходят. Если же кто-то встретит мое создание, то подумает, что это оборотень, испугается и убежит. Потому никому вреда не будет.

Все же меня терзали мысли о том, что я сделал неправильно. Потому я вернулся в столицы и встретился с одним из моих родичей, который как мне было известно, был более искушен в познании тайной науки, чем я, ибо принадлежал к школе Цутимикадо, более всего прославленной именем Абэ но Сэймэя .То был советник Минамото но Моронака, ныне давно умерший. Я рассказал ему, что сделал, и он поведал в чем была моя ошибка. Он даже признался, что не раз производил подобные опыты, но отказался назвать мне имена тех, кто был им создан, ибо все они вошли в знатные роды, и занимали высокие должности, а если бы их создатель назвал их, они бы рассыпались в прах. И... это, собственно, все.

- Так вы больше не встречали свое создание?

- Нет, возможно, он до сих пор скитается по полям и лесам, а может, рассыпался в прах, ибо имя его названо. И когда Тайра Киёмори, желая снять проклятие, добился, чтоб Ёринаге посмертно присвоили титулы и должности, те, кто читали этот эдикт в чистом поле, напрасно тратили время...

Хозяин на некоторое время задумался.

- Но другие-то не рассыпались. И за три десятилетия во всех этих войнах, смутах и заговорах принимали участие мертвецы... и не исключено, что они до сих пор среди нас?

- Может и так... но пора перейти к истинной причине моего прихода к вам. - Монах вынул из рукава деревянный футляр. - Я никогда более не пытался воскрешать мертвых. Но подробно записал все, что рассказал мне покойный советник Моронака... и так и не нашел в себе сил уничтожить его. Теперь я передаю свиток вам, Исэ-доно. Распорядитесь им по своему усмотрению. - Он положил футляр на стол.

- Но почему именно я? Наше родство не столь уж близко, и у вас есть собственные дети.

- Мои дети, сын и дочь, также избрали служение Будде, и в отличие от своего грешного отца, и впрямь отринули мирское. Они не примут этот свиток, а я не стану их принуждать. Я без колебаний передал бы это писание господину Хидэхире. Но он умер, а его дети оказались дурными наследниками. Так что его удел достался вам...- монах посмотрел хозяину в лицо ясным открытым взглядом, - во всех смыслах.

- Да, мы уже говорили о моем скором отъезде.

- И вы не опечалены тем, что придется поселиться в этом диком краю? Ведь многие считают, что вне столицы нет жизни и сочли бы такое земельное пожалование ссылкой.

- Это было решение главы рода Фудзивара и сёгуна, моего брата. -после паузы он добавляет. - Двоюродного.

Снова краткое молчание. Оба слишком хорошо помнят судьбу единокровного брата сёгуна.

Когда недавний герой всей страны, лишенный военной силы, затравленный старшим братом, и отчаявшийся найти поддержку, он с горсткой сторонников, женой и детьми бросился на север.

Фудзивара Хидэхира принял опального полководца так же, как некогда безвестного подростка. Несколько лет Ёсицунэ прожил под его защитой. Покуда был жив Старый Волк, Ёритомо не рисковал соваться на север, удовольствовавшись тем, что вырезал всех малолетних детей Ёсицунэ от наложниц.

Потом Хидэхира умер, завещав сыновьям защищать Ёсицунэ. Но Ясухира, наследник Старого Волка, не внял завету отца. Получив приказ из столицы уничтожить Ёсицунэ, он исполнил его. Окруженный со всех сторон людьми Ясухиры, злосчастный сёгунов брат убил жену и детей, а затем совершил сэппуку, как его отец когда-то. А Ёритомо двинул войска на север. Наказать Ясухиру за нерадивость и исполнении приказа, и попутно покарать за убийство родича.

Все это произошло совсем недавно. И в сравнении с подобными событиями, все эти истории с призраками, оборотнями, ожившими мертвецами сильно блекли.

Северных Фудзивара больше нет, а Ёритомо пересчитывает их сокровища из разграбленного и сожженного Хираидзуми.

Фраза "чем дальше от такого родственника, тем лучше, а там посмотрим", не произнесена, но оба собеседника ее услышали.

Исэ Томомунэ придвигает к себе футляр.

- Хорошо, преподобный Энъи. Пусть этот свиток хранится пока у меня.

Монах кивает, наливает хозяину сакэ.

- Что же вы теперь собираетесь делать, Сайгё-хоси? - на сей раз хозяин называет гостя не буддийским именем, а тем, которым тот подписывает свои стихи.

- Отправлюсь в монастырю Хирокава. - Старый поэт улыбается. - Скоро наступит пора цветения вишен, а там они особенно прекрасны. А вы что собираетесь делать, Исэ-доно?

- Мне придется обживаться в новых землях и приводить их в порядок.

"Мне будет не до оживления мертвецов, с живыми бы управиться", тоже не сказано, и обоими услышано.

Томомунэ продолжает:

- Мне пока не сравниться с господином Хидэхирой. Старый Волк владел двумя провинциями. Мне из них достался лишь один удел. Идатэ, или Датэ, по-разному произносят. - Он усмехается. - Но надо же с чего-то начинать?


О, пусть я умру

Под сенью вишневых цветов!

Покину наш мир

Весенней порой кисараги

При свете полной луны.

Сайгё, предсмертные стихи, монастырь Хирокава, весна 1190 г.


3. Свиток третий. Экспериментатор


Те, кто услышал об этом происшествии в замке Обама, поспешили вооружиться. Солдатам, преследовавшим их от замка Миямори, едва хватило времени, чтобы одеться. После такого переполоха не осталось никого, способного взять ситуацию под свой контроль; все считали дело безнадежным, но продолжили преследовать беглецов до места под названием Такада. Среди беглецов было несколько оруженосцев Нихонмацу, включая Накацава Геннаи и Юса Магокуро, несшего лук, которые окружили Тэрумунэ и Ёсицугу; остальные обнажили свои мечи и продолжали двигаться по направлению к землям Нихонмацу. Ёсицугу хотел избежать преследования вооруженного отряда клана Датэ, поэтому он заколол Тэрумунэ в этом месте; смерть настигла Тэрумунэ в 42 года. Когда люди Датэ увидели это, все до одного выкрикнули боевой клич "toki no koe", сплотили свои ряды и бросились в бой с воинами Нихонмацу, убив более 50-ти человек. Ёсицугу был убит в возрасте тридцати трех лет. Необъяснимо, что он и Тэрумунэ должны были умереть вместе...

Датэ Сигезанэ, "Масамунэ-ки", 1636 г.


(Осю, провинция Муцу, замок Обама, октябрь 1585 г.)


Он сидит на террасе замка, несмотря на холод. Пристально смотрит на всех, кто проходит мимо. Людей здесь сейчас собралось значительно больше, чем замок Обама видел со времен своего основания. Машинально придерживает перевязанную правую руку, пострадавшую в начале похода. По счастью, он левша, ожог не мешает держать меч и кисть. Но сейчас он ничего не записывает. Не до того. Князь может позвать его в любой миг, и отец тоже.

Отец приехал недавно, его не было при начале кампании - болел, и не сопровождал своего племянника - старого князя. Терумунэ называли старым князем, да, хотя он был в расцвете лет и сил. Здесь, на севере, живут люди, закаленные суровыми зимами, и не менее жестокими боями, и если не сложатся в бою, доживают до глубокой старости. Немало вассалов дома Датэ, разменявших шестой, а то и седьмой десяток, продолжают участвовать в боях, и не считают себя стариками. А "старый князь" - потому что сложил с себя власть, а не потому, что состарился и ослабел. Но влияние Терумунэ - теперь уже покойного Терумунэ, после отставки не стало меньше. Наоборот, кажется, даже выросло, когда он стал при сыне советником и стратегом. Буйный и вспыльчивый Масамунэ возглавляет войско в сражениях, Терумунэ сдерживает его чрезмерные порывы и дает верные советы. И власть клана растет. Так было до последних дней.

Датэ Сигезанэ замещал при князе своего отца, и это было для всех в порядке веще. Уж таковы причуды родства - восемнадцатилетний Сигезанэ приходился старому князю двоюродным братом. Причем, в краях, где сражаются с отрочества, и сам Сигезанэ заслужил уважение, считался одним из лучших полководцев клана. А сейчас Масамунэ, его князь, его друг, его ближайший родич, которого он знал с младенчества, не говорит с ним и не глядит в его сторону. Неужели он винит Сигезанэ в том, что произошло?

Ведь он один из ближайшего окружения Масамунэ из-за обожженной руки не поехал на ту проклятую охоту, остался в свите Терумунэ - и не воспрепятствовал тому, что случилось.

Нет, Масамунэ не стал бы молчать, если б у него такое было на уме. Если он кого и обвиняет, так только самого себя. Терумунэ захватили в заложники, потому что сын его уехал поразвлечься охотой, и увел с собой множество воинов. Но хуже всего то, что было потом. Сигезанэ до конца жизни будет помнить, как Терумунэ кричит с чужого берега пограничной реки: "Стреляйте!", и воины, привыкшие повиноваться его приказам, дают залп по отряду Хатакэяма и их пленнику.

Шепотки по углам стали раздаваться сразу, когда они вернулись в Обаму, привезя оба мертвых тела - князя и Хатакэямы Ёсицугу. О том, что выстрел, сразивший Терумунэ, был не случаен. О том, что молодой князь мог бы не позволить воинам стрелять. О том, что он мог бы поторопиться вернуться с охоты. Шептались те самые старые вассалы. Им не нравилось, что Масамунэ слишком рано стал князем. Что он продвигает на ключевые посты своих соратников, из которых отнюдь не все знатного рода. Да, отец сдерживал его порывы. Слишком сдерживал. Нравом Масамунэ пошел не в отца, спокойного и сдержанного, а в матушку, Ёси-химэ из клана Могами. И будь она здесь, она бы не стала шептаться, а прямо был обвинила сына в смерти отца. Уж такова была она - мужа любила, пусть их семьи и враждовали поколениями, а с сыном, который был так похож на нее, постоянно ссорилась. И все это еще предстоит выслушать на похоронах.

Но Сигезанэ знал, что Масамунэ не умышлял против отца. Он не только почитал родителя, как подобает сыну. Он вряд ли мыслил себя без отца - он, с отрочества привыкший к сражениям, с прошлого года уже не наследник, а князь в своем праве.

Оглядываясь назад, Сигезанэ видел, что Терумунэ словно подгонял время. Он делал все, чтобы с малых лет подготовить себе преемника, как будто опасался не успеть. Старшего княжича, тогда еще носившего детское имя Бонтенмару, обучали не только воинским искусствам и литературе. Этому в воинских родах обучали всех, и мальчиков, и девочек, и глупы те, кто считает северян невежественными дикарями. Здесь все за беседой способны сложить недурное стихотворение, и вспомнить классиков. Ну, не все, так многие. Но князь Терумунэ отдал наследника в ученики к главному книжному авторитету в Осю - преподобному Косаю. И живя в храме, княжич изучал, историю, своды законов, и труды дзенских мастеров. И все это в условиях самых суровых, без всяких поправок на знатность и возраст, а ведь Бонтенмару в детстве не отличался крепким здоровьем. Но Терумунэ не делал ему никаких поблажек. Учеба не прекратилась и после того, как наследника вернули из храма. Он изучал архивы клана Датэ, еще со времен эпохи Камакура, когда род прозывался Исэ. В 12 лет над наследником провели обряд совершеннолетия и женили. С 15 лет он постоянно выезжал на войну. Впрочем, тут Сигезанэ мог с ним равняться. Но все равно, он не завидовал Масамунэ, даже когда тот стал князем. И это при духе соперничества, поколениями царившем в роду Датэ. Пока - не испытывал. Уж слишком тяжка была ноша, которую Терумунэ взвалил на наследника - и на себя тоже. Предвидел ли он, что погибнет, едва перейдя за предел сорокалетия? Или хотел дать клану наилучшего правителя, каким представлял его? В любом случае, Терумунэ имел на сына огромное влияние. А теперь он мертв, и многие уверены, что дом Датэ ждет катастрофа. У клана всегда было много врагов, а за год, что Масамунэ пробыл у власти, стало еще больше.

Военные действия, которые стараниями Терумунэ должны были утихнуть, разразятся с новой силой, потому что Масамунэ будет мстить. И кто бы не стал! Да, Хатакэяма уже мертв, но его родичи и вассалы живы. Масамунэ пойдет на них, а все, с кем Терумунэ заключил перемирие, воспользуются этим, чтобы вновь вступить в военные действия.

Но что с того? Всякий обязан мстить за отца, и даже старики, вечно недовольные решениями молодого князя, не скажут ни слова против. Они будут обсуждать, кому после погребения принять постриг, а кому выпадет честь совершить самоубийство вслед, но оспаривать необходимость войны не будет никто. Возможно, старые вассалы привычно будут удерживать Масамунэ от чрезмерно поспешных действий, и уж точно будут решать, как привлечь как можно больше союзников. Ради этого прибыли сюда и ближайшие родичи старого князя Датэ Сигэмото - отец Сигезанэ, и Русу Масакагэ, а также Онинива Ёсинао, прежде бывший главным вассалом Терумунэ. Все они привели с собой воинов и собственных вассалов, поэтому замок и был переполнен, ведь ближние люди Масамунэ тоже были здесь. Ожидался и тесть князя, господин Тамура.

Все они ждали приказа наступать - или отражать нападение. Ведь Масамунэ увез труп владетеля Нихонмацу, и для клана Хатакэяма позором будет, если они не попытаются его отбить. Кстати, Сигезанэ не мог понять, зачем молодому князю понадобилось тащить труп с собой, достаточно было снять голову и выставить ее напоказ, как велит обычай. Но изрубленное мечами, истыканное стрелами тело убрали с глаз долой, в холодный погреб замка Миямори. Тело Терумунэ, как и подобает, отправили в храм, к преподобному Косаю. Но что делать с останками Хатакэямы? Об этом Сигезанэ и хотел спросить у князя, прежде чем готовиться к сражению. Когда он наконец увидел Масамунэ, то понял, что тому не удалось отделаться от старых советников Терумунэ. Рядом с князем было Эндо Ямасиро. Его Сигезанэ тоже знал, а больше слышал о нем. О советнике старого князя разные ходили истории. Вот Эндо и впрямь можно было назвать стариком, он был лет на двадцать старше Терумунэ. Раньше его называли Эндо Мотонобу, и славился он как умелый переговорщик, недурной поэт и опытный интриган. В прежние времена он был вассалом Накано Мунэтоки, враждовавшим с кланом Датэ, и тот подослал его к Терумунэ, зная, что тот охотно привечает у себя людей образованных. Эндо должен был шпионить в клане Датэ, а если повезет, посеять там смуту. Вместо этого он порвал с прежней службой, в знак чего изменил имя, и стал одним из верных людей Терумунэ. Масамунэ, который знал Эндо гораздо ближе, чем Сигезанэ, упоминал, что отец прежде всего ценил того за проницательность. В своих предположениях, говорил он, Эндо оказывается прав в восьми случаях из десяти.

Именно Эндо в свое время приметил сына местного священника Катакуры и посоветовал князю взять его на службу. У этого мальчика, сказал он, блестящие способности, много обещающие в дальнейшем. Тогда все, кроме Терумунэ, только посмеялись - Эндо, который и сам сын священника, оказывает милость себе подобным. Теперь Катакура Кодзюро - главный вассал и стратег молодого князя, и хоть Сигезанэ и соперничает с ним за первенство в окружении Масамунэ, не может не признать его дарований.

Несколько лет назад Эндо убедил Терумунэ заключить союз с Демоном-Повелителем Шестого неба. Это сулит дому Датэ невиданное возвышение, твердил он. И все складывалось наилучшим образом, но это оказался один из тех случаев, когда Эндо не угадал. Ода Нобунага, будучи в шаге от объединения страны, погиб из-за предательства одного из своих главных полководцев.

Теперь прочие полководцы Оды грызутся между собой за власть. Тем лучше, говорит Масамунэ. Им не до нас, и все, что нам нужно, мы возьмем сами.

Так что никто не пенял Эндо за совет пойти под руку князя Оды. Но ошибка, которую он совершил сейчас...

Масамунэ хотел взять весь север мечом. Терумунэ предпочитал дипломатические ходы. И, хотя войска Датэ теснили Хатакэяма, предпочитал заключить перемирие. Многим, в особенности из старшего поколения, это казалось разумным. Нихонмацу, главный замок Хатакэяма - самая неприступная крепость в Осю, штурмом с налету его не взять, а Датэ не в том положении, чтобы садиться в осаду. Да, с главным врагом - домом Асина, удалось временно замириться. Но всякому понятно, что временно. Рано или поздно, и скорее рано, Асина пойдут в наступление, и лучше заключить договор с Хатакэяма, чем воевать на два фронта. Так считал Терумунэ, старый Онинива и Эндо Ямасиро поддержали его, и вместе им удалось убедить Масамунэ и Сигезанэ, настаивавших на наступлении.

И вот - случилось то, что случилось. Стоит ли винить в этом Эндо? Когда садишься за доску для сёги, по умолчанию предполагается, что противник будет делать свои ходы, а не попытается разбить тебе голову этой доской. Нихонмацу Ёсицугу решил сделать именно это.

Масамунэ часто бранят за вспыльчивость и опрометчивые поступки, не делая скидки на молодость. Но Ёсицугу был почти вдвое старше, если нет ума, то хоть опыта мог бы набраться. Да, он и прежде ерошил перья - какие вы, Датэ, потомки Фудзивара? Вы и герб-то свой у Уэсуги украли! А мы, Хатакэяма, потомки великих канцлеров, и с Минамото в родстве!

Ну, предположим, здешние Датэ, хоть и прямые потомки Фудзивара, но мало чем походят на утонченных министров дома Глициний. Но и здешние Хатакэяма - боковая, очень боковая ветвь рода великих канцлеров, в пору сёгуната Асикага и Войны цветов возвышавших голос в столице.

Но не родословными добывается победа. Ёсицугу мог бы если не победить, то сохранить владения, пойдя на небольшие уступки, ничуть не ронявшие его чести. Но вместо этого он предпочел угробить все, чего мог добиться, когда захватил Терумунэ на переговорах.

Воистину, и дюжина мудрецов не может предвидеть действий одного дурака.

Князь и Эндо говорили достаточно оживленно, но тихо. Это несколько удивило Сигезанэ. Да, Масамунэ знал Эндо с детства, но тот был человеком старого князя, а не молодого, и доверительных бесед с ним на памяти Сигезанэ не водил.

Завидев Сигезанэ, они остановились. Рядом эти двое смотрелись необычно, и при других обстоятельствах Сигезанэ был улыбнулся. Эндо Ямасиро был человеком высоким, крупным. Несмотря на возраст, он был могучим воином. Однако в последние дни из него как будто вынули державший его железный стержень - его словно бы постоянно лихорадило. Масамунэ, казалось, не слишком изменился с того момента, когда Сигезанэ повстречал его впервые. В храме у Косая - мелкий задохлик, которого прихожане принимали за крестьянского мальчика, отбывавшего повинность в храме. Разве что одежду и доспехи теперь носит подобающие. Но Сигезанэ сражался с ним бок о бок не первый год, и знал, что этот невысокий и тощий юноша воспринял уроки боевых искусств наилучшим образом. И те, кто сходились в бою с "задохликом", да еще полуслепым вдобавок, испытывали изумление - и, как правило, это было последнее, что они испытывали, перед тем, как быть разрубленными.

... Но Хатакэяма Масамунэ рубил уже мертвым. Удары меча падали раз за разом, молодой князь не мог сдержать припадка ярости, Сигезанэ ни разу не видел его таким... и сейчас он постарался отогнать воспоминание.

- Скажи, чтоб седлали твоего коня, - говорит князь. - Едем в Миямори.

- Но... -начинает было Эндо.

Масамунэ поворачивает к нему голову. Другой бы просто покосился, но у князя повязка пересекает правый глаз, в детстве убитый оспой.

- Сигезанэ - мой близкий родич, мне он ближе, чем родной брат. Он должен знать.

Это правда - младшего княжича матушка держит при себе, он не участвует в боях. Но что должен знать Сигезанэ? Он не спрашивает. Едем - значит, едем.

Миямори - ближайший замок. Когда Датэ заняли эти земли, то было решено, что Миямори будет резиденцией старого князя, а Обама - молодого - так, что из каждого замка можно видеть сигнал тревоги, и при необходимости поддерживать друг друга. Галопом расстояние между замками преодолеть - всего ничего.

Но когда Нихонмацу Есицугу захватил Терумунэ в заложники, этого "всего ничего" оказалось недостаточно. Когда подоспела подмога, тот уже продвигался к реке... что тут вспоминать?

Сейчас они ехали шагом. Масамунэ, впрочем, выехал вперед, он всегда так делал, где бы ни был - в бою, на охоте, на прогулке. Сигезанэ и Эндо следовали за ним, и Эндо говорил - не мог не говорить, о том, что случилось.

- Я все же считаю, что за всем этим стоит клан Асина. В открытую они ударить не могут, у них князь - младенец. Когда совет вассалов определится, кто будет регентом, тогда снова пойдут на нас. А пока - чужими руками...

Да, в прошлом году тогдашний князь Асина, приходившийся, кстати, Масамунэ двоюродным братом, а Сигезанэ племянником, сказано же, здесь все в родстве, был зарезан собственным оруженосцем. Мутное дело. И вассалы Асина пошли тогда на перемирие с Датэ, ибо единственный сын убитого князя был еще на руках у кормилицы. Эндо рассуждал здраво, но Сигезанэ не был с ним согласен.

- Много чести покойному! Нихонмацу сроду не был способен действовать по плану, тем более этот план придумать. Просто увидел, что Масамунэ и людей его на встрече нет, вот моча в голову и ударила - хватаем заложника и бежим до самого замка Нихонмацу, а оттуда нас не выколупаешь... Впрочем. - заключает он, - правды мы уже не узнаем.

- Может и узнаем, - отвечает Эндо и умолкает до самого конца поездки.


- Это что? - Сигезанэ мутило.

Неженкой он не был. Он сражался с тех самых пор, как получил мужское имя, не раз бывал ранен, едва избегал смерти, и многократно убивал сам. Он снимал головы побежденных противников и видел, как это делают другие. Но он никогда не испытывал такого отвращения, как при виде фигуры, лежащей на полу подвала.

Куски плоти, не так давно, на его глазах, разрубленной мечом, были заново сшиты чем-то, напоминавшим веревку. Застывшее лицо Нихонмацу Ёсицугу скалилось во мраке.

- Это опыт, - отвечает Масамунэ. Он удивительно спокоен, лишь отсвет факела пляшет в его единственном глазу.

Сигезанэ уже готов взорваться и начать орать, но князь предупреждает его порыв:

- Пойдем отсюда, холодно здесь.

Наверху он приказывает принести саке, но сам не пьет, в отличие от Сигезанэ. Тот опрокидывает чарку за чаркой, пока Эндо Ямасиро все в том же лихорадочном тоне рассказывает о том, как разбирая с юным князем архивы, он нашел описание того, как можно оживить мертвых. До Сигезанэ долетали отдельные фразы - "сшить останки стеблями глициний... выждать 27 дней, прежде чем душа вернется в тело..."

Наконец он пришел в себя. Отставил чарку.

- Глициний, так?

- Да! - с горячностью произнес Эндо. - Родовой цветок дома Фудзивара. Может, поэтому великий Сайгё и передал свои записи Исэ Томомунэ, что они оба принадлежали к этому дому.

Масамунэ молчит, и на губах его усмешка, которая очень не нравится Сигезанэ.

- Так это ты, Ямасиро-доно, присоветовал его светлости оживить мертвеца.

- Конечно, я! - Эндо прижимает руки к груди. - Я сразу вспомнил о завещании Сайгё, и поспешил, пока тело не предали земле...

Сигезанэ разворачивается к племяннику-кузену.

- Ты хочешь оживить Нихонмацу, чтоб убивать его снова и снова, так, Тодзиро? - он уже год не называл князя домашним именем, но сейчас ему наплевать на приличия. - Или... - его осеняет новая мысль, - ты хочешь создать воинов, которых невозможно убить? Поэтому опыты ставишь?

- Ты ничего не понял, родич, - больше князь не усмехается. - А вот Эндо-доно сразу догадался, что я захочу вернуть отца.

Сигезанэ некоторое время молчит, пытаясь уверить себя, что он правильно расслышал сказанное.

- Тебе когда-нибудь говорили, что ты безумен?

- С тех самых пор, как я выбрался из пеленок. И вот что я скажу - по моему мнению, высшую степень расчета от безумия довольно сложно отличить. Больше всего на свете я хочу, чтобы отец был жив. Но я не потревожу его тело, пока не уверюсь, что мертвеца возможно оживить. И кто лучше всего подходит для этого испытания, как не тот, кто виновен в смерти отца?

- Клянусь, - говорит Эндо Ямасиро с горячностью, не подобающей его летам, что если попытка наша окончится неудачно, я своей рукой прерву свою никчемную жизнь.

Поэт, что с него взять. Впрочем, Масамунэ тоже складывает стихи, и получше Эндо. Хотя, может, и уступает в этом Сайгё.

Сейчас он молчит, и Сигезанэ видна лишь правая, слепая сторона его лица.


Зима в Осю наступает рано. Скоро начнутся снегопады, и заносы преградят путь воинам. Конница увязнет в сугробах. Но Масамунэ это не может остановить. Он развил яростную деятельность, собирая войско.

Сигезанэ был этому рад. Чем быстрее они пойдут в наступление, тем лучше. Потому что вражеская сторона тоже не сидит сложа руки.

Да, наследнику Хатакэямы всего 12 лет. Его срочно объявили совершеннолетним и признали князем. И пусть ему не сравниться с Масамунэ в том же возрасте, у него имеется дядя и прочая родня. Но главная опасность исходит не от них.

Провинции, составляющие край Осю, не были едины и не имели общего повелителя. Воинские роды, населяющие их, сражались между собой, порой образуя союзы, чтобы усилиться. Последние годы союзы эти группировались вокруг домов Датэ и Асина, создавая некое равновесие. Но Асина пока вышли из игры, а тут и князь Хатакэяма, их союзник, мертв. И не усилит ли это чрезмерно дом Датэ? Все помнят, что происходило, когда в игру вступил молодой и честолюбивый князь - как Такеда Синген в Каи, как Ода Нобунага в Овари. Последний едва не стал владыкой всей Присолнечной. Его деяния у всех на памяти, а этот змееныш из Ёнедзавы явно возомнил себя новым Нобунагой. Неважно, кто виноват в случившемся, важно уничтожить змееныша. И союз против Датэ начинает набирать силу, гонцы несутся, несмотря на осеннюю непогоду, между замками Нихонмацу и Айдзу, твердыней Асина, владениями родов Сатакэ, Никайдо, Сома, и другими - всеми, кто во вражде с Датэ.

И множились слухи, изображавшие молодого Датэ безумным чудовищем. Он пишет стихи кровью врагов, для того ему и понадобился труп владетеля Нихонмацу, вы не знали? Родная мать не желает иметь с ним дело, она хотела видеть наследником младшего сына. И лишь отец умел сдерживать его безумные выходки. Но теперь Терумунэ мертв, и кто виною тому, что он мертв? Нихонмацу? Глупость. Масамунэ сам все подстроил, чтоб избавиться от отца и иметь повод для нападения на Хатакэяма. Так поскорей изничтожим змееныша, прежде чем он выжжет и разорит дотла окрестные земли!

Слышать все это было отвратительно, но бороться с такими слухами бесполезно. Иногда казалось, что и впрямь единственный способ доказать что-то - поднять мертвых, и пусть они во всеуслышание скажут правду.

И наступил решающий день, когда душа должна была вернуться в тело.

Несколько раз Сигезанэ, которого столь же часто называли прирожденным повествователем, как и прирожденным воином, пытался написать о том, что произошло в тот день в подвале замка Миямори, но в итоге отказался от этого замысла. Да и возможно ли это? Сайгё описывал результат своего опыта как нечто совершенно обыденное. Но у Сигезанэ так не получалось. Что делать, не был он "странником Запада", и опыт его был совершенно иным.

Он перечитывал записи Сайгё и тогда - хотел знать, что увидит, если опыт Масамунэ окажется удачным. Хотя меньше всего этого ждал. Эндо - тот верил, ведь идея принадлежала именно ему. Верил ли Масамунэ, Сигезанэ не знал. Да, тот на многое пошел бы ради возвращения отца. Но будь его вера абсолютной, он не стал бы проводить опыты.

Позже Сигезанэ иногда говорил себе, что произошедшее ему примерещилось. Пусть они видели все своими глазами. Гибель Терумунэ тоже видело множество народа, причем при свете дня. Но все об этом рассказывали по- разному. И он сам в своей книге тоже поправил эту историю, так чтобы никто не мог ни в чем упрекнуть Масамунэ.

Но как изменить то, что они узрели тогда, в подвале? Когда создание, вылепленное из мертвой плоти, задергалось, и плоть эта под кожей стала перекатываться, как волны во время бури, натягивая сдерживавшие ее стебли глицинии.

А затем создание поднялось. Но не стало жалобно стенать, как рассказывал Сайгё, а бросилось на тех, кто стоял перед ним.

Нужно отдать им должное - они не кинулись бежать. Все они были воинами и при оружии. Эндо атаковал чудовище первым, хлестнул факелом, а потом вонзил ему в грудь короткий меч. Но оно как будто ничего не почувствовало, а вакидзаси вырвало из раны с такой легкостью, с какой крестьянин вырывает дайкон из грядки.

Ему нельзя причинить вред ни сталью, ни огнем, понял Сигезанэ. Нужно действовать по-иному. Изловчившись, он приблизился так, чтобы разрубить не плоть, а стягивавшие ее стебли. Но создание не распалось, а завопило.

Тогда Сигезанэ не разобрал, что выкрикивает распяленный рот, да и позже не был уверен, что услышал: "Отпусти!"

То, что он точно услышал - голос Масамунэ.

- Хатакэяма Ёсицугу! - крикнул тот. И повторил это имя еще дважды.

И создание рухнуло на пол, вновь превратившись в груду гниющей плоти, прошитой стеблями, кое-где надрезанными клинком Сигезанэ.

Они выбрались наружу, и никогда еще леденящий воздух подступавшей зимы не казался Сигезанэ столь сладким.

- Как тебе это удалось? - спросил он, отдышавшись.

- Там же упоминалось, что создатель не должен называть создание по имени. Иначе оно рассыплется прахом.

- Но почему случилось именно так? Создание Сайгё было другим.

- Он считал свое создание неудачным, и вероятно был прав. Тот, кто наставлял его, уверял, что те, кого он создал, были неотличимы от обычных людей. Предположим, что он не лгал и такое возможно. Но то, что получилось у нас... Похоже, что Нихонмацу был против того, чтоб его воскрешали.

- Боялся, что твоя светлость расправится с ним заново?

- Может быть. А может, он был против того, чтоб его силой удерживали на этой стороне. В этом случае я его понимаю. И не поступлю так со своим отцом.

Эндо, который не произнес ни слова, и кажется, вообще их не слушал, молча пошел побрел прочь. Сигезанэ не окликнул его.

Начал идти снег.

- И что будем делать?

- Выступать, как и было задумано. А тело Нихонмацу пусть повесят на стене замка. И пусть наши люди рассказывают, что я писал стихи его кровью. Чтоб те, кто это придумал, сами поверили. В их союзе воинов во сколько раз больше, чем у нас - в шесть, семь? И это еще если дядюшка Могами не ударит в спину. Надеюсь, матушка все же удержит своего брата. Так пусть слухи о нас бегут впереди нас.

Худое горбоносое лицо Масамунэ почти скрывается за пеленой снега.

Он не змееныш, думает Сигезанэ, он дракон. Может, пока молодой и мелкий. Но когда-нибудь поднимется ввысь, и крылья его осенят Присолнечную. И он, Сигезанэ, будет рядом, и расскажет, как все было.

Нет, как правильно.


Мимо проносится мальчик верхом на коне,

Мира простор седину его приумножит.

Время пробьет - и костям его будет под небом приют.

Следует в этом радость увидеть, быть может?

Датэ Масамунэ


4. Свиток четвертый. Медведь, волк и лиса


Ты говоришь: делай эдак,

а ты говоришь: так!

Все вы здесь ублюдки,

Мать вашу растак!

Чжан Цзунчан, "Песнь об ублюдках"


(Провинция Шаньдун, начало лета 1929 г.)


Наверное, только глубокие старики помнили время, когда в этих краях не было войны. Собственно, после падения династии Цин такое творилось по всей Поднебесной. Империю рвали на куски и терзали чужестранные державы, но в первую очередь самопровозглашенные генералы и маршалы, которые объединялись в клики и без устали сражались между собой. Особенно здесь, в провинции Шаньдун. Уж слишком лакомый был то кусок, благодатный не только климатом, благословленный лесами, горами и реками, но имевший выход к морю и обустроенный портами. Здесь были крупные города, и что особенно важно, проходила железная дорога, связывающая Китай с соседними государствами. Иными словами, кто владеет Шаньдуном, владеет Поднебесной.

Еще год назад казалось, что ситуация несколько определилась. Чжан Цзолинь, Старый маршал, глава Фэньтяньской клики, имел большие шансы захватить верховную власть, и уже называл себя генералиссимусом. А Шаньдуном управлял один из его главных полководцев, Чжан Цзунчан, по прозванию "генерал Собачье мясо".

Но внезапно все полетело вверх тормашками. К Старому маршалу подослали убийц, и он был смертельно ранен. Вину за покушение, как водится, свалили на японцев, но кто действительно был заказчиком - неизвестно. Может, Гоминьдан, остававшийся, несмотря на заключенный мирный договор, главным соперником Фэньтяньской клики. Может, коммунисты, местные или русские, с которыми Чжан Цзолинь тягался за контроль над КВЖД. А может, и в самом деле японцы. Они поддерживали Старого маршала, но его чрезмерное усиление могло им не понравиться.

Армия же Собачьего генерала, похвалявшегося своей непобедимостью, была наголову разбита Гоминьданом. Множество солдат попало в плен. Русская бригада, вероятно, наиболее боеспособная, и уж точно самая дисциплинированная из частей его армии, отступила, а затем распалась. А сам Собачий генерал сбежал в Далянь, именуемый нынче на японский лад Дайреном, главный город Ляодунской провинции, находившейся под контролем Японской империи.

Все решилось? А вот и нет. Спустя полгода Собачий генерал, не усидев в спокойном Даляне, заново собрал силы и выступил против нового губернатора Шаньдунской провинции, Лю Чженьнаня.

И поход этот начался победоносно. Возможно, потому что местные жители уже забыли, что такое мирная жизнь.

Но что представляли собой эти местные жители? Китайцы-ханьцы? Да, но не в меньшей степени маньчжуры. Не недобитая после революции знать, а коренные жители этих мест. Потому что три провинции поблизости исконно были населены именно маньчжурами. Впрочем, не меньше их обитало по ту сторону границы с Россией. И уж так получилось, что в Маньчжурии, в Шаньдуне русских было теперь , может и меньше, чем маньчжуров, но просто так на месте они не сидели и временами казалось, что они также составляют значительную часть населения. А еще корейцы - эти обычно шума не поднимали, но везде просачивались, и заселялись в Шаньдун десятками, если не сотнями тысяч. А еще тунгусы, монголы, и боги знают, какие еще племена и народы. А в последние десятилетия - японцы, ведь именно Япония спонсировала Фэньтяньскую клику. И все они воевали, воевали, воевали между собой, с армиями других клик и государств, и конца этому не предвиделось.

Генерал Собачье мясо был здесь как рыба в воде, его люто ненавидели, им восхищались, то попеременно, то одновременно. Сейчас был период восхищения. Вновь созданная армия вступала в захваченные города, не встречая сопротивления, и шла парадом. Как нынче.

Сам Чжан Цзунчан едет впереди шествия на белом коне. Высокий, а по китайским меркам очень высокий, крупный, в генеральском мундире, блещущем шитьем, позументами и орденами, он смотрится ряженым, что его нисколько не смущает. Он даже старается подчеркнуть театральность своего явления. Он и поражения свои мог превратить в балаган. Однажды перед решающим сражением он поклялся во всеуслышание, что вернется либо победителем, либо в гробу. Был разбит и приказал пронести себя по главной улице столицы провинции в гробу, где вольготно возлежал, попыхивая сигарой. За эту наглость, всепобеждающую вульгарность солдаты его и любят. Остальные - как сказано - порою ненавидят. Но сейчас он победитель, он на коне, и сигара в желтых от табака зубах сочетается с довольной усмешкой.

Народ на улицах Цзинаня приветствует вождя, и мало кто обращает внимание на человека, который едет рядом - а те, кто узнают его, предпочитают молчать. Он заметно моложе генерала, хотя тоже отнюдь не юноша, лет тридцать или около, и как-то теряется в тени эффектного Собачьего генерала. Возможно, намеренно. Худой, сухощавый, подтянутый. Одежда на нем военного покроя, но без знаков различия. За спиной винтовка.

Далее следовали офицеры, участвовавшие в прежних кампаниях Чжан Цзунчана, в первую очередь генералы Чу Юпу и Хуан Фэнчи. Только двое влиятельных мужчин в силу преклонного возраста передвигались в закрытом, причем бронированном автомобиле, куда переместились сразу, как сошли с поезда из Харбина. Это были братья Николай и Спиридон Меркуловы. Именно они профинансировали создание Русской бригады. Их присутствие позволяло надеяться, что враги вновь увидят знаменитые "каппелевские" атаки, вызывавшие неподдельный ужас. Правда, командующий бригадой генерал Беляев - легенда белой эмиграции, военная косточка, правая рука генерала Каппеля, ветеран ледового похода - здесь отсутствовал. Но кто знает, кто знает...

После всадников двигалось несколько автомобилей, в которых место было предоставлено женщинам. Среди прозвищ Чжан Цзунчана было "господин Три "не знаю". Он любил утверждать, что не знает в точности, сколько у него денег, солдат и наложниц. Последнее, вероятно, даже было правдой. Для генералов нынешних времен считалось естественным похваляться большими гаремами, чем больше - тем лучше, ибо лишь тот мужчина, кто способен уестествить бессчетное количество женщин, может считаться настоящим вождем и правителем. Количество наложниц в гареме Собачьего генерала постоянно колебалось, поскольку он имел обыкновение одаривать ими подчиненных. Их незамедлительно сменяли другие, поэтому генерал не трудился запоминать их имена, ограничиваясь порядковыми номерами. В походы он брал не всех, но прихватить с дюжину было необходимо. Эти дамочки, разодетые по последней шанхайской моде - а то и западной, ведь среди них попадались чужестранки, - красовались в открытых машинах.

Однако возглавляла этот пестрый дамский кортеж сухонькая сморщенная старушка в темном платье. Ей был предоставлен отдельный автомобиль. Еще бы, это была почтенная матушка его превосходительства. Все знали, что Чжан Цзунчан с нею старался не расставаться. Она была при нем в бытность его генерал-губернатором, она бежала с ним в Далян, и теперь вновь сопровождала его.

Такая сыновняя почтительность со стороны Собачьего генерала заслуживала всяческих похвал. Впрочем, поговаривали, что дело не только в этом. Генерал отнюдь не скрывал, что его матушка - шаманка. В Шаньдуне, Таньцзине и Манчжурии это занятие не считалось чем-то зазорным. Каждому может понадобиться талисман от нечисти, и нет ничего дурного в том, чтоб обратиться с вопросами к духам предков. Но якобы старая госпожа не ограничивалась рисованием талисманов и плясками, вводящими в состояние, когда предки начинали вещать через нее. Злых духов она не только отгоняла, но и призывала, и владела чародейскими приемами. Из чего следовало, что успехами своими Собачий генерал обязан ее колдовству.

Но кому какое дело, что приведет Чжан Цзунчана к победе - поддержка японцев, деньги русских дельцов или камлания старой шаманки? Важен результат.

Пройдя парадом по улицам, Чжан Цзунчан закатывает пиршество в поместье бежавшего правителя города. Гостей назвали столько, что в доме они поместиться не могут, столы ставят во дворе. Хотя хозяин пиршества имеет милую привычку собственноручно раскалывать черепа оппонентам, сегодня он, похоже, в добром расположении духа, и гости являются на праздник примерно в том количестве, что и ожидалось. Столы расставили на традиционный лад. Отдельный - на возвышении, для хозяина, слева и справа от него - для особого почетных гостей. Прочие столы - по всей длине двора, мужчинам накрывали отдельно от женщин.

Гомоня и галдя, гости занимали места. Это Шаньдун, а не Пекин, этикет особо не соблюдается. Прислуга таскает дымящиеся миски, бутыли с вином и эртогоу уже расставлены. Музыканты принялись наяривать бойкие мелодии, из ящиков достали ракеты для фейерверков. Но все же неловко как-то начинать пиршество без хозяина, а за главным столом еще пусто. Чжан Цзунчан задерживается, подгоняет выходу эффектности.

И когда гости начинают беспокоиться - уж не случилось ли чего, появляется в парадных дверях, приветствуемый общими криками и рукоплесканиями.

Лицо Собачьего генерала имеет свинцовый оттенок, такой, когда загар прикрывает бледность завзятого опиомана. Но сегодня Чжан Цзунчан еще не обкурился, и трезв. Впрочем, это ненадолго.

Рядом с генералом тот самый тип без знаков различия. По крайней мере, в доме он отставил винтовку, хотя никто не поручится, что при нем нет другого оружия.

- Гости мои! - взревывает Собачий генерал. - Друзья и соратники! Рад видеть вас в моем доме!

Дом не его, и завтра генерал его покинет, но кому это важно. Важно другое - генерал не плюхается за стол, а пока стоит на месте и собирается продолжать речь.

- Я созвал вас сюда не просто так. Сегодня в семействе Чжан великий праздник. Я обрел брата! И позвал вас сюда, чтоб все были свидетелями как скрепляются братские узы между Чжан Цзунчаном и Чжан Цзунъюанем!

На сей раз радостные вопли звучат как-то жидко. Вероятно, потому что одни не знают, с кем собрался брататься Собачий генерал, другие - потому что знают.

Обычай братания между соратниками и союзниками ввел Чжан Цзолинь, и сам Собачий генерал был побратимом Старого маршала. Но - вот с этим?

Генералу приносит чашу с водкой. Он приохотился к ней, когда жил в России, еще бывшей империей. Человек, которого отныне буду звать Чжан Цзунъюань, вынимает нож, разрезает себе руку, его кровь стекает в чашу, растворяется в водке. Он передает нож генералу, тот проделывает то же самое и первым пьет.

Ханьцы не смешивают кровь при братании, достаточно принести братскую клятву. Такого Собачий генерал тоже нахватался по ту сторону границы. Отхлебнув, генерал передает чашу побратиму, с довольной ухмылкой стирает с усов кровь и водку. Чжан Цзунъюань тоже пьет.

Вот теперь гости могут радостно вопить с открытым сердцем.

Кровные браться стоят рядом, глядя вниз, на гомонящую толпу.

Но что может объединять их? Китайского бандита, выходца из нищей семьи, почти неграмотного, и японского аристократа, чья родословная прослеживается на полторы тысячи лет, бывшего студента литературного факультета?

То, что они оба родились не в своей время, думает человек, которого отныне будут именовать Чжан Цзунъюанем.

Китаец родился здесь, в Шаньдуне, юность его прошла в уличных бандах Харбина, оттуда он подался в хунхузы, бандиты пограничные. И позже, когда его спрашивали, где он учился он, издевательски усмехаясь, отвечал "в школе зеленого леса". Разбойничал он по обе стороны границы, а во время русско-японской войны присоединился к русской армии, где, вероятно, и приобрел некоторые навыки, необходимые во время военных действий. Из России он вернулся после Синьхайской революции, примкнул в Фэньтяньской клике, и поднялся на гребне волны, названной эпохой милитаристов. Но даже среди толпы разномастных генералов клики, где бандитское прошлое имели все, не исключая Старого маршала, Чжан Цзунчан выделялся. Вроде бы типичный, типичнейший уголовник, с пристрастием к пьянству, наркотикам, бабам и азартным играм. Он составил состояние на торговле опиумом, плантации которого развел по всей провинции, а прозвище "Собачье мясо" заработал то ли потому, что так называлась одна из разновидностей игры в кости, то ли потому, что собачье мясо якобы укрепляет мужскую силу. И в то же время он обладал харизмой, которая не только вела за ним войска и привлекала женщин, но заставляла политиков крупного калибра рассматривать его как самостоятельную фигуру в большой игре. Он определенно выделялся среди современных китайских генералов, к какой бы партии или клике те не принадлежали. Словно вынырнул из пучин прошлого, когда Поднебесная точно так же разваливалась на части, и из этих обломков появлялись полководцы, способные создавать собственные царства и династии. Троецарствие? Или, скорее, период Наньбэйчао, когда Китай захлестнули орды варварских племен, и их ханы и каганы становились ханьскими императорами?

А Чжан Цзунчан - разве он не хан и варвар, пусть даже и китаец по крови?

Что до себя, то Чжан Цзунъюань, которого прежде звали совсем, совсем иначе, все знал совершенно точно. Ему следовало родиться в эпоху Сэнгоку. Не в эпоху Хэйан, когда одни его предки, великие министры решали судьбу Присолнечной, а другие слагали бессмертные стихи, заполняющие поэтические антологии. Не в пору войны Гэмпэй, питавшую собою трагедии и эпические сказания, а его ветви рода давшие земли, где она укоренилась. Его духовной родиной была эпоха Воюющих провинций, когда все сражались со всеми, и полководцы мечтали увидеть свое знамя над столицей.

Казалось бы, о чем тосковать? Его страна нынче не только едина, но могущественна как никогда за всю свою историю. Следовало гордиться. Вот только он гордости не испытывал. Еще в юности его терзало смутное ощущение, что после Сэнгоку страна двинулась по неверному пути, а после Мэйдзи все стало еще хуже. Еще когда он был студентом-филологом из хорошей семьи, он каким-то волчьим чутьем чувствовал людей, от которых следовало избавиться, чтоб вернуть страну на верный путь. А они пытались избавиться от него. Тогда он и стал учиться защищаться. Из-за чего будущий специалист по классической литературе и получил двенадцать лет тюремного заключения. Правда, потом удалось доказать, что он действовал в пределах необходимой самообороны, и срок заменили условным. Он не утихомирился. Теперь, годы спустя его тогдашние метания и участия во всяческих заговорах казались скорее нелепыми, но в юности он так не думал. А потом нашелся человек, который подтолкнул его в нужном направлении. Это он тоже понял лишь потом - но ничуть не жалел об этом. Он хотел родиться в эпоху Воюющих провинций - и попал туда на континенте. Китай переживал сейчас ровно те же события, что Япония в XVI веке. Но это вовсе не значило, что бывшая империя, пережив распад, должна прийти к тому, что империя Японская. Все может сложиться по-иному. И возможно, Шаньдун сыграет в этом ключевую роль.

Был ли он движим подобными рассуждениями, когда прибыл сюда, или все тем же чутьем? К тому времени, когда он стал базоку, горным разбойником, он уже успел повоевать в пограничных войсках, и снискал репутацию лучшего снайпера в этой части Азии. Но все это было не то.

И он оставил службу, и оказался в том мире, который искал. Он собрал отряд верных людей, снискал славу "честного разбойника". Но стать здесь своим? Фэньтяньская клика находилась в союзе с Японией. Но японцев в Китае ненавидели слишком сильно, как ненавидят только тех, от кого не раз терпели поражение. Чжан Цзунчан мог изменить ситуацию, и японец принял его предложение стать кровными братьями. Да, Собачий генерал хотел его использовать, с целью возвращения власти над Шаньдуном, а может, и захвата Маньчжурии, кто знает? Так же, как господин Кавасима хотел его использовать, втянув студента-филолога в свои маньчжурские интриги.

И что из этого? Он все равно следовал по избранному им самим пути.

Свой отряд он, однако, в город не привел, оставил поблизости, кто знает, как повернутся события? Но они, кажется, складывались наилучшим образом. После обряда братания все принялись пировать и праздновать - и хозяин, и гости пили чашу за чашей, музыканты играли бравурные марши и залихватские солдатские песни. И конечно же, не обошлось без грохота петард. Фейерверка устроили, когда уже стемнело, и двор с пирующими, и все поместье, освещенное сполохами разноцветных огней, в треске и грохоте, являли собой картину сборища безумной нечисти, во что здесь, в Шаньдуне, многие бы охотно поверили. Особенно когда посреди двора возникла маленькая женская фигура, приплясывающая с бубенцами в руках.

Нет, никто из наложниц генерала не вышел развлечь собравшихся танцами. Это была старая госпожа. Грохот и сполохи словно позвали ее за собой, пробуждая дремлющий шаманский дар, который презирают ученые даосы со своими трактатами, пилюлями бессмертия и заклинаниями.

Старая госпожа Чжан тоже знала заклинания, способные задобрить гуй, мертвецов, не похороненных должным образом - утопленников, оставленных на поле боя, пожранных хищными зверями, и потому вредивших живым. Она могла почуять и распознать пять зловредных гадов, а также оборотней, которых краях больше, чем где-либо. Но она вполне могла бы обойтись без заклинаний. Нужно было лишь вогнать себя в транс. Иногда ей приходилось камлать часами, порой ее мгновенно ввергало в это состояние нечто мимолетное - звук, отсвет, промелькнувшая тень. И тогда ей открывались видения прошлого и будущего. Они являлись урывками, путались между собой. Но со временем она научилась выстраивать из этих обрывков цельную картину. И, как всякая мать, она пыталась разглядеть в этих картинах то, что касалось ее сына, его величия. Побед и поражений. Он это знал. Именно по настоянию матери он вернулся из России, где вполне неплохо устроился. Однако карьера генерала представлялась более заманчивой, чем жизнь частного сыщика во Владивостоке. И Чжан Цзунчан достиг многого. А когда удача ему изменила, сумел спастись также благодаря предсказанию матери.

И сейчас она чувствовала, что нынче ей будет явлено нечто судьбоносное. Что здесь присутствуют те, кто роковым образом повлияют на судьбу сына.

Она кружится, кружится, кружится. Бубенцы звенят, прогоревшие петарды, шипя, падают на землю, разбрасывая искры. Видения прошлого и будущего сливаются в огненное кольцо.

Чжан Цзунъюаня нет уже за столом. Кровный брат этого не заметил, он уже пьян. А тот вернулся в дом. Еще в разгар пиршества он заметил в толпе женщину в военной форме. Это никого здесь не удивляет. Армия Собачьего генерала стала едва ли не первой, где женщин принимали на службу. Правда, это были в основном иностранки.

Считать ли эту женщину иностранкой - другой вопрос.


Два кряжистых бородача за столом для почтенных гостей, несмотря на преклонный возраст, не соответствуют здешнему представлению о почтенных старцах. И не только потому, что они точно иностранцы. И почитать их было за что. Эти братья, дети сибирского крестьянина, достигли высот, о которых многие могли только мечтать. Здесь больше знали старшего. Он не только финансировал Русскую бригаду, но и был военным советником генерал-губернатора провинции. После поражения Собачьего генерала, как и большинство белых русских, перебрался в Харбин. Но было время, когда в этой части Азии влиятельнее был младший, политик, игравший ключевую роль в судьбах сопредельных стран. Пока его сторона не проиграла, и глава несуществующей более республики не бежал в поисках союзников. По идее, его вообще не должно здесь быть. Но союзников можно найти в разных местах, не только в Японии, где он обитал после событий 22 года.

Они сидят, крепкие бородачи, словно вырезанные из елового корня. А что стары - так это подходящий возраст, чтобы помнить - японский Дайрен, китайский Далянь на самом деле русский форт Дальний. И о том, что едва ли не самые кровавые и не самые позорные для Российской империи сражения происходили как раз поблизости. Может быть, они и послужили причиной падения империи, ибо все увидели, что она слаба. По проклятой иронии судьбы их союзниками в нынешней борьбе, той борьбе, что должна была вернуть правильный порядок, были виновники тогдашнего позора. Японцы. А отомстили за позор России те, с кем братья столь яростно боролись. Большевики. Красные.

Бойцы Русской бригады, сформированной из тех, кто потерпел поражение в 22 году, были слишком захвачены яростью и желанием мести, чтобы осознать это. Но младший из братьев, Спиридон Дионисьевич Меркулов, осознавал очень хорошо. Возможно, осознавал и старший, Николай, но он никогда не говорил об этом. Он говорил о другом, глядя на шаманку, пляшущую во дворе.

Младший перебивает его.

- Это было ошибкой - приезжать сюда.

- Ошибкой, - соглашается старший. -Я-то надеялся... ладно, бог с ним. Ошибкой было вкладываться в Собачьего. Я думал - он все-таки ротмистр русской службы. Наших понимает, и сам им понятен...

Он умолкает. Николай Меркулов, как большинство его единомышленников, рассматривал Шаньдун как плацдарм для удара по большевикам. И Чжан Цзучан мог быть главным орудием при этом ударе. Но что-то пошло не так.

- Я думал - это в нем удаль, сила, широта души, как у русского человека. А это... - Николай Дионисьевич слишком опытен, чтобы выказать внешне отвращение. Но оно все равно проступает в голосе, благо его никто, кроме брата, не слышит. - Это балаган.

- Это хуже, чем балаган, - откликается младший. - Сила? Может, и так. Но он не способен ничего этой силой удержать. Даже поднявшись на чужой силе - не может.

- И той силы больше нет, - теперь в голосе Николая не отвращение, а горечь. - Генерала Беляева хоть можно понять - раны, болезни, больше в атаку со стеком не двинешься. Ну, а прочие... устроили тут в Харбине азиатский Париж, понимаешь. Кафешантаны, кинематограф, стихозы господина Несмелова... Не выстоять им против красных с таким настроем. Нужна другая сила.

- Это верно. И здесь мы ее не найдем. Потому-то я и еду в Штаты. Если есть сила, способная сломить большевиков, то только там.

- Ошибаешься. Эта сила растет по всей Европе. Италия, Германия, Испания, Польша... именно там. Японцы тоже это чувствуют. И нам необходимо двигаться в этом направлении. Нужна организация. Русская фашистская партия, а не эти шуты гороховые, отставной козы барабанщики.

Старуха продолжает плясать. Ее сын, облепленный наложницами, хлещет водку. Николай Меркулов больше не смотрит на них.


Он не был уверен, что видел именно ее. Все-таки, когда он уехал из Японии, она была ребенком. А тогда он нередко бывал в доме ее приемного отца, и знал ее историю. Маленькая маньчжурская принцесса, сколькитоюродная сестра (или племянница? Не понять, родство слишком дальнее) императора Пу И, получавшая идеальное японское воспитание, должна была сыграть свою роль в далеко идущих планах господина Кавасимы.

Так же, как он сам.

Тогда он еще этого не понимал. Но девочку было жалко. Он рос в большой семье, умел ладить с младшими. Ее учили фехтованию, он немного занимался с ней в додзё, хотя предпочитал огнестрельное оружию мечу. Рассказывал ей занятные истории. У них были добрые отношения, несмотря на разницу в возрасте.

Потом он уехал. А потом ее имя стало появляться в газетах. Сначала это ее официальное заявление, что она отказывается от женской участи, хочет жить как мужчина и в этом качестве послужить своей стране. Публикации все больше попадались скандальные. Мелькали ее фотографии. В том числе пару лет назад - свадебная. Вопреки ее заявлению там она была в пышном подвенечном платье по последней западной моде. Кавасима Нанива все-таки добился того, чтоб она исполнила предписанную ей роль - выдал ее замуж в семью своего маньчжурского союзника. Но, похоже, это был последний раз, когда Кавасима решал за нее. Теперь она нашла новые объекты служения.

Сколько ей сейчас? Двадцать два, двадцать три? Если он, конечно, не ошибся, и видел именно ее.

- Датэ-доно?

Голос раздается в сумрачной тишине чужого поместья. Женский голос, не детский, которого он подсознательно ждал. Но теперь, по крайней мере, он знает, что это она.

- Ты разве не слышала, Ёсико-тян? Теперь меня зовут по-другому. Или ты тоже предпочитаешь другое имя?

- Какое? На фамилию Айсингеро я не претендую. А с мужем я в разводе, если ты не в курсе. Впрочем, брак все равно был фиктивный...

- И ты теперь работаешь на Танака Рюичи.

Она достает из серебряного портсигара пахитоску, щелкает зажигалкой. Огонек выхватывает из тьмы тонкое лицо, скуластое, узкоглазое, с острым носом. Она вовсе не красавица, какой именует ее бульварная пресса. Она больше, чем красавица.

- У тебя устаревшие сведения, разведкой в Маньчжурии теперь руководит генерал Доихара.

- Но для тебя ничего не изменилось. И ты выполняешь здесь задание.

- По заданию, по желанию... какая разница? Но скажи мне, стоило ли отказываться от княжеского имени, чтобы стать братом Собачьего генерала?

О да, ее не спрашивали, стоит ли менять имя императорского рода на фамилию японского шпиона. Датэ Дзюнноскэ, потомок Датэ, потомок Фудзивара, сменил имя добровольно. И хотя на этот путь его, как и Ёсико, толкнул Кавасима Нанива, теперь он шел туда, куда хотел сам.

- Нет иной возможности стать своим. По-настоящему своим, не по заданию, не знаю, понимаешь ли ты.

Она уже не ребенок, которому он рассказывал сказки и семейные предания. Но она по-прежнему слушает внимательно, как и подобает отличному агенту имперской разведки. Однако он говорит с ней не как с агентом Квантунской армии.

Японский княжич, ставший китайским бандитом и маньчжурская принцесса, ставшая японской шпионкой. Возможно, она способна понять. И он, чего совершенно от себя не ожидал, рассказывает о своих надеждах. О создании государства, где вся эта мешанина народов может жить вместе. А помочь в этом он может, только став своим, не чужаком, пусть даже честным разбойником.

Мечты об отдельном государстве здесь на востоке Поднебесной - не что-то новое. Разве не того же добивались генералы Фэньтяньской клики? Разве это отлично от планов имперской разведки? Поймет ли она разницу?

- Для того, чтоб это государство существовало, необходим символ. Законный представитель династии, - отвечает она.

- Последний император Цин отрекся. И до того был ребенком. У него нет никакой власти. Да и не было.

Императору достался только титул. А до того империей Цин правила старуха Цыси, сажавшая на Драконий трон очередных принцев из рода Айсингеро, и избавляясь от них, когда они пытались противиться ее воле. Малолетний Пу И сумел пережить старуху. И все. Ему было два года, когда его провозгласили императором, и шесть, когда после революции регентша подписала за него отречение. Сейчас он на год старше Ёсико и ест из рук японцев.

- Это неважно, - говорит Кавасима Ёсико, которую во младенчестве звали Айсингеро Сяньюй. - Он законный глава императорского рода. Пока он жив, династия существует. Он необходим государству, о создании которого мы мечтаем.

- Ты провозгласила, что хочешь послужить своей стране. Но что это за страна? Япония? Империя Цин?

- Это страна, которой еще нет. И если у нее не будет императора, ее сожрут. Как республику Эдзо. Ты сам рассказывал.

Кто сейчас думает о республике Эдзо? Даже он сам не думает. А в юности размышлял. Удалась ли бы попытка построить правильное государство, если бы тогдашний глава дома Датэ, поначалу поддержавший Северный союз, не оказался бы столь слабовольным, и сражался до конца? Что теперь гадать - Датэ сложили оружие, а республика Эдзо, последний оплот противников нынешнего режима, пала.

- Ты рассказывал, рассказывал! Тогда это казалось сказкой, вроде той, что Датэ, вроде бы, владеют тайной воскрешения умерших.

Это он тоже забыл. Почти. Он нашел запись об этом в архиве клана в Сэндае - черновик главы, которую Датэ Сигезанэ не включил в биографию своего кузена и сюзерена. Правильно сделал. Сигезанэ обладал истинным писательским даром, и чувствовал, что в повествовании надо отсекать лишнее. А в то время происходило много такого, о чем следовало написать, не украшая повествование страшными сказками. Об этом он и говорит своей собеседнице.

- Возможно, это сказка. Но в том возрасте хочется верить в сказки. Моя мать после смерти отца убила себя, ты знаешь? Я почти не помню ее, но тогда отдала бы что угодно, чтобы ее воскресить. А знаешь... - она раскурила новую пахитоску, ее лисий взгляд устремился на собеседника. - Давай заключим сделку? Если я привезу императора в Маньчжурию, и нам удастся создать новое государство, ты передашь мне секретный рецепт, что ты вычитал в архиве.

- Ты по-прежнему хочешь воскресить свою мать?

- Нет. - Она затягивается. - Нет. Я обдумывала историю, которую ты прочел в архиве. Попытка воскрешать родителей - это ошибка. Даже любимых родителей.

- Если верить Сигезанэ, Масамунэ воскрешал не отца. А его убийцу.

- Может, поэтому все и кончилось так плохо. Может быть, если бы это средство применить к кому-то другому... Знаешь, когда я еще училась в школе, наш класс возили на экскурсию в Киото, и помимо прочего, показали камень, в который монах Синдзэй превратил кицунэ. И я задумалась - с чего на самом деле началась эта история?


...Она видит уличные фонари, увешанные мертвыми телами. Мимолетно удивляется - не было сейчас такого, ее мальчик взял город без боя. Но может, это было в прошлую войну, тогда он так наказывал своих противников. А может, это видение будущего.

Будущего? Оно обрушивается как лавина. Грохочущая лавина. Нет, этот грохот - не падающие камни, а выстрелы. Сливающиеся воедино , и звучащие по отдельности. Все, кто собрался здесь, кто пьет, кто обжирается, поет и обнимается, и те, кто переговариваются в доме - все будут убиты. Кроме двух русских стариков за столом для почетных гостей. Они умрут своей смертью. Увидев победу тех, кого так ненавидят.

А потом она проваливается в прошлое и видит людей в диковинных одеждах, умирающих и восстающих из мертвых, и оплетающие их стебли с кистями лиловых цветов. Много, много цветов.

Обессиленная шаманка падает на камни двора.


- Ты, сынок, не отпускай этого бандита японского, не отпускай. У тебя врагов много, все смерти твоей хотят, а его братской клятвой связал.

- И что же, нарушит он клятву?

- Не в том дело, не в том. Он тайну знает, волчина проклятый, тайну, как мертвых воскрешать. Если вызнаешь у него - никто тебе не страшен. Или возьми с него клятву, чтоб он тебя поднял. А то вокруг него лисица-оборотень крутится, уведет ведь тайну хули-цзин. А что к лисице попало, то пропало. Узнай тайну, узнай!

- Хорошо, матушка, хорошо.

Генерал говорит это, чтобы успокоить старую госпожу Чжан. Он, конечно, знает, что матушка владеет истинной силой. Но она уже стара, вот и стала заговариваться. Да и правда - не в том дело. Генерал Собачье мясо не собирается воскресать из мертвых. Кровь играет в нем, жизненные силы переполняют мощное тело - и он не верит, что когда-нибудь умрет.


О жене и матери забыл,

Маузер прикладистый добыл

И, тугие плечи оголя

Вышел за околицу, в поля.


Те же джунгли этот гаолян,

Только без озёр и без полян.

Здесь на свист хунхуза - за версту

Свистом отзывается хунхуз.


Было много пищи и добра,

Были добрые маузера,

Но под осень, кочки оголя,

Сняли косы пышный гаолян.


Далеко до сопок и тайги.

Наседали сильные враги,

И горнист с серебряной трубой

Правильно развёртывает бой.


И хунхуза, сдавшегося в плен,

Чьи-то руки подняли с колен,

Связанного бросили в тюрьму,

Отрубили голову ему.


И на длинной жерди голова

Не жива была и не мертва.

И над ней кружилось вороньё:

Птицы ссорились из-за неё.


Арсений Несмелов, Харбин, 1932 г.


Примечания автора.


Все упомянутые здесь исторические события происходили на самом деле.

Все упомянутые здесь легенды не вымышлены автором, но они легенды и есть.

Легенда о проклятии Сутоку, тяготеющем над императорским родом, неоднократно отражена в литературе. Здесь цитируется новелла "Круча Сираминэ" Уэды Акинари из сборника "Угэцу моногатари" ("Рассказы луны во время дождя", в русском переводе известен как "Луна в тумане"), 1768 г.

"Сэндзюсё" - "Собрание избранных рассказов", антология XIII века. Иногда ее авторство приписывают поэту Сайгё, хотя сборник появился уже после его смерти.

"Масамунэ-ки" - биография Датэ Масамунэ, написанная его родственником и соратником Датэ Сигезанэ.

Демон-повелитель Шестого неба - прозвище Оды Нобунаги.

Странник Запада - буквальный перевод поэтического псевдонима Сайгё.

Эндо Мотонобу (Ямасиро) действительно совершил сэппуку на 27 день после гибели Датэ Терумунэ и был похоронен рядом с его гробницей.

Кампания 1929 г. начавшаяся для Чжан Цзучена успешно, была им проиграна, и он снова бежал в Далянь, а затем в Японию. Генерал Собачье мясо вернулся в Шаньдун в сентябре 1932 г. и был застрелен на вокзале Цзинаня. По официальной версии, причиной была личная месть, по неофициальной - операция спецслужб Гоминьдана.

Датэ Дзюнноскэ (Чжан Цзунъюань) в 1937 г. создал Армию Шаньдунской автономии, воевавшую за независимость Шаньдуна. Современная китайская историография считает ее бойцов бандитами. По окончании Второй Мировой войны был арестован как военный преступник и расстрелян правительством Гоминьдана в Шанхае 9 сентября 1948 г.

Кавасима Ёсико (Айсингеро Сяньюй, Цзинь Бинхуэй) - работала на японскую разведку, убедила последнего императора династии Цин Пу И возглавить марионеточную империю Маньчжоу-го. В 1932 г. создала Армию умиротворения Маньчжоу-го, просуществовавшую до конца 30-х гг. В ноябре 1945 г. арестована в Пекине, приговорена правительством Гоминьдана к смертной казни за сотрудничество с японцами. Расстреляна 25 марта 1948 г. Ее тело было выставлено на публичное обозрение, позже ее прах был передан семейству Кавасима и похоронен в родовом храме. Тем не менее, существует версия, что она осталась жива, сумела скрыться и прожила еще много лет.


Рассказы


Дмитрий Раскин

Люди, клоны, клоны, люди

рассказ

1.

Я, Эдвин Остин, всю жизнь занимаюсь проектированием и производством клонов, нажил состояние - ну да, людям же нужен хоть какой-то эрзац бессмертия. И вот теперь мне понадобилось самому. Нет, я не претендую на многое. Мне надо только, чтобы, когда меня не станет (а это уже скоро!), моя Грейс дожила свое оставшееся, отведенное ей и положенное, не узнав, что меня уже сколько-то лет как нет.

Не хочу, чтобы она страдала. Избавить ее от боли утраты и пустоты одиночества - вот чему я посвятил остаток отпущенного мне Богом и замечательной нашей медициной времени.

Возраст, в котором я собираюсь уйти - это по нынешним временам не слишком-то и старость, но мой диагноз! Словом, вскоре мне предстоит долгая, но чисто растительная жизнь. А я не хочу. И не хочу для Грейси роли скорбной сиделки при таком вот бессмысленном овоще. И принял свои меры.


Это только в книжках и фильмах - раз! и вот вам, пожалуйста, клон. А когда перед тобой точная копия восьмидесятишестилетнего тебя самого, не умеющая не то что говорить и думать, но даже подтереть себя задницу... это тяжело выдержать. Пусть сам я сколько раз я объяснял клиентам, что пугаться не надо, наши лучшие специалисты обучат его всему и по истечении оговоренного в нашем контракте срока он ничем не будет отличаться от своего заказчика.

И вот теперь, когда он (я) готов - у нас это называется "в первом приближении адаптирован к жизни" - я должен наполнить его (свое) сознание своим прошлым, всем тем, что делало, делает меня собою, Эдвином Остином. Идеи "загрузить" в память клона память донора, имплантировать в мозг копии биокомьютер оказались контрпродуктивными - так получается если не киборг, то симбиоз человека и электроники. Я отказался от этого еще на заре своей деятельности. Пусть и потерял на этом. Упущенная выгода, да. Очень многим заказчикам нужны были киборги, не более. Пусть они и не хотят в этом себе признаться и обижаются очень, когда вещи называют своими именами Им даже удобнее, проще, уютнее с киборгами. Я же хочу защитить живое. Я пытался было убедить, предостеречь - они вступают в мир изощренной имитации. Потом понял, им и нужна была имитация. Что ж, их выбор, имеют право. Каждому по его мерке, по его масштабу? А я считаю, что человек должен оставаться человеком - и потому только клонирование. Сложность же выбранного мной направления в том, что клон обладает самосознанием (попробуйте научить кого-то говорить, думать и подтирать задницу, если у него нет самосознания). То есть мой клон знает, что он клон, и создан для того, чтобы заменить меня для того, чтобы я скрыл от своей Грейси факт собственной смерти.


Я учу его двигаться, держать ложку, морщить нос, как я. Учу его любить то, что люблю я и, соответственно, не любить не любимое мной. Боюсь упустить какую-нибудь деталь, какую-то мелочь, отсутствие которой может если и не выдать его полностью, но насторожить, испугать Грейси. (Впрочем, всегда можно сослаться на старческие изменения и надвигающуюся деменцию.) Понимаю, что претендую почти на невозможное. Но клон учится всему на удивление быстро и относится к делу творчески. Мои гены! А я вдруг ловлю себя на том, что "передаю ему свое прошлое" с купюрами, упускаю кое-что из постыдного, мучительного для меня. И оставляю за кадром кое-что, что не нравится, никогда не нравилось мне в себе самом. За всю жизнь так и не сумел подняться над собой, и вот теперь?! Но так, без душевных мук, без того, что обычно называют катарсисом... Ладно, какая разница?! Главное, Грейси проживет оставшиеся ей десять-пятнадцать лет с улучшенной версией меня. Такой ей подарок? (Клон уже знает, если это вдруг вызовет недоумение и подозрение, он должен подвести Грейси к тому, что сие есть результат наконец-то пришедшей к нему "старческой мудрости".) Но клон - оказывается, я стараюсь не называть его собою, Эдвином Остином - подхватывает, перенимает многое из того во мне, что я пытаюсь от него скрыть. Генетика, да? К тому же слишком умен и проницателен. Вдруг вижу, дело не только в этом. Он пытается мстить за то, что я накладываю свою личность на его самосознание. Я его понимаю. Есть даже некоторое чувство неловкости, может, даже вины перед ним (не слишком привычное для меня состояние). Но и он должен понять... Говорит, что понимает, всё понимает, но он же живой, проглатывает слово "человек", и ему, он не договорил, каково ему...


Мы сидим с ним сейчас за бутылкой. Хорошо, что алкоголь на него действует так же, как и на меня - мы с ним оба расслабленные, добрые. Только я куда как более сентиментален. Но при всём комизме сцены (я специально позаботился, чтобы сцена была комичной) я серьезен и искренен. Не ожидал от себя. Говорю, что он, придет время, проводит Грейси и станет уже не мною - собой. Тем собой, которого сейчас нет, но которым он станет, прожив десять-пятнадцать лет моей жизни. Он согласен, кивает. И вдруг:

- Эдвин! Ты так говоришь, будто у меня после Грейси впереди еще целая жизнь. Но мне восемьдесят шесть. И даже если бы ты изваял меня двадцатилетним красавцем, генетически мне всё равно было бы восемьдесят шесть.

- Но, - обращаясь к нему, я всё еще не могу называть его Эдвином, хотя уже надо бы, - несколько генетических манипуляций, которые уже не помогли бы мне как живому человеку, позволят тебе прожить дольше меня.

- Несколько дольше, - поправил меня он. - Ты удлинил мою жалкую старость. И еще ждешь благодарности!

- Но если б не я... не эта моя ситуация с Грейси, тебя бы вообще не было. Да! то, что есть не слишком-то хорошо для тебя и, - я ищу слово, - довольно-таки безысходно. Но альтернативой здесь для тебя было б только полное небытие. Поэтому...

- Радуйся тому, что есть? - подхватывает, язвит он.

- Примерно, - демонстрирую невозмутимость, пытаюсь оставить за собой последнее слово я.

- А я не просил меня создавать! - у него получилось настолько по-детски.

Мне вдруг сделалось жалко его:

- Но быть мною не так уж и плохо, в конце-то концов! - я не очень уж искренен в этом своем возмущении. - Тысячи людей хотели б такой судьбы, - распаляю я себя, - были б счастливы оказаться на моем месте! - это правда, действительно правда, но я чувствую себя сейчас пошляком.

- Жизнь и сознание вручены мне без спросу, да что там, насильно. - Для вящего яду он добавил: - Дар жизни. - И вдруг другим тоном: - Я благодарен. В самом деле благодарен. В любом случае.

- Надо же, ты не копируешь мой максимализм. Не повторяешь мои чрезмерные претензии к жизни. Не ограничен моим тщеславием и моими амбициями.

- Глумишься? Ничего, я стерплю. В отличие от тебя, стерплю.

- Я не хотел. Извини.

- Ты так уверен, Эдвин, что я смогу полюбить твою Грейс?

- Ну да. Она же очень хорошая. Но, - я задумался, - если ты привнесешь в эту мою любовь и что-то свое... - Перебиваю себя, взрываюсь: - Но ты и есть я! Даже если и будешь чуть лучше меня - это тоже задумано мной. И ты от этого никуда, ты слышишь, ни-ку-да не денешься. У тебя нет выбора - не питай иллюзий.

- Выбор есть, - отвечает он. - Даже когда его нет.

- Никогда не замечал у себя склонности к афоризмам и каламбурам. Стой-ка! Ты намекаешь на суицид? О нет. Ты просто плохо еще меня знаешь. Я не решусь, не решился - в моей жизни были, были моменты, когда я хотел, но меня не хватило... и слава богу.

- Стоп! - изумился он. - Получается, я не весь ты? не полностью? А так, фрагментарно. В основном с фасада, подремонтированного и слегка подкрашенного? Что же, ты, кажется, заложил мину под эту свою затею.

Черт! Я проговорился. Не должен был. Попробую отбрехаться как-нибудь:

- Ты же хотел, чтобы в тебе был зазор между мной и твоей собственной личностью, которой, кстати, еще и нет.

- А что, если и не будет?

- Ну, этого никто не может знать точно, - сказал и не понял, чего это я ему сопереживаю. Ведь если у него не получится, и он станет лишь мною и никем больше - это же хорошо. Как раз что и требовалось! И Грейси счастлива, и я вроде как продлю себя еще на сколько-то.

Я разливаю остатки виски по бокалам.

- Но что мне в тебе непонятно, Эдвин, - он говорит задумчиво, тихо, - ты же не слишком хороший человек.

- Согласен, - киваю я. - Но это ты, Эдвин, - я впервые назвал его так. - И тебе непонятно в себе самом, - салютую ему бокалом. - Но что именно, Эдвин? Может, я недооценил собственную сложность и противоречивость.

- Как человек ты не очень, - он продолжает, игнорируя мой тон, - а оказался способен на чистоту любви.

Так! Значит, он читает какие-то книжки, не поставив в известность меня. Ничего страшного, конечно, но всё же.

- На самоотречение в любви, - говорит, стесняясь этих слов. - Ведь я же буду не только заботиться о твоей Грейси, не только подавать ей лекарства и поправлять ей плед, но и спать с ней, заниматься сексом.

Я понимал это, когда создавал клона, ради Грейси, ее счастья и всё такое, но сейчас вдруг обожгло.

- А современная медицина много нам чего позволяет и в таком возрасте, - он вдруг заговорил резко, зло. - А ты мне еще должен рассказать, как она любит, в каких позах, куда прикасаться, где нежно, где жестко. Как ей особенно хорошо? Сзади так сзади. Орально так орально.

- Эта твоя злость говорит только о том, что ты это я, - мне удалось взять себя в руки. - Будь я твоим клоном, вел бы себя точно так же.

- Браво! - он издевательски театрально хлопает в ладоши. - Но ты же всё рано не веришь, что я, легший на Грейси через пять-семь лет после твоей смерти, и есть ты. Поэтому здесь не самообман и не погоня за тем, что "после смерти", а чистота и подлинность любви.


Я принимаю у него экзамен. Грейси уехала на уик-энд к подруге, и клон должен показать, как он ориентируется в моем доме. Одно дело, когда мы тренировались на макете в лаборатории, и совсем другое сейчас. Он должен примерить на себя, обжить мою жизнь. Он хорошо справляется, я даже не ожидал.

Звонок в дверь. Кто это? Билл?! Боже! Билл это сын. Ему всё это знать не то что не положено - ни подозрения, ни тени намека не должно быть на такое знание.

Прячу Эдвина в гардеробную.

- Сынок! Какими судьбами? - обнимаю Билла. Он несколько удивлен, если вообще не шокирован, я же обычно избегаю тактильных контактов с ним и выражаю свои чувства куда как сдержанней и только дистанционно. И это слащавое "сынок" он слышит от меня, пожалуй, что впервые.

- Как Люси? - это жена Билла. Усаживаю сына в его любимое кресло в гостиной. - Как Хлоя? - дочка Билла. - Неужели действительно подает на развод? - говорю всё это и вдруг соображаю, что вчера вечером, в телефонном разговоре, я уже задавал эти вопросы сыну и получил ответы. - Как Айви? - такса Билла. Об Айви я вчера не спрашивал.

- Тебе кланяется, - отвечает Билл.

Судя по всему, он решил, что я здесь встречаюсь с женщиной, пока мамы нет. Подавив первую свою реакцию, пытается быть со мной тактичным, пробует отнестись с пониманием. Видимо, считает, что это я напоследок пытаюсь взять от жизни всё. Точнее, хоть что-то. Пусть плохонькое, но так вот, из принципа.

Эдвин чихнул в гардеробе. Да, конечно, у меня же всегда была аллергия даже на незначительную порцию пыли. Сын глянул на меня с таким выражением: "Как же всё это пошло". Я с ним согласен. Пошел к гардеробной, вернулся вместе с клоном.


Сидим в гостиной втроем. Билл понял меня. Он на моем месте так бы не поступил, но признает мое право и мою правоту. Да и не о правоте здесь речь для него, а о милосердии, но... Конечно, он будет молчать в любом случае. Мама же не представляет своей жизни без меня.

- Ваш отец, - Эдвин говорит Биллу, - вся его вина передо мной лишь в том, что он хочет, чтобы я был им. Вполне человеческое желание. Да я и не могу быть никем иным. Так что всё нормально. Я буду стараться.


Я проводил Билла до машины (мой двойник тактично остался в гостиной). Сын тих и растроган. И еще мне показалось, он считает, что клон Эдвин чуточку лучше, добрее меня.


Мы гуляем с ним в городском парке. Здесь не может быть моих знакомых, и нам не надо прятаться. Никому нет никакого дела до двух старичков-близнецов. Я устал. Я теперь устаю очень быстро. Клон Эдвин выдохся чуточку меньше моего, что же, мои генные инженеры не зря получают свои зарплаты. Я сажусь на скамейку. Он садится рядом.

- Я всегда должен сидеть нога на ногу? - спрашивает он.

- Необязательно. Когда как, то есть по желанию. Но я обычно сажусь чуть подальше от своего собеседника.

Он отодвигается.

- Ты должен был лишь чуть отодвинуться, понимаешь? А ты отстранился так, будто мы с тобой поссорились.

Он придвигается, находит правильную дистанцию. Мы сидим, созерцаем: пруд, уточки, первые листья осени на пруду, чистый, немного прохладный воздух, юные и пожилые на утренней пробежке, кто-то выгуливает собак, кто-то детей.

- Ты, как и я, переживаешь сейчас гармонию и покой, - спрашивает он, - или же считаешь, что гармония при всей своей подлинности и правоте поверхностна и не отменяет страха предстоящей смерти, сознания несвершенности, невозможности смысла жизни?

- Я не настолько, знаешь ли, сложный и не настолько книжный. Так что умерь свой пыл. Мне просто сейчас хорошо, и я сейчас с этой красотой напрямую, без философствования и метафор.

Я не стал говорить ему, как мне больно всё это терять.

- Может быть, ты и прав, - задумался он. - Но ты не ответил мне о смысле.

- Смыслы были и, в общем-то, есть. Но они не те, что называются "высшими". И даже не в них дело, пойми.

- А в чем?

- Я сам толком не понял. Но твердо знаю - не в них. И это мое знание, может быть, добавляет что-то самим смыслам. Делает даже глубже, доподлиннее, что ли... смыслам вредно быть абсолютными. Да, конечно, я не дорос, не дотянулся до многих из них, очень жаль. Бывает, что больно и жаль. Но в то же время я свободен от них и не свожусь к этой своей неудаче.

- Черпаешь из неудачи? - спрашивает он.

- Ты упрощаешь в пользу громкой фразы, - отрезал я. - Я дожил и до покоя, и до удовлетворенности по итогам жизни, но не переоцениваю это... хватило ума и вкуса не переоценивать.

- Извините, - пред нашей скамейкой возникла длинноногая девушка в шортах. - Вы не могли бы нас... - подает клону Эдвину видеокамеру последней модели.

Он растерялся, смотрит на меня. Я киваю: "Сделай, Эдвин". И сколько таких мелочей еще будет. А мой двойник не готов. Но чтоб подготовиться, надо прожить целую жизнь, наверное. А как пользоваться этой камерой, я и сам не знаю. Отстаю потихоньку от жизни. Ладно, девица сейчас ему объяснит. И зачем это ей потребовалась съемка? Селфилась бы со своим парнем сколько душе угодно. Ах, юноша поднял ее на руки, теперь понятно.


Сын растрогался по итогам той нашей встречи, под впечатлением минуты. Но вот минута прошла, и началось занудство. Билл боится, как бы клон не вступил в права наследства. В который раз объясняю, что клон не есть субъект права. А он мне в который раз о том, что я прав, но только на сегодняшний день. А завтра неутомимые наши правозащитники добьются для клонов равноправия. "И будут правы", - говорю я. "Я с этим согласен, - отвечает Билл. - Я всеми руками "за". Это и справедливо, и гуманно, но мне нужны гарантии лично для меня".

Что же, поехал к своему нотариусу за гарантиями. Переписал завещание, которое и так уже гарантирует всё, что только можно, и Грейси, и Биллу. В последний момент сообразил ввести новый пункт: пожизненная рента для моего клона. Можно, конечно, оставить Билла в неведении, но мне хочется его проверить. Скорее всего, скажет нечто вроде: "Да, это честно и справедливо, но почему же честность и справедливость должны восторжествовать за мой счет?!" Не знаю только, будет ли он требовать полной отмены этого пункта в завещании или начнет со мною торг о размере ренты. Или всё ж таки я думаю о сыне хуже, чем он есть?


А вот это уже испытание для моего двойника. Я отправил его на встречу с моей бывшей женой Оливией.

Он сидит в ресторанчике. (У меня включена прослушка, и микрокамера вмонтирована в пуговицу его рубашки. Такой немного шпионский, из старых фильмов антураж.) Условились в двенадцать ноль-ноль, но Оливия, естественно, опоздала. И хорошо еще, что всего на час.

С ходу начала болтать о себе любимой. О своих делах, повседневных своих обстоятельствах. Ну и конечно, как все ей восхищаются: медсестры в больнице, случайные попутчицы в самолете, соседки по лежаку на пляже. Время над нею не властно - эта ее витальность, незаурядная жизненная сила, совершенно недостижимая для меня, пусть и основанная на поверхностности ее натуры, на детской, неистребимой самовлюбленности. Сейчас я настроен сентиментально, а в свое время не выдержал, сбежал. Простила ли она меня? Она же любит и ценит свои обиды. Доброта и вообще широта натуры как-то сочетаются у нее со злопамятностью. Вот она уже об обидах на наших общих знакомых - о жизни она искрометно, легко, об обидах же страстно и пафосно. Я знаю все ее обиды наизусть, их можно было б пронумеровать. Но мой двойник их не знает. Почему я ему не рассказал? Но всего ж не расскажешь. Оливия, слава богу, увлечена и не замечает его незнания. О нем (обо мне!) она задала всего пару вопросов и недослушала толком ответы. В общем-то, как всегда. Но на меня сейчас действует ее обаяние. Мне это не нравится. Клон должен начать иронизировать. Ну да, в порядке борьбы с ее обаянием. Но он этого не сделал. Ему всё равно или же просто не хватает фантазии?

А вот она уже об обидах на меня. Он тут же просит прощения. (Что ему, жалко что ли?!) "Не делай этого, идиот!" - кричу ему в наушник. Она простила. Взяла и простила мне свою испорченную жизнь?! Никогда не думал, что вина перед ней меня тяготит. Никогда не считал это вообще виной. А сейчас так хорошо на душе стало. Пусть я трижды, трижды три раза был прав, когда от нее ушел. Понимаю, конечно, если вдруг будет новая встреча, она опять обвинит меня и опять простит. Но всё равно так легко на душе.


Они расстались тепло. Оливия не заметила подмены. Примерно так же, как она все годы не замечала меня. Получается, экзамену, который сейчас сдал мой клон, невелика цена?


Мы говорим с ним о политике, экономике. Кажется, он разбирается в этом уже чуть лучше меня. Не ожидал, что это меня уязвит. Традиционный сюжет: двойник начинает вытеснять оригинал, тот возмущается, сопротивляется, барахтается, но лишь ухудшает свое положение, а двойник расчетлив и целеустремлен. Оригинал обречен на фиаско. У меня всё не так - я сам уступлю ему место, сам хочу, чтобы он был лучше меня. А вот же, приревновал.

В чем его преимущество? Он только-только начинает жить, открывает для себя жизнь. Ему интересно, он дерзок. И мои знания, мой опыт помогают ему в этой дерзости. Мне же они служат совсем для другого. То есть он далеко пойдет? А я-то создавал его лишь как сиделку для Грейси. Боже, что я наделал! Но он, каким бы ни стал, чего бы ни достиг, какая бы жажда жизни в нем ни бурлила, генетически так и останется больным стариком, который лишь ненамного переживет мою Грейси. Так даже спокойнее... хотя довольно-таки бесчеловечно.


Мы живем в век "умных" машин, и даже автомобили у нас "умные", да что там, "высокоинтеллектуальные"... Но Грейси знает, что я люблю водить сам, обожаю гонять по загородным трассам. Поэтому учу управляться с машиной своего двойника. Это, конечно же, самое простое из того, чем ему предстоит овладеть.

- Клон! - орет и показывает средний палец тип из обгоняющего нас автомобиля.

- Как он догадался? - мой двойник потрясен и напуган.

- Он вполне мог выкрикнуть "идиот" или "дебил", - объясняю я. - В старых итальянских фильмах в таких случаях почему-то еще кричат "рогоносец". В данном случае "клон" это просто ругательство. Оно сейчас входит в моду.


- Ты сегодня какой-то странный, - Грейси провожает меня до палаты, - и так смотришь. - Она имеет в виду: "Смотришь, будто прощаешься". А я действительно прощаюсь.

- Неужели боишься? - приложила ладошку к моей щеке. - Глупенький. Это ж всего лишь очередная твоя "интенсивная профилактика". Думала, ты привык. Ну давай. - В смысле "давай обнимемся".

Да, лучше обняться. Так мне проще скрыть, что у меня на душе... скрыть свои слезы. Но в голове не укладывается, что я вижу, обнимаю ее в последний раз.

- К твоему возвращению испеку бисквит с клубникой.

Это наше "фирменное". Она всегда встречает меня из больницы этим бисквитом.

- А что это у нас такое из глаз?

- Видимо, просто старею, Грейси, - улыбнулся я. - Надо же когда-то начинать.

- Мистер Остин, - окликает меня медсестра.

Грейси целует меня в кончик носа. Я должен поцеловать ее в губы, затем в подбородок и в щеку - у нас заведено так, ритуал прощания, с самой нашей юности сложилось так. Но я не верю, не могу поверить, что всё это в последний раз.


Я на больничной койке. Всё как обычно. Даже странно, насколько всё "как обычно". Странно и страшно. Мне принесли ужин. Самый обычный ужин, с учетом всех моих хворей: тщательно скалькулированы аминокислоты, витамины и минеральные вещества. А мне вдруг захотелось свиную отбивную с жаренной картошкой и хорошо прожаренный стейк форели. Медсестра озадачена:

- Это же вредно даже для здорового человека, а уж в вашем состоянии!

- Да, вы правы. Только не учли такой мелочи, что я лег сюда не на лечение и профилактику, а на эвтаназию. Впрочем, ладно. Стейк сейчас тоже не имеет значения.


Завтра, когда Грейси придет за мной, посвежевшим после "интенсивной профилактики", с этой кровати встанет мой двойник, мой клон Эдвин Остин, будь он проклят.


Сколько готовил себя к этому, сколько раз прокручивал сцену в мозгу, а оказался так малодушен. Надо просто представить, что мне ввели самый обычный наркоз перед самой что ни на есть стандартной, обыденной операцией. Так это и есть обыденная, рутинная процедура! Получается, в смерти нет ни загадки, ни таинства. Боже, как жаль! Как неимоверно, невыносимо жаль...


2.


Всё понимаю и очень стараюсь, но... Чувствую себя, как... как кто? Как самозванец? Как вор? Занял чужое место, принимаю предназначенные не мне любовь и нежность. В конце концов, распоряжаюсь совсем не своими деньгами. Очень хочу себя убедить, что я это он. Иногда почти удается. Но он на моем месте не стал бы пережевывать все эти свои угрызения нечистой, смущенной совести. Или это я в силу ситуации хочу о нем думать хуже, чем он есть? А это не слишком-то правильное выражение "пережевывать угрызения" - его острота и только его. Он мне ее не озвучивал, но я чувствую, что она у меня от него. Только мне вообще не до острот теперь. Кажется, я уже понимаю, почему Эдвин так любил Грейси. Но я-то ее не люблю! Получается, лицемерю. Пусть и во имя милосердия и добра. Это мой долг. Но с каким трудом я порой сдерживаюсь, чтобы не сделать что-нибудь назло долгу ли, Эдвину. Сдерживаю натуру Эдвина? Свою собственную? Скорее всего, обе. Мне действительно лучше бы стать Эдвином Остином. Спокойнее будет и проще. Боже, как меня уже тошнит от всех этих парадоксов!

Грейси. Ее доброта и мягкость, ее голос и смех. А что, если я не могу влюбиться во всё это только лишь потому, что нас с ней соединил обман? Потому, что меня поставили перед фактом здесь, не оставили выбора, намека на выбор? Надо подняться над этим. Легко, конечно, сказать. Но Грейси-то ни в чем не виновата! Она сейчас счастлива и в тоже самое время она жертва.

И вечно она забывает, где оставила свой выключенный мобильник (Эдвин говорил, что у нее с самой юности так). Мы долго ищем его по всему дому. Эдвина это умиляло, меня раздражает. И зачем ей вообще мобильник, если ей никто никогда не звонит?

Я стараюсь как можно больше времени проводить на работе. Грейси должна знать, что я, как всегда, руковожу компанией. На работе мне проще, с Грейси же я, как сапер на минном поле, пусть даже мины существуют главным образом в моем воображении. На самом деле в компании всем заправляет Кристофер Коллинс (партнер Эдвина с самого основания компании), но Грейси и миру не надо об этом знать. Я к этому времени сумел во всём разобраться и стал помощником, советником Коллинса (тем более, что я знаю клонирование "изнутри", а он нет), помогаю ему плодить таких вот, как я. Может, стоит взорвать всю эту фабрику по производству надежд и несчастий? Я пока что не знаю. Тем более, что "фабрика" претендует на то, что производит "победу над смертью".

Коллинс поначалу опасался, не взыграет ли во мне Эдвин Остин, то есть не начну ли я оттеснять его от реального руководства компанией. Но, видимо, Остину уже приелось лидерство, а у меня сейчас другие задачи. Получается, я не считаю только личной своей заслугой, что не начал борьбу за власть. Спасибо широкому взгляду Эдвина на вещи? В принципе, всё это довольно комично, пусть мне и слишком тяжело дается.

Билл под разными предлогами не приходит в наш дом (я уже говорю "в наш"!), удивляюсь, как у него хватает фантазии придумывать столько предлогов. Хотя без него мне спокойнее, я же не могу быть всё время, как шпион на задании. Но ведь Грейси надо хотя бы изредка видеть сына. И жену сына, и внучку. Билл, как я понимаю, не сказал своим, что здесь у нас происходит, держит слово. Но как же ему удается организовать всё так, чтобы они не навещали Грейси, ограничились только звонками и видеосвязью? Значит, когда ему придет время клонировать себя, он сделает это искуснее, чем его папа, и с меньшим драматизмом для своего клона.

Те знания, что "оставил" мне Эдвин о Грейси, об их любви и прожитой жизни - чего-то здесь не хватает. Я всё пытался понять, не слишком-то получалось, и вдруг: у него нет полноты самой Грейси. Да-да, при всей силе и самозабвенности его любви. Значит, он любил прежде всего свою любовь к Грейси, себя самого в этой своей любви и только потом саму Грейси?! Так любить женщину и при этом не слишком-то интересоваться ее внутренним миром? Самонадеянно полагать, что и так знает о нем всё? Или же он был устроен так, что видел в ней главное и пропускал детали? Но кто я такой, чтоб решиться на подобные выводы здесь и уж тем более судить?!

Я вдруг заметил, что стал раздражать Грейси. Она уклонялась от объяснений, не от того, что щадила меня, просто она из тех, кто не любит, не может выяснять отношения. Но я догадался, пусть и не сразу - я раздражаю тем, что я правильнее Эдвина. Но я хочу (уже хочу!) быть собой. И что сделаешь, если я действительно правильнее Эдвина?! А вдруг эта моя "правильность", вообще всё, чем я так ли иначе превосхожу Эдвина, есть следствие не моей личностной сложности, а ограниченности природы и сущности клона?


Джон Лаберт, мой партнер по гольфу. Эдвин снабдил меня подробными инструкциями на его счет. Но тут и без инструкций ясно: добродушный старичок, достиг в жизни несколько больше того, на что изначально рассчитывал, и это легло в основу покоя и гармонии. Мне хорошо и уютно с ним. Эдвину он наскучил: одни и те же шутки из года в год, одни и те же истории. А мне только еще предстоит устать от его общества. Правда, мне, в отличие от Эдвина, не слишком-то нравится гольф.


Грейси назвала меня Винни-Пухом, а я не знаю, кто это такой. Вообще не знаю! Эдвин ничего не говорил мне о нем. Конечно, нельзя же заложить в память клона всё. Грейси поразилась, и даже не столько этому моему незнанию, сколько моей реакции на него. Мой испуг, мое напряжение ей непонятны. Тактично перевела разговор на другое. Посчитала, что у меня провалы в памяти? Я тут же попытался изобразить, что испуган, расстроен этими своими провалами. А завтра она поведет меня к доктору - проблемы с памятью лучше не запускать. "Действительно, а то еще вдруг забуду, что всю жизнь любил только тебя", - отшучиваюсь я.

Нашел материалы о Винни-Пухе, изучил, прочитал, посмотрел всё, что было когда-либо снято на тему. А почему Эдвин не рассказал мне о медвежонке? Да потому, что его не было в их семейном фольклоре. И понятно, почему не было, Эдвин антропологически уж никак на него не похож. Но и я не похож - я похож только на Эдвина. Так почему же Грейси? Она увидела во мне что-то, чего не было в настоящем Эдвине? И это вызвало прилив нежности у нее. Но что именно она во мне углядела? Я и по душевным своим качествам вряд ли похож на Пуха. А что, если она видит, угадывает во мне что-то, чего я еще сам не сознаю в себе? Что-то, что появится во мне завтра?! Не обольщайся, клон. Но всё равно приятно, да что там! радостно. Этот намек на надежду.

Я пригласил Джона Лаберта в бар. Попробую излить ему душу.


Меня вызывают в суд. Лаура Финч подала иск. Клон ее мужа Уильяма Финча оказался некачественным. Причем настолько, что просто от нее сбежал. Она требует компенсировать убытки и довести Уильяма Финча до необходимых кондиций.

- Не в первый и не в последний раз, - успокаивает меня Коллинс. - Один-два процента брака, куда деваться... Нет, конечно, мы совершенствуем технологии, в том числе и с твоей помощью, - когда мы одни, он старается не называть меня Эдвином. - А тебе в суд являться вовсе не обязательно. Пошлем юриста с доверенностью. Так что отдыхай, - хлопает меня по плечу Коллинс.

- А что у нас считается браком? - эта часть работы компании была закрыта для меня. Чтобы я не принимал на свой счет, видимо.

- Бывает, что у двойника через какое-то время деформируется внешность, открываются генетические заболевания, что были скрыты или же стабилизированы у оригинала, или же возникают проблемы с потенцией, - просвещает меня Коллинс. - В последнем случае вопрос становится спорным: обязаны ли мы устранять недоделки или двойник просто должен лечиться, как любой нормальный, то есть естественный человек? Наш адвокат Брикман на этом собаку съел, причем не одну, целую стаю, наверное.

- Так вы же сказали, что брак крайне редок, - попытался я.

- Ну а что касается более прозаичных проблем: апатия клона и снижение интеллектуального уровня по сравнению с оригиналом. - Глянув на меня: - Но это явно не твой случай, при всем уважении к старине Эдвину, разумеется.

- Так вот, во имя этого уважения. Я, мистер Коллинс, ни в коем случае не оспаривая ваших прав на компанию, настаиваю, чтобы она развивалась в том направлении, которое хотел видеть мой оригинал, Эдвин Остин.

- Я просто пытаюсь сделать чуть лучше, пойми. И вообще, давай-ка об этом после. Сейчас у нас, если ты помнишь, суд и многомиллионный иск. Кстати, такое следствие неудачного клонирования, как бегство клона, у нас действительно впервые. Надеюсь, сие не станет для тебя дурным примером. Кстати, ты получился зануднее Эдвина. Кажется, он этого и хотел. Но не до такой же степени.


Эдвин рассказывал мне: бывает так, что трагедией обернется не бракованное, а именно удачно проведенное клонирование. Однажды они клонировали одного гениального математика - ему надо довести до конца дело своей жизни. Всё получилось отлично, и даже допустимой при копировании погрешности нет. Только клон оказался не гениален - так, способности чуть выше среднего. Почему? Никто не знает. Здесь не может быть ответа. Клон покончил с собой.


Я добрался до своего досье. Всё так, как и говорил Эдвин. Кроме одного - я не переживу Грейси, а если и переживу, то очень ненадолго. Получается, мы с Грейси действительно можем "умереть в один день". Но ведь мы не прожили с ней "долго и счастливо"! То есть она "да", а я "нет".

Зачем Эдвин дал мне лишнюю надежду на жизнь после? Да, конечно, он считал, что обманывает меня ненамного. Но это успокаивающее его совесть "ненамного" для меня означает "всё". А меня, скорее всего, ждет тот конец, которого избежал сам Эдвин, создав меня. (Если только к тому времени не произойдет очередная революция в медицине.) И теперь это знание об отсутствии даже куцего будущего надо как-то принять. Как-то надо жить с этим. Если только действительно надо?


Сидим с Джоном Лабертом. Уютный паб, прекрасное пиво. Пытаюсь излить душу. Но как! Если нельзя сказать ему правду. Даже намека на правду не могу себе позволить.

Джон ободряет меня сентенциями уровня: "жизнь есть жизнь" и "смысл жизни в самой жизни". Кто-то другой быстро довел бы меня до точки кипения, но у Джона получается как-то умиротворяюще, можно сказать, гармонично. Потому, что умиротворен, гармоничен он сам? "Каждый миг бытия бесценен", "прими мир таким, как он есть", "всё добро, всё во благо", - воркует Джон. То, как он говорит, важнее сейчас того, что он говорит. Интонация важнее отсутствия особого смысла. Банальность в его устах становится истиной? Неважно. Мне хорошо с ним сейчас. Сам его голос. Его стиль для меня важнее того факта, что Джон самонадеянно и наивно считает себя носителем некоей мудрости.

- Может, оно и так, но... - всё ж таки пытаюсь возразить я.

- Как же вы все не цените то, что имеете, - не дает мне договорить Джон. Я и не ожидал, что он способен кого-то перебивать. - Вот, например, ты. Предположим, ты унаследовал от отца склонность к раннему облысению, но счастливо избежал его астмы. Мать наградила тебя варикозом, но ты застрахован от ее проблем с кишечником. Приобрел от бабушки кариес, но ее предрасположенность к слабоумию и артрозам обошла тебя стороной... Я же целиком и полностью, ты только вдумайся, целиком и полностью завишу от генетики моего оригинала.

Эдвин объяснил мне, что, если Джон начнет неловко или же глупо шутить, его можно легко остановить, сказав иронически-доброжелательное: "Джонни, прекращай".

- Джонни, прекращай, - я говорю без всякого намека на доброжелательность.

- А я ведь ничем не отличаюсь от вас, как вас там, живых? настоящих? Просто возник по произволу, капризу одного господина, но... - эффектная пауза, - раз уж я есть, я не стал проклинать судьбу, человеческий род и генную инженерию, а просто-напросто вжился в жизнь, приобрел такого прекрасного друга, в частности, - он кивнул на меня, - а то, что я, придет время, подобно моему оригиналу, загнусь от клеточного рака - разве это повод отрицать красоту и неисчерпаемость мира со всеми его восходами и закатами, с этим замечательным пабом? - он вернулся к этим своим сентенциям. - А проникшись красотой бытия, я избавился от зависимости от своего оригинала, перерос его как личность, оставил позади - он же совсем другой, уж поверь мне.

- Но почему же ты, - задыхаюсь я, - за все наши годы так и не сказал мне, что ты...

- Да как-то к слову не пришлось, - съязвил Джон.


Паб уже закрывается. Мы выходим на воздух, в прохладу ночи.

- Время придет, - умиляется Джон, - и я клонирую себя. И объясню своему клону, что он тоже должен себя клонировать... Знаю, сейчас ты скажешь, что это угроза вам, настоящим. Только нет никаких "вас" и "нас" - все мы живые, просто мы, клоны, начинаем жить не с нуля, а с генетического возраста и жизненного опыта наших оригиналов. Сие не всегда приятно, сужает пространство нашей свободы, но здесь есть и свои преимущества, и я сполна ими воспользовался. Жаль, что тебе не понять. Кстати, у меня есть двое детей от двух совершенно обычных женщин. Но мой сын, моя дочка это свое, родное, любимое, но нечто новое, а мой клон это я. Полностью я.

- Ах, ты хочешь такого вот бессмертия?

- Да, бессмертия. Помнишь, было у Шопенгауэра...

Эдвин что-то говорил мне о Шопенгауэре, но так, мельком.

- Извини, Эдвин, процитирую приблизительно, потому как по памяти: "Какой смысл в том, что я прожил множество прежних жизней, если я их не помню, если их нет в моем сознании", - говорит Джон, - а в сознании моего клона я, сегодняшний, буду. Слышишь! И в клоне клона буду тоже я. Это и есть бессмертие. И оно реальное.

- А если в каком-то звене энная твоя копия взбунтуется или же просто пойдет своим путем? - перебиваю я.

- Ты посмотри на меня, - не смутился Джон. - Ну какой из меня бунтовщик? И какой у меня может быть путь?

- Но твое бессмертие будет, - я ищу слово, - чисто горизонтальным. Это вечный повтор. Дурная бесконечность. Те же самые мысли. Те же самые шутки. Те же самые чувства.

- Именно, - умиляется самому себе Джон Лаберт.

- Вот где водораздел, - жестикулирую я, - а не там, где "живые" и "гомункулусы", "настоящие" и "клонированные". Он там, где красота и гармония обращаются в средства твоей самоуспокоенности и твоего самодовольства. Там, где ими покупается удобоваримый, благостный и ни к чему особенно не обязывающий смысл.

- Понимаю примерно, о чем ты, Эдвин, - кивает Джон. - Но ты так уверен, что ты по другую сторону от меня? Я же знаю тебя целую жизнь. Ты талантлив, может быть, гениален, но никаких озарений духа, или как это там называется... А я, разве я не в праве продлить себя в бесконечность? Пусть даже она, как ты выразился, горизонтальная и дурная. Мне надежнее и даже приятнее так.

- Да не покушаюсь я на твои права, - огрызаюсь я. - И на правоту твою не покушаюсь.


Оказывается, Грейси не ложилась, ждала, когда я вернусь из паба.

- Знаешь, Эдвин, я уже по тебе соскучилась, - сказала и засмущалась.

Эдвин посветил меня в оттенки их взаимоотношений. И я точно знаю - у них такого не было. Не обольщаюсь на собственный счет. Скорее всего, это у нее уже возрастное. Просто уже возраст, да? берет свое.


Мы любили друг друга. Любовью тихой, нежной, чуть неуклюжей, долгой. Вот она уже спит. Ее лицо с закрытыми глазами совсем другое. Столько покоя. Покоя, который вообще-то ей не дается - у нее утомительная, перегруженная множеством всяких болячек старость. А смотрю на ее лицо, слушаю ее дыхание - и ничего не надо.


Я решил, что пойду в суд сам. Коллинс было воспротивился, но, оценив пикантность ситуации - клон защищает фирму, производящую клонов, в деле о бракованном клоне - уступил моему напору. "В конце концов, даже если и ляпнешь что-нибудь лишнее, наш адвокат Брикман всё уладит. Так что благословляю", - сказал Коллинс и занялся своими текущими делами.


3.


Полный зал, много прессы, судья в парике. Я не могу избавиться от ощущения киношности сцены. Лаура Финч почему-то в трауре. Это по мужу или по ушедшему от нее клону? Итак, иск миссис Финч, озвученный ею со сдержанной скорбью в голосе:

- Всю жизнь мы с Уильямом Финчем жили душа в душу, он был такой добрый, тихий и правильный. Когда его не стало, я решилась его клонировать, это для меня было единственным средством хоть как-то пережить трагедию, унять свою боль... я не могла жить без своего Финча. Я так любила его. Это было даже больше, чем любовь. Но моя жизнь рухнула в одночасье. У Финча во сне остановилось сердце. Подруги советовали мне, даже пытались меня с кем-то знакомить. Они не знают, что такое верность и преданность. Мне был нужен только мой Уильям Финч. Время, запрошенное фирмой мистера Остина на изготовление моего Уильяма, тянулось неимоверно долго. Как я смогла его пережить, сама не знаю! У меня поднялось артериальное давление, начались головные боли, обострились все мои хронические заболевания. Медицинские справки имеются у моего адвоката. Но наконец-то открылась дверь, вошел мой любимый Финч, и жизнь продолжилась. Я снова счастлива. Снова всё как всегда. Три недели счастья, Ваша честь. Три недели любви и понимания, - драматичная пауза. - А потом он, ни слова не говоря, собрал вещи и ушел не оглядываясь. - К залу: - Разве кто-нибудь из вас терял любимого человека дважды?! - Лаура Финч не в силах продолжать.

Явственно сочувствие зала.

Ей приходит на помощь адвокат Артурс:

- Мой клиент требует устранения всех неисправностей, допущенных компанией ответчика в ходе производства и подготовки к эксплуатации изделия под коммерческим названием "биологический клон Уильяма Финча". Клиент также требует перепрограммирования изделия на любовь и уважение, категорически настаивает на восстановлении личностных качеств покойного Уильяма Финча в полном объеме, с тем чтобы он стал пригоден к полноценному функционированию в качестве мужа. Кроме того, клиент требует компенсации морального вреда, ибо были грубо поруганы лучшие чувства миссис Финч.

- Что скажет сторона ответчика? - спрашивает судья.

- Ваша честь, - начинает наш адвокат Брикман, - мы разделяем горечь утраты... теперь действительно уже двойной утраты миссис Финч, но вот договор с миссис Финч, вот результаты сканирования заказанного ею клона, вот данные всех необходимых в таких случаях тестов и экспертиз, плюс повторные экспертизы, - потрясает огромной кипой бумаг Брикман.

- Передайте через судебного пристава, - кивает судья.

- К тому же, - продолжил Брикман, после того как вручил документацию приставу, - в самом иске глубокоуважаемой миссис Финч содержится полное его опровержение. Миссис Финч начала громогласно возмущаться. Судья призвал ее к порядку.

- Миссис Финч весьма убедительно заявила, что после появления клона в доме, я цитирую, "моя жизнь продолжилась", "я снова счастлива" и, наконец, "снова всё как всегда".

Мячик симпатии зала теперь на нашей стороне. Миссис Финч попыталась тут же дать разъяснения, но судья грозно стукнул своим молоточком.

- Следовательно, миссис Финч подтвердила полное сходство заказанного ею клона с оригиналом, - радостный голос Брикмана. - Она не обнаружила ни одного, я подчеркиваю, ни одного несоответствия ни во внешности, ни в поведении двойника. Ни в его жизненных ценностях, ни в бытовых привычках.

- Только ваш клон ушел от меня через три недели, а мой Уильям прожил со мной сорок лет! - вскочила со своего места миссис Финч.

- Надеюсь, в данном судебном заседании мы установим не надуманные, а истинные причины, - Брикман сказал так, что вполне можно поверить - истина для него важнее интересов представляемой им компании, да и собственного гонорара.

- Ваша честь, - поднимается адвокат Артурс, - я протестую. Прошу оградить моего клиента от недостойных намеков.

- Разве может хоть что-то быть недостойного в истине? - деланное удивление Брикмана.

- Протест принят, - судья стукнул своим молоточком, но как-то вяло.

Я попросил слова. Брикман напрягся, я его понимаю.

- Какая бы истина ни выяснилась в ходе данного разбирательства, - говорю я, - клон не робот, не киборг и не андроид, поймите. Он живой, настоящий, пусть и появился на свет не тем образом, как большинство сидящих в этом зале. И его нельзя ни перепрограммировать, ни "подкрутить у него в мозгу пару деталей", ни "разобрать на аминокислоты обратно". Если выяснится, что в сбое в поведении клона Уильяма Финча виновата наша компания, мы выплатим любые компенсации.

Брикман глянул на меня одобрительно. Считает, что это риторический прием такой, призванный продемонстрировать принципиальность и бескорыстность компании.

- Протестую! - поднимается Артурс.

- Неужели против компенсации? - язвит Брикман.

- Юридически клон не является человеком и потому... - игнорирует выпад Артурс.

Судья озадачен, не знает, как реагировать и что сказать.

- Правовой статус клона находится в подвешенном состоянии, - пытаюсь я, - и в ближайшее время...

- Правосудие должно свершиться сейчас! - провозглашает Артурс.

- Сейчас мы можем создать прецедент, - я и не думаю сдаваться.

- Даже у собачек и кошечек есть права, - говорит Брикман. - Попробуйте взять и просто так усыпить или выбросить на улицу своего питомца.

Аплодисменты в зале.

- Тишина! Или прикажу очистить помещение, - судья справедливо решил, что, провозгласив это, он в любом случае не ошибется.

Артурс, пошептавшись с миссис Финч:

- Если ответчик в своем утверждении о невозможности перепрограммирования и коррекции личности клона прав и суд это действительно установит, мы в таком случае будем настаивать на замене клона на новый экземпляр, в котором будут устранены все изъяны предыдущей особи. Замена, естественно, должна быть произведена за счет компании мистера Эдвина Остина. Требования компенсации морального ущерба остаются в силе.

Судья объявил перерыв.


"А помнишь..." "В каком же это году мы с тобой полетели в Ниццу?" "На первом курсе я была влюблена в Пола, потом в Тома, помнишь, такой бодибилдер, поразил меня своими мышцами, - Грейси встает в позу, поднимает свои ручки так, будто демонстрирует огромные бицепсы. - Но тут появился ты, и ведь не юнец, уже разведенный, да? а краснел, когда знакомился..." Грейси всеми своими рассказами, теплом, юмором и любовью, что в этих ее воспоминаниях, возвращает меня к низкой правде. А она в том, что я самозванец, пусть и во имя ее покоя и счастья. Пытаюсь оправдать себя своей любовью к Грейси. Я в самом деле дорос до любви, просто раньше не понимал этого, не ожидал от себя. А что, если я люблю ее только потому, что меня может здесь оправдать лишь любовь? И всё равно не оправдывает! Пусть я и стараюсь этого не замечать.


- Мистер Остин, - допрашивает меня Артурс, - как всем известно: одно дело, когда оригинал создает своего двойника при жизни, и совсем другое, когда его клонируют после смерти по ДНК, не так ли?

- Именно так, - киваю я.

- В первом случае оригинал передает копии свои воспоминания, весь свой жизненный опыт, формирует его картину мира, его взгляды, вкусы и ассоциации. Именно на таком виде клонирования и специализируется ваша компания. В то время как клонирование после смерти оригинала составляет в вашей практике не более пятнадцати процентов от общего числа подобных операций, я не перепутал ничего?

- Четырнадцати процентов.

- Тем более! - торжествует Артурс.

- И я не сторонник такого варианта копирования.

Брикман под столом больно наступает мне на ногу.

- В таком случае соблаговолите объяснить суду, почему же вы, не имея достаточно обширной практики, взялись за этот столь нелюбимый вами вариант? - развивает свой успех Артурс.

- Из жалости.

- То есть?

- Миссис Финч была убита горем и так просила, умоляла.

- Я умоляла?! - миссис Финч задохнулась, похоже, что от совершенно искреннего негодования.

- И вы настолько прониклись жалостью к несчастной, что выставили ей счет по завышенному тарифу, - наслаждается Артурс. - Весьма странное человеколюбие, мистер Остин, вам не кажется?

Оживление и смешки в зале.

- Этот вид клонирования действительно стоит немного дороже, - залу меня не смутить, - да, конечно, есть пара фирм, где сделают дешевле, но они не дают гарантии.

- О ваших гарантиях у нас еще будет время поговорить, - тон Артурса стал зловещим до театральности. - Расскажите суду, мистер Остин, как вы воссоздавали личность умершего Уильяма Финча, как готовили вашего клона к жизни с миссис Финч?

- Собственно, у нас не было выбора. Только по воспоминаниям, рассказам, представлениям его вдовы. Именно поэтому наша компания и не горит желанием заниматься клонированием подобного рода.

- Всё! У меня больше нет вопросов. Мы все только что окончательно убедились, что ответчик создал нечто, совершенно не совпадающее с представлениями миссис Финч о ее горячо любимом муже. Вам, мистер Остин, удалось что-то совершенно противоположное.

Возмущение в зале. Несколько криков: "Шарлатан". Это, видимо, мне. Брикман большим усилием воли удержался, чтобы не схватиться за голову, матерится шепотом.

- Ваша честь, прошу вызвать Уильяма Финча, - говорю я.


Судья разрешает перекрестный допрос клона Уильяма Финча.

- Мистер клон, - Артурс расхаживает возле правой стороны трибуны, за которой стоит созданный Коллинсом и мною Финч, - насколько вы чувствуете себя Уильямом Финчем?

- В большей мере, чем мне бы хотелось. Но что сделаешь. Так положено. И не могли бы вы, если можно, обращаться ко мне, как к Финчу.

- Итак, на лицо раздвоенность, - торжествует Артурс. - Клон сознает себя не как одно целое с покойным Финчем и не хочет полного отожествления со своим оригиналом.

- Но принимает это как неизбежность, - Брикман стоит с левой стороны не то чтобы облокотившись, но положив локоть на трибуну. - В полнейшем соответствии с договором, который подписала уважаемая миссис Фитч.

- Адвокат Брикман, смею вам напомнить, что вы должны задавать вопросы свидетелю, а не вступать в полемику с адвокатом вашего процессуального противника, - судье явно нравится собственный сарказм. - И, если вам нетрудно, уберите локоть.

- Извините, Ваша честь. Итак, мистер Финч...

- Протестую! Таким обращением к клону адвокат ответчика навязывает суду свои выводы, - хорошо знает свое дело Артурс.

- Протест отклонен, - поморщился судья.

- Итак, мистер Финч, - продолжает Брикман. - Что вы можете сказать о ваших чувствах к миссис Финч?

- Он всю жизнь беззаветно любил меня! - выкрикнула миссис Финч.

- Еще одно слово о любви, и я оштрафую вас за неуважение к суду, - говорит ей судья.

- Наверно, я любил, - задумался клон Фитч, - но как-то всё поблекло, затерлось по ходу жизни.

- Вы что, серьезно считаете те три недели, что вы провели в доме вашей вдовы, ходом жизни? - ловит его на слове Артрус.

-Что вы сделали с моим Уильямом?! - кричит мне миссис Финч.

- Неужели вам, мистер двойник, - адвокат Артурс становится мягок и вкрадчив, - на стадии заполнения вашей памяти и структурирования вашей личности такие, э-э, представления, нелицеприятные представления о ваших чувствах к супруге были поданы как исходящие от самой миссис Финч?

Зал предвкушает, замер.

- Нет, что вы! - оживился Финч. - Там всё было правильно и красиво. И очень подробно.

- И как же вы отнеслись к этой, э-э, информации? - Артурс уже заранее смакует свой окончательный триумф.

- Верил, конечно, - говорит Финч. - И мне нравилось. Ну да, любовь. Я буду с Лаурой Финч счастлив.

- Там это и есть счастье! - кричит миссис Финч.

- Я всего лишь клон, - взмолился Финч. - Мне трудно во всем разобраться... мне только еще предстоит... мне плохо. Но у меня чувство такое, что мистер Финч, когда был жив, хотел развестись с женой.

- И на чем же основано это ваше чувство? - живо осведомляется Артурс. - На огромном жизненном опыте? Или же мы здесь имеем дело с вашей гениальной интуицией? Вы что, знаете мистера Финча как свои пять пальцев, читаете в его душе лучше самого мистера Финча, который всей своей жизнью доказал преданность семье?

- Мне всё это тяжело, - Финч переходит на лепет. - Тяжело и плохо. Не мучайте, пожалуйста.

- Прекратите! - вскакиваю я и нарываюсь на судейское предупреждение. Пускай.

- Свидетель. Допрос окончен, - величественен и непроницаем судья. - Спасибо. Займите место в зале. - Приставу: - Разъясните свидетелю процедуру.

- Прошу пригласить свидетеля Стивена Брауна, - заявляю я.


- Мистер Браун, вы были лучшим другом Финча, - Брикман говорит как можно более доброжелательно. - Как долго вы знали покойного?

- Покойного знал лет двадцать, - Браун отвечает, глядя на Финча в зале.

- Обращайтесь к суду, - одергивает его судья.

- Финч дал мне взаймы две сотни, я не знаю, кому теперь отдавать. Но я отдам, - Браун обращается к судье. И тут же к Финчу: - Уильям, не думай, что я воспользовался. Просто ты умер слишком внезапно.

Финч на своем месте сидит бледный, совсем уж потерявшийся. Хохот в зале. Я пока что не понял, этот Браун в самом деле такой или всё-таки преувеличивает. Для разрядки оно и неплохо, и судья не слишком уж свирепо рявкнул на публику, но какая теперь будет цена показаниям Брауна?

- Поразительная порядочность! Это желание отдать долг во что бы то ни стало, зная, что перед ним лишь двойник умершего Финча и ты имеешь полное право не отдавать, - Брикман пытается поднять цену этим показаниям.

- Протестую! - поднимается Артурс. - Коллега Брикман сейчас пытается выдать тот глубокий шок, в котором находится свидетель, за высокоморальное поведение.

- Стоит ли по мелочам, - отмахнулся от него судья.

- Не такой уж и шок, - отвечает Артурсу Браун. Затем тут же судье: - А долг я могу отдать и жене. То есть вдове Уильяма, пусть он и дал мне деньги втайне от нее.

- А почему втайне? - сразу же ухватился Брикман. - Неужели в отношениях Финча с так обожающей его супругой было не всё гладко.

- Почему же не гладко? Гладко.

Артурс облизнулся. Когда свидетель защиты начинает разваливать линию защиты, это ж всегда интересно.

- Даже слишком гладко, - продолжает Браун. - Уильямс говорил, что хочется повеситься.

- Неужели? - спрашивает участливый Брикман.

- Ну это он не всерьез, - Брауну немного неловко, что он обнародовал слабость друга. - В некоторых случаях не всерьез, - кажется, Браун нашел баланс между тактом по отношению к другу и правдой, которую он суду сказать обязан.

- А можно чуть поподробнее о тех случаях, когда ваш покойный друг был совершенно серьезен, - Брикман умышлено говорит "покойный", что бы свидетель не слишком смущался в присутствии клона своего друга, чтоб помнил, что это клон.

- Любимая тема у него была "уйти и не оглянуться", - Браун действительно перестает отслеживать реакцию двойника Финча на свои слова.

- Так уж и любимая? - как бы ловит его на слове Брикман.

- Нет, - смутился Браун.

- Свидетель путается в показаниях, - реплика Артурса.

- Скорее, больная, - нашел нужное слово Браун. - Жалко было его, конечно. Но каждый раз слушать одно и то же! Я говорю: "Хочешь уйти - так уходи, наконец. Жизнь же проходит". Но я чувствовал, что он не уйдет.

- У меня вопросов больше нет, - сияет Брикман.

- Свидетель, - приступает к делу Артурс, - ваша уверенность в том, что ваш друг Финч не бросит свою супругу, очевидно, основана на том, что вы знали - несмотря на определенные психологические трудности в отношениях мистер и миссис Финч любят друг друга и не смогут друг без друга?

Я толкаю Брикмана под локоть, пусть заявит протест - адвокат истца навязывает ответ. Но Брикман посчитал, что не стоит, он верит в Брауна.

- Не уйдет по слабости характера. К тому же имущество, дети, ипотека. В общем, всё как всегда, - говорит Браун.

- Это сговор за моей спиной! - крик миссис Финч.

Я и не ожидал, что она сумеет молчать так долго. Судья грозится удалить ее из зала.

- Уильям боялся, что он не выдержит этого своего "ухода" и всего, что с ним связано, а получилось, что не выдержал "не ухода", - вздохнул Браун.


Пришло время заключительных речей:

- Абстрагируясь от эмоций, оставляя за кадром этику и философию клонирования человека, - вдохновляется Артурс, - что мы имеем в итоге? А имеем мы то, что двойник мистера Финча, пробыв в своей роли всего три недели, совершил поступок, на который самому мистеру Финчу не хватило целой жизни. Не есть ли это лучшее доказательство, что клонирование проведено некачественно?! Ибо зазор между личностью оригинала и личностью копии недопустимо, я бы даже сказал, непрофессионально огромен!

Аплодисменты зала.

- Клон притворил в жизнь многолетнюю и, как мы теперь уже понимаем, главную мечту своего оригинала, -говорит Брикман. - Он, как воспроизведенный по ДНК умершего человека, просто не мог знать о надеждах своего прототипа, не знал его разочарования и тоски. Твердо знал лишь то, что заложено в нем самой миссис Финч. И несмотря на это, он смог совершить тот вожделенный для Финча прорыв к свободе и достоинству, на который так и не хватило самого мистера Финча. Какие еще нужны доказательства виртуозно проведенного клонирования! Не знаю, можно ли случившееся считать реализацией личности Уильяма Финча за пределом его жизни, суд решает сейчас другие задачи, но мы столкнулись с новым качеством реконструкции личности, на которое даже и не рассчитывали специалисты компании Эдвина Остина, просто исполнявшие волю заказчицы.

Аплодисменты зала.


Судья оглашает решение. Его суть: иск частично удовлетворить в пунктах, касающихся возврата денежных средств и компенсации морального вреда (но далеко не в том объеме, на который претендовала миссис Финч!), при этом клонированный Финч не может подлежать замене, усовершенствованию или же утилизации.

Аплодисменты не только судебному решению, но и тому, что долгое заседание наконец-то закончилось.


- В любом случае, миссис Финч, ваш клонированный муж не сможет претендовать на раздел имущества, - успокаивает Артурс.

- Я так любила своего Уильяма, - не слушает его миссис Финч.

Финч подходит к нам с Брикманом:

- Значит, я могу пойти жить?


- Сегодня исторический день, - я делаю заявление для прессы на ступенях здания суда. - Мы добились - клонированный человек прежде всего человек. Отныне он не может быть собственностью заказчика. И уже совсем скоро он обретет всю полноту своих гражданских прав. А что в нем от оригинала, а что от него самого и в какой пропорции - теперь это касается только их самих и никого больше.


- Великолепно, Эдвин! - Брикман впервые назвал меня так. - Превосходно!

Мы идем с ним по тротуару, Брикман сейчас сядет в машину, а я прогуляюсь пешочком до дома.

- Одно слово - превосходно! - продолжает Брикман.

- Брикман! - я горячо пожимаю ему руку.

- Эх, Эдвин, если б ты при этом еще и был человеком.


А вот мистер Коллинс результаты моего дебюта в суде такими уж великолепными не посчитал. Пусть и понимал, конечно, что нашей заказчице запросто могли присудить совершенно неподъемную для нашей компании компенсацию.


4.


У Грейси конфликт с Биллом. Как объяснял мне Эдвин, еле тлеющий, но, увы, не погашенный. Эдвин считал, что большая часть вины здесь все же лежит на Грейси, как на матери. Ей не хватает гибкости или же простой человеческой снисходительности. Не знаю, я же не могу смотреть глазами Эдвина, потому уже, что Билл его сын, а не мой. Знаю только, что душа Грейси неспокойна - чувство вины у нее перемежается с обидой на сына. При всех моих успехах в "обживании жизни" мне непонятно - со мною же Грейси никогда не бывает догматична, обидчива и злопамятна.


Мы с Коллинсом начинаем прием. За стенами компании руководителя изображаю я, а вот внутри... я настоял, чтобы здесь у нас обходилось без маскарада.

Входит приветливый молодой человек лет тридцати пяти. Рослый, с открытым, можно сказать, красивым лицом. Подает нам данные сканирования своего организма, результаты анализов и тестов. Устраивается в кресле, не напряжен, раскован.

Молодые приходят к нам, если они неизлечимо больны и ищут способ не умереть полностью, продолжить себя после... Или когда болезнь, несмотря на все усилия врачей, причиняет им невыносимые страдания - надеются получить новое тело. Мы объясняем, что сложим тело из прежних их генов, и если болезнь генетически обусловлена, она появится вновь (мы не боги). Они согласны - болезнь же станет непереносимой лишь годы спустя (есть такая надежда! Откуда только они берут ее?), а они пока отдохнут от страдания. Здесь мы говорим им о плате. Заплатить придется тем, что они, клонированные, будут всё-таки не совсем они... а может, совсем не они. В какой мере станут другими - в большей ли, в меньшей - спрогнозировать, предугадать невозможно. Согласны они на это? готовы? И тут уже каждый из них должен решать сам.

- Со мной всё в порядке, - Роберт Шеннор, так зовут нашего посетителя, понял, что я ищу в его бумагах. - Я абсолютно здоров. До неприличия здоров, - чувствуется, что это у него всегдашняя, затверженная острота.

- Тогда что же? - спрашивает Коллинс. Одно из его неоспоримых достоинств: он умеет убедить тех клиентов, которым не нужно клонирование, и умеет отшивать тех, кому объяснить невозможно.

- Весь мой жизненный опыт показывает, - улыбается Шеннор, - мне хорошо лишь только с самим собой. И люблю я только себя. Меня не раз уличали родители, дети, женщины. Но почему бы и нет? И потому я решил...

- Понятно, - кивает Коллинс. - Надеюсь, вам с ним, с самим собой, в смысле... действительно достигнете понимания. Помимо этого, - он забирает бумаги, принесенные Шеннором, - вы пройдете ряд исследований в наших лабораториях, после чего будем заключать контракт. С типовым текстом можете ознакомиться на нашем сайте. Все ваши дополнительные требования и пожелания, разумеется, будут учтены. Да, кстати, с вас ещё справка от правоохранительной системы.


- Мистер Коллинс, - он вообще-то предлагал мне называть его по имени, но я не хочу, - почему вы ему разрешили?

- Почему бы и нет, - Коллинс пародирует интонацию только что ушедшего посетителя. - Кому от этого станет хуже? Может быть, только самому оригиналу. Так что из этого случая мы даже извлечем какую-нибудь мораль.


- Ну и что, что я буду другим? - подписывает контракт Джим Калвер.

- Но как же? - изумляюсь я.

- Да какая, по сути, разница.

- Вы это что, серьезно?! - поражается Коллинс (мне казалось, поразить его вообще ничем нельзя). - Неужели вы не понимаете, что рискуете своей уникальностью? - Коллинс сейчас даже преувеличивает степень этого риска.

- Уникальный?! Не смешите меня. Я обычный. Нормальный. И ничего сверх того мне, слава богу, не надо, - он говорит без тени какого-либо кокетства. - Только чуточку лишнего хитрый. - Тут он уже начинает с торжествующим самодовольством: - Облапошил старуху с косой, как шестнадцатилетнюю целку в ночном клубе.

- Ну, а как же душа? - я не мог не задать ему этот вопрос.

- Нормальная, как у всех, в общем-то.

Калверу сорок, он клонирует себя сейчас заранее. Смысл такой: клонирует себя, когда он еще в хорошей форме, клетки не старые, "свеженькие", все органы функционируют, и оставляет себя-клонированного на нашем складе, сам же спокойно живет свои среднестатистические для нашего времени девяносто-девяносто пять лет, затем в состоянии, опять же, среднестатистической дряхлости умирает, а мы тут же активируем его клона. И вот вам, пожалуйста - Джим Калвер в самом соку, и лучшее время жизни опять впереди.

Он отдает экземпляры контракта на подпись Коллинсу. Тот расписывается, ставит печать, делает это нарочито медленно, для торжественности. Затем, опять же для вящей торжественности, поднимается из своего президентского кресла:

- Вашу руку, Джим! Какое ж крепкое у вас рукопожатие.

- Оно будет точно таким же, когда мы снова встретимся в этом офисе лет этак через пятьдесят - пятьдесят пять. - Калвер не собирается маскировать это свое, впрочем, весьма добродушное чувство превосходства на Коллинсом, которого точно не будет здесь через полвека. Иронии Коллинса он не замечает.


Перед нами Роза Парки. Подает нам листок. Читаем: ее трехлетний Джонни утонул в домашнем бассейне. Что тут сказать - такая попытка обратить необратимое, отменить бессмысленную случайность, искупить то, что вообще-то не искупляется. Только... мы обязаны ей сказать. Да, сказать это наше всегдашнее, будь оно неладно:

- Миссис Парки, - Коллинс не перекладывает это на меня, - только, вполне вероятно, вы получите всё-таки не совсем Джонни. И вы должны принимать решение, отдавая себе в этом полный отчет.

- Я понимаю, я же читала... Но ведь разница будет совсем ненамного? Только лишь на чуть-чуть. Правда? - цепляется за надежду Парки.


Терезе Сакс девяносто восемь лет. Она принесла нам свое фото. На нем ей восемнадцать. Редкостная красота. Настоящая. И как механистично во всегдашней своей работе на распад время! Она хочет, чтобы клонирование сделало ее, как на фото.

- Мы можем сделать вас не то что восемнадцати - восьмилетней. Нам не жалко, - говорит Коллинс.

- Остановимся на моих восемнадцати, - улыбается, не подозревая подвоха посетительница. - А это, - Тереза Сакс показывает на свое тело, - уберите с глаз моих.

Мы в два голоса начинаем ей объяснять, что генетически, то есть "внутри", она всё равно останется такой, какая есть сейчас. Со всеми вытекающими. У меня сразу же мысль: если она вдруг страдает недержанием, то это наше "со всеми вытекающими" становится не слишком-то удачным каламбуром.

Тереза Сакс продолжает настаивать. Может, она нас не понимает? Оказалось, всё понимает. Просто хочет побыть такой напоследок. Пусть даже если сама подготовка к процедуре клонирования и жизнь в своем юном теле сократят оставшееся ей. "Так хочется легкости, света и воздуха".

Нас с Коллинсом проняло.

- Миссис Сакс! Ну хотя бы пожалейте того юношу, который, - я киваю на ее фотографию, - влюбится в вас.

- Да, да, конечно, но... Вы же видите это фото.

И тут мы с Коллинсом поняли - она не умеет жалеть.


- Падре?! - не смог скрыть своего удивления Коллинс (а я вот скрыл).

- Вас что-то смущает? - в кресло с трудом садится седой, полуслепой, сухопарый священник. Не дожидаясь нашего ответа:

- Я хочу послужить Господу еще одну жизнь. Понимаете?

- Не всё успели? - я говорю сочувственно, но он, кажется, решил, что я иронизирую.

- Можете считать это малодушием. Да это и есть малодушие. Мне не с чем предстать перед Ним, понимаете?! Переделать, исправить, попробовать заново. Но это я не о биографии, не о судьбе, не о счастье, а только лишь о служении. Дайте мне еще одну попытку.

Коллинс молча кладет перед ним листы договора.


Невзрачная девушка. Такие у нас бывали. К сожалению, иногда они путают клонирование с косметической операцией. В таких случаях Коллинс неподражаем - умеет поговорить так, что девушке становится легче и уходит она успокоенной, а то и примиренной с самой собой.

Девушка выкладывает на стол капсулу.

- Что там? - спрашиваю я.

- Волос, - девушка серьезна, сосредоточенна, зажата. - Этого же достаточно для того, чтобы получить ДНК для клонирования, так?

- Волос? Прекрасно, - начинает Коллинс. - Позвольте полюбопытствовать, чей? Стойте, сейчас угадаю. Какая-нибудь поп-звезда?

- Нет, - я удивился, что девушка, при всей своей боязни услышать отказ (а боялась она заранее), смерила Коллинса настолько высокомерным взглядом. - Это один великий писатель.

- И как же вам удалось, мисс? - прихожу на помощь Коллинсу я.

- Да вовсе и не удалось. Я ничего не делала, ни на что не претендовала. Просто была у него на презентации, и когда он подписывал мне книгу, его волос, у него же такая потрясающая грива! упал на страницу, а он не заметил, ему уже дали на подпись следующую. Я действительно ничего не хотела. Но поняла, что это судьба.

- Ах вот оно как! Ну, если судьба, - кивает Коллинс. - И чего же ты от этого гения хочешь? Поподробнее, дитя мое.

- Чтобы он был моим. И, - девушка густо покраснела, - чтобы любил меня за мой внутренний мир.

- Вон! - заорал налившийся красным Коллинс.

Девушка поднялась, с подчеркнутым достоинством взяла со стола свою капсулу с волосом, но не выдержала и разрыдалась.

- Ну ладно, ладно, - смягчился Коллинс. - Знаешь, у меня у самого брат писатель. Кстати, достаточно известный - и что? Скажу тебе, эти литераторы довольно-таки мерзопакостный народ.


Разговор с мистером Невиллом уже два часа идет у нас по кругу. И дело не в его преклонном возрасте (ум у него живой, даже быстрый), просто он хочет услышать только то, что ему надо. А надо ему, чтобы его клонировали так, чтобы он не знал, что он клон. Человек претендует на абсолютное. Здравствуй, бессмертие, или что-то навроде этого. И что ему наши доводы, контрдоводы.

- Хорошо! - вдруг осенило меня. - Мы вас клонируем, и вы сами, пусть при участии группы наших опытных психотерапевтов, но сами убедите себя, что вы не клон. У вас будет множество тому доказательств. Если надо, мы всегда подберем вам дополнительные доказательства. - Коллинсу: - Кстати, это вполне реально. Опыт истории показывает, человек при желании может убедить себя в чем угодно.

- Но это же... это же... - подбирает слова Невилл, - получается, самообман.

- Но вы будете счастливы, - парирую я.

- Вы циник, - задыхается Невилл. Нажимает на кнопку вызова своего соцработника, чтобы тот вошел, подал ему ходунки и помог подняться. - Все вы циники. Наживаетесь на нашем страхе смерти, богатеете на нашей попытке спрятаться от пустоты.

- А к тому времени, когда вам потребуется новое клонирование, технологии уйдут далеко вперед, - пытаюсь смягчить его я, - и, вполне возможно, поставленная вами задача будет решаться уже не в вашем мозгу, а в лаборатории.

Сопровождаемый соцработником Невилл уходит в глубокой задумчивости.

- Шутки шутками, - начал я, как только дверь за посетителем закрылась, - но боюсь, что в скором будущем такое клонирование будет единственным противоядием от достижения бессмертия путем компьютеризации и робототизации человеческого организма и личности.

- Так ты у нас, оказывается, оптимист, - рассмеялся Коллинс. - Но признайся, в этом вопросе ты всё ж таки не совсем беспристрастен, - подмигнул он мне.


5.


По дороге домой купил для Грейси букет ее любимых пионов.

- Сэр, к вам пришел ваш сын, - спешит обрадовать меня домработница. - Он и миссис Грейс сейчас на веранде.

Билл впервые появился после того, как... Наконец-то смирился? Просто привык? Ради матери? В любом случае я помогу ему. Раз он сделал первый шаг, думаю, я сумею ему помочь.


- Пойми, отец поставил меня перед фактом, - голос Билла был слышен еще в гостиной, с которой выходишь на веранду. - Я понял папу и долго держался. Даже решил, заставил себя решить, что он прав. Но получилось, что я потерял мать! Знаю, что делаю не то, знаю, что я не вправе, но я же живой и не могу так больше. Мне... ты не представляешь, какого мне было всё это время. Только вообрази, я бы пришел сюда, во имя тебя лицемерил бы напропалую, видел бы, как нечто сидит возле тебя, держит тебя за руку, изображает любовь и заботу. А я еще и должен называть это нечто папой! Пойми ж, наконец, клон, как бы искусно его ни сделали, какой бы он ни был распрекрасный, чтобы он о себе ни воображал, всё равно остается клоном. И ему не дано стать чем-то большим, - оглядывается и видит в дверях меня.

- Эдвин! Скажи, что это неправда! - никогда я у Грейси не слышал такого голоса.

- Правда, - я не знаю, куда деть цветы, ставлю их в какую-то вазочку на тумбе у входа, не попадаю в горлышко стеблями.


Столько дней тишины, муки, нежизни в доме. Я был близок к тому, чтобы свихнуться или убить себя.

Грейси, осунувшаяся, поблекшая, окончательно состарившаяся, вдруг стала сильнее меня:

- Моя нынешняя жизнь, мое счастье оказались ложью.

- Грейси, послушай...

- И от этого не денешься никуда. А сил нет даже на малую долю этого.

- Грейси!

- Ложью оказалось всё, кроме того, что я люблю тебя.


Алексей Караванов,


Пожарные сегодня в Риме


Не подходи. Я говорю себе: не подходи. А огонь всё подзывает. Огонь меркнет, почти поблек, уже не слепит глаза. Дескать, подойди ближе, сними шлем, я не укушу. И даже чем-то весело постукивает, словно тут кто-то, посреди пожара, играет в домино и не замечает горячей духоты, не замечает пламя и дым.

Если я подойду - ничего не произойдёт, думаю я. Нужно хорошенько рассмотреть, не тот ли это огонь, который убил Тигровича. В центре комнаты огонь свалил стол, перебив ему ножки, сверху бросил плазменную панель, абажур, круглую рамку от зеркала. И бродит по этой куче, утаптывает её. Между мной и огнём нет ничего, что могло бы загореться. Если я подойду - ничего не произойдёт.

Прямо в огонь падает щётка, её шерстинки - не успеваю заметить - истлевают за одно мгновение. Стол трескается под тяжестью пламени, раскалывается на две части, и я вижу обгоревшие шпалы и раскалённые рельсы.

Этот мираж пробуждает меня. Я забыл, что бывает такой огонь, который может прыгнуть на одежду, если его отрезать от всего, способного загореться. Приближаться к любым пожарным огням опасно.

Направляю распылитель огнетушителя на пламя и жму на ручку. Порошковая струя быстро поглощает огонь. Комната шипит, чернеет, комнате становится легче с каждым мгновением. Рельсы и шпалы постепенно растворяются, на их месте теперь обгоревший пол, засыпанный белым порошком.

На бездорожье нашу пожарную машину занесло в кювет, мы не можем пока использовать воду. Но медлить было нельзя, поэтому справляемся огнетушителями. Хорошо хоть не вёдрами.

Из коридора забегает Ким:

- Очаг недалеко, через две комнаты слева.

Я выбегаю вслед за ним, придерживаю огнетушитель так, чтобы ничего не задеть. От дыма и гари колет в глазах. Невыносимый жар, даже дыхательная маска нагрелась так, что трудно глубоко вдохнуть. Если бы у меня в кармане лежал кусочек теста, то он бы испёкся.

Почти подхожу к комнате, на которую указал Ким, и тут раздаётся грохот, будто кто-то ударил по железной двери кувалдой. Ким проходит сквозь металлический каркас и резко пропадает. Передо мной, сразу за дверной рамой, завалившийся набок вагон. Я навожу на него распылитель и жму на ручку. Белая струя проходит сквозь видение, заставляя его исчезнуть.

Теперь вижу комнату, Кима и Олега. Они вдвоём поливают стены. Все стены тут в огне, словно покрыты красным мхом.

- Спасём дом, - кричит Олег.

Я присоединяюсь, хотя и понимаю, что спасать тут уже нечего. Хорошо хоть успели вывести всех жильцов и обошлось без жертв. Самое трудное будет после - все эти глаза, смотрящие на горелые остатки того, что так долго было пристанищем уюта и спокойствия...

Порошок крепко хватает пламя, сдирает его со стен. В треске потухающих головешек слышится "пожалей". Знакомая уловка. Я знаю, что и Олегу, и Киму мерещатся эти тихие стоны, и очевидно, что никто из нас жалеть огонь не будет. Мы будем добивать.

Огонь удаётся быстро затушить. Железнодорожный светофор, ещё одно видение, смывает белым потоком.

- Пройдёмся ещё раз? - предлагает Ким.

- Ага, пойдём.

Когда мы, пожарные, находимся в одном шаге от победы, огонь начинает убегать, и важно проверить все щели и норки, где он может притаиться. Иначе он найдёт там деревяшку или кусочек ткани, пустит корни.

Мы идём по коридору, заходим в каждую пострадавшую комнату и просто льём порошок. Льём вдоль плинтусов, льём за спинку дорогущего дивана, обливаем стойку для компакт-дисков. Это похоже на христианский обряд, мы изгоняем последних бесов из этого дома. Только люди вряд ли захотят вернуться сюда.

Через некоторое время завершаем обход. То ли минута прошла, то ли час прошёл. Теперь можно расслабиться.

Отпускаю ручку огнетушителя. Хочу уже выйти из дома, из этой жары. Подхожу к выходу и вижу, что двери нет. Точно, мы ведь сами её выбили, когда приехали.

На улице ясно, от яркого света в воздухе будто застыла едва уловимая дымка. Утром воздух казался мне душным, но сейчас, после пожара, мне кажется, что грянули холода. Повсюду люди стоят и смотрят любопытными глазами на дом, который почти полностью сгорел. Просто они ошарашены и не понимают, насколько похолодало. Им нужно одеться, иначе они замёрзнут.


***


- Так чей дом сгорел? - спрашиваю я.

- Соболева, бизнесмена, - отвечает Ким и ставит кружку на стол. - Ты уже третий раз спрашиваешь.

Сегодня нас трое: я, Ким и Ванька Пульт. Олег не смог прийти, дела какие-то сердечные.

- Теперь запомню.

- Не запомнишь. С ним говорят, а он на женщин пялится. Она скоро загорать начнёт от твоего взгляда.

Я действительно поглядывал на женщину, которая сидела за дальним столиком в компании с мужчиной. Судя по виду, обоим уже под сорок, моего возраста, но она очень яркая. Брюнетка на загляденье, может рекламировать модные шампуни.

- Ты всегда так смотришь? - спрашивает Ким.

- Как?

- В затяг.

- Нет. - Я пытаюсь сменить тему: - Раз бизнесмен, то, возможно, конкуренты подожгли.

- Всё возможно.

- По телевизору показать должны, - говорит Ким. - Сгорела бы квартира обычного трудяги - хрен бы кто показал. А если воротила какой-то - покажут. У нас по телику или хоромы, или бомжатники показывают.

- Я тут по телевизору недавно смотрел, - начинает Ванька Пульт, - знаете, как некоторые насекомые ведут себя при пожаре?

Я пренебрежительно махаю рукой.

- Да ты не бойся, я не про скорпиона, жалящего себя. Короче, есть где-то в Канаде, вроде как, такой особенный жук, который издалека улавливает, где лес горит, и потом он и другие его сородичи летят к пожару, пока другие животные разбегаются. Там жуки и спариваются, на пепелище прям. И закладывают яйца в сгоревшие деревья, чтобы потомство было в безопасности. Ведь все от пожара убежали да улетели. Представляете?

- Да, интересненько, интересненько, - говорю я. Рассказ и правда примечательный. Ненадолго задумываюсь и добавляю: - А если нет нигде пожаров?

- Вот этого уже не рассказывали, - говорит Ванька.

- Тогда жук, конечно, сам лес поджигает, - в шутку говорит Ким.

- Наш Эркюль Шерлокович Марпл раскрывает преступления века между вторым и третьим литром, - смеясь, говорю я.

- Сын как, растёт? - говорит Ванька и щурится. Он спрашивает это почти каждый раз, когда мы видимся.

- Да ничего, хорошо всё, - говорю я. Отвечаю так всякий раз.

Снова мельком гляжу на брюнетку за дальним столиком.

- Да закажи ей коктейль, - усмехается Ким.

- Ага, ерша, - говорит Ванька.

Мы втроём криво улыбаемся. Вспоминаю, что мне мерещилась железная дорога.

- На пожаре ничего не заметили? - спрашиваю я.

- Нет, - отвечает Ким. - Ты прямо говори.

- Вагоны.

- Нет, а что за вагоны? - говорит Ванька.

Им пока рано, они ведь не так уж и долго работают. Я же за много трудовых лет научился видеть, как говорится, насквозь: вид огня, его характер, повадки, желания.

Это как попасть в некий иноземный регион - сперва кажется, что все жители на одно лицо, издают одни и те же непонятные звуки, одинаково ведут себя, странно реагируют. Но стоит пожить в этой стране, и начинаешь различать лица, какие красивые, а какие противные; потом ты научишься понимать поступки и понимать речь, узнаешь смысл и тонкости обрядов. С огнём то же самое - теперь для меня каждый пожар имеет свои неповторимые черты. Я давно работаю пожарным, очень давно, и научился определять огонь по оттенкам света, по частоте и громкости треска сгорающего дерева, по длине заострённых кончиков пламени...

Обычному человеку, не проработавшему долгие годы с пламенем, не узнать по виду огня, какой у него нрав. Есть огонёк, готовый согреть в холода, готовый помочь с приготовлением обеда, готовый освещать дорогу тёмной ночью. А есть такие огни, которые бродят по свету, жалобно светятся и напрашиваются в друзья. А потом наносят коварный удар в спину. Схватит такой лукавый огонёк, пока все спят, безвинную штору или несчастное полотенце - и считай, что нет жилья.

Но меня такой злодей не перехитрит. Я уже научился видеть, какому знаменитому пламени подражает молодой огонёк на пожаре, на какой исторический пожар хочет быть похожим.


***


К вечеру похолодало. Мы с Ванькой и Кимом выходим из заведения, прощаемся и расходимся в разные стороны.

Всё-таки мы не друзья. Обычные коллеги. Настоящим другом был Тигрович. Он научился читать мысли огней раньше меня. Мне уже никогда, наверное, не забыть, как я пренебрежительно шутил над его словами о мечтах огня, о желаниях огня. И не забыть, как потом, когда тушили пожар на складе, я вдруг увидел среди деревянных ящиков и стеллажей горящие паруса. Это был первый раз, когда мир огней раскрылся передо мной.

Тигрович после той смены рассказал мне, что огонь на складе подражал пожару, когда-то случившемуся на попавшем в штиль корабле. Есть где-то в океане тихие широты, на которых подолгу не дует ветер. Кораблям там приходилось неделями ждать попутного ветра... Тигрович рассказывал, а я, растерянный после случившегося, представлял большой парусный корабль, вспыхнувший в безветренную тёмную ночь. Представлял огонь, крушащий мачты, ломавший сперва один борт, затем корму. И матросы кричат, хватаются за грудь, ищут свои маленькие распятия, сжимают, будто хотят выдавить из них спасение.

Хотя с чего я тогда решил, что все погибли? Ведь могли хотя бы некоторые спустить шлюпки на воду, дождаться другого корабля, пережившего штиль.

Совсем недолго мы вдвоём, я и Тигрович, были единственными, кто мог читать мысли огней. Совсем недолго - я видел корабль в конце мая, а в первую неделю июля Тигровича не стало.

В тот июльский день загорелся областной Дворец культуры. Тигрович побежал на второй этаж проверить, всех ли вывели из здания. И там он попался в лапы белого огня, острого, как зубья капкана. Когда мы с ребятами залили весь первый этаж и поднялись в зал, то увидели, как погибает Тигрович. Он уже не двигался. И похоже это было на то, как если бы он просто уснул в пламени, будто в светящейся белой пижаме. Мы залили весь зал. Там на стенах висели картины с улыбающимися людьми в костюмах императоров и военных генералов, картины с женщинами в платьях придворных дам, и мне показалось, что им смешно смотреть на мёртвого Тигровича, от которого остался какой-то чёрный сухарь. И я направил рукав со стволом прямо на эти картины, даже на уцелевшие, начал заливать их водой.

Друг, какие у тебя были последние мысли? О чём ты думал перед тем, как угодить в огненную ловушку? О первой любви, наверное, о самом красивом рассвете, о песке на тёплом берегу, о вкусе зрелой шелковицы... Это так, как представляю я. Но, если быть честным, обошлось ведь без всякой поэзии, без мыслей о вечном. Вспомнил какую-нибудь смешную историю о драке стаи кошек со стаей ворон, подумал, что нужно рассказать её после смены, а затем - всё, финал.

Я никогда не считал себя виноватым. Тигрович погиб, исполняя долг. Только то острое белое пламя никак не могу забыть. Его мысли так и не удалось прочесть, словно это был огонь-безумец. С пожаром во Дворце культуры боролись ребята из нескольких частей, и я не уверен, что маленький огонёк не переждал потоки воды где-нибудь под ступенями или в углу оконной ставни. Я вообще ни в чём не уверен. Но я точно не виноват.

Останавливаюсь у поворота и думаю: продолжить идти прямо и добраться наконец до дома или свернуть в сторону и прогуляться ещё.

Сворачиваю. Но не иду дальше нескольких зданий и захожу в небольшую пивную. На улице весьма зябко, воздух холодный, шататься туда-сюда не хочется. Домой тоже не хочется. Лучше просто посижу один. Да, Игнат Тихонович, поднадоел тебе твой собственный дом. Всё больше тянет на общую территорию.

Подходит официантка.

- Сейчас, подождите, - говорю я и открываю меню. - Принесите пока только пол-литра тёмного.

- Хорошо, - говорит она и уходит.

Закрываю меню и озираюсь. Много пустых столиков. Недалеко от меня в одиночестве сидит невзрачная девушка. Или мне сейчас все кажутся невзрачными, пока не забуду ту брюнетку. Девушка недолго смотрит в окно, чуть приоткрыв губы, точно под гипнозом ночного освещения города. Потом достаёт сигарету и зажигалку. За одно мгновение, пока она прикуривает, я успеваю прочитать мысли пламени. Какое доброе пламя, однако. Оно мечтает поднимать в небо аэростаты.


***


Домой возвращаюсь поздно, за полночь. В квартире темно, сын уже спит. Завтра ему в школу. Я медленно, осторожно, чтобы не шуметь, снимаю обувь и прохожу в свою комнату. Дверь закрывается тихо, едва щёлкает замком.

Открываю ноутбук и жду, пока загрузится система. Первым делом просматриваю новости в интернете. Угнали микроавтобус... Реконструируют гребной канал... Пожар в доме известного бизнесмена... Ким, ты не ошибся. Потом начинаю искать информацию о железнодорожной катастрофе, о том, чем бредило то пламя в доме бизнесмена. Среди фотографий нахожу изображение перевёрнутого вагона, точь-в-точь как видел на пожаре. Читаю статью.

"Катастрофа произошла в тот момент, когда на перегоне два состава мчались друг мимо друга. Случился мощный взрыв углеводородов, скопившихся на местности из-за утечки в трубопроводе "Сибирь - Урал - Поволжье". Общее число погибших от 575 до 645 человек, из которых 181 - дети. Раненых - более 600".

Я представляю себе эту местность, труднодоступную для машин скорой помощи и пожарных. Представляю, как несутся два поезда и один слегка чиркает по боку другого, выбивает искру. Это страшно. Господи, как это страшно.

Закрываю ноутбук и сажусь в кресло. В комнате темно, за окном темно. Вижу себя ребёнком, учеником шестого класса. Мы с родителями едем в поезде встретить Новый год в Москве, вместе с их друзьями. Отец и мать о чём-то говорят, а мне надоедает сидеть на одном месте, обивка на спальных полках слишком жёсткая. Я выхожу в коридор, чтобы посмотреть, как быстро проносятся снежинки мимо окна, какие узоры оставил на стекле мороз. Когда я был маленьким, то часто ездил на поездах и мне казалось, что нет безопасней транспорта, нет безопасней места в мире, чем крепкий добрый вагон.

Воспоминания о детстве не помогают отвлечься от трагедии на железной дороге. Вспоминаю сегодняшнюю брюнетку - тоже не то, совсем не то.

Позвонить завтра Олегу или нет? Или послезавтра на дежурстве узнать, как там у него с делами сердечными, порешил ли всё.

Снова открываю ноутбук и думаю, как найти информацию о жуке, про которого рассказывал Ванька.

В темноте лучше слышно, и я слышу, как гудит холодильник и раздаются два щелчка в батарее отопления. Запахи тоже лучше улавливаются. Мои волосы до сих пор пахнут дымом. От механиков пахнет машинным маслом, от кондитеров - сладостями и ватрушкой, а от меня - горьковатым дымом.


***


Мы трясёмся в машине под завывание сирены. Экипировка на каждом пожарном застёгнута под горло, мы не упускаем ни одного карабина. Весь день было скучно, а когда стемнело, поступил вызов. Огонь будто бы выжидал, пока солнце уйдёт за горизонт и люди натрудятся, устанут. Ну да, в ночи больше драмы, чем в дне.

Возгорание произошло в цветочном павильоне около старого рынка. Этот рынок давно собирались снести, чтобы построить на его месте современный торговый центр. Не так давно мы уже тушили пожар на одном рынке - как выяснилось потом, всему виной были разборки между торговцами.

Машина сворачивает, и я вижу зарево. Автомобили первой помощи и полиция уже на месте.

Останавливаемся. Выходим и надеваем шлемы. Впереди меня идёт Ким. Я смотрю по сторонам - кто-то из наших успел снять люк на тротуаре и прикручивает к гидранту колонку. Стёкла горящего павильона сплошь в алых румянах.

К стене подставили лестницу. Я подхожу к Баяру, парню из нашей части, и спрашиваю:

- Крышу срываем?

- Да, иначе не потушить, - отвечает Баяр.

- Пойду помогу.

Тяну ещё одну лестницу и подставляю рядом с первой. Наверху пожарный пытается спилить кусок крыши. Я поднимаюсь, и мы тянем распиленную металлочерепицу в разные стороны. Куски выгибаются, но дальше не идут. Понимаю, что крышу не сорвать. Я мельком гляжу в образовавшийся проём и вижу, что там бушует огонь над целыми кварталами, там мечутся напуганные люди. Кто-то кричит и не может выбраться - между домами слишком узкие улицы и все они объяты огнём. Это похоже на горящий оползень.

Быстро спускаюсь с лестницы и подбегаю к Олегу, который показывает пожарной машине, чтобы она ближе подъехала к колонке.

- Народа там ещё осталось, нужно выводить.

- Да вывели уже, - говорит Олег.

- Быть не может, - не успеваю договорить, как понимаю: мне просто открылись мечты огня.

Иду к стоящим неподалёку людям в гражданском.

- Вы из павильона?

- Да, - отвечает одна из женщин. На ней большая лёгкая куртка, явно с чужого плеча.

- А сколько там людей осталось?

- Никого, все тут. - Она смотрит на стоящих рядом.

- Ладно, - говорю я, - только приехал. Сейчас разберусь.

Иду к машине, на которой мы приехали. Ким, Олег и другие уже заливают крышу павильона могучими струями воды. Я беру пожарную гранату.

- Обойду с другой стороны. Я быстро, - говорю и бегу к углу павильона.

Олег не успевает отреагировать. Я уже обогнул павильон и смотрю, где тут ещё один выход. Один из криков, который я услышал, когда пытался сорвать крышу, точно принадлежал живому человеку. Я уверен, там не один мираж, там есть живые.

Дверь нахожу почти сразу. Когда недавно тушили пожар на рынке, то пришлось искать запасной выход у похожего павильона. Их планируют по одному типу, поэтому сейчас долго искать не приходится. Быстро открываю дверь, кидаю гранату и закрываю. Сквозь стёкла вижу, что в этой части павильона пожар ещё не так силён, но почти всё помещение заполнил чёрный дым.

Проходит секунд десять. Надеваю дыхательную маску, включаю фонарь и вхожу. Граната понизила температуру в помещении, у меня есть некоторое время в запасе.

Делаю несколько шагов, снимаю маску и быстро кричу:

- Есть тут кто?

Снова надеваю, успев почувствовать запах горелых букетов. Свет фонаря с трудом проходит сквозь дым. Я словно пытаюсь просветить мутную воду. Задеваю что-то ногой.

Вожу фонарём то вправо, то влево, но без результата - почти ничего не вижу. Открываю какую-то дверь. Тут несколько коридоров. Ерунда, похожую ситуацию любой пожарный многократно отрабатывает на учениях. Продвигаюсь ещё немного и начинаю отчётливее слышать треск огня.

Прямо впереди, сквозь прорехи в дыму, можно заметить пламя, заметить, как оно кудрявится.

Тяну маску вниз.

- Есть тут...

Ударяюсь головой и падаю на спину. Сверху придавило, как будто дым загустел и не даёт подняться. Видимо, с потолка на меня упала балка. Кашляю и быстро подтягиваю маску вверх. Фонарь лежит близко, только не могу до него дотянуться. Баллон давит на спину, сейчас переломаюсь пополам.

Дёргаюсь. Никак не получается скинуть с себя эту тяжесть.

Дым немного расходится, но начинает приближаться пламя. Оно жёлтое и яркое, как свет солнца. Меня будто обнаружил огромный рой пчёл.

- Живые есть? - как могу, кричу сквозь маску.

Так вот, Тигрович, о чём ты думал: что ты простое средство спасения, что спасать нужно несмотря на риск. Никаких весёлых историй о воронах и кошках. Ты просто подумал о человеке, который одной ногой в бездне, которому нужна твоя помощь. Твоя и больше ничья.

Выходит так, что меня ждёт такой же финал. Господи, как это страшно...

А пламя всё ближе. Теперь видно, какое оно яркое, просто ослепляющее. Я раньше никогда не видел настолько яркого огня. От такого свечения можно повредить глаза. Приближаются горящие дома, горящие улицы. Люди что-то кричат в суматохе, пытаются спастись. Ветер разносит огонь, терзает его, как тонкое рыжее платье. Это древний город, только не могу понять, какой. У его жителей свободные широкие одежды. Древние города так похожи на саму природу. И почему дождь не поможет тебе справиться с пожаром, древний город?

Странное чувство, будто само время меня ощупывает. Не замечал его всю жизнь, а теперь оно касается меня на прощание, слегка прикусывает. Неужели хочет запомнить, что и такой человек жил.

Тяжесть отпускает. Кто-то находит мою руку. Я не вижу спасателя, перед глазами всё в жёлтом свете. С трудом поднимаюсь. Меня держат за локоть и ведут, не дают выпрямиться в полный рост.

Все улицы в бликах и оранжевых пятнах. Я откашливаюсь и вдыхаю ночной воздух. Сильно жмурюсь, открываю глаза, но это не помогает избавиться от рези.

- Сам теперь дойду, - говорю я и отхожу от спасателя.

Не могу его узнать, хоть и на его шлеме номер нашей части. Глаза сильно колет от уличного освещения и прохлады. Понимаю, что боль скоро пройдёт, только ждать так не хочется, просто до злобы не хочется.

- Двое. Один из спасённых - свой, - это говорит стоящий недалеко пожарный.

Значит, есть ещё спасённый. Я смотрю в сторону и вижу, как на носилки кладут девушку. Она без сознания. Ещё чуть-чуть и я ослепну от пульсирующего света мигалки.

Подхожу к Киму. Он хочет что-то сказать, но я говорю первым.

- Его нужно потушить весь, до последнего огонька. Это пожар-полководец, я видел, на что он способен. Он умеет призывать вещи к себе, - я глубоко вдыхаю и выдыхаю, словно это поможет успокоиться. - Двери и кровати могут стать строем и пойти прямо к нему, сами себя принести на сожжение по его приказу. Полководца нужно погасить полностью, чтобы ничего тлеющего не осталось.

- Да, конечно, - говорит Ким. Он бы сейчас ответил так на любую мою речь.

Я моргаю ещё несколько раз, чтобы увидеть, не хочет ли Ким что-то добавить. Он молчит.

Иду к пожарной машине, чтобы засунуть под неё голову. Ведь куда ни глянь - везде огни: фары, освещение в окнах, фонари. Смотрю наверх - а там тоже свет, одна звезда другую в бок толкает. И только под днищем машины темно. Чем темнее, тем лучше.


Давид Сеглевич

КОД ВСЕЛЕННОЙ


Рыжиков задумался. Задумываться ему было не впервой. Только расслабишься и дашь волю коре головного мозга - тут же слетаются всевозможные посторонние рассуждения. На этот раз (вероятно, не без связи с наступающим окончанием года) пришли на ум древние римляне. Точнее, их занятный обычай, перенятый у фракийцев. В конце каждого дня человек опускал в специальный мешок камешек: белый, если день выдался удачным, черный - если день не удался. В конце года камешки подсчитывали и определяли, каких дней было больше. А вот интересно: почему бы римлянам вместо мешка с камнями не делать что-то вроде персонального календаря? Отмечали бы каждый день специальным значком - знали бы не только число плохих или хороших дней, но и то, как они чередуются. Бог с ними с фракийцами. Им, небось, и писать-то было не на чем, но римляне! Или папирус был дорог и не стоило тратить его на всякую ерунду? Кстати, а почему ерунда? Совсем неплохо знать, сколько у тебя в жизни скверных дней, а сколько хороших.

Научное мышление Рыжикова заработало энергичнее... А нельзя ли проверить, как распределены эти самые хорошие и плохие дни вдоль года? Разбросаны совершенно случайно? А вдруг да есть закономерности? Скажем, зимой неудачных дней больше, летом меньше. Или наоборот... Да хоть бы и случайно. Взять да сделать статистическую обработку за несколько лет. И тогда даже предсказания делать можно. Не с точностью до одного дня, но все же...

Время для эксперимента как раз самое удобное. Решено! Рыжиков подошел к висевшей на стене матерчатой папке, купленной у индейцев племени куну в одной из турпоездок. Здесь у него хранились всякие ненужные бумаги. Доцент порылся и вытащил большой табель-календарь на весь следующий год, присланный каким-то страховым агентством. Ему показалось, что цветастый попугай, вышитый на папке, кивнул хохлатой головой и озорно подмигнул. "Одобряет", - подумал Рыжиков. Он повесил календарь на стенку и полюбовался фотографией длинноногой девушки в бикини на фоне рекламы страхования жизни, торчащей почему-то посередь тропического пляжа.


...Новый год был встречен в веселой компании друзей, с шампанским, коньяком, закусками и горячим, буриме и прочими играми. На следующий день, отоспавшись, собрались в том же месте доедать вкусности и расслабляться за интеллектуальной застольной беседой. Вернувшись вечером домой, Рыжиков тут же вспомнил про свой календарь. Решив, что день прошел очень недурно, взял фломастер и пометил первое января жирным зеленым крестом.

Следующие три дня тоже прошли вполне благополучно. Рыжиков принял экзамен у двух групп студентов ("неудов" почти не было), посидел в библиотеке, перемежая знакомство с последними номерами научных журналов чтением добротной зарубежной фантастики, которую любил с детства. А самое главное: отношения с Мариной, завязавшиеся в декабре, продолжались ровно и последовательно: не пламя свечи, но спокойный огонек электрической лампочки...

За год, прошедший после развода, у Рыжикова случилось всего два или три легких романа. У него никогда не возникало желания в первый же вечер затащить новую знакомую в постель. Ему нравились свидания, поцелуи на морозе и постепенное превращение подруги из вещи в себе в часть его самого.

В пятый день года они поссорились. Одна из тех ссор, когда потом и не вспомнишь, с чего и началось. Что-то не то сказал, она надулась, а он начал оправдываться, и оправдания обидели ее еще сильнее. Придя домой, Рыжиков в сердцах схватил красный фломастер и двумя резкими движениями перечеркнул клеточку календаря. Впрочем, размолвка длилась недолго. Следуя известному правилу "Если подруга неправа, - извинись!", он позвонил и, уже не оправдываясь, предложил забыть о ссоре. Но через три дня инцидент повторился. И снова в календаре появился красный крестик. А вскоре настал день, когда размолвка растянулась на двое суток... К лету, после того, как Рыжиков пометил красным цветом пять дней подряд, они расстались окончательно.

Разумеется, отношения с Мариной были не единственной причиной появления красных меток в календаре. Мало ли их, мелких и крупных невзгод на нашей жизненной тропе? Сорвалась поездка на престижный семинар, зарубили статью, присланную в солидный журнал, не дали гранта на разработку проекта. Да и вообще, бывают такие дни, когда ничего не выходит, собственные мысли гнетут и раздражают, а дела валятся из рук. А жестокая власть вещей, что норовят сломаться в самый неподходящий момент? А общение с бюрократами, гоняющими по замкнутому кругу? Рыжиков видел, окидывая взглядом календарь, что "красных" дней хоть и меньше, чем зеленых, но все равно больше, чем хотелось бы.


Как-то в декабре, разглядывая свой двуцветный календарь, доцент впервые вспомнил о том, что собирался когда-то поискать закономерности в чередовании зеленых и красных крестиков. Чепуха, разумеется. Шутка. Какие там к черту закономерности в чередовании добра и зла, посылаемого судьбой? Он снова принялся внимательно вглядываться... Январь. Четыре зеленых, затем красный, потом три зеленых и красный, еще четыре зеленых, а за ними два красных... Стоп! Что-то очень знакомое. Не зря он столько лет информатику преподавал. Схватил ручку и стал лихорадочно списывать, заменяя зеленые крестики нулями, а красные - единицами. Четыре нуля - один, три нуля - один, четыре нуля - один, один... Разбить группами по три? - Нет, не то. По четыре? А если по пять? Мурашки пробежали по телу. Да и как было не содрогнуться? Перед ним лежал натуральный ряд чисел, записанных в двоичной системе: 1, 2, 3, 4, 5, 6... После семерки последовательность обрывалась. Дальше числа шли вразнобой, без какой-либо закономерности. Неужели прожитые им в начале года дни чисто случайно расположились в эту цепочку? Рыжиков быстренько посчитал вероятность такого события. Она оказалась исчезающе малой. Почти как если бы обезьяна за компьютером вдруг напечатала "Быть или не быть, вот в чем вопрос". Да еще с чистого листа.

Рыжиков продолжал усиленно соображать. Может быть первые семь цифр - просто средство привлечь его внимание, своего рода ключ? Тогда дальше идет закодированный текст. От кого это послание? Кто мог так расположить беды и радости его дней? Сама Вселенная? На каком языке написано? Каждая группа из пяти ноликов и единиц содержит одну из возможных тридцати двух комбинаций, и каждая комбинация - это число от нуля до тридцати одного. В русском алфавите как раз тридцать две буквы, если не считать буквы ё. Итак, каждые пять клеточек календаря - это одна русская буква. Дальше - дело техники, обычная процедура расшифровки. Какие комбинации повторяются чаще? Вот эта - наверняка е или о. После о должна быть согласная... Временами Рыжиков сам себе удивлялся: какой же ерундой он занят! Всё это так нелепо! Но текст - вот он, не приснился же.

В этот день Рыжикову не удалось расшифровать послание. Дело пошло быстрее, когда он сообразил, что ноль не соответствует никакой букве, а представляет пробел между фразами. Потому его и не было в ключе. Видимо, неведомый автор обошелся меньше чем тридцатью двумя буквами.


Тыизбран Хранитайну Неслужиариману Спасимир Впоследнийденьбудущ


Итак, текст гласил: "Ты избран. Храни тайну. Не служи Ариману. Спаси мир. В последний день будущ...".

Если бы Рыжиков получил подобный текст по электронной почте, он бы стер его не задумываясь, но послание, для которого понадобился целый год работы неведомых сил - это дело другое. Рыжиков помнил, что Ариман - это воплощение зла в зороастризме. Но кого имеет в виду неведомый автор текста? (Впрочем, об этом Рыжиков, кажется, догадывался). Надо срочно с кем-нибудь посоветоваться. Написано, правда, "Храни тайну", но что и для чего здесь хранить?

Первым делом Рыжиков решил позвонить своему другу Марку, жившему в соседнем доме.

- Слушай, Марек, тут со мной происходят странные вещи. И рассказал, как около года назад начал помечать дни, как расшифровал надпись...

Марк забеспокоился:

- Ты к психиатру обращаться не пробовал?

- Да ладно тебе! Приходи - сам увидишь.

- Выходить неохота: холодно.

- Ничего, коньячком погреемся.

И вот сидят они, положив перед собой календарь, закусывая коньяк любительской колбасой, и рассуждают о таинственном послании. Рыжиков благодарен Марку за то, что тот не высказывает предположения, что эта раскраска и расшифровка придуманы и исполнены не за год, а всего за день. Понимает, видно, что не станет Рыжиков тратить время на такую дешевую мистификацию.

- Значит так, - рассудительно говорит Марк. - Тебя избрали для выполнения какой-то особой миссии.

- Кто избрал?

- А черт его знает! Получается, что мировой разум какой-то. И ты должен спасти человечество от катастрофы. Возможно, от атомной войны.

- Но почему я? Кто я такой - глава правительства? Политик?

- Ну, ты же знаешь "теорию бабочки". Отправился обычный мужик на несколько миллионов лет в прошлое, раздавил случайно бабочку, а в результате вместо демократа избрали фашиста. Может, и от тебя чего-то незатейливого должны потребовать.

- Когда? Как?

- Видишь: "в последний день будущ". Это, видимо, незаконченное "в последний день будущего года". Так что время еще есть.

- Угу, - мрачно буркнул Рыжиков. - И у них, и у меня.


В ту ночь Рыжиков долго не мог уснуть. Всё перекатывал в голове это странное послание, перебирал возможные варианты ситуации. Погрузился в объятия морфея, так ни до чего и не додумавшись. А утром первым делом вновь схватил календарь, дабы пометить зеленым крестиком вчерашний день и еще раз просмотреть послание. Но что за притча? Крестами помечено не более трети клеточек! Рыжиков взял ручку, списал все числа, перевел их в буквы и прочел: "Что знают двое, то знают все". Перепроверил, кинул в сердцах календарь на стул, позавтракал и уехал на работу. Как-то пусто было на душе. О таинственном послании он в тот день старался не думать. Под вечер вернулся домой, кинул взгляд на лежащий на стуле календарь... Он был вызывающе чист. Вот месяцы, числа, дни недели... И ни одной пометки на большом клетчатом листе.


Автор, Майк Гелприн, приглашает на свой ютуб канал. Там выложены озвучки более, чем сотни его текстов в исполнении профессиональных чтецов. https://www.youtube.com/channel/UCQ-eeh6COfC08dc05eaI3uA?app=desktop&fbclid=IwAR05Fu33maLBnDm0jNQVkz8s2fUA2m_F1t8Ujgq1NxWzi5pYXJwD3tY7UJM


Майк Гелприн

mgelprin@yahoo.com

Нью-Йорк


Дурная примета


Я вишу на стене, в гостиной. На двух гвоздях, в багетной раме, под стеклом. За долгие годы я немного выцвел, но лишь самую малость, чуть-чуть.

- Это Аарон Эйхенбаум, - представляла меня гостям Това. - Мой муж. Он был настоящей звездой. По классу скрипки. Первый сольный концерт. И последний. В ноябре сорок первого. Пропал. Без вести.

Она так и не вышла больше замуж, моя красавица Това, моя единственная. Она тоже под стеклом, в траурной рамке, на сервантной полке напротив. Туда Тову поставил Ося, через день после того, как её унесли на кладбище.

- Это папа, - представлял меня гостям Ося, - он ушёл добровольцем на фронт. В августе сорок первого, с выпускного курса консерватории. Меня тогда ещё не было на свете. В ноябре пропал без вести, мы не знаем, где его могила.

Этого не знает никто, потому что могилы у меня нет. Я истлел в поле, под Тихвином, там, где Тарас меня расстрелял.

- Как живой, - говорили Осе, глядя на меня, гости. - Потрясающая фотография. Знаете, ваш отец совсем не похож на еврея.

Прибалтийские евреи зачастую блондины или русоволосые, так что я и вправду не похож. Ох, извиняюсь за слова, "был не похож", конечно же. В последнее время я частенько путаюсь во временах. Но мне простительно - повисите с моё на стене. И не просто так повисите, а "как живой". Не дай вам Бог, извиняюсь за слова.

- Мама очень любила его, - объяснял гостям Ося. - Она хотела, чтобы я тоже стал скрипачом.

Он не стал скрипачом, наш с Товой единственный сын, зачатый в первую брачную ночь, за два дня до начала войны. Он стал средней руки лабухом, потому что уродился робким и слабохарактерным, а восемнадцати лет от роду взял и влюбился. Один раз и на всю оставшуюся жизнь.

- Дурная примета, - говорила, поджимая губы, Това. - Скверная примета, когда мальчик любит девочку, которая любит всех подряд. Скажи, Аарон? Был бы ты живой, ты бы этого не допустил.

Я был не живой, а всего лишь "как живой", поэтому допустил. Она была шумная, вульгарная и жестокая, эта Двойра, дочка рыночной торговки с одесского Привоза и фартового домушника с Молдаванки. Она сносно играла на фортепьяно и пела, почти не фальшивя. Она курила вонючие папиросы, пила дешёвое вино, безбожно штукатурила морду и давала кому ни попадя, потому что была слаба на передок. Она приводила домой гоев, когда Ося мотался по гастролям, а Това отхаркивала последствия блокадной чахотки в санаториях. Она никого не любила, эта Двойра, она любила только деньги, когда их много. Она была стервой и курвой, извиняюсь за слова.

Она родила Осе детей, и я всё простил. Простил, даже когда Двойра умотала с заезжим саксофонистом и забыла вернуться, оставив Осю с двухгодовалым Яником и шестимесячной Яночкой на руках.

- Это дедушка, - говорила Яночка, представляя меня одноклассницам. - Его звали Аарон Менделевич Эйхенбаум. Правда, странно? Курносый и голубоглазый блондин с таким именем.

- Почему странно? - удивлялись не слишком поднаторевшие в еврейском вопросе школьницы. - Катька вон тоже блондинка, и нос у неё картошкой. И у Верки. И у Сани Зайчикова.

- Дуры вы, - авторитетно заявлял Яник. - Одно дело Зайчиковы, совсем другое - Эйхенбаумы. Скажи, дедушка?

Они все пошли в Тову - наш сын, внук и внучка. Они так же, как она, поджимали губы при разговоре, верили в дурные приметы и по всякому поводу советовались со мной. Не лучшая привычка, извиняюсь за слова - держать совет с покойником, будь он хоть трижды восходящей звездой по классу скрипки. А ещё они все уродились горбоносыми, черноволосыми и кареглазыми, и опознать в них евреев можно было с первого взгляда.

Во мне еврея не опознали. Ни с первого взгляда, ни с какого. Меня опознал Тараска Попов, нацкадр из удмуртской глуши, отчисленный с первого курса по причине патологической бездарности.

- Жидовьё, - объяснял Тараска сочувствующим. - Что такое ленинградская консерватория? Это когда из десяти человек семь евреев, один жид и две полукровки.

- А ты как же? - озадаченно спрашивали Тараску. - Никак полукровка?

- А я одиннадцатый лишний.

Он оказался в двух рядах от меня в колонне пленных, которых гнали по просёлочной дороге по направлению к оккупированному Тихвину.

- Господин немец, - подался вон из колонны одиннадцатый лишний. - Господин немец, разрешите доложить. Там еврей, вон тот, белобрысый, контуженный. Настоящий жид, господин немец, чистокровный. Прикажите ему снять штаны, сами увидите.

- Юден? - гаркнул, ухватив меня за рукав, очкастый малый со "шмайссером" в руках и трофейной трехлинейкой на ремне через плечо. - Зер гут, - он сорвал трехлинейку и протянул Тарасу. - Шиссен.

В десяти шагах от просёлка одиннадцатый лишний пустил мне в грудь пулю. Я рухнул навзничь и был ещё жив, когда Тараска срывал у меня с шеи менору на золотой цепочке. Ту, что в день свадьбы подарил мне старый Зайдель, Товин отец, потомственный санкт-петербургский ювелир. Менора, золотой семисвечник, залог и символ еврейского счастья, отошёл к Тарасу Попову, бездарному скрипачу из-под Ижевска, сыну ссыльного пламенного революционера и местной испитой потаскухи. Извиняюсь за слова.

- Хорошую вещь повредил, - посетовал Тараска, осмотрев менору с отколотой пулей третьей слева свечой. - У, жидяра!

Он, воровато оглянувшись, упрятал моё еврейское счастье за пазуху, сплюнул на меня и повторным выстрелом в голову добил.


***


- Дурная примета, папа, - сказал мой любимый внук Яник моему любимому сыну Осе, - я вчера видел одного гоя.

- Большое дело, - пожал плечами Ося. - Я вижу их много и каждый день.

- Это особенный гой. Он ухлёстывает за Яночкой.

У Оси клацнула искусственными зубами вставная челюсть.

- Как это ухлёстывает? - побагровел он. - Что значит ухлёстывает, я спрашиваю?

Ося растерянно посмотрел на меня, потом на Тову. Ни я, прибитый гвоздями к стене, ни Това в траурной рамке не сказали в ответ ничего. Да и что тут можно сказать, даже если есть чем.

- Знакомьтесь, - радостно прощебетала на следующий день Яночка. - Это мой папа Иосиф Ааронович. Это мой старший брат Янкель. А это... - она запнулась. - Василий.

- Василий? - ошеломлённо повторил Ося, уставившись на длинного, нескладного и веснушчатого молодчика с соломенными патлами. Вид у "особенного гоя" был самый что ни на есть простецкий. - Очень э-э... очень приятно, - промямлил Ося. - Василий, значит.

Василий смущённо заморгал, шагнул вперёд, затем назад и затоптался на месте. Веснушки покраснели.

- А это дедушка, - представила меня Яночка, - Аарон Менделевич Эйхенбаум. Фотография сделана на его первом сольном концерте. И последнем. Дедушка добровольцем ушёл на фронт и пропал там без вести.

Василий проморгался, шмыгнул курносым, под стать моему, шнобелем и изрёк:

- Как живой.

Наступила пауза. Моя родня явно не знала, что делать дальше.

- А вы, собственно, - нашёлся наконец Ося, - на чём играете?

- Я-то? - удивлённо переспросил Василий. - Я вообще-то, так сказать, ни на чём. Я фрезеровщик.

- Дурная примета, - едва слышно пробормотал себе под нос Яник, и вновь наступила пауза.

- Значит, так, - решительно прервала её Яночка. - Мы с Васей вчера подали заявление в ЗАГС.

- Как? - ошеломлённо выдавил из себя Ося. - Как ты сказала, доченька? Куда подали?

- В ЗАГС.

Это был позор. Большой позор и несчастье. У нас в роду были музыканты, поэты, художники, ювелиры, шахматисты, врачи. У нас были сапожники, портные, мясники, булочники и зеленщики. У нас никогда, понимаете, никогда не было ни единого фрезеровщика. И никогда не было ни единого, чёрт бы его побрал, Василия, извиняюсь за слова.

Мой робкий слабохарактерный сын Ося, наливаясь дурной кровью, шагнул вперёд.

- Никогда, - в тон моим мыслям просипел он. - Никогда в нашей семье...

- Папа, прекрати! - звонко крикнула Яночка.

Ося прекратил. Он мог бы сказать, что его дочь учится на третьем курсе консерватории по классу виолончели и ей не подобает брачный союз с неучем и простофилей. Он мог бы сказать, что его отец перевернётся в гробу от подобного мезальянса. Но он вспомнил, что неизвестно, есть ли у меня этот гроб, и не сказал ничего.

- Вася хороший, добрый, у него золотые руки, - пролепетала Яночка. - А ещё у него нет ни единого родственника, Вася круглая сирота, детдомовский. Зато теперь у него есть я. И потом... У нас с ним скоро будет ребёнок.


***


По утрам Вася, отфыркиваясь, тягал гантели, фальшиво напевал "не кочегары мы, не плотники" и шумно справлял свои дела в туалете. По вечерам он поглощал немереное количество клёцок, гефилте фиш и прочей еврейской пищи, которую вышедшая в декрет Яночка выучилась ему готовить. Заедал мацой и усаживался к телевизору смотреть хоккей.

- Азох ой вей, - бранился набравшийся еврейских словечек Вася, когда очередные "наши" пропускали очередную плюху. - Шлимазлы, киш мир ин тохас.

По весне Яночка родила Васе близняшек.

- Това и Двойра, - с гордостью представил неотличимых друг от дружки новорожденных счастливый отец. - Това и Двойра Васильевны.

- Васильевны... - эхом отозвался ошеломлённый Ося.

- Ну да, - расцвёл Вася. - Правда, они замечательные?

- Скажи, дедушка, - подалась ко мне сияющая Яночка.

"Клянусь, они замечательные, - не сказал я. - Даже несмотря, что Васильевны".

- Папа, нам надо поговорить, - подступилась к Осе Яночка полгода спустя. - Мы с Васей собираемся подать заявление.

- Опять заявление, - проворчал Ося. - Вы, похоже, только и знаете, что их подавать. И куда?

- В ОВИР.

- Куда-куда?

- В ОВИР, - неуверенно пролепетала Яночка. - Мы с Васей решили.

- На предмет выезда на историческую родину, в государство Израиль, - оторвавшись от хоккея, уточнил Вася.

- Что-о?! На какую ещё родину?

- На историческую родину моих детей.

- Вы что, рехнулись? - побагровел Ося. - Какой, к чертям, Израиль? Что вы там будете делать?!

- Не "вы", а "мы", - поправила Яночка. - Мы все будем там жить.

- На какие шиши?

- Папа, - укоризненно проговорил Вася. - Вы что же, думаете, на исторической родине не нужны фрезеровщики? Я собираюсь принять гиюр. Скажите, дедушка? - обернулся он ко мне.

Я не хотел ни в какой Израиль. Я прожил... Извиняюсь за слова. Я не прожил здесь, на стене, четыре десятка лет. Я не сказал ничего. Я лишь осознал, что у меня стало одним родственником больше. К многочисленным Менделям, Зайделям и Янкелям прибавился длинный, веснушчатый, с соломенными патлами особенный гой Василий.

Следующий год моя родня провела в спорах. Спорили каждый вечер, а по выходным сутки напролёт. Приводили неопровержимые аргументы в пользу отъезда и не менее неопровержимые против, а за поддержкой апеллировали ко мне. Я молчал. Мне нечего было сказать. За меня сказала Това. Ночью, накануне которой была достигнута договорённость паковать чемоданы, Това упала с сервантной полки траурной рамкой вниз.

- Дурная примета, - ахнул наутро пробуждающийся с петухами Вася. - Мы никуда не едем. Бабушка против.

Тем же вечером в знак семейного примирения Яник с Васей надрались. До изумления, извиняюсь за слова. Вернувшийся с кабацкого выступления Ося уже через полчаса догнал обоих.

- В Израиле в-виолончелистки нужны? - икал, поджимая губы, Яник. - Бабушка права: н-не нужны. А п-пожилые скрипачи? Там своих как собак нерезаных. А м-музыкальные критики? Я вас умоляю.

- По большому счёту, - уныло соглашался Вася, - фрезеровщики там тоже на фиг никому не нужны. А те, что на иврите ни бум-бум - тем более.

Вася привычно включил телевизор.

- И хоккея там нет, - резюмировал он. - Какой там может быть, скажите, хоккей? Правда, дедушка?

Я, как обычно, не сказал ничего. И не только потому, что не имел чем. Хоккея сейчас не показывали и у нас. Вместо него показывали Тараску. На фоне сложенных в штабеля мертвецов.

- Не все военные преступники понесли заслуженное наказание, - сообщил голос за кадром. - Некоторым удалось скрыться, как, например, надзирателю могилёвского концентрационного лагеря по кличке Скрипач. Вы сейчас видите его фотографию в кадре. Скрипач виновен в смерти сотен...

Я не слушал. Я смотрел Тараске в глаза.

"Гнида ты, Скрипач, - не сказал я. - Будь ты, извиняюсь за слова, проклят".

Два года спустя подошла Васина очередь на кооператив в новостройках, и паковать чемоданы таки пришлось.

- Ну что вы, папа, - привычно переминаясь с ноги на ногу и держа Тову на левом плече, а Двойру на правом, утешал всплакнувшего тестя Вася. - Мы будем часто видеться. Девяткино это не какой-нибудь там Тель-Авив. Правда, дедушка?

"Правда, - не сказал я. - С новосельем вас, дети. Маззл тов".


***


Мне было очень тяжело целых три года, потому что из Девяткино, хотя оно и не Тель-Авив, мои внуки и правнуки приезжали не слишком часто. Я по-прежнему висел на стене в гостиной, понемногу выцветая, и вместо хоккея, к которому привык, смотрел на затеявшего перестройку унылого Горбачёва с родимым пятном во всю лысину. А потом у нас появилась Сонечка.

Она была миниатюрная, говорливая и непоседливая, с копной вороных кудряшек, разлетающихся на бегу. Она носилась по квартире безостановочно, будто кто её подгонял, и даже за фортепьяно не могла усидеть дольше пяти минут. Она щебетала без умолку и непрестанно наводила порядок - даже пыль с меня стирала по пять раз на дню. Так продолжалось до тех пор, пока она не родила Янику Машеньку.

Впервые увидев свою третью правнучку, я обомлел под стеклом. Она была... Она была курносая и голубоглазая, с ямочками на щеках и светлым пушком на макушке. Она была вся в меня.

- Это что же, еврейская девочка? - засомневался при виде Машеньки Ося.

- Она ещё потемнеет, папа, - утешил пританцовывающий вокруг новорожденной Яник. - Чёрный цвет доминантен. Правда, дедушка?

"Неправда, - не сказал я. - В нашем с тобой случае это неправда. Она не потемнеет".

- Это прадедушка, - представляла меня одноклассницам восьмилетняя Машенька, - Аарон Менделевич Эйхенбаум. Он мог стать выдающимся скрипачом, но ушёл добровольцем на фронт и пропал там. Прадедушка на этой фотографии как живой. Мы с ним очень похожи. Мама с папой говорят, что одно лицо.

- Одно лицо, - подтверждала притихшая и присмиревшая после родов Сонечка. - Дедушкины гены возродились в третьем поколении. Так бывает.

Так бывает. Машенька была не просто похожа на меня внешне. Она оказалась ещё и талантливой. Талантливой, как никто больше. В пятнадцать лет она вышла на сцену Оперного театра с первым своим сольным концертом. Она играла Мендельсона, Моцарта и Брамса, а когда раскланялась, профессура консерватории по классу скрипки вынесла единогласный вердикт: "Восходящая звезда. Виртуоз".

Я был счастлив. Так, как только может быть счастлив покойник, семьдесят лет назад расстрелянный у просёлочной дороги под Тихвином. Моя третья правнучка подарила мне ещё одну жизнь. Она стала моим воплощением, моим вторым "я" на нашей, извиняюсь за слова, яростно прекрасной и отчаянно грешной Земле.

К восемнадцати Машенька объездила с концертами всю Европу, за два следующих года - весь мир. В день своего двадцатилетия она давала концерт для скрипки с оркестром на сцене санкт-петербургской Капеллы. А вечером у нас ожидался семейный ужин. В тесном кругу, для своих.

Сонечкиными стараниями праздничный стол ломился от блюд, а неотличимые друг от дружки Това и Двойра таскали с кухни всё новые и новые. Успевшие в ожидании именинницы ополовинить бутылку сорокоградусной Вася и Яник пели вразнобой "не кочегары мы, не плотники". Старенький Ося скрипучим голоском подтягивал. Наводила последний марафет располневшая Яночка. А потом... Потом отворилась входная дверь, и в гостиную впорхнула Машенька. Светловолосая и голубоглазая, с ямочками на щеках. Но я не смотрел на неё, не смотрел на своё новое воплощение на Земле. Потому что в дверях застыл рослый плечистый красавец с вороными волосами до плеч. Он был в смокинге, и красная бабочка кровавым росчерком перерезала белоснежную рубаху.

- Знакомьтесь, - зазвенел Машенькин голос. - Это мой папа, Янкель Иосифович Эйхенбаум. Мама, Софья Борисовна. Дедушка...

Она перечисляла родню, но я не слышал - у меня разрывалось от боли отсутствующее сердце, потому что я уже понимал, знал уже, что...

- А это Тарас Попов, - пробились сквозь стекло новые слова, - мой друг. Он дирижировал оркестром сегодня. Он очень талантливый, но это не главное. Час назад Тарас сделал мне предложение.

Наступила пауза. Сквозь стекло я смотрел на застывшую на сервантной полке Тову в траурной рамке, и мне казалось, что Това плачет.

- А это прадедушка, - представила меня Машенька. - Аарон Менделевич Эйхенбаум. Взгляни: он на фотографии как живой. Я пошла в него, прадедушкины гены возродились в третьем поколении.

- Я тоже похож на покойного прадеда, - пробасил рослый красавец Тарас Попов. - Меня и назвали в его честь. У нас есть семейная реликвия - менора, которую подарил прадеду на фронте его смертельно раненый еврейский друг. В ней не хватает одной свечи, там, куда угодила пуля. Мой дед носил её, потом отец, теперь я. Менора дарит нашему роду счастье. Сегодня оно досталось мне.

В этот миг сердце, которого у меня не было, расшиблось о стекло. Я рванулся с гвоздей, выдрал их из стены и обрушился вниз. Багетная рама, приложившись о край стола, раскололась. Я упал на пол плашмя, разбрызгав по сторонам осколки. Опрокинувшийся графин томатным соком залил мне грудь и кровавым языком лизнул лицо.

- Не бывать, - услышал я последние в своей второй, уходящей жизни слова. - Не бывать! Дедушка против.


Автор, Майк Гелприн, приглашает на свой ютуб канал. Там выложены озвучки более, чем сотни его текстов в исполнении профессиональных чтецов. https://www.youtube.com/watch?v=EhziA3N2618


Максимова Татьяна Юрьевна


Плачущий божок инков


Свеча догорела. Хуан поднял голову и распрямил уставшую спину. Ночная прохлада вливалась в раскрытое окно, но он не чувствовал ее - его сердце учащенно билось, щеки пылали лихорадочным огнем. Он поднялся, чтобы зажечь новую свечу и еще раз проверить расчеты, но понял, что сейчас не сможет хладнокровно и скрупулезно сверять цифры. Птица "Удача" билась в его окно, и он уже не мог спокойно усидеть на месте, почти ощущая, как она сбрасывает на него свое золотое оперение.

Почти год назад, после трагической смерти отца Хуан приехал домой повидать мать, решить кое-какие дела по завещанию и упорядочить бумаги, коих скопилось в кабинете покойного великое множество. Скромная фазенда в провинции Басков стояла в стороне от больших городов и умиляла молодого морского офицера Хуана Толедо своей тишиной и простым неизысканным обществом.

Дни отпуска проходили однообразно, скучно. Его не заинтересовала косоглазая глупая соседка, носиться по полям и виноградникам надоело. Хуан уже серьёзно подумывал о том, какую бы причину объявить матери, чтобы без излишних слез и нареканий покинуть ее раньше срока и догулять несколько недель оставшегося отпуска в веселой и шумной столице, где у двадцатипятилетнего Хуана было несколько бойких и хорошеньких подружек. Скорее всего все случилось бы именно так, если бы тяжелый рок семьи Толедо не настиг Хуана в тот ветреный, хмурый день.

Кабинет отца был большой захламленной комнатой, в которой почему-то стояли чучела птиц. Тут и там лежали морские карты, беспорядочно были навалены книги по истории Америки, астрономические таблицы. Хуан мало бывал дома в последние годы, но не помнил, чтобы отец раньше с таким пристрастием изучал животных океана, миграции птиц, историю Южной Америки.

Бесчисленные столбцы цифр в бумагах покойного встречались то и дело, но Хуан не видел в них никакого смысла. В тот ветреный, скучный день он наконец-то добрался до тайника, о котором догадывался, который искал.

Отковырнув перочинным ножом нижнюю часть маленького бюро, что стояло в дальнем углу кабинета, Хуан без труда наткнулся на потайной ящик. В ящике лежала большая и довольно потрепанная тетрадь. Судя по ее виду, это была записная книжка отца, и к ней он обращался неоднократно. Раскрыв ее, Хуан снова увидел ряды цифр и какие-то геометрические построения, вникать в которые он не имел ни малейшего желания.

Под тетрадью лежали какие-то письма или записи - стопка листов, исписанная мелким незнакомым почерком с вкрапленными в текст неправильными треугольниками и квадратами. И, наконец, в самом низу, под слоем старых счетов и расписок лежала небольшая золотая статуэтка плачущего божка, выполненная в знаменитом стиле инкских ювелиров. Хуан долго рассматривал божка и пытался вспомнить свою последнюю встречу с отцом, во время которой отец таинственно говорил о деле, которое вскоре будет у него в Перу, о прадеде, некогда воевавшем в тех местах, о записях, неожиданно найденных отцом в бумагах деда.

Хуан приказал растопить в кабинете отца камин и сел читать толстую тетрадь. Больше он не бродил, скучая, по дорожкам возле дома, не ездил к косоглазой соседке в гости от скуки, не носился на лошади по убранным полям и виноградникам. Он перебрался в кабинет отца и порой даже не выходил к завтраку, потушив свечу на рассвете.

Хуан не заметил, как пролетели оставшиеся дни отпуска и, к величайшей радости матери, отправил в адмиралтейство письмо с прошением о продлении отпуска по семейным обстоятельствам еще на полгода.

Хуан не выходил из кабинета отца целыми сутками, сверял столбцы цифр, вычерчивал неправильные треугольники, листал астрономические таблицы, читал лежавшие стопками книги о жизни и миграциях птиц, лоции и географические атласы.

Сегодня он вывел последнюю цифру расчетов и отметил на карте широту и долготу.

Его сердце ухало на весь дом и готово было выскочить из груди. Хуан верил в свою удачу: он разгадал одну из самых любопытных и таинственных загадок, над которой билось не одно поколение ученых и любителей. Он, может быть, единственный на планете знал теперь, где спрятано неисчислимое золото погибшего государства инков. От нахлынувших чувств он почти пробежался по кабинету, машинально сжимая в руке плачущего божка.

Но путь к золоту инков не был таким прямым и быстрым, как думал в ту чудную ночь Хуан.

Последующие два года он безрезультатно обращался к десяткам ростовщиков, доказывал и убеждал, говорил и защищал свою безумную идею перед десятками людей, пытаясь взять кредит для снаряжения крупной экспедиции. В его жизни не стало радости - веселый, общительный характер стал резким и неуживчивым. Его жизнь превратилась в ад - ежедневно, ежеминутно его терзала мысль о неисчислимых богатствах инков. И чтобы получить их, он готов был продать душу хоть богу, хоть дьяволу.


"Розали" прибыла в Лиссабон утром. Старший офицер Хуан Толедо стоял у борта и задумчиво смотрел на открывающуюся панораму большого города. Его темные, веселые прежде глаза, утратили живость и горели внутренним огнем, который сжигал Хуана. В глубоких карманах форменного сюртука он мрачно сжимал и разжимал голову золотого инкского божка.

Едва "Розали" ткнулась носом в старую, изъеденную морскими

водорослями и ракушками пристань, как Хуан Толедо подошел к капитану. Добрейшей души человек сеньор Кадельго уже давно приглядывался к своему старшему офицеру и находил в нем разительные перемены. Вот и сейчас Хуан просил разрешения на выход в город так, словно его пятки поджаривали на огне.

- Конечно, сеньор Толедо, - отозвался капитан. - Если вам очень нужно в город, идите. Я сам присмотрю за погрузкой. Но нам не мешало бы поговорить, мой мальчик... - начал было капитан Кадельго, но Хуан уже бежал вниз, перескакивая через ступени по трапу, крепко прижимая к груди сундучок, в котором лежала заветная тетрадь с расчетами.

Дело было в том, что у Хуана в кармане лежал адрес ростовщика, который, судя по слухам, обладал несметным богатством и ссужал деньгами под огромные проценты. Хуан был твердо уверен в своих расчетах, а думать о процентах в его случае было просто смешно.

Экипаж подвез Хуана к серому безликому дому с множеством

маленьких окон, грязь которых равнялась грязи немощёной улицы. Седой привратник без лишних слов взялся проводить Хуана, который заметно волновался. Они молча поднялись на второй этаж и остановились у высокой темной двери без таблички.

- Сюда, - кивнул привратник и позвонил в дверь.

Её почти сразу же открыла старая мрачная женщина и, узнав о цели визита, попросила подождать, захлопнув дверь с каким-то остервенением. Хуан вздрогнул от шума закрывшейся двери, но приказал себе не унывать и верить в удачу, даже если и здесь его ждет отказ.

Прошло несколько минут утомительного и унизительного стояния перед закрытой дверью, но Хуан решил довести дело до конца и уйти только тогда, когда мутный солнечный блик, едва пробивавшийся сквозь грязные стекла, коснется его ботинок. Но дверь открылась раньше, и его пригласила войти все та же мрачная женщина.

- О, Дева Мария, помоги мне! - прошептал Хуан и переступил порог.

Его вели темным длинным коридором достаточно долго для того, чтобы он вспомнил одну из страшных историй о том, как людей заманивали в такие гиблые места и убивали, предварительно очистив карманы. Хуан крепче прижал к себе сундучок и ускорил шаги вслед за быстро удалявшейся женщиной.

Она неожиданно свернула и, схватив Хуана за руку, втолкнула в маленькую полутемную комнату, сплошь заставленную антикварной рухлядью. Посредине комнаты на поломанном стуле времен Генриха IV сидел тщедушный сгорбленный старичок в старом сюртуке и близоруко рассматривал что-то в руке. Не обращая внимания на вошедших, он восторженно цокал языком, поворачивая вещицу к свету, который едва пробивался в небольшое грязное оконце.

Мрачная женщина с карканьем выкрикнула какое-то слово по-еврейски, и старик, вздрогнув, выронил из рук вещицу, которая, блеснув, откатилась под ноги Хуану. Хуан успел лишь нагнуться за оброненной вещью, как женщина с небывалой для ее лет поспешностью выхватила ее из-под ног гостя.

В луче света на мгновение блеснул радугой невероятной величины бриллиант и скрылся в складках ее одежды, на что старичок, казалось, не обратил никакого внимания.

Он все также перебирал мелкие вещицы или, может быть, камни на столике, который стоял перед ним. Женщина снова гортанно крикнула старику несколько фраз на языке, который Хуан считал еврейским, и тот, наконец, взглянул на вошедшего близорукими глазами, сделав приглашающий жест.

Хуан Толедо был из хорошей семьи и, когда надо, умел быть почтителен. Он подошел на несколько шагов и отвесил еврею самый церемонный поклон. Но старик не смотрел на Хуана, целиком поглощенный разглядыванием камней, которые россыпью лежали перед ним на столике. Не зная, что делать дальше, Хуан стоял перед ростовщиком, крепко прижимая к себе сундучок с расчетами. Женщина снова пришла ему на помощь - усадила Хуана на хромоногий стул напротив старика и, выразительно глянув большими черными глазами на рассыпанные перед стариком камни, которых, как показалось Хуану, становилось на столике все больше и больше, прошипела в самое ухо:

- Говорите, он слушает вас.

Затем она важно и быстро пересекла комнату и неслышно закрыла за собой дверь. Старик, не отрываясь, смотрел на камни, словно ничего не произошло, и Хуану казалось, что они шевелились под его взглядом.

Прошло несколько минут в молчании, и Хуану ничего не оставалось, как, слегка поеживаясь от странного приема, начать свой рассказ. Сначала Хуан говорил тихо, словно боясь отвлечь хозяина этой странной комнаты от дела, которое его забавляло: Хуан мог поклясться, что старик взглядом катает

бриллианты, которые то появлялись, то исчезали со столика.

Хуана мороз продирал от этой игры старика, но он заставил себя отбросить все и начал говорить громко. Когда же Хуан в своем рассказе подошел к цели экспедиции и назвал ее - поиск священного золота инков, - старик оторвался от камней и в упор посмотрел на Хуана, словно увидел его только что.

Близорукие глаза сделались необыкновенно цепкими и проницательными, от его взгляда хотелось спрятаться, съежиться, глаза пронизывали насквозь, выворачивали наизнанку, заглядывали в душу. Хуан говорил заплетающимся языком, а взгляд старика холодел, спина выпрямлялась. Не имея больше сил, Хуан старался рассказать все побыстрее, не поднимая глаз, чтобы не встретиться со страшным взглядом старика и не сбиться.

Он рассказал все и ждал вопросов, собираясь перейти к расчетам.

В комнате надолго повисла тишина, прерываемая звенящей у мутного окна мухой. Хуан еще раз мысленно взмолился Деве Марии и поднял взгляд на старика, решив прочесть свой приговор в его глазах. Никогда больше Хуан не видел таких глаз с остановившимся и расширенными до предела зрачками, такого лица, на котором застыла маска смерти, таких бескровных губ у живого человека.

Старик неподвижно сидел с абсолютно ровной спиной и белым, как смерть, лицом, почти не дыша. Хуана словно пригвоздили к стулу, он не мог пошевелиться от страха, а мысли метались, словно мыши в мышеловке.

- Вразуми, Дева Мария! Что мне делать? Бежать? Сидеть на месте? Звать на помощь?

Прошло несколько минут, а может часов - Хуан потерял счет времени, - и дыхание старика стало ровнее. Мертвенная белизна отступила, и, наконец, он, взглянув на Хуана, заговорил.

От звука его голоса Хуан вздрогнул еще сильнее, чем от его вида.

Громовой, раскатистый голос шел словно из-под земли, и в нем слышался отголосок Ада:

- Я знаю все о тебе, Хуан Толедо. Ты владеешь тайной священного золота инков, но оно так же недосягаемо для тебя, как и для твоего прадеда. Никому из смертных не дано проникнуть в святилище древнего города Атлантов. Ищи "Бессмертного" или "Хранителя", и только они смогут провести тебя по Тропе. Я и сам мог бы проводить тебя по этой дороге, что ведет по дну Океана, но мне нужна та "волшебная" нить, секрет которой знают только Избранные. Этот Найм, которому я так завидовал в юности, стал огромной птицей, теперь уже мертвой, и не сможет нам открыть тайну Тропы.

Скорее всего, он не открыл бы нам ее, даже если бы был сейчас жив - видишь ли, Избранные далеки от человеческих страстей и поступают так или иначе по своим, неведомым нам, соображениям. А вот яйца, которые отложила загадочная птица Рух, "знают" все, что когда-то знал Найм, они владеют всеми знаниями, даже теми, которыми он бы не захотел с нами поделиться. Принеси мне яйца птицы Рух, а взамен я сделаю тебя самым богатым на этом свете. Все сокровища достанутся тебе - я в них не нуждаюсь!

И старик взглядом смел на пол все камни, что лежали перед ним на столе. Они на несколько мгновений блеснули радугой в луче света и пропали. Хуан проводил их алчным взглядом, ведь ему сейчас как никогда нужны были деньги. Старик заметил взгляд Хуана и разразился скрежещущим, раскатистым смехом.

- Принеси мне "знания" этого хитрого Найма, и я проведу тебя по Тропе. Он спрятал их в вулкане на Мадагаскаре, но и там они не в безопасности. А сейчас - иди. Ты и так оторвал меня от важных дел. Мне еще надо успеть спуститься в Ад и преподать чертям урок, послать черную бурю в Сахару, слетать на несколько дальних планет и загнать в бутылки парочку джинов.

Бедный Хуан! Его ноги совсем не гнулись, зубы стучали, а волосы на голове стояли торчком. Старик сверкнул глазами в сторону двери - и в открывшуюся со скрипом дверь вошла большая важная ворона. В ее повадках, в злых черных глазах сквозило что-то знакомое. Она важно подошла к Хуану и громко каркнула. Он с ужасом понял, что перед ним все та же мрачная женщина, которая впустила его в жилище Дьявола.

Как ни напуган был Хуан, но, выскакивая бегом из страшной комнаты, он не забыл заветный сундучок с расчетами. Он почти бежал по темному, длинному коридору за летевшей большой вороной, а вслед ему несся страшный, скрежещущий смех. Не помня себя, Хуан выскочил в подъезд и захлопнул за собой высокую тяжелую дверь. Но и на улице ему был слышен смех, шедший из самой преисподней.

Хуан вскочил в проезжавший мимо экипаж и попросил гнать во всю прыть. Его колени перестали дрожать только тогда, когда он увидел тихо покачивавшуюся на волнах "Розали". Избегая вопросительных взглядов команды и капитана, Хуан закрылся у себя в каюте, где сразу бросился в койку, накрываясь одеялом с головой. Сундучок, в котором хранились все расчеты и записи, жег ему руки, и он задвинул его в дальний угол платяного шкафа, словно и в нем таилась неведомая злая сила.

Сказавшись больным через закрытую дверь сердобольному сеньору Кадельго, Хуан не вышел на ночную вахту, предпочитая провести темное время суток за закрытой наглухо дверью. Но заснуть, забыть виденное и услышанное не удавалось.

Он то давал себе слово НИКОГДА больше не притрагиваться к сундучку и не думать о спрятанном золоте, то решал идти до конца - ехать на Мадагаскар, чтобы достать необыкновенные яйца загадочного Найма, которому так завидовал "Старик". Но он снова вспоминал, кого ему придется взять в экспедицию как проводника и соратника - и пытка продолжалась снова.

К утру, доведенный до крайности и измученный, Хуан вдруг подумал, что никто из мужчин рода Толедо, после странной и мучительной смерти овеянного славой и наградами за военные действия в странах Южной Америки прадедушки, не умер спокойной и благопристойной смертью - все умирали страшно и при невыясненных обстоятельствах, словно над ними тяготело Проклятие, тяжелый и мучительный Рок.

Вот и отец Хуана несколько лет назад был найден подвешенным вниз головой на суковатом дереве, что росло на каменистом обрыве, весь исклеванный птицами и истерзанный зверями. Кто скажет, как он оказался здесь? Не потому ли принял такую смерть, что прикоснулся к тайне инкского золота?

Все они - мужчины рода Толедо - были причастны к тайне. Отец Хуана нашел записи своего отца, тот, в свою очередь, разбирая семейный архив, нашел путевые заметки, дневники вице-короля Перу генерала Толедо.

Хуана прошиб пот от этих мыслей, и он даже сел на койке от пронзившей его мысли, что это боги инков мстят каждому, кто прикоснется к тайне священного золота. И он, резким движением сбросив одеяло, подбежал к шкафу, где висел его форменный сюртук. В глубоком кармане парадного выходного сюртука лежал маленький плачущий божок, с которым Хуан почти никогда не расставался после того, как нашел его под записной книгой отца.

Если бы Хуан закрыл глаза и, не глядя, поступил, как задумал - выбросил божка в иллюминатор идущей на всех парусах "Розали", его не постигла бы участь всех мужчин рода Толедо. Но... Он выхватил из кармана божка древнего народа Чиму и в рассветных лучах восходящего солнца золотое тельце ослепительно блеснуло, и божок так горько улыбнулся Хуану, что нельзя было не замереть перед его красотой и утонченностью.

В рассветных лучах вчерашние страхи показались не такими страшными, а цель стала заметно ближе.


Никогда раньше так сильно не болели ноги. Нечел решил все же подняться с циновки и навестить славный погребок в порту. Там можно было выпить рюмочку-другую кокосовой водки, узнать новости, поглазеть на матросов со всех морей мира. В этом шумном и тесном месте можно было забыть о старости, болезнях и хотя бы на несколько часов вновь почувствовать себя молодым и сильным.

Хозяин погребка, толстый Вечел, всегда был рад завсегдатаю и освобождал Нечелу лучшее место, доставая из своих запасов крепкое питье с запахом кокоса. Сегодня ветер с океана гнал серые неприветливые тучи, и кости Нечела разболелись не на шутку. Но до погребка было уже рукой подать, да и поворачивать в одинокую хижину не хотелось.

С трудом преодолев десять ступеней, ведущих вниз, Нечел вошел в полутемное, пахнувшее невыразимой смесью английского эля, немецкого шнапса, японского саке и чего-то еще не менее приятного, помещение погребка. Толстый Вечел приветливо кивнул Нечелу, не прекращая разливать пиво по кружкам какой-то подвыпившей компании матросов.

Нечел тяжело опустился на стул в своем любимом уголке напротив маленькой двери на кухню и довольно улыбнулся. Как хорошо, что есть на свете такое уютное, приветливое место, куда можно вот так просто прийти и посидеть, мечтая, слушая, глазея, и как хорошо, что он сегодня сюда добрался, несмотря на ноющие с утра ноги.

Вот уж поистине наказание ему за грехи - то, что никогда прежде не подводило его в молодости, то, чем он зарабатывал себе на жизнь, его ноги, сейчас совсем отказываются ему служить. Нечел углубился в свои мысли, перебирая грехи, за которые Аллах мог так наказать его и не заметил, как к нему подошел толстый Вечел. Широко улыбаясь, хозяин погребка традиционно хлопнул Нечела по еще сильной необъятной спине и задал свой обычный вопрос:

- Как твои дела, Птицелов?

После того давнего восхождения на вулкан Царатанана лет двадцать пять назад, в кратере которого ученый француз выкопал гигантскую птицу, друзья Нечела стали называть его Птицеловом.

Француз за своей находкой не возвратился - поговаривали, что ученый Париж не поверил его рассказам, записям, зарисовкам. Было ли это правдой, неизвестно, но птица, скорее всего, так и осталась лежать под слоем пепла и снега в кратере, и только это прозвище напоминало порой Нечелу о том подъеме на вулкан, после которого к нему крепко приклеилось это - Птицелов.

В ответ на вопрос Нечел слабо махнул рукой, выражая жестом и свою ежедневную одинокую беспросветность, и ночные боли, которые доводили его до отчаяния, и тяжелую старость, которая уже смотрела в глаза.

Вечел участливо покивал головой, налил в маленькую рюмку обжигающей жидкости и, нагнувшись к самым глазам Нечела, заглянул в них с неподдельным участием.

- Я уж хотел послать к тебе доктора, думал ты совсем свалился с ног, - сказал Вечел.

- Это все погода, - постарался ответить без боли в голосе Нечел, зная, что лукавит, не в погоде было дело.

- Тут на днях один моряк весь вечер расспрашивал меня о том, не слыхал ли я чего-нибудь о большой птице в кратере вулкана, и сулил за мой рассказ деньги. Я сказал, что сам не знаю о ней ничего, а вот человека, который видел ее, знаю. Теперь он заходит сюда каждый вечер, чтобы встретиться с тобой. Думаю, придет и сегодня. Мой тебе совет, возьми с него за рассказ немного денег - будет

тебе на лекарства, а потом я угощу тебя неплохим ромом.

Вечел еще раз шумно хлопнул Нечела по спине и пошел к себе за стойку, успокаивая по пути расшумевшуюся компанию молодых матросов.

Нечел выпил уже вторую рюмку терпкого зелья, которое приятно согрело его и увело в далекие воспоминания. Боль в ногах почти не беспокоила, и он вытянул их во всю длину, облокотясь о спинку стула, и слегка прикрыл глаза. Шум в погребке не беспокоил Нечела - он давно привык мечтать и вспоминать под воркотню подвыпивших матросов.

В этот вечер шумная компания рано покинула погребок, и установилась сумрачная, успокаивающая тишина. Нечел не успел еще полностью окунуться в мир своих грез и воспоминаний, как Вечел тронул его за плечо и указал на высокого светловолосого офицера, который одиноко сидел у соседнего столика:

- Птицелов, этот человек хочет поговорить с тобой, - сказал толстый Вечел и, нагнувшись почти к самому уху, прошептал Нечелу:

- Не будь глупцом и лови свое счастье. Проси у него деньги за

свой рассказ. Раз он приходит сюда ради этого, значит, ему это зачем-то надо.

И, как ни в чем ни бывало, толстый хозяин погребка смел

передником несуществующие крошки со стола Нечела и пригласил за него высокого морского офицера с молодым лицом и пронзительными, горящими внутренним огнем черными глазами.

Испанец, - отметил про себя его быструю манеру поворачивать голову и учтиво кланяться Нечел и не ошибся.

Хуан уже несколько дней поджидал этого рослого негра, который, по слухам, видел исполинскую птицу. Предстояло выяснить у него, видел ли он яйца птицы, и если да, то где они сейчас. Вставая из-за столика и направляясь к соседнему, за которым сидел седой негр, Хуан прямо-таки напоролся на колючий, изучающий взгляд и понял, что разговор у них будет не из приятных.

- Добрый вечер, сеньор! - учтиво поздоровался Хуан с Нечелом, который по-прежнему тяжело сидел на стуле, опустив большие руки с крупными венами на маленький столик.

Нечел слегка привстал и уперся в незнакомца суровым взглядом. Вообще-то Нечел не слыл нелюдимым, но сегодня погода была ветреной и ноги не давали покоя, а это не способствовало хорошему, располагающему к тихой беседе настроению.

- Я хотел бы, сеньор, расспросить вас о событиях, в которых вы, по слухам, принимали непосредственное участие, - вежливо и, как бы не замечая испытывающего взгляда Нечела, начал Хуан. - Человек я совсем не богатый, но за ваши труды и потраченное время готов заплатить некоторую сумму. - И он положил на столик перед Нечелом маленький сияющий камешек.

Дело в том, что после посещения старика в Лиссабоне, в кармане своего форменного сюртука Хуан обнаружил десяток маленьких бриллиантов, стоимость которых равнялась его пятилетнему окладу, но даже этой суммы было недостаточно, чтобы снарядить серьезную экспедицию. Эти камешки жгли руки Хуану, и ему хотелось поскорее избавиться от них, вложив их в дело.

Глаза Нечела сделались на мгновение огромными - он явно считал плату за свой рассказ о подъеме на Царатанана несоразмерно высокой. Хуан понимал его чувства - он тоже совсем недавно испытал тяжелый шок, обнаружив у себя в кармане эти драгоценности. Стараясь быть предельно вежливым и не замечать растерянности негра, Хуан удобнее уселся на стуле и приготовился слушать.

- Я не так глуп, сеньор, чтобы думать, будто вам от меня нужен только рассказ о том, как мы поднимались на Царатанана. За такую плату я, наверное, должен буду сделать для вас еще что-то. Но я должен огорчить вас, сеньор, я совсем разболелся и уже почти ни на что не годен. - И Нечел поднял на Хуана глаза, которые уже опять испытующе смотрели на собеседника.

Хуан понял, что с этим человеком надо говорить прямо, и, почти приникнув к уху Нечела, он выдохнул:

- Скажите, в гнезде птицы были яйца?

Почему-то Хуану казалось, что лиссабонский старик все это придумал для того, чтобы спровадить его за тем - не знаю чем...

Нечел полуприкрыл глаза и увидел себя молодым и сильным. Да, он

прекрасно помнил то огромное яйцо, которое он сам положил под мертвую птицу по указанию молодого француза, начальника экспедиции, перед спуском в долину. Нечел открыл глаза и, глядя своим острым взглядом в глаза испанца, ответил:

- Да, под мертвой птицей должно до сих пор лежать ее яйцо. Я сам его туда положил после того, как ученые его измерили, зарисовали и описали в своих дневниках.

- Вы говорите, там было одно яйцо? - разочарованно и вместе с тем облегченно спросил Хуан.

Нечел пожал плечами и ответил:

- Ученые тогда нашли одно яйцо, и, помню, оно было невероятно большим и тяжелым. О том, что там должны быть еще яйца, разговоров, по-моему, не было.

Побледневший Хуан еще ближе нагнулся к Нечелу, словно боясь, что их подслушают, и быстро сказал:

- Мне нужны эти яйца, высиженные гигантской птицей - и их должно быть два. За то, что вы мне принесете их, я вам заплачу. - И Хуан высыпал на столик перед Нечелом горсть ярко заигравших даже в тусклом свете погребка драгоценных камней.

Нечел никогда не видел такого богатства, а уж о том, чтобы такое предлагали ему - и во сне не могло присниться.

Но почему, почему же, Аллах, это пришло к нему так неожиданно и так поздно?

- Нет, сеньор, - грустно покачал он своей поседевшей головой, - я не возьмусь за это. Там всегда дуют злые ветры, а в это время года на вершину подняться - и думать нечего: все завалено снегом так, что достигнуть вершины не сможет даже тот, кто зарабатывает подъемами в горы на жизнь. А что касается меня, то я давно не хожу никуда дальше этого погребка, из-за своих ног, которые совсем перестали меня слушаться. - И Нечел отодвинул блестящие камушки от себя.

Но Хуан уже не слышал его: он мысленно видел себя в конце пути. Перед ним сияла своей божественной красотой статуя Солнца. Он уже бродил в прославленном легендами золотом саду среди золотых цветов, ему пели золотые птицы, над ним порхали бабочки из чистого золота. И он, Хуан Толедо, был обладателем всех этих неисчислимых богатств, и весь мир говорил о нем, завидовал ему.

Когда Хуан очнулся от своих грез, он увидел, что Нечел сидит напротив него, не шевелясь, и завороженно, пристально вглядывается в игру сверкающих искр, что вспыхивали и гасли в глубинах бриллиантов.

- Когда вы хотите получить наследство птицы? - хрипло спросил негр, не поднимая головы и не отрывая взгляда от камней.

- Через месяц, ровно через месяц я буду здесь - быстро и радостно отозвался Хуан, - но помните, мне нужны два яйца.

- Что ж, если они там есть - я добуду их и принесу вам в срок. - Нечел закончил фразу совсем тихо и, не поднимая головы и не прощаясь, тяжело встал и пошел к выходу.

"Дева Мария, да он же совсем старик", - подумал о негре Хуан, глядя ему вслед. С трудом переставляя ноги, Нечел прошел через весь опять заполненный веселыми матросами подвальчик, не отвечая на встревоженный взгляд Вечела, не реагируя на веселые улюлюканья ему вслед веселых и бесшабашных матросов. Хуан задал было себе вопрос, как этот старик со своими больными ногами взберется на Царатанана, если вершина недоступна для большинства молодых и сильных, но как-то вскользь - его уже несла река исполненной мечты и где уж тут успеть понять того, кто усадил его в лодку и оттолкнул от берега?


О, как тягостно, как мучительно долго тянется время! Хуан стоял у борта несущейся на всех парусах "Розали" и смотрел на пенный бурунчик, который оставался на гребне разрезаемой ею волны. Его совершенно перестала интересовать служба, и он бессовестно эксплуатировал доброго капитана Кадельго. Вот и сейчас, сказавшись больным, он не вышел на вахту - обычная морская работа не давала ему полностью окунуться в мир грез, отрывала его от обдумывания грандиозных планов, которые он не переставал строить.

Это превратилось в очень нужную ему игру, в которую он уже не мог не играть, без которой уже не мог жить.

"О, небо, как надоела мне эта старая и грязная посудина и ее старый, неуклюжий капитан. Еще немного, совсем немного, и я посмеюсь над вашей убогостью, а вы будете трепетать и умолять меня о своих мелких, ничтожных нуждах", - думал Хуан, и глаза его горели, а щеки пылали, как в лихорадке.

"Скорее, скорее, - мысленно кричал он встающему из-за горизонта солнцу, - еще один день ... И я получу их. А там, Дева Мария, ты поможешь мне".

И Хуан истово перекрестился на восходящее солнце.

Как ни тягостно тянулся день, но и он подошел к концу, а старушка "Розали╧, слегка похрустывая парусами, уже заходила в большой знакомый порт с десятками мелкий лодок у берега и парой тяжело груженных бригов на рейде. Хуан стоял у трапа, в нетерпении сжимая в глубоком кармане свой талисман, который, как показалось Хуану, сегодня даже улыбался. Когда бросили якорь, к Хуану подошел капитан Кадельго:

- Я попросил бы вас, мой мальчик, присутствовать при разгрузке. Также с боцманом срочно нужно осмотреть обшивку. А я спущусь к себе, что-то мне нездоровится в последние дни. - И капитан испытующе посмотрел на старшего помощника.

"Ах, старый краб, - мысленно выругался Хуан, - угораздило его разболеться именно сегодня. И зачем эти проверки посудины в каждом порту?"

Огромным усилием воли он заставил себя утвердительно кивнуть, но глаза его метали молнии. Он даже заскрежетал зубами от сдерживаемой ярости. Добрый сеньор Кадельго слегка опешил от такого шквала чувств в ответ на свое, в общем-то, мягкое напоминание о выполнении долга.

- Что ж, Хуан Толедо, я вижу, вы и сегодня не готовы к выполнению своих прямых обязанностей и хотите только одного - поскорее сойти на берег. Если вы не одумаетесь, молодой человек, боюсь, нам придется расстаться.

Этот выговор тяжело достался сеньору Кадельго - его слегка выцветшие карие глаза часто моргали, а голос срывался от волнения.

Но Хуана уже не трогали мелочи - он был выше этого мира и этих людишек. И этот старый человечек смеет угрожать ему, ему, Хуану Толедо!

И Хуан ощутил острый, щекочущий озноб по всему телу, который душил и сотрясал его в приступе безудержного хохота.

Растерянный сеньор Кадельго испытал серьезные угрызения совести

по поводу того, что, видя перемены в поведении помощника, вовремя не заподозрил в нем болезнь, а теперь, наверное, ему уже не сможет помочь никакая медицина. Хуан смеялся до колик, мысленно приговаривая:

"Ах, если бы ты знал, старый краб, как ты прав. Да, да - это

действительно все в последний раз: и твоя служба, и твоя "Розали", и это плавание. Меня ждет другая жизнь, и я представляю ваше удивление, жалкие людишки, когда вы узнаете, что я могу купить целый флот таких вот "Розали" или в несколько раз лучше".

"Бедный, бедный мальчик! - думал, глядя на него, сеньор Кадельго. - Какое горе матери потерять такого когда-то доброго и веселого сына".

Тем временем с "Розали" был спущен трап, и Хуан, отсмеявшись, быстро обошел стоявшего в расстроенных чувствах капитана. Преувеличенно весело напевая, он спустился в город. Ноги сами несли Хуана к портовому погребку, а мысли витали далеко отсюда. Он быстро и легко преодолел десять ступеней, ведущих вниз, и вошел в полутемный зал.

В зале за сдвинутыми столами сидели матросы, которые уже изрядно набрались и, стуча кружками, громко и нестройно пели. Между ними с удивительным для его комплекции проворством сновал толстый хозяин погребка, который в этой суете не забывал перекинуться парой слов с завсегдатаями.

Он сразу заметил Хуана и указал ему зажатой в руке кружкой на свободный столик, за которым в прошлую встречу сидел Птицелов. Хуан целый месяц ждал этого дня: строил планы на будущее, видел себя владыкой мира, но никогда за это время ему не приходила в голову мысль, что Птицелов не сможет принести ему яйца птицы Рух. И только сейчас эта страшная мысль словно пронзила Хуана, и он замер от боли, как от укола шпаги.

Неужели снова поиски, ожидание и такая почти зримая цель уплывет в неясную даль?

Хуан передернул плечами от внутреннего озноба и попытался успокоиться. Не успел он опуститься на свободный стул, на котором сидел в прошлый раз, как к нему подошел хозяин погребка. Вечел угрожающе навис над Хуаном и, глядя ему прямо в глаза, сказал:

- Я не знаю, о чем вы говорили с Птицеловом и что хотели от него, но знайте, это убило его. Сегодня ко мне пришли его соседи и принесли для вас большой и тяжелый ящик. Птицелов велел вам передать, что, хоть птица и мертва, но все равно ей это не понравилось. Берегитесь ее! Завтра мы хороним Птицелова на собранные со всего квартала гроши. - И толстый Вечел смахнул со щеки одинокую слезинку.

Нельзя сказать, что Хуан не опечалился смерти старого негра, но у него уже кружилась голова от планов, желаний, фантазий. Хуан опустил руку в глубокий карман своего форменного сюртука и достал сверкающий бриллиантик.

- Похороните его по всем правилам, - сказал он.

Остальные камушки, которыми он должен был расплатиться с Нечелом за труд, остались лежать в его глубоком кармане.

- Груз пусть отнесут на "Розали", но предупредите носильщиков, что его нужно переносить так, словно они несут больную мать, для которой каждый неосторожный шаг смертелен. - И он положил на столик перед Вечелом еще один сверкающий камушек.

- Благодарю вас, сеньор, - сказал Вечел.

Через мгновение хозяин погребка исчез в толпе выходивших матросов. Хуан тоже не стал задерживаться - он хотел поскорее за закрытой дверью каюты рассмотреть удивительные яйца загадочной птицы. Он почти забыл о последних словах негра, предупреждавшего об опасности, которая может исходить от мертвой птицы.

- Бред, конечно, бред больного человека, - и Хуан отогнал от себя эту мысль.

Поздно вечером с величайшими предосторожностями на корабль доставили большой ящик. Он еле-еле вошел в дверь каюты старшего помощника. Хуан плотно закрыл дверь. В большом ящике лежали два овальных шара.

Действительно, яйца были чрезвычайно большими, но, кроме этого,

ничего особенного в них Хуан не заметил.

"Не все ли равно, какие они, эти яйца, - думал он, разглядывая их со всех сторон. - Скорей бы отдать их старику в Лиссабоне и распрощаться с "Розали" и теперешней жизнью".

От полноты чувств Хуан подпрыгнул, но момент был выбран явно неудачно - "Розали" как раз совершала разворот, ложась на обратный курс. От толчка Хуан потерял равновесие и, падая, звучно шлепнулся на одно из яиц.

Прочная скорлупа выдержала сильный удар, но внутри яйца что-то

зашелестело и заскрежетало. Хуана прошиб пот от мысли, что с яйцом может что-то случиться, и тогда прости-прощай мечта о сокровище - ведь даже лиссабонский маг не сможет ему помочь. Невероятные, жуткие способности старика уже не страшили Хуана - он готов был мириться даже с ним ради достижения цели.

Шум в середине яйца через некоторое время затих, и Хуан постепенно успокоился. "Розали" шла в Лиссабон под всеми парусами, и Хуан надеялся, что плавание пройдет спокойно и с яйцами за это время ничего не случится.

Погода установилась, и рейс проходил благополучно. Хуан повеселел, считая оставленные за кормой мили. Как и прежде, он подтрунивал над товарищами по команде, выходил на вахты, был душой кают-компании.

Как-то ночью, стоя на вахте, Хуан услышал странный звук, который шел откуда-то сверху, с ясного, усеянного звездами неба. Прошло несколько неприятных минут, в течение которых суеверное сердце моряка трепетало от страха, пока Хуан не понял, что в вышине летят неисчислимые стаи птиц, и этот свист и шелест - звук взмахивавших в полете крыльев.

С этой ночи в середине яиц началось слабое потрескивание и уже не прекращалось ни на минуту. Хуан снова замкнулся и перестал выходить из каюты, умоляя Деву Марию не допустить беды, которая могла бы грозить яйцам. Изнемогая от тревоги, он часами сидел у раскрытого сундука и слушал неясные шорохи и глухие стуки, которые доносились из-под плотной скорлупы.

Между тем "Розали" подходила к опасным широтам, и переменчивый ветер бросал ее с боку на бок. Большой сундук в каюте Хуана все порывался съехать к противоположной стене, а лежавшие в сундуке яйца угрожающе шипели. Истерзанный этой пыткой Хуан безрезультатно боролся с качкой днем и ночью, вздрагивая от мысли, что с "Розали" может случиться беда.

- Не знаю, что мне готовит Господь. Защити, заступись, Дева

Мария! - шептал Хуан.

В этот день злой ветер особенно рвал паруса, и стук внутри яиц был особенно силен, но обессиленный Хуан уже перестал обращать на него внимание, поручив все воле Всевышнего.

Целый день тяжелый сундук передвигался по каюте, повторяя рывки метавшейся в волнах "Розали". Ночью плотное облако, поднявшееся над реями уставшего от борьбы с волнами судна, скрыло ярко горевшие звезды. То была какая-то тень - страшный и мрачный призрак, один вид которого привел в трепет Хуана. Эта затаившаяся гибельная сила, которая могла удовлетвориться только обилием жертв, напоминала своими очертаниями гигантскую хищную птицу.

"Она прилетела за своими птенцами", - с ужасом подумал Хуан, глядя, как неотвратимо приближается черная тень. Он закричал от отчаяния, а из сундука слышался уже громкий стук. Над сундуком появилось сначала слабое, а потом все более интенсивное свечение. И вдруг свет словно вырвался из сундука и залил всю каюту и дрожавшего от страха и бессилия Хуана. И в это же время раздался тревожный свист аврального сигнала. Застучали по палубе с десяток бегущих ног, раздались крики команд, Хуан по многолетней привычке тоже стремительно выскочил из каюты на палубу.

Огромный язык пламени сорвался с неба и упал в океан перед самым носом бежавшей под всеми парусами "Розали". А у самого горизонта поднималась волна, закрывшая собою полнеба. Ее невиданный стометровый вал накрыл собою "Розали" через несколько минут.


Тайна Тропы и священного золота инков, тайна жителей Атлантиды, погрузившейся в библейские времена на дно Океана, приспособившихся к существованию в морской стихии - все это должно было остаться тайной до срока, определенного Провидением.


Евгений Добрушин


Единожды продав...


Петр Петрович Петров был одинок.

После развода с женой и раздела их совместной квартиры, он оказался в небольшой комнате в коммуналке с окнами на Неву и вечно пьяными соседями-белорусами, приехавшими в Питер на заработки. Сам Петрович был давно на пенсии - полковник в отставке, с хорошей подработкой охранником в ресторане. Едва наметившееся брюшко и седые волосы не очень портили его мужественную внешность, но после канители с бывшей женой он дал себе слово больше серьезных отношений с женщинами не заводить. Так и жил - летом ездил на дачу к старикам-родителям, зимой ходил на лыжах и катался на коньках. Собирал почтовые марки. Ходил в кино. Смотрел телевизор. Не пил. Не курил. Вел здоровый образ жизни. Но чего-то ему все-таки не хватало!

В тот день был сильный мороз. Только отгудели новогодние праздники, народ постепенно приходил в себя после бодуна, а Петрович - трезвый и бодрый - шел домой с работы. Давно уже стемнело, улицу освещали яркие галогеновые фонари, падал мелкий снежок...

Его внимание привлек маленький черный предмет рядом с мусоркой...

Сначала он хотел пройти мимо, но, подойдя ближе, разглядел, что кем-то оброненная или выброшенная вещица была довольно забавной на вид. Он остановился...

Поддел ее ногой...

- Ух, ты! - воскликнул он. - Клевая фигня!

Нагнувшись, Петров поднял черную статуэтку. Она изображала черта. Но как она была исполнена!

Размером с брелок для ключей, чертик был вырезан из дерева и покрашен черным лаком. Только глазки у него были красные. Ух, какие глазищи!

Он оттер ее от снега и положил в карман.

Всю дорогу домой у него было прекрасное настроение.

Войдя в квартиру, Петр снял шубу в прихожей, переодел унты на домашние тапочки и тихо, чтобы не разбудить спавших соседей, прочапал в свою комнату. Потом достал из кармана брюк находку...

- Ах, и славный чертяка! - тихо сам себе сказал он, любуясь новым приобретением.

Он аккуратно поставил игрушку на стол и переоделся во все домашнее. Есть он не хотел - в ресторане его всегда кормили "от пуза" - чего-чего, а жратвы они ему не жалели.

Спать не хотелось. На часах было полпервого ночи.

Петрович сел на табурет и стал вертеть в руках найденную статуэтку.

- Кольке он понравился бы, - сказал он тихо. - Сын любит такие штучки... Жаль, эта "сука" не дает с ним видеться. Настроила пацана против меня - и хоть тресни!

Петров сходил на кухню и принес чайник с водой. Включив его в розетку, он вскипятил чайку и стал пить маленькими глотками, смакуя аромат напитка.

- Как же мне тебя назвать? - спросил Петр.

- Федей меня зовут! - вдруг услышал он.

- Что?! - мужик, аж, подпрыгнул от удивления.

- Я говорю: Федором меня звать!

Петров вскочил, схватился за голову, испуганно огляделся...

Кроме него и "черта" в комнате никого не было. Он открыл дверь, заглянул за нее - никого...

- Петрович, не дрейфь - это не глюки!

- А?! Что?!

- Да это я, чертик. Спасибо, что подобрал меня! Буду теперь у тебя жить...

- Я же... Я же трезвый!..

- Ну, трезвый... А что?

- Откуда голос?! Свихнулся старый! Шизуха!

- Никакая у тебя не шизуха! - обиделся "черт". - Не гони порожняк!

Полковник подскочил к столу, схватил статуэтку и замахнулся ею, намереваясь тут же разбить злополучную игрушку о каминную плиту.

- Петя, ты офигел?! - заорал "черт". - Что я тебе плохого сделал? А ну - положь на место!

Петр остановился и испуганно посмотрел на статуэтку.

- Я говорю: поставь меня на стол сейчас же! И не дури! Я тебе еще пригожусь!..

- Свят, свят, свят... - забормотал бывший закоренелый атеист.

Положил "черта" на стол...

- И зови меня Федей. Друганом твоим буду. Не боись! Бог не выдаст, свинья не съест!

- Господи, помилуй! - стал креститься Петрович. - Спаси и сохрани! Спаси и сохрани!

- Господь тут совершенно ни при чем... - с досадой пробормотал "черт".

Петров стал нервно ходить взад-вперед по комнате, из угла в угол, из угла в угол...

- Ну, успокойся уже, Петя! Чего за нервы такие! Вон, пойди, допей свой чай! Остыл уже давно...

- Да заткнись ты! - рявкнул полковник.

- Ну, ладно... Молчу... Молчу...

Петрович еще походил по комнате...

Статуэтка молчала...

Он подошел к столу. Взял в руки "чертика", повертел, внимательно рассматривая...

А вдруг в него встроен динамик?..

Вроде, нет...

Он осторожно поставил игрушку обратно на стол...

Опять сделал несколько кругов по комнате...

- Федя?..

- Ну...

- А как ты говорить умеешь?

- А вот так и умею.

- Ты волшебный, что ли?

- Ну, волшебный... А что?

- А что ты еще умеешь?

- Больше - ничего!

- А желания ты, часом, не исполняешь?

- Нет. Желания - не... Ни часом, ни минутами... Только говорить.

- Жаль...

- А что бы ты пожелал, если бы я мог исполнить?

- Да ничего мне не надо. Квартиру бы получше... А то эти алкаши с Белоруссии... Не люблю алкашей. С детства их не люблю.

- Я тоже. Мой отец тоже очень пил.

- А что, у тебя отец есть?

- Был. Помер уже. Два года назад - напился и замерз в сугробе. Обычное дело!

- Да как же это! Разве черти пьют?

- А с чего ты взял, что он чертом был?

- Так кем же ему еще быть, если сын у него черт!

- Я не черт! Я - СКУЛЬПТУРА черта! Деревянная скульптура. Как Буратино у Папы Карло. Вот, для меня мой отец - это, как Папа Карло для Буратины. Он меня из дерева вырезал, покрасил, покрыл лаком, все чин-чинарем!

- А, ты в этом смысле!.. Тогда понятно. А как его звали?

- Сергей. Сергей Анатольевич Воробьев. Бывший столяр-краснодеревщик. Мастер "золотые руки".

- А Федей он тебя назвал?

- Он самый.

- А говорить тебя кто научил?

- Он и научил. А в чем проблема? Ты чем-то недоволен?

- Да нет... Все нормально так... Забавно только очень.

- Ага! Обхохочешься просто!

- Хе-хе... - Петрович налил себе новую кружку чая. - Бывают же чудеса на свете!

- В нашей жизни все бывает, даже кочерга стреляет!

- А ты, Федор, я смотрю, весельчак!

- А то!

- Скажи мне, Федя, а как ты у мусорки-то оказался?..

- Да выбросили меня! Я уже с десяток раз из рук в руки перехожу! Как начну говорить, так меня сразу - в окно! Люди - дураки!

- Дураки, все дураки!

- Но ты, Петрович, не такой!

- Не... Я не такой.

- Ты хороший мужик, Петрович!

- Правда?

- Нет - "Известия"!

- Шутник, ей богу шутник.

- Уж, какой есть.

- А сколько тебе лет, Феденька?

- Лет двадцать уже будет.

- Ого! Большой мальчик. А мне неделю назад "полтинник" стукнул... Сын в армию пошел.

- Жена не дает с сыном видеться?

- Не дает. Против меня его настроила.

- Может, бабу тебе надо завести новую?

- А на фига?! Мне и так хорошо.

Они проговорили до самого утра...

Под утро, еще до рассвета (в Петербурге зимой светает поздно), Петр лег спать.

Спал он хорошо. Во сне ему "черт" Федя объяснял теорему Ферма. Петя ничего не понял...

Проснулся он после захода солнца. Хорошо выспался. Сегодня у него выходной. Банный день.

Петр бодренько вскочил с постели и... вдруг увидел на столе вчерашнюю статуэтку!

Так это был не сон...

Ага!

- Доброе утро, Федя! - весело гаркнул он.

- Чего орешь? - Федя не спал. - Доброе утро. И в самом деле - доброе! Только уже не утро, а вечер. Даже ночь...

- А ты че, и высшую математику знаешь?

- Ничего я не знаю!

- А мне приснилось, что ты мне теорему какого-то Ферма объяснял.

- Ну, мало ли чего приснится!

- Ну, да... Ну, да...

Петров сходил в туалет, потом принял душ - помылся с мылом и мочалкой, а потом еще и контрастный! Вымыл голову, побрил лицо и лысину. Нормально все!

Потом - завтрак. Яичница с колбасой. Кофе с молоком и пирожным. Петрович любил сладкое.

Вернулся в комнату.

- Федя, пойдешь со мной прогуляться? Погода хорошая!

- Пойду. Чего не пойти?..

- Ну, вот... Прогуляемся, поговорим за жизнь, да?

- Ага. Надень только наушник "вай-фай"!

- А это еще зачем?

- Чтобы люди не подумали, что ты свихнулся - сам с собой разговариваешь.

- А это идея!

Они вышли на набережную. В этот час на Синопской никого не было. Потрескивал снег под унтами, холодный, морозный ветер обдувал лицо, но Петру Петровичу Петрову это не мешало - он был счастлив! Во, другана себе нашел! Душа, а не черт! С ним обо всем можно поговорить: и о бабах, и о работе, и о политике. Толковый чертяка! И вот ведь, что хорошо: и не спорит с тобой вроде, а мозги капитально прочищает!

Нева покрыта льдом, все замерзло. Парапет занесло снегом, и только маленькая тропка протоптана аж до самого моста Александра Невского!

Так и пошло.

Работал Петров через день. Военной пенсии ему хватало и так, но лишняя денежка никогда не помешает. Тайно он лелеял мечту купить себе подержанную иномарку.

Каждый выходной Петр проводил со своим новым другом.

Федя был прекрасный собеседник! И даже иногда давал дельные советы. Так, например, он отговорил полковника вложить деньги в акции, что ему настоятельно советовала его "банкирша", и слава богу, что он его послушался! - просто закрыл деньги на депозит. Через месяц эта компания обанкротилась, и акции, что ему навязывала служащая банка, обесценились.

На радостях Петр Петрович купил Феде красивый кукольный домик и поставил на каминную полку - теперь "чертик" жил там.

Шли дни, недели, месяцы... Наступило лето.

Однажды в очередной выходной к нему на кухне подошел сосед Миша. Он был на двадцать лет старше Петра, годился ему в отцы. Они не очень ладили. Хоть Михаил и не пил, но характер имел скверный и склочный. Вечно был всем недоволен и зол. Тоже бобыль, как и Петр, только очень озлобленный бобыль...

- Слушай, Петруха, - издалека начал Мишаня.

- Ну...

- Ты это с кем по ночам разговариваешь? Да и днем, когда не спишь - тоже.

- Это я по мобильнику с приятелем гутарю.

- Ой, не ври, сосед! Ой, не ври!

- А чего врать-то? Приятель у меня новый появился. Тоже - охранник. Бывший генерал. Хороший парень!

- Харэ врать, Петров! Нет у тебя никаких друзей! Ты свихнулся просто на старости лет!

- Ничего я не свихнулся!

- А я говорю, что ты сам с собой разговариваешь!

- С чего ты взял?

- А с того! Раньше я и сам думал, что ты по мобиле трындишь, а раз смотрю - "самсунг" твой на кухне, ты - в комнате, а разговариваешь! Мне через стенку все слышно! Перегородки тут картонные!

- Да ладно тебе...

- А ну колись! "Голоса" у тебя, да?

- Нет у меня голосов!

- А с кем говоришь тогда каждый день? Смотри - доиграешься - вызову "скорую", тебя повяжут и в психушку отвезут.

- Да, нормальный я! Просто...

- Что - "просто"?

- Да ты все равно не поверишь!

- Поверю! Если ты докажешь!

- В общем, я нашел на улице забавную вещицу...

- Что за вещица?

- А хрен ее знает! Говорит, ее какой-то мужик сделал.

- Кто говорит?!

- Вещица эта!

- Как это "говорит"? Это что, гаджет какой-то?

- Нет. Статуэтка. Деревянная. Чертик такой, черный. С красными глазками. Маленький... Как брелок для ключей.

- И разговаривает?

- Ну да!

- А ну, тащи его сюда!

- Зачем?

- Хочу посмотреть, как он разговаривает!

- А смеяться не будешь?

- А это уж как получится...

- Тогда - не покажу. И вообще. Федя - мой друг.

- Это кто - Федя?

- Черта этого так зовут. Федей.

- Ты точно свихнулся!

- Пошел в жопу, понял?!

- Да я сейчас тебя в психушку сдам! На раз! У тебя же крыша едет!

- Ничего у меня не едет! Он разговаривает! Я не придумываю!

- Вот и принеси его! Я тоже хочу с ним поговорить! Какие проблемы?! Если он такой весь волшебный, так - давай! Как говорил Якубович: "Приз - в студию!".

- Вот, старый козел! Ладно! Сейчас принесу Федю! Только сам потом от страха не обделайся!

- Ха! Напугал кота сосиской! Давай, неси своего "черта"!

Петров сходил в комнату и принес "чертика".

- Это и есть твой Федя?

- Да.

- Забавная игрушка! И что, он и в самом деле разговаривает?

- Представь себе!

- Ну, спроси у него чего-нибудь!

- А чего спрашивать?

- Что хочешь! Например, который сейчас час.

- Федя, сколько времени сейчас? - обратился Петя к статуэтке.

- Ну? - спросил Михаил.

- Что, не слышал?

- Нет.

- Да он меня послал!

- И почему ты все еще здесь? Послали - так иди!

- А по мордам давно не получал, а Мишаня?

- Во-во... Самое время в психушку ехать.

- Слушай, знаешь что? - Петров вышел из себя. - Я тебя не трогаю, и ты меня не трогай!

- Но у тебя же глюки!

- А ты разве не слышал, как Федя матерится?!

- Нет, конечно!

- А я прекрасно все слышу... Он совсем разозлился... Говорит, что я нас обоих подставляю.

- Да, приятель... Тяжелый случай.

- Неужто я и в самом деле "поехал"?

- А я о чем тебе толкую! Завтра дуй к психиатру! Пока не поздно!

- Стремно как-то... Ни с того, ни с сего - и свихнулся.

- Всякое, брат, бывает.

- Ладно. Ты никому не говори, хорошо? Ну, чисто по-человечески, а, Мишаня?..

- Хорошо. Я никому не скажу. Но лечиться тебе надо... Факт!

- Пойду к себе. Обмозговать это все надо...

- Иди, иди!

Петр Петрович вернулся в свою комнату.

Поставил "чертика" на каминную полку.

Задумался...

- Эх, дурак ты, Петя! - вдруг услышал он.

Полковник с тоской посмотрел на статуэтку.

- Я же тебе говорил: не показывай меня никому! Умолял тебя! Клял всем святым! А ты!..

- Ну, что я?! Что я?! Я же не знал, что так все получится.

- А я ведь тебя, кретина, предупреждал, что меня может слышать только мой ХОЗЯИН и никто другой! То есть - ты меня слышишь, а другие - нет! А ты, придурок, мне не поверил! Кретин! Чертов кретин!

- Прости меня, Федя!

- Да, чего уж там!

- Слушай, а если бы я себе бабу завел, она тебя тоже не слышала бы?

- Баба - другое дело. Женщина - это член семьи. Свой человек. Тут должна быть тонкая духовная связь, ферштейн?!.

- А сын мой тебя бы услышал?

- И сын бы услышал. А вот бывшая твоя - уже нет!

- Фигасе! Это кто такое придумал?

- А я знаю? Кто-то придумал.

- И что теперь?

- Ничего. Живи, как жил! И больше таких глупостей не делай!

- Ну, постараюсь.

Тут в дверь постучали.

- Кто там? - спросил Петрович.

- Петя, это я, Миша...

- Заходи!

Михаил медленно, бочком и озираясь, вошел в комнату.

- Все с чертом разговариваешь?

- С ним. А чего ты подслушиваешь?! - взвился Петр.

- Да как же не подслушивать, когда ты во весь голос трындишь!

- Федя говорит, что ты лезешь не в свое дело.

- Да, и в самом деле... Кабы ты мне спать по ночам не мешал... Своими разговорами с чертями...

- А когда ты со своей дочкой по телефону целый час говоришь - мне ничего, нормально, да? Ты же с ней по стационарному разговариваешь. Мобилы у тебя нет! На всю квартиру разговор! Забрал бы ты телефон из коридора к себе в комнату, что ли?

- Слушай, а давай я у тебя этого Федю куплю?..

- То есть как это?

- Ну, так! - Михаил достал из кармана пачку денег. - Тут десять тысяч рублей. Я тебе - деньги, а ты мне - черта!

- Ты офигел?

- А че? Нормально все! У тебя шиза пройдет, а я его внуку подарю. Двух зайцев одним выстрелом!

- Иди, Миша, иди! А то Федя сердится!

- Даю двадцать тысяч!

- Пошел вон!

- Вот! Сто тысяч налом! Держи! А то сейчас же "скорую" вызову! Клянусь!

Сосед положил на стол толстую пачку денег.

- Ладно! Черт с тобой! Забирай его нафиг!

Петр Петрович отвернулся. На глазах его были слезы...

- Да! Теперь черт со мной! Фееееедя... - Михаил судорожно засовывал статуэтку в карман штанов.

Когда дверь за стариком закрылась, Петров разревелся в голос. Он бросился на кровать и зарылся в подушку.

Даже когда в Чечне у него на глазах убили его лучшего друга Костю Коромыслова, он не плакал так безудержно и безнадежно...

Ночью он проснулся от страшного крика из-за стены:

- ...ять! ...ука! ...адла! ...ый... ...от! - слышал он вопли соседа.

Полковник вскочил с постели и бросился в соседнюю комнату.

Михаил Смирнов сидел на полу и трясся мелкой дрожью. Он обхватил голову руками и ругался на чем свет стоит.

- Что случилось? Что с тобой? - Петр помог старику подняться.

- Он... он... Он и в самом деле говорит! - Сосед дрожащей рукой указал в сторону стоявшей на столе статуэтки-Феди.

- И что он говорит?

- А ты разве не слышишь?

- Нет... Теперь - нет.

- Аааа-ааа! Он матерится! Забери! Забери его у меня! Сейчас же забери!

- Да нет проблем! Только денег я тебе уже назад не верну.

- Не надо денег! Забери обратно этого черта! Забери его, ради бога!

- Все, все... Ну, пошли, Федя, домой!

- А! - завопил Федя. - Предатель! Продал меня этому старому идиоту! Подонок!

- Ладно, ладно, не ругайся!

- О! Ты его слышишь опять? - насторожился старик.

- Слышу.

- А я - нет! Слава богу! Ой, господи Иисусе! Страсти-то какие! Ой, вот уж кошмар так кошмар! Все! Уходите! Уходите оба к чертям!

- Все, все! Уже ушли...

Петр был счастлив!

Всю оставшуюся ночь он просил у черта прощения.

К утру Федя его простил...

Деньги Михаилу полковник так и не вернул. По совету того же Феди снова положил их на депозит.

Прошел месяц. Наступила осень.

Сентябрь в Петербурге - хорошее время года. Особенно, если ты не один. А Петр Петрович Петров теперь был не один: черт Федя жил в маленьком домике на каминной полке в комнате полковника, и тому уже начало казаться, что это совсем не черт, не кукла, не игрушка, а живой человек, который стал ему все равно как родной брат.

Утром, за завтраком, к нему подошел все тот же сосед Миша Смирнов.

Подошел...

Достал из кармана пачку денег и положил их на стол.

- Что? - не понял Петров.

- Продай Федю!

- Чего-о?!

- Христом Богом прошу: продай мне своего черта!

- Зачем он тебе?

- Надо. Не могу больше один. Одиночество заело. Старый я. Никому не нужен. Дочка в Израиль уехала. С мужем и внуками. Один я теперь, как перст!

- И что теперь? Хочешь себе говорящую игрушку?

- Хочу! Ну, пожалуйста!

- Сколько здесь? - спросил полковник, пересчитывая наличные.

- Двести тысяч рублей. Как с куста.

- Мало.

- Побойся бога!

- Какой бог, когда ты черта у меня покупаешь?

- Ладно. Тогда вот еще - это сверху!

Старик положил на стол монету.

- Это золотая сторублевка! В честь "Олимпиады-80" была выпущена. Редчайший коллекционный экземпляр! Сумасшедших денег сейчас стоит...

Петр взял монету.

- Тяжелая!

- Чистое золото высшей пробы!

- Окей! Договорились! Беру!

Сделка состоялась.

"Ничего, - думал Петров поначалу, - скоро он опять в истерику впадет от страха и вернет мне Федю! А я ему - шиш с маслом! Заберу Федю, и все. До следующего раза".

Деньги опять легли на депозит, а монету Петр спрятал в камине - прямо в дымовой трубе.

Прошел день.

Все тихо.

Потом неделя прошла.

Полковник взял на кухне стакан и приставил к стене, приложив к нему ухо. Ему не терпелось услышать, разговаривает ли сосед с чертом или нет.

Ничего. Тихий полушепот... Вроде говорят они о чем-то, но очень тихо...

Через две недели Петр постучался к старику.

- Войдите!

Он вошел.

Михаил сидел в кресле и читал газету. На полке серванта стоял Федя...

- Ну как? - спросил полковник соседа.

- Что - "как"? - не понял тот.

- Ну как? Общаетесь?

- Общаемся.

- И... Нормально все?

- Все нормально. Твой Федя - классный парень! Я его высшей математике учу. Недавно теорему Ферма объяснил. Он все на лету схватывает, прикинь!

Смирнов был раньше преподавателем университета. Его выгнали после протестов против войны на Украине. Выставили его на пенсию. За пацифизм, так сказать.

- И тебе не страшно?

- Нисколечко! Можно сказать, сынок у меня появился! Правда, Федя? - Михаил Геннадьевич подмигнул статуэтке.

- Что он ответил?

- Ответил, чтобы я тебя, козла, гнал отсюда.

- Вот гад. Быстро же он "переобулся".

- Сам виноват. Пожадничал. Жадность фраера не любит. Жадность фраера погубит!

- Да ладно ты! - Петр с досадой махнул рукой.

- Кстати! Мы с ним разработали классную стратегию игры на бирже. Почти беспроигрышную. Я уже заработал кучу денег. Скоро от вас съеду. Квартиру себе новую купил. В Девяткино. Шестикомнатную.

- Врешь!

- Не хочешь - не верь...

- Это надо же!

- Вот видишь! Так что - все окупилось! А ты этой моей монетой золотой можешь подавиться! У меня еще одна такая есть!

Петр развернулся по-солдатски и вышел из комнаты.

- Лох! Чертов лох! - Полковник ходил по своей комнате, наворачивая круги, и хлопал кулаком о ладонь.

- Это ж так лохануться! Вот я дурак!

Через пять минут он вернулся в комнату соседа.

- Значит, так, Михаил Геннадьевич! Я вам предлагаю вернуть вашу коллекционную монету и еще пять миллионов рублей сверху, а вы мне возвращаете Федю!

- Чего-то маловато предлагаешь! Каких-то жалких пять миллионов.

- Это все, что у меня есть!

- Федя говорит, что ты очень дешево ценишь его дружбу.

- Заткнись, сука! - заорал полковник. Он уже полностью потерял самообладание.

Старик-сосед медленно потянулся за бейсбольной битой, лежавшей в углу, но Петров его упредил.

Не зря он воевал в Чечне и других горячих точках.

Его удар был смертельным.

Он еще не осознал до конца, что сотворил, но чертик уже был в его потных ладонях.

Полковник быстро перенес его в свою комнату. Потом начал паковать вещи.

Арестовали его аж в Архангельске. По общегосударственному розыску.

На следствии он нес что-то совершенно невразумительное. Психиатрическая экспертиза установила его невменяемость.

Прошло пять лет...

Петр Петрович Петров до сих пор живет в закрытом медучреждении тюремного типа. Живет тихо, никого не трогает, получает необходимое лечение. Иногда достает из кармана пижамы маленькую черную статуэтку чертика и пытается с ней разговаривать. Но чертик молчит...


Юрий Юров


Лента Мебиуса


Гиацинт сидел в кресле, которое сейчас превратилось в кресло-качалку. Гиацинт раскачивался взад-вперед, взад-вперед. Мерно и монотонно. Гиацинт думал тихо и нудно. Он смотрел на стены, которые в данный момент демонстрировали что-то похожее на переплетающиеся человеческие тела, рисунок был мутным и темным, тела на экранах вздрагивали, переплетались и снова сплетались в причудливом узоре.

Маргаритка вошла в комнату. Экраны на стене сразу же поменяли рисунок. Теперь изображение было четкое и красочное: Это был вид на Средиземное море где-то в Ривьере.

- Что ты тут делал? - спросила Маргаритка.

- Ничего! - ответил Гиацинт, - просто думал.

Маргаритка подошла к нему и взъерошила ладонью Гиацинту волосы.

- "Просто думал", - передразнила она его, - это не так уж и просто!

- Ладно тебе! - вдруг рванулся Гиацинт и встал с кресла. Кресло тут же поменяло форму - оно растеклось по полу и переползло к углу комнаты.

- Ну что ты злишься? - спросила Маргаритка, внимательно изучая лицо Гиацинта.

- А если не примут сегодня? - повернулся Гиацинт и тоже впился в глаза Маргаритки, - что тогда? Опять ждать пять лет?

- Нет! - ответила Маргаритка и опустилась на пол. Пол то час же трансформировался в софу - мягкую и удобную.

- То-то что "нет"! - крикнул Гиацинт.

- Я тогда уйду от тебя! - жестко и тихо сказала Маргаритка.

Гиацинт подскочил к сидящей Маргаритке, схватил её за руки.

- КАК? Как уйдешь? - спрашивал он, пытаясь рассмотреть её лицо.

- Мне нужен ребенок, - сказала Маргаритка и посмотрела жестко и тихо.

Гиацинт понял, сразу понял что Маргаритка говорит абсолютно серьезно. И что она точно уйдет, если и сегодня, после стольких лет ожидания, комиссия не разрешит им завести ребенка.

*** ***

- Все таки двенадцать миллиардов человек! - веско и как-то в сторону заметил профессор.

- Но нас - всего двое! - тихо сказал Гиацинт.

- Что? - недоуменно спросил профессор. Он даже склонился над столом.

- Ничего! - тихо ответил Гиацинт и стал смотреть в экран, на котором изображение было летнего безоблачного дня, где-то в деревне.

- То-то что "ничего"! - ответил профессор, смягчаясь, - вы можете опять подать заявку и через пять лет...

- Нет, - прервал его Гиацинт, - никаких пять лет не будет. Завтра она от меня уйдет. А после завтра... а после завтра появится место, пустое новое место, которое можно будет кому-нибудь заполнить, кто ждал как мы пять лет, или десять...

- Вы что же, молодой человек, - сразу ощетинился профессор, - угрожаете суицидом?

- Возможно! - промямлил еле слышно Гиацинт.

- Ну это уже ваше дело, молодой человек, - ответил, отворачиваясь, профессор, - и будьте уверены - место ваше займется сразу же.

После долгого молчания Гиацинт сказал.

- Извините!

- Я вам всегда старался помочь, - начал с дрожью, профессор.

- Я знаю, - прервал его опять Гиацинт, - извините! Я знаю ваше отношение к нам... ко мне.

Профессор встал и подошел к Гиацинту.

- Что там? - спросил он, гладя на молодого человека.

- Маргаритка уйдет... - тихо сказал он, - она решила.

Профессор покачал головой. Потом подошел к столу и вытащил пачку бумаг.

- Вот, - протянул он бумаги, - это все что я могу для вас... для тебя сделать.

Гиацинт протянул руку, и сказал: - спасибо... папа.

*** *** ***

Они ждали уже больше двух часов. Наконец к ним вышла женщина. Она была одета в голубую униформу работника института.

- Все в порядке, - она протянула обратно им бумаги, - все подтвердилось.

Вы можете "усыновить".

Маргаритка вздрогнула.

Гиацинт встал со стула.

- Пол выбираете сами, так же и внешность, - говорила она профессиональным тоном. - вам... девушка сколько лет?

- Сорок семь.. - ответила Маргаритка.

- Сколько лет вы поддерживаете вашу внешность? - спросила женщина, бесцеремонно рассматривая лицо Маргаритки.

- Двадцать два года... ноя несколько раз меняла...

- Это не мое дело... - ответила женщина, - значит - двадцать пять. А ваши возраста?

Обратилась она к Гиацинту.

- Пятьдесят и тридцать, - ответил он.

Женщина покивала головой.

- Та-а-ак, - протянула она, - лет десять еще вы останетесь в двадцать пять и тридцать. Ребенок может быть десятилетним - пять лет, пятнадцатилетним - десять лет, двад...

- Мы знаем, - сказала Маргаритка.

Женщина, недовольная что её прервали, добавила.

- Многие знают... но не много соблюдают...

Потом она продолжила тише:

- Это все надо для вас, вам наверняка захочется удержать его в каком-то возрасте, который вы больше всего полюбите... не перебивайте, девушка! Это очень важно. Вы можете зациклиться, а это очень опасно.

*** *** *** ***

Они сидели и читали инструкцию. Все было разложено на полу. Сотрудник института ввел все данные, все предпочтения, которые Маргаритка и Гиацинт хотели видеть в своем ребенке, и теперь надо было лишь нажать на кнопку.

- Сейчас мы с тобой станем родителями, - сказал, очень волнуясь, Гиацинт.

Маргаритка заплакала.

- Ты чего? - спросил Гиацинт, обнимая Маргаритку.

- А если я буду плохой матерью? - спросила девушка

- Не выдумывай, - ответил мужчина, - ты будешь прекрасной матерью.

- Если бы я была бы прекрасной матерью, мне бы разрешили иметь своего... настоящего ребенка! Нет, не перебивай! Стольким разрешают...

- Скольким? - взорвался Гиацинт, ну скольким? Ровно столько сколько умрет, столько и разрешают... а сейчас. Такое впечатление - никто умирать не собирается... суки (сказал он тихо)

- Нельзя ругаться и желать смерти другим, - строго сказала женщина, - во всех передачах показывают...

- Да знаю я, знаю... - ответил Гиацинт.

- И ты не прав, ну не прав... Ведь Гардении разрешили и Путунии тоже разрешили - девочку, - тут Маргаритка совсем разрыдалась.

- Ну зачем ты так? - обнял её Гиацинт, - им разрешили потому что (но он совсем не знал чем бы утешить Маргаритку, нельзя было говорить что и Гардения и Петунья больше достойны иметь настоящего ребенка чем Маргаритка) им разрешили потому что у них возраст подходил к концу...

- А у меня? А у меня не к концу? - разрыдалась Маргаритка, - я три раза подав...подав... подавала заявку, - всхлипывала Маргаритка.

- Ну все, успокойся, - сказал Гиацинт и опять обнял Маргаритку, - теперь у нас есть и не хуже...

- Хуже! Хуже! В тысячу раз хуже! - всхлипывала маргаритка.

- Но дороже! - подумал Гиацинт о сумме, которую выложил его отец.

*** ***

- Мама, Ирис звонил, можно я пойду гулять?

- Нет, Лютик, нет! - ответила Маргаритка, - сегодня у нас с отцом праздник, посиди сегодня дома!

- У вас - праздник. А у меня..., - ответил Лютик, насупившись.

- Что?! Ну что у тебя? - закричала Маргаритка, - что наш с отцом день встречи для тебя - пустое место? Тебе лучше с друзьями грузиться в сети, чем посидеть с родителями за столом?

- Нет...

- Громче!

- Нет! Мне важен день вашей встречи!

- И мне важен, - успокоилась Маргаритка, - так что сегодняшний вечер дома!

Лютик кивнул и ушел в свою комнату.

Маргаритка пошла на кухню разогревать пишу.

В восемь вернулся с работы Гиацинт. Он прошел на кухню и поцеловал жену в шею.

- Всё такая же красивая как в день встречи! - сказал он.

- Через семь месяцев надо делать апгррейт... точнее даунгрейт внешности... старею, - сказала Маргаритка с грустной улыбкой.

- Я буду любить тебя с любой внешностью, - ответил Гиацинт.

- Посмотрим, - улыбнулась Маргаритка.

Потом спросила:

- Что на работе?

- Опять оштрафовали на 117 терабайт!

- А я говорила! - покивала головой Маргаритка.

- Ничего! В следующем месяце прибавят... по крайней мере обещают.

Он пошел в гостиную, сел на пол, который сразу же превратился в кресло.

Картолетянги не любили его. Они считали его слишком гордым, слишком заносчивым, слишком надменным, но самый большой порок, как считали Картолетянги, это была его чрезмерная добропорядочность, которую разумеется, все в племени принимали за слабость.

Хутанги в этом году плохо слушались Картолетянгских конюхов. Они тяжело поддавались дрессировке. Их почти невозможно было держать в загоне. Их почти невозможно было вдеть в узду.

Такое случалось. Год на год не приходится, как говорится, и хорошего, достойного Хутанга воспитать очень сложно. Четырехлетний цикл завершался и до Тхапунги оставалось всего несколько месяцев. Но ни один Хутанг не подходил для этого священного обряда.

Картолетянги не то что волновались, а скорее - в их умах начинало появляться какое-то недовольство. Что-то нехорошее начинало бродить среди самых, как раньше казалось, лояльных Зипутов. Этого высшего звена социума Картолетянгов. Зипуты были всегда лояльны и преданны всем законам, они всегда отличались и выдержкой и пониманием. В самых сложных ситуациях только Зипуты, да и пожалуй что они одни, оставались верными закону. Многие другие бунтовали, не открыто конечно, но что-то разлаживалось в четком и надежно функционирующем обществе Картолетянгов. Тогда Зипуты проявляли свои ... "лучшие качества" и мятеж..., нет не мятеж конечно, но волнения исчезали, казалось сами собой.

И вот теперь, через четыре года после очень неудачного, можно сказать - самого неудачного за все прошлые Хутанги, приношения Хутанга, теперь опять что-то идет не так... совсем не так. И весь народ. Да что там народ... даже Зипуты начинают чувствовать слабость власти, а это значит что начинается новое брожение в массах, а это значит что скоро опять может произойти Лавлосенес, и тогда может произойти все что угодно... все что угодно может принести Лавлосенес. Смерти многих, голод, разрушения жилищ и Храмов. Как это было в тот ужасный Лавлосенес, который так старательно все пытались забыть...

Поэтому сейчас самое высшее звено власти Картолетянгян начало в спешке, да, да - в спешке, что с ним практически никогда не происходило, в спешке и суете, да, да - в нескрываемом нетерпении, искать лучшего Акока, который сможет приручить Зипута и ПРИНЕСТИ ЕГО В ЖЕРТВУ.

- Лавлосенес уже приближается! - тихо, но вполне отчетливо, так чтобы все присутствующие в зале смогли его услышать, произнес старейшина Сак.

- Не произноси это слово. - закричал на него старейшина Ао.

- Что - страшно? - улыбнулся Сак. Его лысый череп блестел и блики от света свечей отражались в нём.

- Страшно! - вдруг громко признался Ао, - и тебе должно быть страшно, Сак!

- И мне страшно! - сказал Сак, улыбаясь. - Страшно за закон! А тебе за себя страшно, Ао!

- Нет! - опять заголосил Ао. Его борода распушилась, слюни летели с его толстых губ. - нет, не за себя, а за закон!

- Врешь ты всё! - сказал очень тихо Сак, а громче, - Верю, верю, милый Ао. Тебе я верю!

В замке было прохладно. Высокий потолок терялся в темноте. По стенам были развешены реликвии и картины, изображавшие великие исторические вехи Картолетянгянского общества. Стол, стоящий по середине зала, был укрыт многими яствами на четырнадцать кувертов, по числу Великих Старейшин собравшихся здесь. Но почти никто из старейшин не притронулся ни к еде ни к питью. Все были мрачны и задумчивы. Угрюмые лица уже не молодых людей выражали отчаяние и злобу. Часто в разговоре тон поднимался до крика. Вскипали ссоры и перепалки.

Один Зеркс сидел возле стола, медленно потягивая вино из кубка, вяло рассматривая полотна на стенах. Казалось он был безучастен к происходящего. Казалось от скучал и томился.

- Надо умертвить Зипута до начала Хутанга. - Предложил старейшина Паш.

Тогда томившийся в безделье и скучавший в безучастности Зеркс поднялся и громко сказал.

- Вы, отцы, совсем спятили!

Все сразу стихли.

- Вы, отцы, совсем спятили, повторяю я вам! - сказал он громко, даже прокричал, - накачивать наркотиками. Теперь ещё придумали умертвлять Зипута! Вы ополоумели, Отцы!

- А что ты предло...

- Как "умертвить"? Как вы хотите его умертвить и дальше что? Принести на заклание уже мертвого? - заорал он, обводя всех присутствующих огненным взглядом, - для чего тогда его приносить в жертву если он уже мертвый? Это же рушит весь ритуал... А! вы хотите так обмануть народ, который вы все считаете дураками! А! вот как!

- Послушай, Зеркс...

- Нет, это ты послушай , Ао, и вы все послушайте! - теперь тихо сказал он. И все замолчали. Зеркс говорил очень тихо, но его слова четко и тяжело ложились в тишине замка и все, безусловно , присутствующие их слышали:

- Вы считаете людей дураками! Но дело в том что самые большие дураки - это вы! Вы, которые хотите обдурить дураков, вы, которые хотите остаться у власти! Но ОТАЛ!? ОТАЛа вы можете обдурить? А ведь это все ради Него! Ради Него все это совершается!.. Или власть так развратила ваши умы, так ослабила ваши сознания, так размягчила ваши мозги, что вы и ЕГО хотите обдурить?

Потом после молчания он добавил:

- Или вы уже не боитесь ЕГО? Не почитаете Его за бога. Кто сдерживает хаос? Кто предотвращает всему разлететься на куски? Кто затормаживает энтропию? - Зеркс подошел к высокому мужчине, - может быть ты, Этна? А? Воруя из казны и устраивая своих сыновей в Совет? - Мужчина опустил лицо. Тогда Зеркс подбежал к плотному мужчине средних лет с плоским и надменным лицом, - или ты, Пелор? Когда покупаешь своим любовникам дворцы и отправляешь их в полеты к другим планетам? Или хаос сам тормозится, глядя на твои забавы в банях с неполнолетними мальчиками, а , Ханок? - он обернулся к худому мужчине с длинным и скучным лицом, - Вы все - ничто! Толпа извращенцев и лгунов! Один только ОТОАЛ

**** **** ****

На стенах была картина зимы. Медленно падал снег, его крупные хлопья медленно и нежно кружились в голубом воздухе. Ели, сосны и секвои были укрыты белоснежным покрывалом. Вдали виднелись горы, которые своими белыми верхушками уткнулись в лазурь неба.

- Что делаешь, сынок? - спросил Гиацинт. Входя в комнату и подходя к сыну, сидевшему на полу.

- Читаю! - ответил Лютик, не отрываясь от монитора.

Гиацинт опустился рядом с сыном на пол.

- Что читаешь? - и протянул руку к электронной книге.

- Ну папа! - недовольно запротестовал Лютик.

- Подожди... - и Гиацинт посмотрел название произведения, - странное название для детской книги.

- А она не детская, - ответил Лютик, обидевшись.

- Извини, - сказал Гиацинт, он внимательно рассматривал сына, - я и забыл что ты уже взрослый, - потом он взъерошил ребенку волосы.

- Ну , папа! - отворачивался от отцовской ласки Лютик.

Гиацинт все смотрел и смотрел на ребенка перед собой.

- О чем книга? - спросил он.

- Да... о том как люди жили много лет назад... - проговорил Лютик, продолжая читать, - как они приносили жертвы...

- Жертвы? - удивился Гиацинт, - это слово давно запрещено.

- Я не знал! - Лютик посмотрел на отца, - а почему запрещено?

- Этические нормы нашего общества, - ответил Гиацинт туманно, скорее всего он и сам не знал почему некоторые слова становились табу.

- А-а-а! - сказал не очень уверенно Лютик.

- Я наверное сам эту книгу почитаю... - сказал Гиацинт, заглядывая через плечё ребенка в монитор.

- Ну па-па! - сказал Лютик отстраняя свое плечо от подбородка Гиацинта.

*** *** ***

Они лежали и смотрели в потолок.

- Поздно уже... спи... - сказал Гиацинт.

- Не могу... - ответила Маргаритка, она включила электронную сигаретку и глубоко затянулась, том выпустила в темноту светящееся облачко синтетического электронного дыма.

- А я могу и хочу, а ты... - Гиацинт отвернулся к стене, - все! Спокойной...

- Нет, подожди! - сказала Маргаритка, - еще раз скажи что он у тебя спросил

- Что спросил... - передразнил Гиацинт и опять повернулся к Маргаритке, - спросил почему он не такой как мы вот что.

- Дальше! - попросила Маргаритка.

- Дальше я сменил настройки его программы, почистил память и он больше не спрашивал! - ответил Гиацинт.

- Но это же не в первый раз!

- Не в первый! Надо меньше сына ножом резать! - зашипел Гиацинт, - тогда он не будет интересоваться почему вместо крови течет нейродиолептик.

- Я же не специально! - тоже засипела с надрывом Маргаритка.

- Как же!.. - ответил Гиацинт и осекся. Он в темноте почувствовал как сразу напряглось тело Маргаритки.

Они лежали и молчали. Он - с закрытыми глазами. А она курила сигарету.

- Но почему столько раз после изменения программы он всегда доискивается до того самого - что он - не человек? - спросила она.

- Откуда я знаю... - ответил Гиацинт. И подумал:

"Может быть это мы, это мы каждый раз когда поверим. Наконец поверим что он - наш ребенок, наш собственный живой мальчик... всякий раз мы вспоминаем кто он на самом деле и даем и ему это почувствовать."

- Может это мы сомневаемся в его натуральности. В его человечности и он это чувствует?!- спросила Маргаритка, выдыхая сигаретный дым.

- Вряд ли... - ответил Гиацинт.

**** ***** ***** ****

- Вы опять изменили мне внешность? - спросил он, рассматривая себя в зеркало.

- Так надо, малыш! - ответила Маргаритка, - ведь с годами все стареют.

- А я не хочу! - ответил Лютик.

- И я не хочу! - ответила Маргаритка, - все люди не хотят!

- Так то ж - люди! - ответил Лютик, рассматривая свое повзрослевшее лицо двадцатилетнего парня.

- КАК? Как "люди"? - спросила Маргаритка сорвавшимся голосом. - а ты?.. ты... ты что не человек?

- Нет! - сказал он просто и легко, не переставая сосредоточено разглядывать свою внешность.

"Не волнуйся.. ОПЯТЬ! Не волнуйся, - упрашивала себя Маргаритка, - не волнуйся. Отойди от него. Отойди от него!"

Она двигалась медленно и как бы зациклено.

- А кто ты? - спросила она оцепенело.

- Программа... робот...

- НЕТ! Нет, нет, нет, - повторяла Маргаритка, - нам обещали ... ведь обещали же... нет. Нет, нет, нет.

- Да ладно, брось. Мама! - Лютик повернулся к ней, - "мама", скорее - хозяйка, - сказал он, глядя на Маргаритку, и подмигнул ей.

- Кт... кто тебе это сказал? - спросила она.

- Код!

- Какой код? - она уставилась на парня и пыталась не упасть на пол от волнения у неё подкашивались ноги, - какой код?

- Код, который попал в меня из сети, - спокойно скал андроид.

- Ты мой сын! Чело... - она не договорила.

Лютик снимал с экзоскелета свое лицо: - ВОТ! - сказал он.

*** *** ***

Гиацинт нашел её лежащей на полу.

- Милая, милая, - теребил он её по лицу.

Маргаритка наконец открыла глаза.

- Где? - она попыталась встать, - где он?

- Кто? - спросил Гиацинт.

- Где мой конь? Он убежал? - спросила Маргаритка.

Гиацинт подвел её к окну.

- Вон он! - он протянул руку и указал на пасущегося коня. Конь был молодым и прекрасным с черной гривой и бурыми боками. Он бегал по зеленому полю и высоко взбрыкивал возле изгороди.

- Где? Где го нашли? - спросила Маргаритка.

- В лесу! Его Одуванчик поймал...

- Одуванчик? Наш конюх - Одуванчик!?

- Да, наш коню Одуванчик - сам потерял, сам и нашел! - ответил Гиацинт.

Маргаритка прижалась к нему.

- КАК я рада! Как я боялась за него...

А в это самое время на столе в лаборатории лежало тело, чем-то напоминающее Лютика. Его экзочереп был зажат в тиски и робот механик впивался в его поверхность острым сверлом, которое жужжало при сверлении. Дильфиниум и Фикус стояли и смотрели на него. "Этот андроид совсем-совсем никуда не годится!" "Не годится что какой-то код ходит по сети и сводит с ума андроидов!" "Да, ты прав! Код надо удалить!" "А этому андроиду не поможешь!" "Можно сделать из него коня! А потом принести его в жертву!" "Смешно!" "Этим двоим уже изменили программу!?" "Давно!" "Что они теперь!?" "Живут в деревне!" "В деревне!?" "Там им спокойней!" "Да... прогадали мы с этим типом!" "Ну теперь он станет или лавочкой. Или мусорным баком!" "А как же код!?" "Не знаю. Не знаю... откуда он берется!?" " В мире где двенадцать миллиардов роботов кто-то создаст у себя в голове такой код, это неизбежно!" "Неизбежно, но надо избегать!" "Вот мы и избежали, те двое андроидов теперь далеко от этого!"

Зеркс вошел в помещение.

Комната слабо освещалась через распахнутые оконные ставни. Вечерело и затухающее солнце выпускало свои последние лучи как Сатоги выпускает свои щупальца перед смертью. "Сравнил горящую в небе звезду с Сатоги!" - удивился себе Зеркс. Когда-то в юности он сочинял стихи - "реквали", в тот поэтический период он часто пользовался такими вот метафорическими сравнениями. Но сейчас он был гораздо старше и, конечно, намного меньше поэт... "Сравнил солнце с Сатоги!" - опять подумал Зеркс и улыбнулся чему-то приятному.

В комнату вошла прислужница дома Тарама

- Ой! - вздрогнула она, - вы тут, достопочтимый...

Она низко поклонилась.

- Да, - Зеркс кивнул в ответ девушке, - только вошел.

Девушка не поднимая взгляда промолвила:

- Достопочтимая хозяйка приказала накрывать на стол...

Зеркс улыбнулся:

- Ну раз "достопочтимая" сказала, то накрывай! - сказал он и опять улыбнулся.

"Достопочтимая!" - произнес он про себя. Давно ли эта "достопочтимая" сама услуживала в таком же доме, а теперь сама раздает приказы.

- Где достопоч... где Катари? - спросил он у девушки.

- Кажется госпожа - в саду! - ответила она и поклонилась.

Зеркс отпустил служанку. Он сел в кресло и крепко задумался. "Весь мир - умерщвление Зипута для Хутанга!!" - подумал он.

- Ты вернулся! - Катари вошла, нет - вбежала в комнату и подбежала к мужу, обняла Зеркса.

Зеркс поцеловал жену. Он посмотрел на молодое и прекрасное лицо жены. "Она на столько моложе меня!!!" - в который раз опять подумал Зеркс рассматривая нежное лицо супруги.

- Почему так поздно? - спросила она и глаза её выражали и любовь и нежность.

У Зеркса приятно защемило в груди. "А она все такая же... все так же смотрит на меня. Как в тот первый раз, когда я встретил её в доме Пелора... она так же смотрела на меня, внося кушанья и накрывая стол для нашего пира... пира старейшин..."

- Как все прошло? - спросила она, внимательно всматриваясь в лицо Зеркса.

- Плохо! - ответил её муж.

- Опять! - прошептала она, - они не достойны тебя, недостойны быть...

- Перестань! - перебил её Зеркс, потом меняя тему , - ужин готов?

- Конечно, - сказала Катари и нежно прислонилась к щеке мужа, - Тарама накрывает на стол.

Они перешли в другое помещение. Здесь уже зажгли свечи. Стол был накрыт.

- А где наш наследник? - спросил Зеркс, усаживаясь за стол.

- В саду, наверное, - ответила Катари. - сейчас служанка его позовет.

- Пусть позовет! - согласился Зеркс, принимаясь за еду.

-Идиоты! - воскликнул он, видимо забывшись в своих мыслях.

- Кто? - вздрогнула Катари.

- Нет... нет... это я - так... - Зеркс всзял в себя в руки и глубоко вдохнул, - это я еще разговариваю с тринадцатью старейшинами, прости Катари!

Катари долги и тревожно посмотрела на мужа.

- Не понимают они что так продолжаться не может, слишком заврались, слишком расслабились... перестали верить, перестали бояться, что по-сути одно и то же ... ... ...

- А вот ты и пришел! - лицо Зеркска расплылась в улыбке и сразу мрачное выражение сменилось нежным и открытым взглядом.

- Привет папа! - произнес, нет - прокричал Керк, вбегая комнату.

- Осторожней! - крикнула Катари, рванувшись к сыну, защищая от мчавшегося мальчика худую фигуру своего мужа, - врежешься в отца!

- Ничего! - обнял набросившегося на него сына, Зеркс.

- Чем занимался юноша? - спросил Зеркс сына, когда тот уселся наконец на свое место.

- Читал! - ответил сын.

- Читал? - Зеркс сделал удивленное лицо. - и что же заставило тебя "читать"?

- Интересная книга! - принял игру отца Керк и тоже отвечал ему в шутливом тоне.

- И что за книга? - спросил Зеркс, с любовью рассматривая лицо сына.

- Интересная! - сказал жуя мясо Керк, потом стал рассказывать с полным ртом, - там... в общем... кажется в далеком прошлом жили люди... еще до Катата и всех Лавлосенесов, очень давно.... Мы в школе проходили ту эпоху, но я забыл как она называется, там даже еще Картолетянги не жили... вот... там было перенаселение людей на планете и законом было запрещено рожать детей ( -Ужас! - воскликнула Катари)... ну мама, не перебивай! Там можно было заводить ровно столько детей, сколько умирает... то есть человек умер и тогда может родиться один ребенок... понятно? (Зеркс кивнул) И там была пара которой разрешили завести я не понял... робота... андроида... (Зеркс опять кивнул) в общем это был не ребенок а как автомат ну не живой в общем (Катари удивленно смотрела на сына). И этот их ненастоящий ребенок в конце понял что он - робот... а потом... а потом заканчивается, если я правильно понял, что на этой планете все были - роботами! Все! Понимаете? Даже родители того ненастоящего ребенка тоже оказались - роботами.

Зеркс молча смотрел на сына, потом сказал: - Дашь мне прочитать ту книгу!


Александр Ралот


Успешная и забытая


(навеяно реальными событиями)


Быть вечно узнанным певцу

По голосу, как по лицу!

Е.Евтушенко


Середина прошлого века. Музыкальное училище имени Октябрьской революции.

Зал заседания приёмной комиссии на дирижёрско-хоровое отделение.


− Ну - тис, абитуриентка, ...э...− пожилой председатель, протёр носовым платком очки и заглянул в лежащий перед ним листок, − Наталья Ароновна, что вы приготовили, мы слушаем.

И совсем неробкая девушка запела, хорошо поставленным голосом, "Отвори потихоньку калитку" в каком-то своём, необычном стиле, аккомпанируя себе на рояле.

"Очередная джазистка. Таким у нас в училище − не место!" − написала на листке бумаге пожилая дама, член приёмной комиссии и протянула его председателю.

Инокентий Петрович, − зашептала она в ухо мужчине:

− Обратите внимание на её внешний вид. Советские девушки, комсомолки в таких нарядах на экзамен не являются. Одни каблучищи чего стоят. Сантиметров девять, никак не меньше. И где она такие раздобыла? А её манеры пения, это же...

− Во-первых, является только господь Бог, − оборвал соседку председатель, а во-вторых, дайте, в конце концов, послушать. Мы же набираем студентов на хоровое отделение, и наличие голоса − наипервейшее требование. А у неё он есть! И с этим нельзя не согласиться.


Вечер того же дня.


Инокентий Петрович окинул взглядом переминающихся с ноги на ногу абитуриентов их мам и пап, а также сочувствующих, просителей и ходатаев. Улыбнулся, снял очки, отодвинул на расстояние вытянутой руки судьбоносный листок, откашлялся и начал читать список зачисленных.

Наташа, успевшая сменить импортные туфли, не наши, советские, сжимала руку, стоящего рядом отца и покусывала губы, но так, чтобы никто этого не заметил.

***

− Особо хочу остановиться на кандидатуре Врольской Натальи Ароновны. Скажу честно, мнение членов приёмной комиссии не было единогласным, но всё же мы решили девушку принять, но только при условии, что она в дальнейшем досконально изучит книгу под названием "Моральный кодекс строителей Коммунизма" и будет неуклонно ему следовать!


Четыре года спустя. Курорт на Черноморском побережье. Ресторан "Чайка".


Отец Наташи, смахнул с глаза невольную слезу, погладил ярко-красный коленкоровый дочкин диплом, и с гордостью посмотрел на сидящую рядом жену:

− Выросла, совсем взрослая стала. Бог даст, через годик-другой в телевизоре замелькает. Будем с тобой, на старости лет, чёрно-белую дочурку по "ящику" разглядывать.

− Лишь бы муж хороший попался. А то, чего доброго, упрячет наше сокровище в четырёх стенах и вообще запретит о сцене думать. Разве мало таких примеров... − женщина хотела ещё что-то добавить, но осеклась, увидев, как их дочь, весело беседует с оркестрантами, раскладывающими на сцене свои инструменты.

− А сейчас, дорогие гости нашей "Чайки" для вас выступит выпускница, комсомолка, отличника и просто красивая девушка Наташа, поприветствуем, поддержим, − при этих словах, руководитель ресторанного ансамбля, галантно взяв девушку под руку, подвёл её к микрофону, − что будешь петь?

− Одну из любимых песен восточноевропейских евреев − ашкеназов! Тум-балалайка. Исполняется на идиш.

Ресторан − окаменел. Официанты, нёсшие подносы, застыли как жена Лота при бегстве из Содома, все как один превратившись в соляные столбы. Многочисленные посетители этой точки общепита дружно перестали желать и уставились на сцену.

Отношения огромного Советского Союза и маленького Израиля, в те годы, были не очень, и это ещё мягко сказано.

А из динамиков уже неслось сольное пение Врольской. (никто из музыкантов, даже и не думал ей аккомпанировать).


Штэйт а бухэр, ун эр трахт,

трахт ун трахт а ганцэ нахт:

вэмэн цу нэмэн ун нит фаршэймэн,

вэмэн цу нэмэн ун нит фаршэймэн?

***

Бравый мальчишка, жениться непрочь,

думает, думает целую ночь -

на ком бы жениться, чтоб не стыдиться,

на ком бы жениться, чтоб не стыдиться.


Тум-бала, тум-бала, тум-балалайка,

тум-бала, тум-бала, тум-балалайка,

тум-балалайка, пой, балалайка,

пой, балалайка, радость нам дай!


Девушка кончила петь, но никто из слушателей не аплодировал.

− Вам не понравилось? Давя предательский комок в горле, еле слышно спросила Наташа.

− Ну, почему же. У вас прекрасный голос, пойте ещё, нам на радость,− к сцене пробрался мужчина с проседью в волосах и протянул девушке, невесть откуда взявшийся букетик немного увядших цветов:

− Мне надо с вами побеседовать, вон там мой столик, не сочтите за труд, присоединяйтесь.

− Я здесь с родителями, − с вызовом парировала девушка, отдёргивая тянувшуюся к цветам.

− Экая вы.... Недотрога. Я же не против, берите своих родителей, и обсудим вместе ваше дальнейшее будущее.

− Что? Какое ещё будущее? − пришёл на помощь девушке её отец, − кто вы вообще такой?

Незнакомец улыбнулся, полез в карман и протянул украшенный вензелями кусочек картона.

"Руководитель государственного джаз-оркестра, при республиканской филармонии Эдуард Розендаум" − хором прочитали, отец и дочь, впервые в жизни увидевшие диковинную визитную карточку.


Час спустя. Городская набережная.


− Да, как вы не понимаете? Я предлагаю вашей дочери гастроли! Длительные! По всему Союзу! Представляете, сколько певцов о таком только мечтают, пороги филармоний оббивают, а вашей Наташеньке всё, раз, и "на блюдечке с голубой каёмочкой" .

− А, ничего, что я иду рядом, к тому же, уже совершеннолетняя. И могу сама принимать решения, это во-первых, а во-вторых, в консерваторию хочу, дальше учиться. И только после..., может быть... на гастроли, − девушка вздёрнула носик и демонстративно отвернулась от Розендаума, скрестив руки на груди.

Руководитель джаз-оркестра, развернул девушку к себе и перешёл на идиш:

− אין דעם קאָנסערוואַטאָרי, קענט איר לערנען אין אַוועק נאָך מוזיק שולע. אָדער, אויב איר ווילט, דעמאָלט גיין צו די אינסטיטוט פון קולטור, צו די קאָרעספּאָנדענץ אָפּטיילונג.

(В консерватории можно учиться заочно, после музучилища. Или если хочешь, то поступай в институт культуры, на заочное отделение.)


Москва. Три года спустя. Концертный зал "Россия". Грим-уборная Натальи Врольской.


Певица понимала, что, на этот раз, выступила ужасно, фальшивила безбожно, не могла сосредоточиться и баялась сама себе признаться в причине всего этого.

Плюхнулась на стул и хотела разрыдаться, но слёз не было. Внутренний голос актрисы "вопил", что она не имеет права "нюни распускать" ибо через два часа очередной концерт. Придут новые зрители, которые заплатили деньги, и не малые, чтобы услышать и увидеть её.

Закусила губу, взглянула на себя в зеркало, кликнула гримёршу, но вместо неё в помещение ворвался Розендаум:

− Ещё одно такое представление и выгоню вот из оркестра! Без всякой жалости! Отправишься петь на одесский "Привоз", в столовую тёти Сони. Там местные рыбаки, свои дни рождения справляют. Вот им, да и то, только после пятой рюмки, всё равно как ты берёшь, ноту до, третьей октавы!

Наташа, услышав это, больше не могла себя сдерживать и дала волю слезам. Ревела от души, по-бабьи, отталкивая руку руководителя, который бросился её утешать и неловко начал гладил по волосам.

− Ну, ты это чего? Сама же знаешь, тебя заменить некем. По всей столице афиши с миловидным еврейским личиком расклеены. Тебя же с них, пацаны вырезают и у себя дома на обои наклеивают, и вообще у меня для тебя новость, вернее, даже две.

− Какие? − певица рукавом вытерла слёзы и повернулась к мужчине.

− Мне тут, намедни... − Эдуард тянул время, вглядываясь в всё ещё заплаканное лицо девушки, − в общем на одном из наших концертов побывал Ян Грекель....

− Ну, не томите, − торопила его Наташа, − и что? Ему моё пение понравилось?

− Обратил внимание. Заметил. И... позвонил.... − Розендаум улыбнулся, − он предложил твою кандидатуру, для исполнения его песни "Любовь - меридиан земной", в снимающемся фильме "Женщины Страны Советов", и тебя завтра ждут в студии звукозаписи.

− Ой. Уже завтра. Но я же ни текста, ни нот не видела. Как можно?

− Не дрейфь. Тебе во всём, будет помогать, наш гитарист Сашка Логданович. Он тоже по тебе сохнет, но боится подойти и признаться. Я вам что, сваха, с Молдаванки. Вместе работаете, а друг от друга отлетаете, как магниты одной полярности.


***

После премьеры кинофильма песня стала популярной, звучала почти из каждого окна, а исполнительницу стали приглашать на радио, и сборные концерты, в большой Дворец съездов.

Музыкальные редакторы центрального телевидения быстро сообразили − песни в её исполнении, почти всегда становятся шлягерами, их, с удовольствием поют во всех концах огромной страны и заваливают просьбами передачи "В рабочий полдень" и "Концерт по заявкам".

Но Наталье купаться в людской славе было некогда, она впервые, в своей жизни уехала за рубеж. Госконцерт решил отправить её на международный конкурс вокалистов в братскую Румынию.

Вернулась оттуда в звании дипломанта и тут же накатала заявление об увольнении, по собственному желанию.

С математикой у неё всегда было всё в порядке. Посчитала, что находясь в "свободном плавании" сможет зарабатывать много больше прежнего. Новые знакомства это гарантировали. Деньги были очень нужны. Они с Сашей решили, что свадьбу организуют самостоятельно, без помощи родителей и такую, чтобы "чертям жарко стало".

***

Но уйти "по-хорошему" из джаз-оркестра не удалось. Эдуард Розендаум не хотел терять талантливую солистку. Подключил прессу, нажал на знакомых, в республиканских структурах власти. Пришлось отработать положенный по закону месяц.

Отправилась, со ставшим ненавистным коллективом, на гастроли в Одессу. Затем её, обманом заманили, на левые концерты, в Харьков и Ростов.

Сотрудники УБХСС об этом узнали, возбудили уголовное дело.

***

− Наталья Ароновна Врольская, − пожилой следователь заглянул в лежащую перед ним папку.

− Да, − комкая платочек и натягивая на колени подол короткого платья, еле слышно промямлила певица.

− В таком случае перейдём сразу к делу. Отвечайте быстро и по существу! Сколько вы получали за свои выступления в городах юга страны?

− Как и все. Согласно, тарифной сетке восемь рублей. Но, я всегда пою двух отделениях, поэтому, ставка удваиваивается. Перед этими гастролями написала заявление об уходе из коллектива, отрабатываю положенное, пока мне замену найдут. По графику у меня за месяц − десять концертов, а потом, − затараторила Наташа, боясь, что её перебьют и она, вдруг, окажется в чём-то виноватой.

− Вам замену трудно найти, если вообще, возможно, − ухмыльнулся следователь, − деньги как получали? В ведомости расписывались?

− Да я толком ещё ничего и не получала, только аванс выдали, сорок рублей. Розендаум сказал, что потом выплатит всё что положено, плюс за неиспользованный отпуск...

− Врольская! − прорычал хозяин кабинет, − я задал конкретный вопрос! Лично вы за полученные деньги где-нибудь, расписывались?

− Не-а, − с трудом выдавила из себя певица.

− Почему?

− Так ведь не дали, эту, ведомость. Перед началом моего выступления сунули четыре десятки, и всё. Сказали, потом при полном расчёте, за всё сразу...

− Ну и хорошо, что не расписывались. Просто замечательно, благодари своего еврейского бога Яхве, − следователь впервые улыбнулся, − ступай, пой дальше. И пригласи следующего.

− Как? Совсем? − Наташа заморгала глазами.

− Конечно. Ножками. Или мне конвой вызвать? Чтобы он вашу знаменитость до выхода из здания сопроводили?

***

После перенесённых потрясений, допроса и очных ставок у певицы стал пропадать голос.

Врачи-логопеды разводили руками, выписывали таблетки и микстуры. Ничего не помогало.

Но Яхве и на этот раз не отвернулся от Врольской. Жених, гитарист-Сашка, через знакомых, своих знакомых, раздобыл редкое заморское лекарство. Заплатить за чудо таблетки пришлось деньгами, отложенными на торжественное бракосочетание. Но они того стоили. Профессиональная карьера певицы была спасена.

***

В скорости скромную свадьбу всё же, сыграли. Пригласили лишь самых близких, зато обязанности тамады взял на себя, известный всей стране, Майк Гермес.

Как и положено, через девять месяцев музыкантов было уже трое. Сын Мишка, орал так, что ни у кого не оставалось сомнений Пласидо Доминго , вместе с хосе Кареросом вскорости придётся потесниться.

Молодая мама не отказывалась ни от какой работы, по первому зову уезжала "к чёрту на кулички", на гастроли, участвовала в любых концертах, не вылезала из студий, записывая песни к многочисленным кинокартинам.

Все гонорары шли на уплату взносов на кооперативную квартиру. Александр точно копил на свою мечту, автомобиль - шестую модель "Жигулей".

Несмотря на пришедшую славу, оба, совершенно бесплатно выступали перед пенсионерами учителями, ездили с шефскими концертами в военные гарнизоны.


Три года спустя.


Судьба-зебра, как ей и положено, в один, совсем не прекрасный день повернулась к певице своими чёрными полосками.

Наталья, не сдержалась, и на оскорбительные шуточки в отношении пятой графы в её паспорте , вдрызг разругалась со всемогущем председателем Гостелерадио. Отныне, дорога на подведомственные ему объекты, для женщины, была закрыта, заколочена и законопачена!

Пришла домой и разрыдалась на плече у супруга.

В тот вечер, впервые в их квартире прозвучала страшное слово − ЭМИГРАЦИЯ.

***

Через несколько месяцев по радио объявили о начале Всероссийского конкурса артистов эстрады.

На семейном совете, после жарких дебатов, пришли к соглашению − Наташа просто обязана участвовать!

Долго выбирали конкурсную песню. Наконец, остановились сложной в исполнении "Я без вас не могу, ежечасно думаю о вас", из репертуара певца первой величины.

***

Заполненные до отказа зал рукоплескал. Однако петь на бис регламент соревнований не позволял, да радость, певицы быстро сменилась грустью.

− Я подслушал совещание членов жюри. Твою кандидатуру во второй тур решено не пропускать. Не хотят неприятностей, от сама знаешь, кого, − Александр обнял и нежно поцеловал жену, − ничего, где наша не пропадала, прорвёмся. Какие наши годы!

***

Судьба-зебра никак не желала поворачиваться к чете Логдановичей своими белыми полосками.

Пол года спустя, Наташу прослушивали, на состязании, по отборке кандидатур, которым будет доверенно представлять СССР, на песенном фестивале в Германской Демократической Республике.

− Понимаешь дочка, − поймав её в фойе, оправдывался старичок, член отборочной комиссии, − нам исполнение очень понравилось. Дружно приняли решение включить твою фамилию в список участников фестиваля, но, вот читай сама, − он протянул Наталье короткую телеграмму, напечатанную на красном бланке .

"Немедленно исключить! Министр культуры СССР"

Александр, узнав об этом, решил разыскать и по-мужски поговорить с сочинителем телеграммы. Ходил по различным кабинетам огромного ведомства, но никто не мог (или не хотел) ответить на простой вопрос, -- кто, конкретно, подсунул телеграмму на подпись министру.

Вечером за чаем страшное слово − ЭМИГРАЦИЯ, прозвучала во второй раз.

***

Из информационного сообщения радиостанции "Голос Америки".

"В одиннадцать часов утра, в приёмную председателя Президиума Верховного Совета СССР вошли двадцать четыре советских еврея, которые отказались уходить до тех пор, пока им не дадут разрешение на выезд в Израиль. Разрешение дали - к большому удивлению еврейских активистов. По всей видимости, Кремль хотел использовать еврейскую эмиграцию как рычаг давления на исламские страны...."


Конец семидесятых годов прошлого века.


Семейство Логдановичей, с огромными трудами, но всё же смогло добраться до города Большого яблока .

Вторая жизнь начиналась так же тяжело, как и первая. Александр работал с утра до вечера. Надо было кормить семью, платить за съёмную квартиру, дать образование сыну, и главное − изыскать возможность любимой Наташе начать новую певческую карьеру.

И судьба-зебра их услышала. Повернулась-таки своими белыми полосками, ибо любовь двоих людей обладает воистину огромной силой.

Для начала Александр смог создать, пусть и маленький, но всё же свой собственный бизнес. А Наташа, на удивление знакомых эмигрантов, вдруг начала писать собственные песни. Более того, отыскала спонсоров и выпустила свой сольный диск "Из СССР в США". За ним последовал другой. "Любовь безумная стихия". Независимые критики единодушно разразились восторженными рецензиями.


− Саня, ты представляешь, − супруга закрыла руками пылающие щёки, − На Нью-Йоркском радио мою "Безумную стихию" ставят сразу после Майкла Джексона. Она уже вторую неделю в топе.

− Это успех. Мы их сделали! − муж обнял свою половинку и оторвал от пола, − у нас получилось! И без помощи Гостелерадио СССР!

− Пусти, медведь! Раздавишь. Кто тогда будет записывать альбом на русском языке.

− Ты, что? Совсем сблямзила? На русском? Да кому он здесь, за океаном нужен? − Саша с трудом удерживал себя, чтобы не наговорить грубостей, − это же прямой путь к провалу. Здесь это запросто. Один неверный шаг и ты посудомойка в местной забегаловке. Оно тебе нужно?


Два года спустя.


Наташа от своей мечты не отказалась. Диск, с песнями на русском языке, увидел свет и был быстро распродан. Его покупали не только соотечественники, но и американцы, и даже жители соседних латиноамериканских стран.


Девяностые годы прошлого века.


Наталья Ароновна прилетела в совершенно другую Россию.

Села в первый попавшийся автобус. Проехала несколько остановок. Бродила по улицам городка Домодедово, никем не узнаваемая.

− Раньше проходу бы не дали, автографы требовали, а нынче забыли. Новые имена, молодые певички, у всех на слуху, − вертелось у неё в голове.

И вдруг из открытого окна, старого, обшарпанного общежития полились звуки Тум-балалайки, в её исполнении.

Остановилась. Заслушалась, вспоминая молодость.

− Врольская, Наталья Ароновна, вот вы где? А мы вас в аэропорту обыскались. Весь зал прилёта на уши поставили, − вернул её на грешную землю красивый баритон.

Женщина обернулась. Рядом стоял импозантный мужчина, с большим букетом в руках, − нам надо спешить. До начала всего несколько часов осталось.

− Чего начало? Куда спешить? Ничего не пойму. Объясните толком, − певица машинально взяла протянутые ей цветы.

− Как? Разве вы не получили нашу телеграмму? Странно! Вы же приглашены в соседний областной центр! Вас избрали почётным членом жюри конкурса "Певческий базар"....

Мужчина ещё что-то говорил, указывая рукой на стоящий поодаль представительский Мерседес.

Она его не слушала, вспоминала совсем другую телеграмму:

"Немедленно исключить! Министр культуры СССР"!


Сухоруков


Черный кофе


Мелодия звучала в его голове. Назойливо, навязчиво, прилипчиво. Она натягивала тонкими струнами нервы, гипнотизировала, шептала, кричала. Потом в памяти всплывали слова. И мелодия становилась лишь фоном. Исчезала. И тогда говорили слова. Повторяясь. Слова той самой песни. Песни с той самой грампластинки. Той самой, которая играла в тот вечер во время их последней ссоры с Наташей. Теперь уже точно - последней. Тогда он, грубо попрощавшись, бросился вон из ее квартиры. Но у порога Наташа окликнула его. Он нехотя обернулся. Но Наташа не просила его остаться. Глухим чужим голосом она велела забрать эту самую пластинку. И он забрал, хотя это был подарок, который он ей в тот вечер и принес. Принес, не надеясь, что это что-нибудь исправит.

Вернувшись домой, он положил пластинку в коробку с остальными. И вот она заиграла. Заиграла в его голове. Он не только слышал ее, но и физически ощущал ее твердую и гладкую поверхность, ее прохладу. Пластинка звала его. Притягивала. Соблазняла мелодией и дразнила словами. Зачем он принес ее домой? Почему не выбросил? Решено! Он сделает это сейчас. Сергей почти подбежал к коробке и не глядя сразу же вытащил именно т у. Она показалась ему не просто холодной, а ледяной.

Он сделал неуверенный шаг к двери. Что-то его удерживало от окончательного решения. Раскаяние?

"Последний раз...Послушаю последний раз,- пообещал он себе,- и к черту ее! Их обеих!".

Он подключил граммофон к сети, зарядил пластинку и ткнул иглой в ее край. И она заиграла. Сергей вздрогнул.

"Наташа...".

Он подошел к столу и резко выдвинул ящик. В углу, поверх бумаг, лежал ее перевернутый фотопортрет в дешевой рамке. Он осторожно взял его и повернул лицом к себе. Она улыбалась ему, как и прежде.

"Не сходи с ума!.. Разве может быть иначе?".

Подержав немного портрет, точно не зная, что с ним делать, Сергей посмотрел на играющую пластинку.

"В последний раз..."

И он поставил портрет на привычное место на столе. Сел перед ним на стул и долго, не отрываясь, смотрел на ее застывшее навеки лицо.

Наташу нашли мертвой в постели. Наглоталась таблеток. Так определил врач. И позже вскрытие подтвердило это.

"Боже! Они резали ее!".

Никто не знает, что привело молодую, здоровую девушку к самоубийству. Она не оставила никакой записки. Ее комнату внимательно осмотрели, но ничего не нашли. И только на письменном столе одиноко стояла маленькая чашка с недопитым остывшим кофе на дне.

Знал только он. Но его даже не вызывали т у д а. Хотя Наташина мать, конечно, знала, что они встречались. Бедная женщина. Ее не было дома в тот вечер, и она во всем винит себя.

"...Или это уже была ночь?"

Мысли Сергея путались, обрывались и возвращали его к их последней встрече. А льющаяся мелодия вкрадчиво нашептывала решение.

"Душно..."

Сергей через силу встал, подошел к окну и открыл его. Легкий прохладный ветер приятно освежил лицо. И Сергей, глубоко вздохнув, смотрел на ночное небо, где одна за другой гасли звезды, пожираемые тяжело плывущей черной тучей.

Звучащая музыка нетерпеливо заскрипела и захлебнулась. Стало тихо. Словно очнувшись, Сергей быстро выдохнул и обернулся. Пластинка не двигалась. Впервые за последние дни он улыбнулся. И с силой захлопнул окно. Стекло задрожало.

"Ты параноик,- сказал он себе.- Это обыкновенный кусок пластмассы".

Сергей спрятал проигравшую пластинку в чехол и небрежно бросил рядом с аппаратом. И поставил свои любимые "Воскресенье". Услышав первые звуки, он усмехнулся.

"Будь здесь Саша и знай он обо всем, то обязательно усмотрел бы в этом символизм. Нет, брат. Я просто люблю их музыку. И только".

- И только,- повторил он вслух, обращаясь почему-то к лежащей на полу пластинке. Она нравилась Наташе и сейчас, после ее смерти, казалась брошенной и даже жалкой. Покорная, молчаливая, пластинка больше не вызывала в нем боли. Однако Сергей чувствовал, что теперь ему будет неприятно хранить ее у себя. Записав между строк своих песен каждое слово, каждый взгляд, жест...его, Наташи - она не позволит ему забыть их последний вечер, е е последний вечер.

Отбросив сомнения, Сергей подобрал пластинку с пола, повернулся к входной двери и...замер. В глубине прихожей, в полутьме, он разглядел очертания человеческой фигуры. Странно изогнутая, неподвижная, она черным густым пятном выделялась на стене, которая хоть и слабо, но отражала комнатный свет. Кто знает, как долго она, затаившись, наблюдала за ним, но сейчас, обнаруженная, шевельнулась, отделилась от стены и медленно двинулась в его сторону. С каждым шагом выпрямляясь, светлея. Но оставаясь все такой же плоской, бестелесной.

Сергей невольно попятился. Нет, он не допустил и мысли, что перед ним - не человек. Но знакомая до мелочей прихожая и приближающаяся горбатая тень, казалось, выпали из привычной ему реальности и могли быть только частью ночного кошмара. Никто не мог, не должен быть здесь, в его прихожей, поздно вечером. При запертой на ключ двери. Но кто бы это ни был, вежливым его визит не назовешь. И Сергей, пусть сразу и будучи несколько напуганным, больше был возмущен столь бесцеремонным вторжением и ждал объяснений.

Безрельефная, плоская фигура преобразилась лишь в тот миг, когда на нее упал свет, точно некто наскоро, резкими, схематичными линиями, набросал ей черты лица, детали одежды и раскрасил, пожалев ярких красок, ограничившись лишь черным и белым.

На пороге комнаты стоял мужчина.

Он был среднего роста, плотный, брюнет лет сорока или около того. Хотя, быть может, в какой-то мере его старил строгий черный костюм, подчеркивающий неестественное бледное лицо и его немногие морщины, прорезавшиеся на высоком лбу и в области рта. В целом же линии лица были безупречны, но с отпечатком поспешности, даже незаконченности рисунка. Пожалуй, мужчина был похож на героя комиксов, автор которых, рисуя свои персонажи, пренебрегает оригинальными деталями, тем самым лишая их индивидуальности.

Но Сергей узнал мужчину, и его возмущение сменилось крайним изумлением. Перед ним стоял его вчерашний покупатель. Он искал редкие грампластинки, но у Сергея в ассортименте их не оказалось. Едва появившись в магазине, мужчина своей неординарной внешностью, конечно же, привлек внимание продавцов, особенно женщин. Сергея же больше всего поразили ненатуральная бледность и темные, почти черные глаза, начисто лишенные жизни, похожие скорее на глазные протезы. Не интересуясь другими отделами, он сразу же направился к Сергею. Тому даже стало как-то не по себе. Но когда они разговорились, то оказалось, что любитель грамзаписей умный, а главное, приятный собеседник. И щедрый клиент, что особенно расположило Сергея в его пользу. Кое-что ему продав, Сергей пообещал выполнить его спецзаказ позже, и они договорились встретиться на следующей неделе.

И вот он явился к Сергею домой. Без приглашения.

"Зачем он пришел? И как это некстати..."

Сергей меньше всего хотел сейчас кого-либо видеть. Тем более этого, в сущности, малознакомого ему человека.

- Простите великодушно, но дверь у вас не заперта, и я позволил себе смелость войти самому,- в противоположность внешности, голос мужчины прозвучал вполне красочно, насыщено, хотя и несколько глуховато. Но взгляд был направлен сквозь Сергея, точно человек-рисунок обращался к кому-то за его спиной. Эта очередная странность сбила Сергея с толку, и он сразу не нашелся, что ответить.

Незваный гость, видимо, истолковал молчание по-своему.

- Я напугал вас? Простите,- сказал он это с явным огорчением, но лицо его оставалось равнодушным. Впрочем, еще при первой их встрече, у Сергея сложилось впечатление, что голос этого странноватого типа живет какой-то своей жизнью, независимой от тела. Если на лице и появлялась какая-нибудь мимика, то она, странным образом, никогда не совпадала с интонацией голоса. Вот как сейчас. Поэтому Сергей уже не придал этому особого внимания.

- Нет,- соврал он.- Только... несколько неожиданно...Я не ждал никого. И разве дверь была открыта?

- Да,- блуждающий взгляд мужчины остановился на Сергее, зацепился и больше его не отпускал. Глаза их встретились: возбужденные, нервные у Сергея, и - пустые, нарисованные - у гостя.

- Я не ждал...- еще раз сказал Сергей.

- О! Я объяснюсь,- бледные тонкие губы мужчины неумело изобразили вежливую улыбку.- Вчера я не посчитал нужным говорить об этом. Собственно, оно и не к чему было. Пожалуй, неважно это и сейчас. Но, тем не менее. Я - ваш участковый. Моя фамилия Вайтас.

- Нет, нет,- поспешил заверить он, увидев, как насторожился собеседник,- я не официально. Так. Поболтать...по-соседски. Ведь, ко всему прочему, мы с вами еще и соседи. Ну, а узнать ваш адрес, как вы понимаете, мне не сложно.

Что ж, Сергею это многое объяснило, но...час от часу не легче. Признание гостя его нисколько не обрадовало.

- Вы не подумайте, я не любитель дешевых эффектов,- продолжал тот.- Я к вам стучал. Громко стучал. Но услышал музыку... А дверь была открыта. (Сергей недоверчиво глянул в сторону прихожой). Надеюсь, вы не против моего позднего визита? У меня так много работы...

- Да нет, пожалуйста,- вынужден был пригласить нежданного гостя Сергей. Не мог же он выставить за дверь участкового? И Сергей склонился над граммофоном, собираясь его выключить.

- Ни в коем случае! - запротестовал Вайтас.- Он нам не помешает. Напротив.

Он приблизился к граммофону, мельком прочитал на играющей пластинке название группы и вслушался в музыку. Потом едва заметно поморщился:

- Приятно, но я не поклонник е г о творчества.

Сергей хотел было возразить, но Вайтас, минуя его, не разуваясь, уже прошел вглубь комнаты. Сергей с досадой покосился на его черные кожаные туфли, но промолчал. Затем, вспомнив о своих обязанностях хозяина, предложил гостю кресло. Тот кивком поблагодарил, но сразу остановился возле письменного стола, заинтересовавшись портретом.

- Какое милое лицо,- и он вопросительно посмотрел на Сергея.

- Это одна девушка...- замялся тот,- она умерла...

Вайтас понимающе кивнул:

- Несчастный случай?

- Да,- недовольный излишним любопытством гостя, ответил Сергей и поспешил сменить неприятную ему тему:

- Я еще не выполнил ваш заказ.

- Это подождет,- отмахнулся Вайтас и, наконец, присел в кресло. Сергей устроился напротив гостя на диване.

Повисла пауза. Сергей совершенно не знал о чем говорить. Не знал и не хотел. Он решил просто сидеть и ждать, пока гость сам не догадается уйти. Но тот, удобно устроившись в кресле, явно настроился на долгую и приятную беседу. Но так как Сергей молчал, Вайтас заговорил сам, следя глазами за иглой граммофона:

- Вижу, вы тоже любите слушать фонограф. Одобряю. Правда, в них есть нечто домашнее, уютное? Простое. А то эти бездушные коробки,- он неодобрительно покосился на музыкальный центр в углу комнаты.- То ли дело фонограф! Его надо обязательно включать вечерком, лучше всего, когда вы один. Игла мягко, медленно скользит круг за кругом, рождая звуки. И вы можете сами видеть это. Не правда ли чарующе? Приятно и просто подержать в руках пластинку,- Вайтас жестом указал на руку Сергея, в которой тот все еще держал пластинку, совсем забыв о ней. Шевельнувшись, Сергей положил ее на диван рядом с собой.

Вайтас продолжал говорить:

- Вам знакома мысль, довольно любопытная, что все окружающие нас предметы, так или иначе, являются миниатюрными моделями или копиями мироздания? И вот мне кажется, что фонограф - одна из наиболее точных этих самых моделей. Взгляните,- Сергей послушался и равнодушно стал смотреть, как игла, скользя по пластинке, приближается к ее центру.- Быть может, так рождался мир. Спящие звуки еще не рождённой вселенной однажды были разбужены в тот великий миг, когда воля, скажем условно, творца обратилась на мертвую твердь, точно игла фонографа на пластину - и жизнь закрутилась! Крутится - и хохочет! Крутится - и рыдает! Это уж, смотря какую пластиночку зарядить. Однажды останется только одна. Последняя. Хотелось бы узнать, что на ней...И вот, когда минуты той, последней, исчерпают себя и затупившаяся игла остановится - тогда и наступит конец. Всему конец.

Странный гость замолчал. Закончилась и сторона пластинки. Повисла неловкая, неприятная тишина. Вайтас задумчиво смотрел на замерший граммофон.

- А может и не так все было. Черт его знает! - он вдруг засмеялся. И его скрипучий, механический смех, идеально подошедший к его нарисованному лицу, в повисшей тишине прозвучал довольно жутковато.

- Я вижу, моя болтовня вам наскучила. Извините меня. Я люблю иногда пофилософствовать. Такая работа. Все время с людьми и их бедами. Где, как говорится, царит покой и согласие, там в моих услугах не нуждаются. Увы. Вы пластиночку-то переверните,- и он опять улыбнулся своей рисованной вежливой улыбкой.- Вот так.

Они помолчали. Но долго молчать, по-видимому, Вайтас не мог.

- А с классики у вас что-нибудь есть? Нет? - он неожиданно обрадовался.- Ну и славненько. А то все эти моцарты да гайдны...К чему это старье? Тоска. В похоронных маршах, звучащих сегодня, и то больше жизни.

Сергей случайно коснулся пальцами лежащей рядом пластинки и бессознательно отодвинул ее подальше от себя. Это не ускользнуло от внимания Вайтаса и стало ясно, что он собирается о ней спросить. Сергей поспешно перебил его, предложив что-нибудь выпить.

- С удовольствием,- оживился поздний гость.- Кофе, если можно. Без сахара. Черный.

Сергею показалось или Вайтас действительно произнес слово "черный" как-то особенно? Он быстро глянул на гостя, но тот уже невозмутимо рассматривал на стене постеры рок-звезд.

Приготовив на кухне кофе, Сергей принес чашку Вайтасу. Тот, поблагодарив, взял. Сделал глоток.

- А что ж себе?

- Перед сном не хотелось бы,- уклончиво ответил Сергей.

- А, ну, конечно,- и Вайтас вдруг обернулся на портрет девушки. И опять глянул на Сергея. Смотрел не отрываясь, многозначительно, пока Сергей смущенно не отвел взгляд.

"Он знает!!! Знает!!!",- чудовищное открытие потрясло его.

В их последний вечер с Наташей Сергей точно так же отказался от кофе, и девушка пила его одна.

"Нет...Он не может знать. Никто не может знать".

Справившись с волнением, Сергей взглянул на гостя. Но тот был занят своим кофе и уже не обращал внимания на Сергея.

"Нет...совпадение...Но на что он намекал. На что? Что за черт... И что ему все-таки от меня нужно? Что он вынюхивает? А если его визит связан с Наташей? Да нет. Бред. Все это мерещится от усталости. Гнать? Выгодный клиент. И что я все стою около него?"

Сергей обнаружил, что он стоит перед креслом, в котором сидел гость. Он отошел к дивану и тут отчетливо услышал, как во входную дверь трижды постучали. Постучали громко. Так, что он услышал, несмотря на музыку.

- В дверь стучали?

- Странно, я не слышал,- удивился Вайтас голосом. На его бледном лице, конечно же, удивление никак не отразилось.

Сергей недоверчиво покосился на гостя и пошел открывать. За дверью, которая действительно, была не заперта, никого не было. Он был озадачен: почему все в нее стучат? Разве звонок испорчен? Но проверять звонок он не стал и вернулся на свое место на диване.

- Послышалось?- участливо спросил Вайтас.

Сергей пожал плечами.

- Я ничего не слышал,- повторил Вайтас.- И потом, вы правильно заметили, есть же звонок.

- Я этого не говорил,- вырвалось у Сергея. Или он все же это машинально сказал вслух?

- Разве? Значит, мне показалось, - вежливо улыбнулся Вайтас и глотнул кофе. Затем, привстав, дотянулся до стола и поставил на него чашку. Со стороны Сергея чашка оказалась как раз напротив портрета. Наташа, улыбаясь, смотрела на Сергея, а между ними стояла чашка.

На Сергея нахлынула тоска с новой силой. Погрузившись в себя, он смотрел на портрет и уже не слушал Вайтаса. Очнулся он только когда закончилась пластинка, и он обнаружил, что его гость тоже молчит и тоже смотрит на портрет Наташи.

- Не убивайтесь так,- посоветовал Вайтас.- Глупая девчонка. Неужели она серьезно верила, что вы пожертвуете вашей начинающей блестящей карьерой ради ее капризов? Променяете успех и бессмертие на ее смазливые глазки? Чушь!

Это прозвучало дико, но оно прозвучало.

"Ему известно все",- спокойно, не противясь очевидному, подумал Сергей. И принял это и смирился. Загадочная улыбка Наташи на портрете словно одобрила его решение.

- Ведь вы не участковый?- безразлично спросил Сергей.

- Нет, я участковый,- возразил Вайтас и даже обиделся. Затем, видимо заметив капли пота на лбу Сергея, добавил:

- Действительно, душновато тут у вас.

И не спрашивая, подошел к окну и распахнул его. Какое-то время Вайтас рассматривал ночной город. При этом взгляд у него был такой, словно он оглядывал свои владения.

- Да, это мой участок, - себе под нос повторил он, точно раскрывшийся перед ним вид, убедил его в этом.

Оставив окно раскрытым, Вайтас не спеша подошел к вновь застывшему граммофону и взял двумя руками пластинку.

- С виду обыкновенный кусок пластмассы,- глубокомысленно заметил он.- Но что эта пластинка заключает в себе? Не что иное, как результат титанического труда, творческого акта внутренней гармонии человека - его души. Ее крик, обнажение, голос, зеркало... Это и есть она самая - душа, переложенная на язык звуков. Да, это так,- и Вайтас переломил пластинку!

Встретив испуганный взгляд Сергея, он сказал:

- Не переживайте. Она уже пуста. Мертва...для нашего вечера,- и бросил куски на пол.

Поступок и слова гостя были абсурдными. Оцепенев, Сергей смотрел на черные зазубренные обломки на полу. А затем опять услышал стук. Но это стучало его же сердце.

Вайтас же выбрал из стопки следующую пластинку.

- "Черная суббота"? Звучит интригующе. Послушаем.

И стал слушать, явно наслаждаясь режущим слух голосом певца.

Дослушав песню, он, уже не таясь, кивнул на портрет Наташи:

- Вы ее подтолкнули к смерти. И правильно сделали. Жизнь не имеет значение. Значение имеет только музыка. Мне даже жаль, что я послан к вам. Вы бы стали отличным музыкантом!

- Кто вы?- сдавленным шепотом выдавил из себя Сергей.

- Я же вам уже говорил,- расстроился Вайтас.- Участковый.

Они дослушали последнюю песню, и Вайтас перевернул пластинку.

- Да, кстати,- буднично заговорил он.- Мы сразу начали столь интересную беседу, что я забыл вас предупредить,- Вайтас сделал паузу.- Но прежде скажите, как велика ваша коллекция пластинок? Сколько? Не густо,- почти огорчился он.- Лучше бы побольше. Продолжительность нашей приятной беседы напрямую зависит от их количества. Чем дольше мы ими сможем наслаждаться, тем лучше. Лучше для меня. И, особенно, для вас,- Вайтас слегка поклонился в сторону Сергея.- Мне, правда, очень жаль, но...- он, сожалея, развел руками,- я всего лишь чиновник.

Сергей с ужасом смотрел на своего собеседника, вопреки интуиции надеясь, что этот, пусть и несколько странноватый, ценитель музыки так своеобразно шутит. Но его бледное, нарисованное лицо было строгим и неумолимым, как у... судьи.

Сергей, судорожно вцепившись в подлокотник дивана, попытался встать.

- Сядьте,- мягко приказал Вайтас. Но его мягкость голоса была опять обманчива. Сергей видел угрозу в его нарисованных глазах. И тут вдруг эти глаза исчезли. На их месте зияли две черные дыры с клубящейся тьмой на дне глазниц. Это продолжалось секунду, может две. И затем глаза появились вновь. Холодные и насмешливые. Цвета кофейной гущи.

Сергей сжался. Приходило понимание.

Существо же, которое представилось Вайтасом, продолжало слушать музыку. Насыщаясь ей, впитывая звуки, вдыхая ритм.

Потом вновь Вайтас встал, чтобы поменять исполнителя.

- Достойно, достойно. Но - чтобы не было ошибки,- взглянул на Сергея и переломил и эту пластинку.

Сергею показалось, что он (или оно?) после этого увеличилось в размерах. А может это сжались стены?

Музыка продолжала звучать. Быстрые ритмы без задержки сменялись медленными. Но и те и другие, когда вдруг обрывались, повергали Сергея в ужас.

Тяжело дыша, он слушал Моррисона.

"Какая эта запись уже по счету? Третья?.. Пятая?.. Сколько еще? Моррисон лежал почти в самом внизу. Осталось мало. Очень мало".

Сергей в отчаянии посмотрел на похудевшую стопку.

- Я гляну в спальне, может там...

Вайтас проницательно посмотрел на Сергея и благосклонно кивнул.

Сергей быстро вошел в спальню. Конечно, никаких пластинок здесь не было. Он судорожно взял с тумбочки телефон и набрал номер Саши. Длинные гудки.

"Ну же...ну же...".

Автоответчик. Сергей сбивчиво стал говорить в телефон.

"Нет...Стоп...Зачем мне Саша?".

Сергей набрал другой номер и ждал, вцепившись в трубку до боли в пальцах. Тишина. Никаких звуков. Тишина вернулась и в соседнюю комнату, где остался Вайтас.

"Проклятая тишина! Где же музыка? И почему молчит телефон?"

- Не отвечают?- участливый голос за спиной заставил его вздрогнуть. Сергей затравленно обернулся. Вайтас стоял в дверях и насмешливо улыбался.- Не отвечают? Не расстраивайтесь - бывает. Эти операторы, я считаю, вообще напрасно свой хлеб едят. Но простите, что побеспокоил. О н а закончилась. Она же не была п о с л е д н е й? Есть у вас еще что-нибудь?

Сергей дико закивал и пошел вслед за Вайтасом в комнату, все так же сжимая телефон в руке. Ноги его почти не слушались.


Саша, прижимая к груди стопку пластинок, сердито подымался по лестнице. Прослушав истеричное послание Сергея на своем телефоне, он, поколебавшись, все же решил выполнить его странную просьбу: принести ему винилы. Это было похоже на сумасшествие, но однажды, в похожей ситуации, Сергей его выручил. Тогда у Саши вечеринка затянулась и ему понадобилась еще музыки взамен уже надоевшей его гостям. И Сергей принес. Только поэтому Саша сейчас откликнулся на его просьбу. Ну, если только это один из его розыгрышей...

Дверь в квартиру была приоткрыта, и Саша вошел без звонка. Минуя коридор, он вошел в комнату. В ней было пусто и неопрятно. По всему полу были разбросаны осколки пластинок.

С улицы, через распахнутое окно был слышан вой сирены кареты скорой помощи.

На столе возле портрета девушки одиноко стояла чаша с недопитым кофе. Девушка загадочно и насмешливо улыбалась.

Посреди мусора на полу стоял граммофон, где крутилась пластинка, наполняя осиротевшую квартиру музыкой:


...Старайся выдержать удар

Удар судьбы любой...

Черный кофе, черный кофе,

Черный кофе...ш-ш-ш-ш-ш-ш... (1)


╛╛╛╛╛╛╛╛╛╛╛╛╛╛╛╛╛╛_____________________________

(1) Текст группы "Черный кофе"


Миниатюры


Леонид Ашкинази


Явление интеллекта


С.К.


- Спасибо, милый.

- ?

- Было так приятно найти у себя в сумочке две конфеты. Ехать долго, погода, а тут такое...

- Я их туда не клал.

- То есть? Я тоже вроде бы не клала...

- Так, начнем с начала. Какие конфеты?

- Ну те, которые ты мне позавчера купил. Помнишь, я как-то сказала, что мне эти нравятся, ты спросил, сколько купить, я сказала шесть, а потом, подумав...

- ... поправилась - семь.

- Да. А ты потом купил десять, три припрятал, я съела понемногу шесть, ты заначку открыл, я на радостях еще одну, а две решили в запас оставить...

- Как говорится - на развод. Понятно. Все помню. Только я их тебе, эти две, в сумку не клал.

- Но и я вроде тоже...


Пауза.


- А может они того, сами... Решили от того, кому они безразличны, к тому, кто их любит? Скажем так, слинять...

- И заметь, не в магазин обратно, а именно к тебе в сумочку.

- Тут все проще - в магазин через три двери с замками, да по улице, а по квартире ночью втихую вообще без проблем.

- Если не шуршать бумажкой...


Смешок.


- Интересно, почему две... Ты не проверила - мальчик и девочка? Может, парочка?

- Но они ведь не размножились.

- Так они не для этого. А чтобы быть вместе, вдвоем и вдобавок вместе с тем, кто их любит.

- И вообще. Они может понимают, что их размножение для людишек будет бизнесом, а их любовь и быть вместе - это наше съесть. Это может вообще у них - вершина.


Пауза.


- Вот мы и столкнулись с разумом.

- Да... и не там, где ждало человечество...


Третий тип экспериментов


- Деление экспериментов на удачные и неудачные является, как мы теперь понимаем, слишком упрощенным. Рассмотрим нашу ситуацию. Теория гласит, что материальное тело, находящееся в поле гравитации высокой напряженности и с высоким градиентом, притом двигающееся с некоторой, довольно большой скоростью, попадает в другую вселенную. При этом должны соблюдаться довольно сложные условия на скорости отдельных точек тела, напряженности поля в отдельных точках и так далее. Теория гласит, что гравитационного поля нейтронной звезды достаточно. Этот теоретический результат был получен около десяти лет назад. Последовали, как вы, наверное, знаете, эксперименты с автоматическими зондами. Эксперименты оказались неуспешны - в том смысле, что зонды не исчезали.

- Вообще?

- Ну да, вообще не исчезали. При этом теоретики клялись, что все в порядке.

- И в момент выполнения условий вообще ничего не происходило?

- Почти ничего. Единственное, что удалось зафиксировать, - очень слабый акустический импульс.

- В материале зонда?!

- Да. Как будто кто-то легонько щелкнул ногтем по оболочке многотонного зонда, летящего со скоростью в половину "с" вокруг нейтронной звезды.


Пауза.


- И тогда с горя решили послать корабль с людьми - может, физики на месте разберутся. Я, как вы, уважаемые студенты, знаете, был в составе экспедиции.

- И опять ничего не произошло?!

- Да. Но спустя год после благополучного возвращения один физик выдвинул весьма экзотическую теорию - теорию парных вселенных. Заодно он решил проблему непостоянства энтропии. Кто, кстати, может ее сформулировать? Ага, вижу. Ну, давайте вы. Дамам преимущество.


Студенты хмыкнули - профессор иногда немного архаичен; как это мило.


- Проблема энтропии. Она должна быть во всей Вселенной инвариантна, а в нашей вселенной нарастает, в соответствии со "стрелой времени". Гипотеза - есть вселенные, в которых энтропия убывает, а время идет в обратную в смысле "стрелы времени" сторону.

- Вопрос - а изнутри это видно?

- Частично, профессор. Например, там, может быть, сейчас вселенная не расширяется, а сжимается, но они все равно считают, что время идет вперед, а "стрелу" представляют не как мы, а наоборот.

- Примерно правильно, но вы, как и все, путаете гипотетический "их" взгляд на себя и нашу попытку взглянуть "отсюда". Четко это было разделено как раз в гипотезе парных вселенных. Она звучала, если на пальцах, без формул, так. Все вселенные делятся на пары, изнутри выглядящие совершенно одинаково, но время в этих парах идет в противоположные стороны.

- А разве это возможно? Если даже в данное мгновение мы совпадаем, то процессы же навстречу идут, у нас лекция от начала к концу, а у них?

- Вот-вот. Все примерно так и говорят. Все пытаются посмотреть отсюда - туда. А это некорректно. Все процессы идут строго одинаково, в том смысле, что если я в данное мгновение каким-то чудом перенесусь туда, то ровно это же произойдет и там, "он" переместится сюда.


Пауза.


- Причем ровно такой же, как и я.


Пауза, аудитория переваривает сказанное. Та же девушка, осторожно:


- Ага... и гипотеза состояла, что перемещения внутри этих пар? И поэтому, определить, произошло оно или нет, невозможно? А возможно, что вы, вернувшийся со звезд, не тот, кто туда улетел, а из парной вселенной? А наш профессор, роспись которого имеется в моей зачетке... то есть вы... сейчас стоит на кафедре в параллельной вселенной и с улыбкой слушает... слушает меня??


Профессор улыбается и молчит. Смотреть и видеть, как студент до чего-то доходит, что-то понимает, - это сильный кайф.


* * *


- Ты можешь сказать, где сейчас зонд, на котором они летали?

- Конечно. Сейчас запросим регистр... вот он. Вот тебе все параметры орбиты. Апогей, перигей, наклонение... а зачем тебе? Хочешь поизучать?

- Мы можем туда слетать?

- Да, конечно. А зачем?

- Мне надо сделать химанализ материала оболочки - с предельной чувствительностью. Конкретно - на водород и гелий.

- Сорбция межзвездного газа?

- Не сорбция! Возьми на борт микроанализатор предельной чувствительности и лазерное сверло помощнее.

- Ты, что, сверлить оболочку собралась? Нам голову оторвут.

- Не ссы. Я знаю, как доказать, что они из другой вселенной.


Мальчик дергается. Он не привык к архаичной - так он ее называет - лексике.


* * *


Они смотрят на экран анализатора. В оболочке зонда по всей глубине распределены водород-1 и гелий-4, в правильных концентрациях - атом на сантиметр кубический и одна десятая. Причем распределены равномерно - в кристаллизованных сплавах такого не бывает. Это межзвездный газ, захваченный в момент материализации зонда оттуда в нашей вселенной. Отсюда и акустический импульс.


Она смотрит на экран, и ей делается зябко. Потому что она знает, кто и где тоже смотрит на такие же ошеломляющие цифры...


Переводы


Эдвард Митчелл


ВНУТРИ ЗЕМЛИ


Большая дыра в планете от полюса до полюса

КАК КЛАТТУС ОТНОСИТСЯ К ТЕОРИИ ОТКРЫТОГО ПОЛЯРНОГО МОРЯ - О ЧЕМ ОН ГОВОРИТ

Гольфстрим. Жизнь первооткрывателя из Бруклина


Это был пожилой мужчина с бородой из седых нечесаных волос, со светлыми глазами, бросающими быстрые, украдкой, взгляды, с бледными губами, часто дрожавшими от слабой, беспокойной улыбки, и руками, которыми он беспокойно потирал одна о другую или же бессознательно нащупывал какой-то недостающий инструмент.

Его одежда была грубой и в лохмотьях, и, сидя на низком перевернутом ящике, перед полутеплой печью, он иногда вздрагивал, когда свирепый порыв морозного ветра грохотал в залатанные и грязные окна. За ним стоял столярный верстак, над которым висел стеллаж с аккуратно сложенными деревообрабатывающими инструментами. Рядом был токарный станок и небольшой запас очень красиво отделанных библиотечных стремянок. Большая куча черных стружек от токарных станков лежала на полу, покрытом пылью. Воздух был полон чистым свежим запахом дерева.

Комната, в которой он сидел, была мансардой, вершиной двух разрушенных пролетов крутой и шаткой лестницы в здании в трех кварталах от самой южной оконечности лилипутской железной дороги, по которой сундуки из Саратоги, приспособленные под конные вагоны, отправлялись с Парома из Фултона на паром из Гамильтона.

- Не упоминайте моего имени, сэр, - сказал он репортеру SUN, который взгромоздился на неустойчивый ящик перед ним, - и не давайте им точное место, пожалуйста, потому что есть много людей, знающих меня, беспокоящих меня и, возможно, смеющихся надо мной. Зовите меня Джон Клалтус. Это имя, под которым меня знали в Чарльстоне и на всем Юге, когда я там работал.

- Но почему, имея грандиозную научную идею и будучи родоначальником новых и смелых теорий, вы так скромно избегаете признания и восхищения публики?

- Я не хочу никакой славы. Я придумал то, что у меня есть, потому что чувствовал, что такова моя миссия, и, возможно, меня не оставили бы в живых, если бы я этого не сделал. Но я закончил. Я больше не могу. Я стар и беден и не хочу, чтобы люди беспокоили меня и, может быть, смеялись надо мной. Ко мне приходит брат, мои двоюродные братья, а иногда и некоторые друзья-моряки. Я бы предпочел, чтобы вы называли меня Клалтус, сэр.

- Хорошо, пусть будет Клалтус. Но что насчет вашего открытия? Теория Симмса о дыре в земном шаре, которая дала вам идею?


ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫЕ ВИДЕНИЯ


- О, нет! Мне было показано все это в видении за годы до того, как я услышал о Симмсе. Это было более тридцати восьми лет назад. я был всего лишь двенадцатилетним мальчиком. Я очень испугался, когда увидел это; было так страшно! Судя по тому, что я видел, вся земля однажды погрузилась в какой-то туман. Я чувствовал, что должен выйти в море и попытаться что-то об этом узнать. Но что я мог? Я бедный человек, моряк из меня никудышний. Я всегда думал об этом и спрашивал себя, мог ли я на самом деле что-то узнать. Года два назад я отправился на Юг, попытался там обосноваться, и тогда опять увидел видение - не такое ужасное, как прежде, но смог лучше его понять. Я видел нечто вроде модели Земного шара около двух футов в диаметре, и в нем было отверстие размером в треть диаметра. Я рассказал людям о своем видении, и они назвали меня сумасшедшим. Я рассказал об этом двум мужчинам, братьям-французам, на которых работал. Я сделал для них длинный стол и поднял крышу их дома, и они сказали: "Как может быть, что вы так хорошо делаете свою работу, и все же не в своем уме?" Поэтому я перестал говорить что-либо о модели того, что видел.

Модель, что предстала мне в видении, имела вид шара из черного орехового дерева, четырех с половиной дюймов в диаметре. В шаре было проделано круглое отверстие диаметром около трети диаметра самого шара. На токарном станке я прочертил на шаре линии, отстоявшие друг от друга на десять градусов. Меловой меткой с одной стороны я отметил Нью-Йорк.

Шар помещался между верхними точками буквы U, сделанной из прочной проволоки и установленной на небольшой доске так, чтобы можно было менять наклон, под которым находится шар. Концы проволоки крепятся вблизи концов отверстия в противоположных сторонах маленького глобуса, чтобы он мог вращаться.

Поскольку вещь стояла на небольшой подставке, куда Клалтус поставил ее очень осторожно, солнечный свет лился через отверстие внутрь шара, и там прямые лучи постепенно сужались и проникали внутрь очень неглубоко, но, если повернуть шар под нужным углом, то луч солнца мог просветить его насквозь.


УРОК МОДЕЛИ


- Это, - сказал он, - олицетворяет день и ночь для людей внутри земли. Я вполне удовлетворен тем, что повороты сделал примерно на десять градусов, и обод снаружи тоже примерно на десять градусов; те лучи, что идут внутрь, попадут там на плоскую часть. Когда угол доходят до девяностого градуса, это полюс.

Перри-Пойнт - самая дальняя северная земля на этом континенте, которая когда-либо была достигнута, а Шпицберген примерно так же далеко с другой стороны. Дальше всего они ушли на юг Острова Виктории, напротив мыса Горн, может быть, в тысяче миль от Кейпа, а это всего около восьмидесяти градусов. У меня есть немного камней. Они с острова Виктория, их дал мне моряк, думая, может быть, что я мог бы узнать кое-что об этом от кого-то, кто знал.

Первооткрыватель встал и медленно прошел в дальний конец мансарды. где взял с полки маленький кусочек камня, около трех дюймов в длину, два в ширину и три четверти в толщину. Камень оказался мягкий, будто гнилой, светло-коричневый и похожий на кусок окаменевшего дерева.

- Я не знаю, что это такое. Ничего особенного в этом нет. Я видел кусочки камня из Центрального парка, очень похожие на него, но все же не такие. Я попытался сделать из него точильный камень, но он оказался слишком мягким.

- За свою долгую морскую службу вы когда-нибудь подходили к полюсам достаточно далеко, чтобы найти что-нибудь, подтверждающее ваши теории?

- Не я, хотя я заметил кое-что, подтверждающее мою теорию. Гольфстрим, например. Говорят, что это течение из Мексиканского залива, которое идет через Европу; но я и сам насмотрелся в Индийском океане, который пересекал много раз, и вокруг мыса Горн, так что я убежден, что это полярный поток и вызывает его действие солнца на узкой части обода. Я изучал его в Мексиканском заливе. Думали, что течение создает давление больших рек, впадающих в залив. Если бы это было так, течение оказало бы большое давление там, где оно мчится через узкое место между Флоридой и Вест-Индией, и заставил бы поток уйти на другую сторону океана, но я не мог видеть давления большего, чем где-либо еще. Реки там действуют не больше, чем ведро воды, вылитое в залив. Это великое тепло солнца на узком тающем ледяном ободе, и течение, вытекающее из этой дыры, делает то, что называют Гольфстримом в той его части, которую наблюдали.


ЧТО МОРЯК ГОВОРИЛ, ЧТО ОН ВИДЕЛ


- Вы когда-нибудь встречали матросов, которые знали об этом больше, чем вы?

- Да, - быстро ответил первооткрыватель, перестав делать насечки на мягком камне толстым ногтем большого пальца и глядя вверх с нетерпеливой улыбкой. - Я встретил в Чарльстоне моряка -- его звали Тола или Толанд, - и он сказал, что был достаточно далеко, чтобы увидеть большую, яркую арку, которая возвышалась над водой, и я сказал: "Это моя арка; это край отверстия внутрь земли". Он был в Чарльстоне, в ожидании корабля, а я делал выкройки. Мы встречались каждую ночь, чтобы поговорить об этом, ибо он был знающим человеком и интересовался этим так же, как я. Он видел эту арку каждую ночь в течение двух недель, пока капер, на котором он плавал, был в тех водах, и все, кто были с ним, видели это. Потом они испугались этого, будучи в чужих водах, и поэтому ушли так быстро, как только могли, и, наконец, вернулись в ту часть океана, которую знали.

- Что ж, - вздохнул он, - моряки иногда хвастаются тем, что видели и, возможно, там ничего нет, но, может быть, есть. Я знаю: это все равно там, потому что у меня было видение, и это основательная причина. Я спросил моряка, видел ли он что-нибудь днем, и он сказал: нет, ничего, только облака и туман вокруг. И это понятно, ибо ночью, видите ли, отраженный свет освещал арку и она становилась видна, а днем она был бы так высоко и так далеко, что ее нельзя было увидеть. У меня были некоторые надежда, что он, возможно, что-то скажет о колорите земли, но он этого не сделал.

- Как вы думаете, что за страна там?

- О! Не знаю, но, наверное, там есть горы и реки. Я думаю, что, скорее всего, там больше всего воды, но, может быть, и много земли; а, может, есть и золото, и разные виды минералов, которых мало снаружи.

- И люди тоже?

- Я бы совсем не удивился, если бы там были люди, загнанные туда бурей, и они не могли найти выход.

- И как, предположим, они поддерживают жизнь?

- Почему бы им не быть такими же, как люди снаружи? Воздух, и свет, и тепло, и смена времен года, и вода, и почва, такие же, как снаружи. Там много места. Выход к полярному кругу, я рассчитываю, находится в окружности около диаметра.


ЛЮДИ, КОТОРЫЕ ЖИВУТ ВНУТРИ


- И что за люди, по-вашему, там живут?

- Ах! Не знаю. Там могут быть ирландцы, а могут быть голландцы. Там могут быть малайцы и другие люди, и там, может быть, и датчане есть - тоже были хорошие умные матросы в свое время, они, возможно, случайно заплыли туда и не смогли выбраться.

- Что вы имеете в виду, говоря "не смогли выбраться"?

- Не смогли найти дорогу. Карты тех вод нет, и, может быть, компас не будет работать так же, и место такое большое, что они могут продолжать плыть дальше не по прямой и не находят пути назад. Может быть, они потерпели крушение и не имели возможности уйти. Конечно, там должны быть сильные бури. Из дыры на юге выходят сильные бури. Большие бури приходят с юга, - говорится в Писании. Вы найдете это в Книге Иова, там есть и многое другое о земле. Иов говорит об этом, как будто знал все. Он знал все об этой дыре внутри земли, и так как он не был с Творцом, когда Творец сотворил дыру, он, должно быть, видел ее, чтобы знать о ней так много, как рассказывает.

- И все же... - пробормотал он тише, задумчиво отковыривая кусочки камня ногтями и подкрашивая пятно, представлявшее Нью-Йорк на деревянном шаре. - Вы найдете немало интересного о внутренней части земного шара в Писаниях, если исследуете их.

- Вы когда-нибудь пытались привлечь правительство или частное предприятие к расследованию правильности ваших теорий?

- Нет. Что я мог сделать? Я всегда был только бедным, трудолюбивым, невежественным человеком, но у меня было видение, и я считал своим долгом изучить его и сделать известным. Думаю, если бы на нужный курс был отправлен хороший пароход прямо из Нью-Йорка, то примерно через десять недель он добрался бы туда и оказался внутри земли. Он не остановится, пока не доберется туда, потому что это не просто человеческая мысль.

Ее колеса никогда не остановятся, пока она не доберется туда, потому что есть больше, чем человеческая мысль об этом. Это воля Божья, так и должно быть. Рулевой не смог бы остановиться, если бы вел корабль правильным курсом. Но команде пришлось бы обеспечить хороший душ и ванну, чтобы люди все время была мокрыми, потому что там, на краю, на узком части дыры будет в пять раз жарче, чем на экваторе.

Если отправить туда экспедицию, она должна быть хорошо вооружена. Если найдут там ирландцев и датчан, будут драки, потому что это враждебные люди. Да и те малайцы тоже. Они умеют ориентировать корабли, и они ребята воинственные и доставят хлопот. Да, экспедиция должна быть хорошо вооружена.


СВЕТ


- Видят ли обитатели дыры луну и звезды?

- Отчасти, насколько я понимаю. В разные дни в месяце они могут видеть части неба, которые видны из концов отверстия. Это все. Но там никогда не будет настоящей ночи, потому что, даже когда солнце не было бы видно с одной стороны, его свет был бы виден, как отражение от стен другой стороны дыры. Вы видите, что земля движется все время вокруг солнца. Не думаю, что все происходит в той форме, как говорят астрономы. Думаю, что вращение происходит на высокой и низкой орбитах, то есть одна сторона приподнята, когда солнце опускается, и всегда на одном расстоянии от солнца.


Любой глобус рабочий о солнце должно иметь одну и ту же силу и один и тот же баланс все время держать лицо. Теория астрономов состоит в том, что миллионы миль в определенное время года и возвращается. Сейчас не будет никакого порядка или регулярности об этом. Это не причина. Это было бы устроить регулярную суету всего, если бы земле было позволено бежать вокруг в том диком пути.

И есть еще одна вещь, которая показывает мир полый внутри. Твердый глобус, в котором вы не можете свернуть себя солнечный свет, но пустой будет. Вы идете на работу и делаете глобус тонкого шелка и наполните его газом, или сделайте из пробки и пустоты и положите в стеклянную банку на солнце, откачайте воздух и поднимите его до определенная температура - около 180 градусов или, может быть, 200, я думаю, - и это кататься на солнце, но сплошной этого не сделает.

Таким образом, это является причиной Земля полая, поэтому она будет кататься на солнце. Я пробовал этот эксперимент в моем магазине во время войны. Я сделал это красиво, но у меня его сейчас нет, потому что мой магазин ограбили три года назад, и я потерял это и многое другое вещи и все мои инструменты. Модель, которую я имел для патентного ведомства, была тоже увлекся".

- Но вернемся к нашей дыре. Помимо того, что сказал вам матрос, вы кроме теории?"

- Не совсем. Есть признаки жизни южнее, чем кто-нибудь когда-либо ушел еще, что мы знаем. Я читал в газете в августе прошлого года что английский капитан зашел достаточно далеко на юг, чтобы попасть в теплую воду; а также там он подобрал дрейфующее еще южнее бревно с гвоздями в это и отмечает топора на нем, и это бревно он принес с собой в Англия, и это там сейчас. Во всяком случае, я читал это в газете, но... говоря тоном сожаления и печали, "эти газеты начинают так много любопытные вещи и идеи, в отношении которых не всегда можно быть уверенным, что они сказать. Но другие матросы, кроме этого капитана, обнаружили, что вода растет. теплее, и у них были причины знать об открытых морях на полюсах.

Кроме, есть еще одна вещь, которая показывает, что внутри есть жизнь. земли, а это большие кости и бивни животных, такие большие, что животные на земле теперь могут носить их или иметь такие вещи, что они найти в Сибири. Они пришли из глубины земли, у меня нет сомнения, дрейфовали во льду, который раскололся там, когда солнце треснуло льдины и заставил их дрейфовать в полярном течении".


УВЕРЕННО ПОЛЫЙ


"Вы, конечно, знаете, что у многих людей есть теория, что недра земли находятся в состоянии плавления, а другие, что есть обширные внутренние моря, волны которых воздействуют на химические вещества в землю и производить самовозгорание, землетрясения и извержения вулканов?"

"Да и что мешает. Земная кора, между дырой внутри и снаружи, имеет толщину почти три тысячи миль и конечно, во всем этом есть куча места для многих странных вещей. Но, как конечно, пока вы живете, и я живу, земля полая внутри, и есть великая страна там, где люди могут жить, и где я не сомневаюсь, что они живи, и когда-нибудь об этом все узнают".


Эссе


Многопланетники как база данных для постижения свойств

четырех стихий и двенадцати знаков Зодиака


Элизабета Левин


https://www.youtube.com/c/ElizabethaLevin


По следам авторского цикла "Люди и звезды", проводившегося на семинаре "Наука и еврейская традиция" Дома Учёных Хайфы с февраля 2023 по март 2024 года. Записи всех 14 бесед этого цикла, доступных на ютубе.


Чтобы понять одну только жизнь,

вы должны понять весь мир.

Cалман Рушди


Вступление


80 лет назад С. Я. Маршак написал пьесу-сказку Двенадцать месяцев. Она полюбилась детям и взрослым; её неоднократно экранизировали и ставили на сценах театров. В сказке рассказывается о том, как все 12 братьев-месяцев пришли на помощь доброй девочке, попавшей в беду. О том, как трудно запомнить названия всех месяцев, Маршак говорил в пьесе словами королевы. Та, узнав от ученого, что месяцев 12 и что каждому дано свое имя, поражалась: "Вон их сколько! И вы знаете все по именам? Какая у вас замечательная память!" Еще труднее королеве было поверить в существование неподвластного её воле закона, по которому все месяцы, как будто слившись в колечко, всегда согласованно приходят один за другим, никогда не ссорясь друг с другом и не меняя очередности.

Описать портреты всех 12 месяцев оказалось непосильной задачей и для Маршака. Он признавался, что сюжет взят им из легенд народов мира, и что он долго думал над ним. По замыслу Маршака, 12 месяцев как бы обращались к людям с призывом учиться у них: "Мы, месяцы, народ богатый. / Умей только подарки /от нас принимать". При этом по завершении пьесы Маршак сожалел, что за три года работы над ней ему так и не удалось очертить характер даров каждого из 12 месяцев года.

Возникает вопрос: возможно ли в принципе описание свойств разных месяцев? И если да, то следующим вопросом становится: можно ли научиться принимать дары месяцев? А что, если одни дары противоречат другим? Нужно ли получать дары всех месяцев одновременно или поочередно?

Ответ приводился в Сефер Йецира (Книге Созидания), авторство которой приписывается праотцу Аврааму. В книге утверждается, что нам не только посильно, но и необходимо познавать основные черты всех 12 знаков Зодиака и учиться принимать дары от каждого, так как они являются "12 правителями души".

Десятилетия занятий темпорологией (наукой о времени) привели меня к поиску ответов на те же вопросы. Так же, как и Маршаку, мне поначалу было сложно оперировать различными свойствами сразу всех 12 месяцев. Постепенно задача облегчалась тем, что в Картографии эмоций (2019) удалось разделить свойства знаков на 4 группы по их принадлежности к стихиям Огня, Земли, Воздуха и Воды. В итоге это позволило заняться самими знаками в исследовательской программе "Люди и звезды". С одной стороны, задачей этой программы было выявление основных характеристик или "даров" каждого знака Зодиака. С другой стороны, программа ставила актуальную задачу обучения искусству наведения мостов между стихиями и гармонизацией отношений между свойствами различных знаков. Для лучшего понимания хода проведения и методики этой программы рассмотрим вкратце причины введения её центрального понятия, а именно "многопланетников".


Зарождение идеи многопланетников


Работа над книгой "Селестиальные близнецы" (2006) приводила к выводу, что совмещенные характеристики известных людей, родившихся одновременно (с разницей менее 48 часов), соответствовали традиционным описанием того знака Зодиака, в котором наблюдалось Солнце в день их рождения. Конечно, все селестиальные близнецы были разными людьми, но у каждой пары выделялся набор общих характеристик, одарявших их способностью прославиться. В итоге описание известных селестиальных близнецов как бы создавало штрихи к портретам "даров" их месяцев рождения. При этом на смену разговорным названиям "месяцев" приходили астрономические названия 12 знаков Зодиака, а вместо деления месяцев на 4 группы по временам года приходило более сложное их деление на 4 стихии.

Исследования селестиальных близнецов обнадёживали. Их достижение было в том, что было показано, как положение одного лишь Солнца в том же знаке могло "одарять" новорожденных близкими по духу способностями или талантами. Проблема заключалась в том, что знаки или "месяцы" способны приносить "дары" не только посредством Солнца, а и посредством планет.

По мере сбора данных для селестиальных близнецов мне довелось просматривать тысячи биографий известных людей и сопоставлять их с положением планет в день их рождения. Уже тогда у меня зародился интерес к тем, кого я стала называть "многопланетниками" - людьми, в день рождения которых наблюдалось скопление нескольких планет в том же знаке, где находилось Солнце. Для краткости буду далее называть "планетами" или "звездами" все небесные тела, включая Солнце и Луну, а "n-планетниками" тех, у кого n планет, включая Солнце, группировались в день их рождения в секторе эклиптики, относящемся к одному и тому же знаку Зодиака. Обращало на себя внимание то, что среди знаменитых деятелей прошлого было много 4-планетников. Хотя зачастую историки их называли "выдающимися" или "экстраординарными", при жизни они казались современникам странными, чудаковатыми или своенравными людьми, а их идеи непонятными или несоответствующими своему времени. При этом, с точки зрения темпорологии, основные особенности их зачастую "своеобразного" характера сводились к явному доминированию их врожденной стихии и знака на фоне ослабления (вплоть до вырождения) проявлений свойств других стихий и знаков (что в какой-то мере соответствует наблюдениям Ломброзо о дисгармоничных характеристиках ряда гениев). К 4-планетгикам относятся, например, Мария Кюри и Галилео Галилей, Вольфганг-Амадей Моцарт и Зигмунд Фрейд, Виктор Гюго и Поль Верлен, Энрике Мореплаватель и Андре-Мари Ампер.

Эти случайные и поначалу разрозненные сведения о жизни и творчестве 4-планетников привели к следующему вопросу: а что было бы, если бы не только четыре, а все известные нам на сегодняшний день планеты Солнечной системы сгруппировались в одном знаке с Солнцем? Описан ли вообще в истории подобный парад планет?

Современному человеку ясно, что положение Солнца в каждом секторе эклиптики однозначно связано с временами года, климатическими условиями, миграцией птиц, жизненными циклами растений и т. д. Иными словами, если наблюдатель в любой точке Земного шара видит, что солнечный свет доходит до него на фоне излучения той или иной констелляции на эклиптике, он может сделать вывод о целом ряде процессов, протекающих в этот момент на Земле. То есть излучение созвездий Зодиака, накладываясь на солнечный свет, служат сигналом или индикатором календарного времени для многих процессов.

Положение усложняется тем, что излучение, доходящее на Землю от каждой планеты Солнечный системы, тоже может модерировать наблюдаемый нами лучевой поток. Если бы все планеты вместе с Солнцем наблюдались в одном секторе эклиптики на фоне одного и того же Зодиакального созвездия, то легче было бы говорить о "дарах" именно этого знака. Но это не так, потому что планеты могут наблюдаться в иных секторах эклиптики, чем Солнце. В таком случае солнечный свет, отраженный от каждой планеты, тоже модерирует излучение Солнца, так как примешивает к нему свет того Зодиакального созвездия, на фоне которого наблюдается данная планета. В итоге наблюдатель видит сложную систему наложения многих сигналов. Если каждый такой сигнал действительно является индикатором каких-либо свойств, то разделение "даров" знаков Зодиака становится сложнейшей задачей.

Продолжение изучения многопланетников, начавшегося более 20 лет назад, требовало поиска новых методов, подходов и более мощных компьютерных программ. Все это создавалось и формировалось годами. В период работы над изучением больших исторических циклов, описанных в "Часах Феникса" (2013), появились возможности пользоваться компьютерными программами эфемерид, определяющих положения всех планет за минувшие 2000 лет. Параллельно и независимо от достижений астрономии, в 2001 году была открыта всемирная универсальная энциклопедия - Википедия. С каждым годом ускорение темпов развития информатики позволяло совершенствовать методику сбора, хранения и обработки индивидуальных данных о людях, рожденных в разных странах и отличившихся в разных областях. При этом важно, что Википедия остается все эти годы независимым и децентрализованным источником информации. Это позволило показать в "Часах Феникса", как координаты положения двух планет - Нептуна и Плутона - отражаются на рождении целых поколений выдающихся поэтов. Оказалось, что вне зависимости от того, на каком языке творили поэты, среди них было непропорционально велико число уроженцев "часа Феникса", т. е. рожденных в периоды соединений Нептуна-Плутона, происходящих с периодичностью раз в 493 года. Более того, с качественной точки зрения, Часы Феникса наводили на мысль о верности догадок французского философа Гастона Башляра (1884-1962), называвшего четыре стихии "гормонами воображения" и утверждавшего, что "четыре типа душ, в чьих мечтах преобладают Огонь, Вода, Воздух или Земля, проявляют себя существенно по-разному". Сопоставление творчества поэтов с их знаками рождения демонстрировало, что, как и предполагал Башляр, "поэты Огня, Воды или Земли служат передатчиками иного вдохновения, нежели поэт Воздуха". Иными словами, рожденные в разных знаках поэты, были одарены по-разному.

В последовавшем за "Часами Феникса" исследовании "Картография эмоций" проводился количественный анализ чувств наших современников на основе метода массового анкетирования. Обработка опросов, длившихся несколько лет, привела к публикации одноименной книги. Эта книга оживляет древние учения о стихиях, впервые основывая доводы в пользу их существования не на теоретических предположениях, а на современных экспериментальных данных. В частности, было статистически показано, что, подобно различиям по группе крови, люди действительно могут различаться по четырём типам эмоционального мировосприятия. Упрощенно говоря, в мировоззрении рождённых в знаках Огня (Овен, Лев и Стрелец) доминируют мотивация, энергия, стремления. В мировосприятии рождённых в знаках Земли (Телец, Дева и Козерог) доминируют материальные ценности, физические действия, стимулы. В миропонимании рождённых в знаках Воздуха (Близнецы, Весы и Водолей) доминируют мышление, разум, Логос. В мироощущении рождённых в знаках Воды (Рак, Скорпион и Рыбы) доминируют чувства, убеждения, верования. С одной стороны, гармоничное дополнение различных групп приводит к целостному взгляду на жизнь. С другой стороны, проблемы возникают тогда, когда люди, ограниченные по каким-либо причинам слишком узким углом зрения, начинают считать их собственное восприятие настолько "нормальным" и "естественным", что провозглашают его единственно "нормальным", отрицая право на существования иных взглядов на мир.

Данные, полученные в "Картографии эмоций" при анкетировании 1419 опрошенных, позволяли говорить о дифференциации четырех стихий, но оставались недостаточными для суждения о свойствах 12 знаков. И все же, хоть количественно результаты анкетирования были немногочисленны, качественно они обрисовывали обобщённые портретные галереи представителей разных знаков и стимулировали интерес к дальнейшему поиску многопланетников.

Чем больше сведений накапливалось о характере судеб и творчестве многопланетников, тем яснее становилось, что общим знаменателем для них всех была их удивительность, необычность, загадочность, экстравагантность, эксцентричность, своеобразность иди даже феноменальность. Доходило до того, что, например, 7-планетного белорусского поэта и учителя Янко Журба его ученики считали "человеком с другой планеты", а 7-планетного кардинала Шарля де Гиза, ставшего персонажем романа Дюма, историки называли "человеком-загадкой". И что важно, при всей общности экстраординарности многопланетников не менее поражали контрасты между мировосприятием, ценностями, менталитетом и мотивацией представителей разных стихий и знаков. Иными словами, окраска и оттенки их отличий от большинства современников проявлялась по-разному, соответствуя при этом традиционным характеристикам их доминирующих стихий и знаков. В сумме эти наблюдения позволили сформулировать рабочую гипотезу проекта "Люди и звезды":

Свойства знака проявляются в свойствах людей, рожденных в дни, когда Солнце наблюдается в этом знаке, и событий, происходящих в такие дни. При этом, чем больше планет наблюдаются в конкретный день в том же знаке, тем явнее проступают свойства данного знака. И, наоборот, чем больший разброс планет по знакам и стихиям, тем шире спектр потенциала человека, и тем сложнее выделить в его мировоззрении черты какого-либо одного знака.


Основные этапы исследования многопланетников

Исследование "Люди и звезды", проводившегося в период 1.3.2023 -31.3.2024, состояло из ряда этапов. О каждом из них можно писать отдельные статьи, и выводы каждого порождают ряд дополнительных направлений и идей для дальнейших экспериментов. В течение всего этого года, с одной стороны, возникал непреодолимый соблазн углубиться в конкретные частные случаи, а с другой, стремление обрести общий взгляд на вырисовывающуюся картину мира. С подобной дилеммой или парадоксом сталкивался ранее Авраам Ибн Эзра (1092-1167), писавший: "Если будешь стараться познать всё в одной области, то так ничего в ней и не поймешь. Для того, что познать один предмет, нужно для начала познать всё". Так как всё постичь невозможно, то на каждой очередной встрече семинара я повторяла, как мантру, слова на иврите из книги "Зоар":


Можно перевести это как "Вот общее, что нуждается в частном, и вот частное, что нуждается в общем", а можно интерпретировать и как "Вот правило, что нуждается в примерах, и примеры, что нуждаются в обобщении или в правилах". Так или иначе, на каждом этапе этого исследования я пыталась максимально вдаваться в детали, не теряя при этом из виду общей цели. Помогали в этом жесткие требования намеченного проекта: ежемесячно докладывать на семинаре о свойствах многопланетников текущего знака. При этом временные рамки каждого сообщения ограничивались 100 минутами. За поддержку идеи проекта и за установление строгого регламента я от души благодарна ведущему семинара Дома Ученых Хайфы, светлой памяти магистру Борису Годину, который, к сожалению, ушел из жизни незадолго до завершения проекта.

Первый этап проекта - рельефность истории


На первом этапе из астрономических данных о положениях планет с начала новой эры выбирались n-планетные даты, когда в принципе могли родиться многопланетники. С учетом ограничений программных мощностей число n было выбрано большим или равным пяти.

Оказалось, что за два минувших тысячелетия число n ни разу не превысило 8. Иными словами, за эти годы человечеству не дано было стать свидетелем "чистого", "однотонного" проявления какого-либо знака, без того, чтобы его свойства не модерировались свойствами других знаков.

Всего за два тысячелетия было шесть 8-планетных дней, и происходило это явление только в 3 знаках из 12 и двух стихиях из четырех. В 232 году это было в Овне (1 день), в 411 - в Тельце (3 дня), а в 1485 - в Стрельце (2 дня). Последнее 8-планетное соединение 1485 года совпало со значимой вехой в развитии культуры всего западного мира. В историю этот год вошел как начало эпохи Тюдоров, то есть завершение средневекового периода и начало английского Возрождения.

Всего с начала новой эры было 270 7-планетных дня, что составляет менее 0,4 промилле от общего числа дней. 7-планетные дни распределились неравномерно между 12 знаками. Меньше всего 7-планетных дней было в Весах (Воздух) - лишь один день 1186 года. Больше всего 7-планетных дней - 49 - было в Тельце (Земля), и последний раз это наблюдалось в 1881 году. Из такого распределения следует, что в случае существования связи между положениями планет и нашими свойствами, у нынешнего человечества было намного больше шансов принимать "дары" Тельца, чем Весов, так как у ярко выраженных носителей свойств Весов практически не представлялась возможность родиться в эти два тысячелетия. В целом по стихиям число 8-и 7-планетных дней в Земле в 1,8 раз больше, чем в Воздухе, и потому вряд ли приходится удивляться тому, что Земные, материалистические ценности играют значительную роль в жизни современной цивилизации.

В общей сложности от начала новой эры и до конца 22 века число n -планетных дней с n большим или равным пяти доходит до 22896, что составляет менее 3% от всех дней.

Подводя итоги первого этапа исследования, можно сказать, что по фактору многопланетности историческое время приобретает рельефность. При этом в наш исторический период человечеству было предоставлено значительно больше шансов осваивать свойства Тельца, чем других знаков.


Второй этап проекта - поиск многопланетников


Легко было сказать - найти людей, родившихся в конкретные даты, но как это практически осуществить? До компьютерных технологий и создания Википедий такая задача была бы практически неисполнимой. Более того, при столь ограниченном числе дней оставалось неясным, гарантирована ли вообще возможность отыскать случаи рождения известных многопланетников? Положительный ответ на последний вопрос дала поисковая программа, написанная для этого проекта, и позволявшая сортировку биографических справок людей по Википедиям на всех языках (их на сегодняшний день 326).

Следующей и не менее важной задачей было обеспечить соответствие между системой датировки в поисковой астрономической программе и датами рождения в Википедиях. Процесс усложнялся тем, что в разных странах различные календари сменялись в разные года; требования к записи дат в энциклопедиях тоже менялись, и потому недостаточно было только получить списки потенциальных многопланетников. Каждую дату приходилось проверять и перепроверять вручную в соответствии со спецификой каждого исторического периоды и каждой страны. После приведения дат к единой системе стало ясно, что для каждого знака речь идет о многих сотнях или даже тысячах многопланетников. Точное число многопланетников установить на этом этапе не удавалось, так как сложности уточнения датировки поджидали на каждом шагу. Порой вместо даты рождения в Википедии записывались даты крещения, а это могло быть даже через два года после рождения! Имена многих людей записывались по-разному на разных языках, а данные не раз путались между однофамильцами. К тому же даты рождения не раз подделывались самими людьми или их семьями из-за всевозможных причин. Все это привело к тому, что составление списка многопланетников не сводилось к поисковым программам, а сразу требовало дополнительного изучения биографических справок с целью подтверждения достоверности записи рождения. Я пишу "достоверности", но поясняю, что полной гарантии в этом вопросе добиться невозможно. Тем не менее, можно сравнить несколько разных источников, которые не ставили под вопрос истинность записанной даты. В итоговую базу данных о многопланетниках вошли лишь те имена, которые после тщательного процесса фильтрования не давали повода усомниться в дате рождения.


Третий этап: калейдоскоп лиц, тегов и показателей известности


Третий этап был посвящен сравнению свойств, наиболее характерных для всех многопланетников исследуемого знака. Для этого изучались биографические справки многопланетников из Википедии, и по мере возможности, их поэтические строки, автобиографии, публикации, крылатые фразы, картины или другие доступные материалы.

На протяжении каждого месяца я ежедневно погружалась в мир образов, красок, вкусов, целей, страданий, радостей и переживаний многопланетников текущего знака. К концу каждого месяца я настолько свыкалась с их мировосприятием, что сама уже начинала думать, что иначе быть не может. Но... Но наступал следующий месяц, и как будто при повороте калейдоскопа, картинка резко менялась. Другие лица, оттенки, краски, образы, слова, мечты, метафоры. Иные приоритеты и иные интересы.

Каждый месяц завершался презентацией текущего знака. Ежемесячно перед глазами участников семинара пробегала мозаичная галерея портретов многопланетников. Мы вслушивались в их ритмы и музыку, сравнивали поэтичные метафоры, вглядывались в особенности художественных стилей. Подобно тому, как Гете рассматривал дух времени (zeitgeist), мы как будто купались в лучах каждого знака или погружались в магическую атмосферу его "даров". Поэтическая сторона моего характера видела основную задачу проекта "Люди и звезды" именно в этом. Поочередно погружаясь в мир преобладания свойств каждого знака и стихии, мы постепенно учились признавать их особенности, взаимосвязанность и взаимодополнение. На смену дихотомии души и тела или разлада между разумом и сердцем приходила осознанная необходимость гармонизации даров 4 стихий и 12 знаков зодиака. Это вселяло надежду на возможность осмысления принципов будущей культуры взаимоотношений между людьми и обществом в целом. И все же, как бы ни вдохновляло искусство постижения характеристик знаков, моя научная и метрологическая сторона характера не давала мне покоя.

Ежемесячно передо мной вставала задача, кажущаяся неразрешимой: как из сотен удивительных судеб и лиц отобрать несколько десятков, чтобы уложить их обзор в 100 минут? При этом возникали сомнения, какова роль моих субъективных взглядов при отборе наиболее представительных многопланетников? По какому праву я называла того или иного поэта, ученого, политика или художника известным или влиятельным?

Ответы на эти вопросы приходили постепенно. В первую очередь, выбор большинства представительных многопланетников диктовался естественными, не зависящими от меня ограничениями. Были люди, о которых публиковались толстые тома биографий, а были и те, о которых можно было найти лишь пару строк в Википедии.

Помимо разницы в объеме информации, многопланетники также различаются по числу языков, на которых появляются биографические справки о них в Википедии. В настоящем исследовании это число языков стало индикатором и вполне объективным показателем известности или влиятельности человека. Важно отметить, что при этом число языков в Википедии не говорит о таланте и успешности людей, а лишь свидетельствует о том, насколько широко вышло их влияние за рамки близкого им окружения. Например, по показателям известности можно предположить, что на сегодняшний день имена Рене Декарта (168 языков, 31.3.1596-1650, 5 планет в Овне) или Дмитрия Менделеева (149 языков, 8.2.1834-1907, 5 в Водолее) более широко известны в мире, чем имя лауреата Нобелевской премии по химии Роберта Малликена (60 языков, 7.6.1906-1986, 5 в Близнецах). Это ни в коем случае не говорит о том, кто из них более умен или способен, а лишь о том, что работы Малликена остаются известными в более узких профессиональных кругах, чем таблица Менделеева или координаты Декарта. В среднем, показатели известности, превышающие 10-15 языков, свидетельствуют о значительном влиянии и широком признании. Забегая вперед, скажу, что рассмотрение многопланетников с самыми высокими показателями известности, вскрыло, что их свойства в полной мере соответствовали обобщенным портретам их знака или стихии. Такие наблюдения снижали риск зависимости основных свойства знаков от личных приоритетов наблюдателя при выборе представительных многопланетников.

Помимо измерения показателей известности проводилась категоризация многопланетников по характеризующим их тегам. Вне связи с объёмом биографического материала, для всех многопланетников проставлялись теги, как индикаторы их интересов и рода занятий, указанных в их биографических справках. Примером тегов служат понятия: поэт, физик, бизнесмен, художник, политик, военный и т. д. Проставление таких тегов, независимых от личных оценок наблюдателя, позволило создать базу для дальнейшей количественной обработки собранного материала.

Пройдя все эти этапы, к концу года я говорила на итоговой встрече:

"Если бы общих свойств у многопланетников каждого знака было мало, или если бы для всех знаков набор свойств и ценностей был одинаковым, то о различных проявлениях стихий и знаков говорить бы не приходилось. Но этого не произошло. При детальном знакомстве с жизнью, деятельностью и творчеством многопланетников каждого знака не переставала поражать как общность их мировоззрения между собой, так и с большинством наиболее известных уроженцев соответствующих знаков и стихий, описанных ранее в книгах "Селестиальные близнецы" и "Картография эмоций". Суммируя все наблюдения, скажу, что для каждого знака были выявлено по 70 различных оттенков характеристик, принадлежащих именно этому знаку. При этом различия между свойствами разных групп стихий были намного значительнее, чем между знаками внутри той же стихии".

Слушатели спрашивали, что привело меня к числу 70? Нельзя ли было ограничиться 20-30 характеристиками, или их могло быть значительно больше? Возможно, что тут сыграл свою роль случай. Когда я выписывала свойства первого по порядку знака - Овна, то заметила, что дошла до 70. Мне вспомнилось, что традиция говорит о 70 дозволенных способах толкования Торы, а книга Зоар напоминает о том, что в Большом синедрионе должно было быть 70 судей. Мне захотелось проверить, удастся ли для каждого знака отыскать по 70 его "даров". Думая об этом, я сомневалась в возможности составить список из 840 различных свойств, да еще таких, что будут адекватно описывать многопланетников соответствующих знаков. Но скептицизм развеялся. Оказалось, что в лексиконе самих многолетников в сочетании со словарным запасом наиболее известных поэтов соответствующих знаков действительно выделялись не менее 70 разных слов для составления характерных черт представителей каждого из 12 знаков. Как уже говорилось, первоначальная задача исследования состояла именно в подобной проверке возможности получении списков свойств для каждого знаков. На этом этапе можно было уже говорить о подтверждении древних догадок и об исполнении мечты Маршака.


Четвертый этап программы: составление базы

данных многопланетников, рожденных между 1300-1900 годами


По мере продвижения проекта назревала потребность в упорядочивании огромного числа данных. Осознанию важности составления каталога способствовало также знакомство с биографиями и деятельностью многопланетников Тельцов, многие из которых посвящали всю жизнь созданию архивов, музеев и каталогов. Одной из наиболее ярких представительниц такого подхода была астроном Вильямина Флеминг (41 язык, 15.5.1857-1911, 5 в Тельце). Она внесла весомый вклад в развитие астрономии тем, что, возглавляя группу из 12 помощниц, она за 9 лет сумела каталогизировать более 10 000 звёзд. Читая о пользе, принесшей науке её каталогом, я задумалась над тем, что темпорология достигла той стадии развития, когда она нуждается в создании объективно отобранной базы данных о многопланетниках. Образно говоря, их роль в истории человечества можно уподобить свету ярких звезд, сияющих на ночном небосклоне.

С ростом данных складывались единые стандарты отбора многопланетников и возникала необходимость сужения диапазона годов их рождения. Еще в Селестиальных близнецах было подробно изложены причины, по которым темпорология ограничивается изучением тех людей, чей жизненный путь завершен, и чья деятельность получила независимую оценку ряда историков и специалистов. Те, чей жизненный путь продолжается, могут удивлять новыми откровениями или неожиданными поворотами судьбы. Аберрация близости или значительной удаленности событий увеличивает риск неполноты и искажения информации. В итоге для составления основной базы данный я остановилась на диапазоне дат рождения между 1300 и 1900 годами. Нижняя граница диктовалась тем, что в Википедии практически отсутствуют более ранние даты рождения. Верхняя граница была выбрана так, чтобы на сегодняшний день уже не оставалась в живых многопланетников, рожденных в рассматриваемые года.

Но и тут не обошлось без необычных явлений: не зря ведь у многопланетников часто встречаются "сверхъестественные" способности, а у рожденных в стихии Огня они еще могут приобретать мифический характер чудес и легенд. Так или иначе, 21.3.2022 центральное правительство Индии объявило о вручении престижной награды Падма Шри на 2022 год учителю йоги Свами Шивананда (6 языков, 8.8.1896, 5 во Льве). Он награжден за то, что в возрасте 125 лет продолжал обучать учеников и оказывать помощь больным проказой. Год за годом Шивананда ежедневно просыпается в три часа ночи и совершает свои ритуалы и омовения. Будучи строгим вегетарианцем, по утрам он пьет теплую воду, ест два ломтя хлеба и овощи. После насыщенного работой дня он ест вареные овощи и ложится спать около 8 часов вечера. На фотографии вручения награды он выглядит приятным, стройным и подтянутым человеком. Конечно, скептики имеют полное право сомневаться в правдивости данных о Шивананде. Но есть один дополнительный и уже неоспоримый факт: его предполагаемая дата рождения попадала в редчайший, а точнее говоря, единственный день совпадения часа Феникса (1885-1900) с 5-планетностью во Льве. Меня, как темпоролога, такое совпадение поражает не меньше, чем предполагаемый факт редкого долгожительства индийского йога.

Но оставим мифы и вернемся к составлению каталога. С учетом того, что на сегодняшний день каждый человек может писать или редактировать справки в Википедии, этот набор энциклопедий на 326 языках и диалектах мира стал наиболее полной сокровищницей всех доступных людям на текущий момент сведений. Как и сама жизнь, Википедия ежедневно, ежечасно и ежеминутно пополняется и изменяется. Это стало еще одним поводом для того, чтобы ограничить верхнюю границу в основной базе данных 1900 годом. Как было проверено в этом исследовании, список многопланетников, рожденных между 1300-1900 годами, практически не менялся с 2023 по 2024 год, и потому больше подходил для количественных оценок и создания каталога многопланетников, чем списки, включавшие уроженцев 20 века.

Всего между 1300-1900 годами родилось 12450 многопланетников с подтвержденной датой рождения. Так как все, вошедшие в эту базу данных, появляются в Википедии, их можно считать людьми известными и повлиявшими на своё окружение. При этом, подобно тому, как звезды бывают разной яркости, так и эти люди, могли иметь большую или меньшую известность (с разным числом языков в Википедии). Списки многопланетников для каждого знака были каталогизированы по годам рождения, по числу n, по показателям известности, в также по тегам рода их занятий.


Пятый этап программы: выявление

наиболее влиятельных представителей каждого знака и каждой стихии


Составление основной базы данных позволило оценить, какие стихии были более, а какие менее доступны нашему пониманию. В большинстве своём участники семинара относились к поколению, рожденному между 1940 и 1960 годами. На взгляды и мировоззрение этого поколения большое влияние было оказано теми, кто родился до 1900 года.

В период 1300-1900 годов было всего 6462 многопланетных дня. Из них 1743 были в Огне, 1695 - в Земле, 1576 - в Воде и 1443 - в Воздухе. Различия между числом дней в разных стихия варьировались от 3 до 20 %. На этом фоне можно было ожидать, что число известных многопланетников, родившихся в разных стихиях, будет близким. Однако оказалось, что среди них было преобладание стихии Земли: в стихии Земли родилось 4590 многопланетников, в Огне - 2955, в Воздухе - 2793, а в Воде - 2103. Эти значит, что на каждый день Земли приходилось в среднем по 2,71 известных многопланетника, Воздуха - 1,94, Огня - 1,69, а Воды - 1,33. В пересчете на среднее число рожденных, приходящихся на один день каждой стихии, известных многопланетников Земли было более, чем в два раза больше, чем уроженцев Воды, и в 1,6 раза больше, чем уроженцев Огня.

Такое распределение, непонятное в свете однородности времени, естественно вытекает из темпорологии. В цикле "Чему нас может научить темпорология" было показано, что согласно часам Сатурна-Юпитера и часам Феникса, люди 20-го века более всего склонны ценить земные реалии и менее всего готовы к чувствам Воды.

После того как все 12450 данных были собраны, для каждого знака и для каждой стихии были выявлены по 10 имен с наибольшим показателем известности. Список наиболее известных или влиятельных многопланетников, полученный таким способом, не зависел от наблюдателя, так как составлялся по независимым друг от друга объективным критериям. И что обнадеживает: полученные результаты не противоречили предыдущим исследованиям, а только дополняли их.

Ниже приведу имена самых известных многопланетников в каждой стихии.

В Огне на первое место выходит Рене Декарт (168 языков, 31.3.1596-1650, 5 в Овне) - основоположник философии Нового времени, создатель аналитической геометрии, одна из ключевых фигур научной революции. Кроме обычной материи, Декарт выделил обширный класс невидимых тонких страстей. "Страстями" он называл все чувства, мысли и поступки. Для него "главное действие всех людских страстей заключается в том, что они побуждают и настраивают душу человека желать того, к чему эти страсти подготовляют его тело".

Декарт был необычным человеком, который, по его собственным записям в Дневнике, получил основные математические теории в ходе бесед с Ангелом Правды. Эти беседы происходили во сне, и не успевая запоминать сказанное, Декарт несколько раз прерывал Ангела для того, чтобы проснуться, записать сказанное и вернуться в сон, чтобы продолжить беседу.

Как и у многих 5-планетников, многие теории Декарта остаются недопонятыми.

В Земле на первое место выходит Луи Пастер (156 языков, 27. 12. 1822 -1895, 6 в Козероге) - французский химик и микробиолог. Пастер не верил в чудеса: он был человеком практики и труда. Он говорил: "Стоит только привыкнуть к труду - и уже нельзя жить без него. Все в этом мире зависит от труда". Пастеру были также чужды "безрассудные" страсти: "Верить, что данное явление имеет место потому, что ты этого желаешь - есть величайшее безрассудство". Говоря о себе, он признавался: "Моя единственная сила - это моё упорство".

У Пастера были дополнительные "редкостные" стороны. В возрасте 45 лет он перенес тяжелый инсульт, после которого его левая нога и рука оставались парализованными. Высказывалось даже мнение, что в дальнейшем у него функционировала лишь левая сторона мозга, что не мешало ему достигать огромных успехов в науке.

В то время как Декарт, рожденный в первом знаке Огня, отличался индивидуализмом, Пастер, родившийся в последнем знаке Земли, нуждался в сотрудниках. Во многом он был зависим от поддержки своей жены и ассистентки, многопланетницы Мари Пастер, урожденной Лоран (8 языков, 15.1.1826-1910, 5 в Козероге). Более того, препаратором в его лаборатории работал многопланетник, Луи Тюилье (4 языка, 4.5. 1856-1883, 5 в Тельце). Показательною, что подобно притяжению селестиальных близнецов, притяжение многопланетников одной стихии зачастую приводило к особо выдающимся достижениям.

В Воздухе на первое место вышел Дмитрий Менделеев (149 языков, 8.2.1834-1907, 5 в Водолее) - энциклопедист: химик, физик, метролог, экономист, технолог, геолог, метеоролог, нефтяник, педагог, воздухоплаватель, приборостроитель. Круг интересов Менделеева был настолько широк и многообразен, что его даже отказались принять в члены Российского академии наук из-за необычного диапазона его интересов и публикаций.

Менделеев писал, что "Истина открывается в тиши тем, кто её разыскивает". Главным своим достижением он считал умение добиться известности.

Как и Декарт, Менделеев получил свою Таблицу элементов во сне. Но в отличие от Декарта, он отказывался верить в тонкие материи. Он пояснял все рациональными доводами, убеждая, что "любая религия в ваши дни - грубое и примитивное суеверие. Суеверие есть уверенность, на знании не основанная. Наука борется с суевериями, как свет с потемками...".

В Воде на первое место вышел физик Георг Ом (93 языка, 16.3.1789-1854, 5 в Рыбах). В те года, когда он сформулировал свой знаменитый закон Ома, приборы не были достаточно совершенны, чтобы подтвердить его. Коллеги не приняли его работ, его уволили из университета и запретили ему преподавание на территории Германии. Но девизом Рыб являются слова "я верю", и Ом не терял веру в правоту своих выводов. Он убеждал; "Не поклоняйтесь каким-либо обычаям столь чрезмерно, что это идет в ущерб истине".

Показательно, что в наши дни наиболее популярность из списка в 12450 человек приобрели те, кто занимались исследованием законов физического мира. Даже если у них были другие интересы (такие как, например, учение об эмоциях у Декарта или теория музыки у Ома) сегодня они остаются в тени более земных аспектов их деятельности. Это еще раз свидетельствует о том, насколько за последние два века люди погрузились в исследования материи. Подытожу такие взгляды словами лауреата Нобелевской премии по физике Макса Планка (142 языка, 23.4.1858-1947, 6 в Тельце): "Существует лишь то, что можно измерить".

Не пренебрегая значимостью измерений, позволю себе усомниться, что представители других стихий согласились бы с Планком. Например, лауреат Нобелевской премии по литературе, историк Теодор Моммзен (103 языка, 30.12. 1817-1903, 5 в Стрельце, Огонь) скорее соглашался с Декартом, верившим в существование невидимых страстей, которые вряд ли поддаются измерениям. Моммзен уверял также, что "без страсти нет гениальности", а гениальность тоже измерить не удается. А еще Моммзен полагал, что: "Поэзия есть страстная речь, а её изменчивые тона создают мелодию; в этом смысле поэзия и музыка существуют у каждого народа".


Поэты 12 знаков


Н. Я. Мандельштам (36 языков, 30.10. 1899-1980, 5 в Скорпионе) писала: "поэзия целительна и животворна, а люди не утратили дара проникаться ее внутренней силой". О многих причинах, по которым поэты служат важным источником информации для изучения человеческих душ, я писала в предыдущих книгах. Сейчас добавлю еще одну причину: в отличие от, например, физики или кино, поэзия существует издавна, и с 1300 по 1900 года поэты могли ежедневно рождаться во всех странах. Несмотря на это, многие исследователи замечали, что известные поэты появлялись с определенной периодичностью. Например, культуролог В. М. Петров писал, что, если хочешь стать известным поэтом, проверь сначала, в каком десятилетии родиться. Расширяя эти выводы, исследование многопланетников показывает, что важно еще и выбрать, в какой стихии, и в каком знаке родиться. Так из всех многопланетников 1300-1900 годов наименьший процент занимался поэзией у Тельцов (2.5%), а самый высокий - у Весов (7.7%). Это соответствует и тому, что в целом по стихиям наименьший процент поэтов был среди рожденных в Земле (3%), а самый высокий в Воздухе (5.7%).

Возвращаясь к изначальной цели проекта, постараемся при помощи поэтов всех 12 знаков обрисовать штрихи к дарам их знаков Зодиака. При этом, чтобы уменьшить риск искажений переводов, по мере возможности приводятся слова русскоязычных поэтов.


Овен


Алджернон Чарлз Суинберн (39 языков, 5. 4.1837 -1909, 5 в Овне) в 30 лет уже был назван первым поэтом Англии.

Корней Чуковский (Овен, Огонь) с восторгом писал о Суинберне:

"Он весь вылился в первой молодой своей книжке Poems and Ballads, где нечеловеческой красоты образы и видения несутся перед очами в каком-то безумном урагане - без линий, без контуров, в ослепительном сверкании красок".

Ги де Мопассан (Лев, Огонь), лично знакомый с Суинберном, вспоминал, как с первого взгляда на поэта понял, что перед ним подлинный гений: "мысль его вдруг вспыхивала ярким светом, как вспыхивают огнем маяки: это были те внезапные гениальные озарения, которые, казалось, освещают целый мир идей".

Мопассан не сдерживал восхищения: "Я редко встречал человека, который более поражал бы собеседника своим красноречием, остроумием, тонким обаянием. Его стремительное, светлое, болезненно-обостренное и причудливое воображение, казалось, сквозило в его голосе и придавало его словам живость и энергию".

Санборн писал "Во мне вся кровь горит и тает, / Как пламя под дождём". Поэта мало кто мог понять, а о его неумеренности, странностях и, возможно, даже жестокости ходили самые невероятные слухи. В 1878 году он пережил тяжелый нервный срыв и был при смерти. Поправившись от болезни, он вел замкнутый образ жизни и публиковался в основном как критик.


Телец


Эдвин Маркхэм (10 языков, 23.4.1852-1940, 5 в Тельце) - американский поэт-лауреат. Самое знаменитое стихотворение Маркхэма "Человек с мотыгой" подчёркивает тяготы труда земледельцев.

Сгорбившись под тяжестью веков,

он склоняется над своей мотыгой

и глядит в землю,

Пустота веков в его лице,

А на спине бремя мира.


Вильгельм Клемм (3 языка, 15.5 1881-1968, 7 в Тельце) - немецкий поэт, издатель, врач, владелец книжного магазина и один из самых значительных представителей экспрессионизма. Во время Первой мировой войны он служил врачом на фронте. Как свойственно Тельцу, Клемм был успешным бизнесменом, сначала управляющим, а затем владельцем двух издательств. Многим он запомнился своим изданием ранних сочинений Маркса (Телец, Земля). В период нацизма он лишился своих издательств, но в 1945 году по предложению американцев продолжил издательскую деятельность.

История Клемма важна темпорологии не только потому, что он относится к редкому случаю известных 7-планетников, но и потому что по часам Феникса он родился в конце 493-летнего года Феникса, когда Нептун и Плутон еще находились в Тельце, но оба уже приближались к переходу в Воздушный знак Близнецов. Это ощущение перелома нашло свое отражение в обращении Клемма к своему времени: "О, мое время! Так безымянно разорвано, / Так беззвездно, так бедно знаниями".

Как и о большинстве многопланетников, о Клемме писали, что он был человеком необычным и незаурядным. Он дебютировал как поэт во время Первой мировой войны. Его нерифмованная, свободная поэзия отличалась минималистским языком, не подчиняющимся никаким правилам. Его стих военного периода "Позиция" начинался словами "Ночь работает непрерывно". О том, что труд был центральной темой Тельца, я писала неоднократно, цитируя песню родившегося в Тельце Окуджавы: "Работа есть работа, / Работа есть всегда". С этим охотно бы согласился лауреат Нобелевской премии по физике Макс Планк (142 языка, 23.4.1858-1947, 6 в Тельце), отводивший труду главнейшую роль в жизни: "Труд в области науки, так же как во всех областях культурного развития, является единственным несомненным критерием здоровья и успеха как в жизни отдельного лица, так и в жизни всего общества". Но, очевидно, нужно было родиться 7-планетником в Тельце, чтобы заставить даже ночь работать непрерывно!

После войны Клемм редко писал стихи. Он чурался изысканных слов, молясь: "О Господи, упрости мои слова. / Пусть краткость будет моим секретом. / Дай мне мудрое замедление. / Как много можно решить в трёх слогах!" После 1921 года он и вовсе отказался от дальнейших публикаций поэзии, так как ему казалось, что действительность непредставима в стихах. После 1945 года Клемм был надолго забыт как поэт, но к его стихам стали вновь обращаться в 1960-х годах. В 2015 году Ромен Нудельман опубликовал перевод стихотворения Клемма "Моё время". Привожу отрывок из него, так как это редкая возможность увидеть, как уроженец уходящего года Феникса предчувствовал приход нового времени и новых поколений.


В заоблачной дали трещит пропеллер.

Рыдают облака. Вредней, чем ведьмы, книги.

Сжимается душа в дрожащем теле.

Искусство умерло. Часы летят, как миги.


О, мое время! Как назвать тебя?

Потемки знаний, скудость бытия.

Я, как и ты, грущу о нем всерьез.


Но словно феникс, ты воспрянешь вдруг,

Так посмотри внимательно вокруг,

Безумства не страшась и бездны слез!


Близнецы


Хуан Лаурентино Ортис (5 языков, 11.6.1896 -1978, 6 в Близнецах) был уроженцем часа Феникса, считавшимся величайшим аргентинским поэтом 20 века. Ортис был также философом и переводчиком. По словам критиков, Ортис был полностью соткан из эфирного вещества. Его дух постоянно находился в сосредоточенном восприятии всего окружения, а изображение его высокой худощавой фигуры стало литературной легендой.

Среди его лучших сборников есть Тополь и ветер (1948), Воздух движется (1949), Глубокий ветерок (1954), а его самое длинное стихотворение состояло из 2639 строк.

В своем кредо Бесконечность в мгновении (1976) 82-летний поэт писал:

"Во мне есть определенные естественные процессы, <...> которые находятся в воздухе и встречаются в нем. Мы знаем, что в воздухе есть сады, что в воздухе есть музыка, связи и разговоры, которые происходят уже не на поверхности земли, а, скажем так, в эфире".


Рак


Пабло Неруда (125 языков, 12.7. 1904-1973, 6 в Раке) - поэт, дипломат и лауреат Нобелевской премии по литературе. До 1900 года в стихии Воды не родился ни один многопланетник, получивший Нобелевскую премию, т. е. Неруда, родившийся в 1904, стал первым. Премия ему была присуждена "за поэзию, которая со сверхъестественной силой воплотила в себе судьбу целого континента". Неруда верил: "Во всем, что в это мире есть - есть часть моей души".

Подобно тому, как Бродский выделял большие четвёрки поэтов разных темпераментов, Неруду относят вместе с Габриелой Мистраль (Овен, Огонь), Висенте Уидобро (Козерог, Земля) и Пабло де Рока (Весы, Воздух), к Большой четвёрке чилийской поэзии.

Популярны его сборники стихов "Двадцать стихотворений о любви и одна песнь отчаяния", "Испания в сердце", "Всеобщая песнь", "Плавания и возвращения". Глядя на громадное наследие поэта, литературоведы писали; "фигура Неруды выглядит неоднозначно, непонятно, сложно". Его называли поэтом настроения, автором неповторимых, очень своеобразных метафор. Душа, сердца, чувства и вода сливались воедино в его стихах: "в моих артериях шумят речные воды", "И росою на пастбище падает на душу стих".

На русском языке получил известность сборник стихов Неруды "Плавания и возвращения" в переводе Маргариты Алигер. Как и у многих людей, родившихся в начале 20 века, датировка рождения Алигер неоднозначна. Называются три даты 1915 года, из которых наиболее вероятной считают 10 июля. В таком случае Алинер была бы 5-платенитницей в Раке. Возможно, этот факт, или то, что и при других приводимых датах у Алигер было не менее двух планет в Раке, позволило её переводам быть созвучными оригиналам:

И снова март приходит с тайным светом,

и по небу скользят большие рыбы,

и мутный пар крадется, разрастаясь,

и в тишине предметы исчезают.


Предметы у Неруды растворялись, рыбы плавали по небу, и не было для него "иной звезды, помимо моря".


Лев


Жюль Лафорг (29 языков, 16.8.1860-1887, 5 во Льве) - французский поэт, оказавший большое влияние на слагавшуюся школу символистов. Вместе с Верленом (Овен, Огонь) он, ломая общепринятые поэтические формы, подготовил переход к верлибру - свободному стиху. Прожив всего 27 лет, он яркой кометой пролетел по небосводу мировой поэзии. Для него были превыше всего "над всем этим, мягкие, вечные звезды".

Лафорг любил иронизировать над всем, включая самого себя. Его поэзия использовала жаргонные обороты и обработки уличных песен, что делало её широкодоступной и напоминающий газетный фельетон.

Писатель Реми де Гурмон (Овен, Огонь) называл Лафорга природным гением, "полным красок и света"; гением, "сердцу которого было слишком холодно, и он умер".

Традиционно Лев дарит людям желания и мечты. Лафорг это подтверждал:


Я людям чужд: мечтатель, лгун им

Смешон, - блуждать бы по лагунам

Ему в гондоле в свете лунном!

(Пер. В. Шор)


Но, как и у многих 5-планетников, мечты Лафорга были неосуществимы при его жизни: "Мне холодно, темно, а ветер мимо мчит / Земного праздника торжественное эхо".

Говоря о созвездии Льва, я не раз подчеркивала, что его девиз "я хочу" подразумевает как свободу выбора, так и ответственность человека за сделанный им выбор. На этом фоне призывно звучат слова Лафорга: "Счастье - это не только состояние, но и выбор, который мы делаем каждый день".


Дева


Семён Абрамович Луцкий (1 язык, 5.9. 1891-1977, 5 в Деве). - уроженец часа Феникса, инженер, поэт и масон первой волны эмиграции. Родился в Одессе, получил диплом инженера в Гренобле и с тех пор в Россию не возвращался. Как и большинство 5-планетникоа, был человеком незаурядным, но порой недооцененным. Хотя сам он считал себя в первую очередь "технарем" и преподавателем, сегодня он также известен как автор двух сборников стихов, отдаленных друг от друга почти полувековым перерывом: "Служение" (1929) и "Одиночество" (1974).

Для темпорологии Луцкий представляет особый интерес, так как он одновременно многопланетники и уроженец часа Феникса. В его стихах тема стихии Земли занимает центральное место:

Я камнем создан. Но порой

И в камне музыка таится.


Час Феникса 1885-1900 годов был в Близнецах (Воздух), и вокруг Луцкого было много поэтов, писавших на "воздушные" темы, и это смущало его. Как представитель Девы, чей девиз "я анализирую", он отмечал, чем его стихи отличались от требований эпохи:

Но в стихах моих воздуха нет -

Только бьются, как рыба на суше...


И все же он признавался себе, что принадлежит не Воздуху, а Земле:

Иное счастье мне дано -

Быть горечи земной поэтом.


Там, где другие говорили о высокой философии, он писал о ежедневном быте:

Но я пишу, как пишут завещанье,

Я вас пишу, как пишут свой дневник....


Поэт как бы постоянно оправдывался, почему он на первое место ставил свои технические способности. При этом он все же доказывал себе и другим, что и его врожденная стихия необходима человечеству:


Не презирай свой темный труд

Существованье в грубом мире

От камня, канувшего в пруд,

Круг на воде и звук на лире...


Весы


Иоганн Петер Уц (11 языков, 3.10-1720-1796, 6 в Весах) - ведущий представитель "немецкой анакреонтики". В центре его поэзии стоит философская мысль, и он известен переводами Анакреона и Горация. О его лирике писали, что Уц тщательно работал над языком и формой своих произведений, добиваясь особого изящества, грациозности и остроумия. Его ода "Теодиция", ставшая парафразой одноименного трактата Лейбница, относится к "мысли-поэзии".

Проспер Мериме (67 языков, 28.9.1803-1870, 5 в Весах) широко известен как автор новеллы "Кармен". Как и многие представители Воздуха, он был разносторонне одаренным человеком: поэтом, эрудитом, эстетом, художником, политиком, историком, юристом и этнографом. В литературе Мериме дебютировал как поэт своей книгой-мистификацией с длинным названием "Гусли, или Сборник иллирийских песен, записанных в Далмации, Боснии, Хорватии и Герцеговине" (1827) или сокращенно "Гузла". Стихи были написаны в духе народного творчества, якобы собранного автором в Далматии. Несмотря на то, что на самом деле Мериме не переводил народные песни, а сочинил их сам, сборник был воспринят как фольклор и впоследствии пополнялся им в 1829 и 1842 годах. Песни из "Гузлы" также вызвали особый интерес Пушкина (Близнецы, Воздух), и несколько из них он перевел на русский язык. Знаменитая фраза из этого перевода "Чего ты ржешь, мой конь ретивый?" стала крылатой и воспринималась исконно славянской.

Как и для Уца, мышление для Мериме оставалось самым важным аспектом в жизни. В Письмах к незнакомке, ставших литературно-историческим монументом, он писал своей подруге: "Если когда-нибудь у Вас возникнет вдруг желание изучать историю мышления людей, это куда интереснее, нежели история их поступков". Далее Мериме развивал идею о том, что мысли и записанное слово важнее физических контактов: "Мы знаем друг друга даже больше, чем люди, которые часто видятся в свете, с тех пор как стали достаточно свободно обмениваться мыслями в письмах".

Мериме представляет интерес для темпорологии и тем, что дружил с Виктором Гюго, чья жена и первый биограф Адель Фуше (11 языков, 27.9. 1803-1868, 5 в Весах) была селестиальным близнецом Мериме.

И еще примечательно то, что сохранились впечатления о Мериме, написанные его другом, выдающимся писателем и поэтом Иваном Тургеневым (Скорпион, Вода): "Похож на свои сочинения: холоден, тонок, изящен, с сильно развитым чувством красоты и меры и с совершенным отсутствием не только какой-нибудь веры, но даже энтузиазма".

В этом портрете запечатлено полное отсутствие стихии Воды (вера) и Огня (энтузиазм) при доминировании Воздуха (изящность и красота).


Скорпион


Георгий Иванов (18 языков, 10.11.1894-1958, 5 в Скорпионе) - один из крупнейших поэтов первой волны русской эмиграции.

Дела Земли и мысли Воздуха отступают в его поэзии на задний план, освобождая место чувствам Скорпиона (Вода):

Сознанье, как море, не может молчать,

Стремится сдержаться, не может сдержаться,

Всё рвётся на всё и всему отвечать,

Всему удивляться, на всё раздражаться.


Многое в Земном мире огорчает Скорпиона, и в безбрежный океан жизни его душа добавляет свои капли слёз:

Кто плачет так? И почему?

Я вглядываюсь в злую тьму,

И понимаю не спеша,

Что плачет так моя душа


Скорпион находится в постоянном поиски животворящей Воды, в полной уверенности в возможность сотворения "нечто" из ничего:

В награду за мои грехи,

Позор и торжество,

Вдруг появляются стихи -

Вот так... Из ничего.


Но стихи для Водного поэта не столько важны мыслями, сколько таящейся в них музыкой:

И ничего не исправила,

Не помогла ничему,

Смутная, чудная музыка

Слышная только ему.


В итоге судьба многопланетника Скорпиона верить в то, что хотя бы после смерти, его когда-нибудь поймут:

Но я не забыл, что завещано мне

Воскреснуть. Вернуться в Россию - стихами.


Стрелец


Афанасий Афанасьевич Фет (35 языков, 5.12.1820-1892, 6 в Стрельце) - поэт-лирик. По мнению Некрасова (Стрелец, Огонь), Фет был единственным поэтом, способным конкурировать с Пушкиным.

Если душа Иванова хотела плакать, чтобы стать каплей в море, то душа Фета хотела стать звездой, чтобы разгадать язык звездных световых посланий:

Всю ночь прогляжу на мерцанье,

Что светит и мощно и нежно,

И яркое это молчанье

Разгадывать стану прилежно.


Общение со звездами было 6-планетнику в Стрельце ближе, чем общение с людьми:

От людей утаиться возможно,

Но от звёзд ничего не сокрыть.


В представлениях Фета "Дело поэзии или вообще художества воспроизведение не предмета, а только одностороннего его идеала". На смену живым людям приходили их идеализированные бесплотные образы:

Предо мною твой образ, твой дивный скользит,

Словно ты из лучей создана.


Литературоведы отмечали, что Фету не повезло, и он "пострадал от смены духа времени". Как было показано в цикле бесед "Чему нас может научить темпорология", по часам Сатурна-Юпитера Фет родился на рубеже смены эпох Огня и Земли. С 1821 по 1840 годы, когда засиял искрометный талант молодого Фета, как раз был последний всплеск доминирования стихии Огня, что совпало с "дарами" Стрельца Фету. Но затем наступил век непрерывного доминирования Земли. Талант Фета стал невостребованным. Поразительно, как это отразилось в его стихах:

Не жизни жаль с томительным дыханьем,

Что жизнь и смерть? А жаль того огня,

Что просиял над целым мирозданьем,

И в ночь идёт, и плачет, уходя.


Козерог


Шандор Петёфи (62 языка, 31.12.1822 или 1.1.1823-1849, 6 в Козероге) принадлежал к реалистическому направлению в поэзии. При жизни его обвиняли в "грубости стиля" и "безвкусице", а после гибели на войне он стал легендой и национальным поэтом Венгрии. Земные ценности Петёфи ставил превыше всего, даже выше жизни. Наиболее известное стихотворении Петёфи - это его "Национальная песня". В ней поэт говорит:

Низок, мерзок и ничтожен

Тот, кому сейчас дороже

Будет жизнь его дрянная,

Чем страна его родная!

(Пер. Л. Мартынова)

Все, что ценилось в стихии Воды, виделось ему помехой для достижения Земных практичных целей:

И вырежу я сердце, потому

Что лишь мученьями обязан я ему.

И в землю посажу,

чтоб вырос лавр.


И если Луцкий (5 в Деве, Земля) писал о сапогах, Петёфи использовал образ сапог для определения поэзии:

"Поэзия - не аристократический салон, куда являются только напомаженным и в блестящих сапогах, а храм, в который можно войти в лаптях и даже босиком".

Свою принадлежность к стихии Земли Петёфи воспевал в стихотворении "Земля и небо":

Ну что ж, я плачу, расставаясь с небом?

Прощай, мечта, рассейся в синей мгле!

На родину! Я радуюсь уходу.

Я человек, мне место на земле.


Водолей


Николай Минский (11 языков, 27.1.1855-1937, 5 в Водолее) - поэт, философ, юрист и религиозный мыслитель. Вместе с Мережковским основал в Петербурге Религиозно-философские собрания. Как бы отвечая "земному" Петёфи, Минский противопоставлял ценностям Земли слова:

Лишь слово царствует. Меч был рабом всегда.

Лишь словом создан свет, лишь им создастся снова.


Если для Земли вся ясно без слов, где друг, а где враг, кому жить, а кому умирать, то у Воздуха все становится сложным, неоднозначным:

Мой демон страшен тем, что, правду отрицая,

Он высшей правды ждет страстней, чем Серафим,

Мой демон страшен тем, что, душу искушая,

Уму он кажется святым.

Подобным тому, что говорил Тургенев о Мериме, без Водной радости, без веры и убеждений все суждения становятся у Воздуха холодными и сухими:

Судья души, творящий суд внутри,

Прости мне, Боже, холод мой душевный.

Иссушили нас ветры дыханием гневным, -

Мы, как ветер, легки, мы без ветра слетим.


Но есть для Воздуха в поэзии что-то вечное и истинное, и для этого вводятся новое слово "воздушноглавый":

Но ты, мой светлый храм воздушноглавый ?

Ты не подвластен общему концу.


И есть еще непреходящая ценность для Воздуха:


И мы глядим на высоту,

Одни, чтоб небу приобщиться,

Другие, жить чтоб научиться,

И все, чтоб видеть красоту.


Рыбы


Элизабет Барретт Браунинг (59 языков, 6.3.1806-1861, 5 в Рыбах) - английская поэтесса. С детства она читала философские труды, изучала древнегреческий, иврит, французский и латинский языки, и уже в 10 лет писала зрелые стихи. В 1843 году было опубликовано её стихотворение "Плач детей", посвящённое детскому рабству. Оно послужило основой для одноимённого произведения Н. А. Некрасова.

Эдгар Аллан По был вдохновлен ее стихотворением "Ухаживание леди Джеральдин" и позаимствовал его размер для своего стихотворения "Ворон". По писал: "ее поэтическое вдохновение является высшим - мы не можем представить себе ничего более величественного. Ее чувство искусства чисто само по себе".

У Воды постоянно ощущается невозможность перевода её небесных истин на Земные языки:

Что лучше всего на свете?

- Нечто невыразимое.


И что бы с ними не происходило, Рыбы учатся все принимать с благодарностью:


Пусть до конца свершится Божья воля.

Я не из тех, кто голод утолив,

Встает, уходит, не благодарит.


Когда чувства Воды не знают предела, когда Любовь и Вера сливаются воедино, то для них исчезают все земные ограничения:

Кто так любит,

Верит в невозможное.


Для Баррет невозможное произошло: по сей день её стихи о безграничной вере и любви цитируют на многих языках мира герои популярных книг и киносериалов.


Заключение


Завершился обзор малой толики того, что обсуждалось в беседах "Люди и звезды". Необъятного не объять, да и нет смысла к этому стремиться. Для меня лично знакомство с десятком тысяч неповторимых жизненных путей расширило понимание даров Зодиака и научило больше ценить их в себе и других.

Мечтая о гармонии на Земле, лауреат Нобелевской премии мира Элиу Рут (53 языка, 15.2.1845-1937, 5 в Водолее), писал: "Мы не хотим иных побед, кроме мирных, никакой территории, кроме собственной, никакой власти, кроме как над самими собой..." В ближайшие 20 лет большинство многопланетных дней будут в стихии Воздуха, что потребует от людей признать её значимость. Когда-то люди не верили многопланетнику Пастеру в то, что много бед происходит от нарушений гигиены тела. Готовы ли мы сейчас поверить в значимость гигиены мысли и слова? Помочь в этом нам могут слова Николая Минского:

Твой стих, как божий дух, прольет в сердца отраду,

И братьев и друзей создаст тебе во всех.


Наука


Шимон ДАВИДЕНКО


ЧЕРЫЕ И БЕЛЫЕ ДЫРЫ


"Млечный Путь" продолжает публиковать новости и научно-популярные етатьи с интернет-портала Medium. Активным автором портала является физик и астрофизик Итак Сигел - его статьи есть практически в каждом номере. Сегодня мы публикуем некоторые материалы Итана Сигела.


***

Хотя в нашей Вселенной нет наблюдаемых белых дыр, теоретическое описание одной из них имеет много общего с тем, что мы называем горячим Большим взрывом. Между белыми дырами и тем, что происходит по другую сторону черных дыр, может существовать связь, что может иметь значение для происхождения нашей собственной Вселенной.


Черные дыры встречаются часто. Но где же белые дыры? В общей теории относительности белые дыры столь же математически правдоподобны, как и черные. Черные дыры реальны; а как насчет белых дыр?

В нашей Вселенной законы физики говорят нам обо всех возможностях того, что предположительно может существовать, но только путем фактического наблюдения, измерения и экспериментирования с самой нашей Вселенной мы можем определить, что действительно реально. В общей теории относительности Эйнштейна одной из самых первых когда-либо открытых возможностей была черная дыра: область пространства с таким большим количеством материи и энергии, что внутри этого объема ничто, даже свет, не может когда-либо осуществить побег.

Обратной стороной этого является столь же возможное математическое решение, противоположное черной дыре: белая дыра, из которой спонтанно возникают материя и энергия. С помощью множества различных типов наблюдений было продемонстрировано, что черные дыры не только физически реальны, но и широко распространены по всей Вселенной.

А как насчет белых дыр? Что они собой представляют, и реальны ли они физически?


Давайте внимательно посмотрим на все, что мы знаем. Когда материя коллапсирует, она неизбежно может образовать черную дыру. Роджер Пенроуз был первым, кто разработал физику пространства-времени, применимую ко всем наблюдателям во всех точках пространства и во все моменты времени. С тех пор его концепция стала золотым стандартом в общей теории относительности. Однако, хотя это вполне применимо к невращающимся черным дырам, в рассуждениях для реалистичных вращающихся черных дыр, может быть изъян.

Идея белых дыр обретет гораздо больше смысла, если начать с ее гораздо более знакомого аналога: черной дыры. Впервые придуманная в 18 веке Джоном Митчеллом, который называл их "темными звездами", черная дыра, точно так же, как все массы во Вселенной, имеет "скорость убегания", то есть существует определенная скорость, которую необходимо достичь, чтобы полностью освободиться от гравитационного притяжения. Если в достаточно маленьком объеме собрано достаточно массы, то скорость убегания достигнет или превысит скорость света. Поскольку ничто не может двигаться быстрее этой скорости, такие объекты будут только поглощать свет и материю, но никогда не будут излучать с определенного расстояния: своего горизонта событий.

Первоначальная идея была выдвинута в контексте ньютоновской гравитации, но в 1915 году была создана Общая теория относительности Эйнштейна, заменившая теорию Ньютона более всеобъемлющим законом гравитации. Тем не менее, черные дыры существовали: их возникновение в рамках теории Эйнштейна было показано еще в 1916 году, а также были открыты версии черных дыр с электрическими зарядами и угловым моментом (то есть спином), а также массой. Опять же, при наличии достаточной массы в одной области пространства создание черной дыры было бы практически неизбежным.

Согласно законам относительности, одна из удивительных вещей, которая должна произойти внутри горизонта событий черной дыры, - это образование сингулярности. Сингулярность, которую иногда в шутку называют местом, где "Бог делится на ноль", - это место, где законы физики нарушаются. В случае с черной дырой правила, описывающие пространство и время, больше не применимы; как будто в этом месте вы не получаете ничего, кроме чепухи, в ответ на любой физический вопрос, который вы можете задать системе.

Независимо от того, какая конфигурация исходной материи и энергии была у вас до образования черной дыры, однажды этот материал коллапсирует и образует Еву. На горизонте невозможно избежать создания сингулярности. Если у вашей черной дыры есть только масса, эта сингулярность будет точкой, окруженной сферическим горизонтом событий. Если ваша черная дыра имеет угловой момент (т. е. если она вращается), то сингулярность размазывается в одномерное кольцо: и тем не менее законы физики повсюду на этом кольце нарушаются, снова давая бессмысленные ответы на любые вопросы. включая время или пространство.

Несмотря на то, что черные дыры сами не излучают никакого света, однако их воздействие на материю - от двойных звезд-компаньонов до падающего газа и фотонов, траектории которых искажаются гравитацией черной дыры - выявило их присутствие, что привело несколько лет назад к тому, что удалось получить прямое изображение света, огибающего горизонт событий черной дыры.


Как внутри, так и за пределами горизонта событий черной дыры Шварцшильда пространство течет либо как движущаяся дорожка, либо как водопад, в зависимости от того, как вы хотите его визуализировать. На горизонте событий, даже если бы вы бежали (или плыли) со скоростью света, не было бы преодоления потока пространства-времени, который затягивает вас в сингулярность в центре. Однако за пределами горизонта событий другие силы (например, электромагнетизм) часто могут преодолеть притяжение гравитации, заставляя даже падающую материю улетучиваться.


Итак, если это черная дыра, то что такое белая дыра? Есть два способа взглянуть на это. Один из них - просто признать, что Общая теория относительности - это симметричная во времени теория: если вы наблюдаете систему материи и энергии, движущуюся сквозь ткань пространства во времени, вы не можете сказать, идут ли часы вперед или назад. Предсказания общей теории относительности симметричны во времени, а это означает, что в обоих случаях объекты движутся, ускоряются и взаимодействуют по одним и тем же законам. Это касается даже странных случаев. Две черные дыры, вращающиеся вокруг друг друга и излучающие гравитационные волны, подчиняются тем же физическим правилам, что и две черные дыры, вращающиеся вокруг друг друга и поглощающие гравитационные волны из своего окружения, со временем удаляясь друг от друга все дальше и дальше. Облако сжимающейся материи, которое распадается на сгустки, которые в конечном итоге образуют звезды, подчиняется тем же правилам, что и серия расширяющихся сгустков материи, которые расходятся от своих точек происхождения и диффундируют в большое пушистое облако. И материя, которая коллапсирует, образуя горизонт событий, а затем сингулярность, то есть черную дыру, подчиняется точно тем же правилам, что и сингулярность, из которой возникают материя и энергия, а также пространство и время.

Рассмотрение случая черной дыры, обращенной во времени, - один из эффективных способов представить себе белую дыру.


Точно так же, как вся Вселенная, находящаяся за пределами сферического зеркала, будет закодирована в отражении на поверхности зеркала, возможно, что то, что происходит внутри черной дыры, кодирует внутри совершенно новую Вселенную. Возможно, это относится и к нашей Вселенной.

Другой способ подумать о белой дыре - это не повернуть вспять стрелу времени, а подумать о том, что произойдет, если рассматривать пространство как обратимое явление. Прежде чем задать вопрос, как такое возможно, знайте, что у нас есть аналог этого в реальном мире: сферический зеркальный шар. Если бы вы поместили сферическое зеркало в космос, вы бы смогли увидеть в нем отражение всей внешней Вселенной, просто взглянув на зеркало с правильной точки зрения.

Что ж, пространство-время внутри и снаружи горизонтов событий черной дыры ведет себя очень похоже именно на эту ситуацию. Если вы рассматриваете черную дыру, которая определяется только точечной массой, то есть черную дыру Шварцшильда, то для любого значения массы/энергии, которое имеет черная дыра, мы также можем определить определенный радиус (мы называем его "R") для горизонта событий черной дыры.

Вы можете задавать всевозможные вопросы о том, "как ведет себя пространство" на любом расстоянии от этой черной дыры, и вместо этого мы можем назвать это расстояние "r". Есть три случая:

r > R, что ставит нас за горизонт событий.

r = R, что помещает нас на горизонт событий.

И r < R, что помещает нас внутри горизонта событий.


Иллюстрация сильно искривленного пространства-времени для точечной массы, что соответствует физическому сценарию нахождения за горизонтом событий черной дыры.


Теперь самое сложное: перевернуть пространство. Все, что нам нужно сделать, это заменить r, где бы мы его ни видели, на его инверсию относительно горизонта событий: величину ℛ, которую мы можем определить как ℛ = R²/r. Удивительно, но сейчас мы имеем те же три случая, но все наоборот!

ℛ > R, что помещает нас внутрь горизонта событий,

ℛ = R, что помещает нас на горизонт событий, и

ℛ < R, что ставит нас за горизонт событий.

Несмотря на то, что сейчас это противоположный набор условий для черной дыры, уравнения, описывающие пространство и время, идентичны для обоих случаев. Единственная разница в том, что то, что было снаружи, теперь внутри, а то, что было внутри, теперь снаружи. Вместо черной дыры этот "перевернутый" объект теперь можно рассматривать как белую дыру.


Когда наблюдатель входит в невращающуюся черную дыру, выхода нет: его раздавливает центральная сингулярность. Однако во вращающейся черной дыре (Керра) возможно прохождение через центр диска, ограниченного предполагаемой кольцевой сингулярностью, и хотя это может привести вас в расширенную часть пространства, известную как антивселенная, может случиться так, что "кольцевая сингулярность" - всего лишь фантазм.


Один из вопросов, которым часто задаются физики, заключается в следующем: когда что-то переходит на другую сторону (то есть внутрь) горизонта событий черной дыры, куда оно направляется? Конечно, вы можете просто заявить: "Она попадает в центральную сингулярность черной дыры", но это неудовлетворительный ответ, особенно потому, что мы знаем, что законы физики нарушаются в этой сингулярности. Одна из возможностей, которую часто рассматривают, заключается в том, что сингулярность может быть не просто точкой, куда вещи "переходят" после попадания в горизонт событий, но также может быть и точкой, из которой вещи "появляются".

Вместо того, чтобы быть "концом" истории, это могло бы стать "началом" новой, другой истории. Другими словами, вполне вероятно, что произойдут события, соответствующие появлению большого количества материи и энергии в определенном месте и времени, которые также будут соответствовать сингулярности. В нашей Вселенной могут быть не только черные дыры, но также и белые дыры: места, где все, кажется, начинается с изначальной сингулярности. Физики не упускают из виду, что во многих отношениях это соответствует замечательному событию, произошедшему 13,8 миллиардов лет назад: горячему Большому взрыву.


Иллюстрация нашей космической истории от Большого взрыва до наших дней в контексте расширяющейся Вселенной. Мы не можем быть уверены, несмотря на утверждения многих, что Вселенная возникла из сингулярности. Однако возможно, подобно тому, как черные дыры "заканчиваются" в сингулярности, наша Вселенная и ее инфляционное состояние, породившее горячий Большой взрыв, возникли из сингулярности.


Это открывает удивительную возможность существования связи между черными дырами и возникновением новой Вселенной. Каждый раз, когда наша Вселенная образует новую черную дыру, возникает ли где-то по другую сторону сингулярности детская Вселенная, аналогичная белой дыре? Означает ли это также, что наша Вселенная и наш собственный горячий Большой Взрыв возникли из состояния, мало чем отличающегося от состояния белой дыры, и было ли это, возможно, вызвано тем, что предыдущая Вселенная сформировала черную дыру, последствием которой было наше появление?

Есть забавный расчет, который можно выполнить, приложив лишь небольшие усилия. Если бы вы сложили всю материю и излучение наблюдаемой Вселенной - все атомы, все черные дыры, всю темную материю, все фотоны и все нейтрино - вы бы получили значение эффективной "массы" наблюдаемой Вселенной. (В конце концов, если самое известное уравнение Эйнштейна говорит нам, что E = mc², то верно и то, что m = E/c², поэтому мы можем найти эквивалент массы для всех вещей, обладающих энергией.) И если бы вы затем представили, что вся эта масса пошла на создание черной дыры, то могли бы вычислить ожидаемый радиус черной дыры с горизонтом событий и с массой, эквивалентной тому, что находится внутри нашей наблюдаемой Вселенной.


Во время космологической инфляции пространство, содержащееся в инфляционной области, растет экспоненциально, удваиваясь во всех трех измерениях с каждой крошечной проходящей долей секунды. Там, где заканчивается инфляция, наступает горячий Большой взрыв. Но из-за квантовых эффектов каждая область, где происходит Большой Взрыв, будет окружена все более раздувающимся, экспоненциально расширяющимся пространством, гарантируя, что никакие две области, где произойдет горячий Большой Взрыв, никогда не столкнутся, не пересекутся или не перекроются.

Ответ, который вы получите на вопрос "Насколько велик будет горизонт событий черной дыры с массой, эквивалентной всей материи и излучения в наблюдаемой Вселенной?" около 16,5 миллиардов световых лет. Это около трети фактического радиуса края наблюдаемой Вселенной: 46,1 миллиарда световых лет. Фактически, если бы не присутствие темной энергии - если бы у нас было больше нормальной материи, темной материи, нейтрино или фотонов вместо темной энергии - эти два значения фактически равнялись бы друг другу. Несмотря на то, что мы не наблюдаем никаких доказательств существования белых дыр в нашей Вселенной, тот факт, что у нас был Большой Взрыв, и тот факт, что у нас есть черные дыры в нашей Вселенной, вполне согласуется с идеей о том, что в нашей Вселенной существует "белая дыра". другой конец каждой черной дыры, которая когда-либо была создана. На самом деле, если очень глубоко заглянуть в дебри, если вы спросите, что происходит, когда вы падаете за внешний горизонт событий вращающейся черной дыры, то окажется, что то, что вы испытываете, очень похоже на то, что, как мы полагаем, переживала наша Вселенная незадолго до горячего Большого взрыва: период экспоненциального расширения, очень похожего на то, что мы сегодня знаем как космическую инфляцию.


Извне черной дыры вся падающая материя излучает свет и всегда видна, в то время как ничто из-за горизонта событий не может выйти наружу. Но если бы вы упали в черную дыру, ваша энергия могла бы вновь возникнуть как часть горячего Большого взрыва в новорожденной Вселенной.

Но существуют ли белые дыры на самом деле? Правда в том, что мы никогда не видели ни одной и не ожидаем, что когда-нибудь найдем хоть одну в нашей Вселенной. Горизонты событий, к сожалению, очень хорошо "скрывают" все, что происходит по другую сторону от них. В центральных точках каждой черной дыры нашей Вселенной может быть что-то очень интересное, но мы никогда не сможем получить к ним доступ.

Трезвая истина, как бы мы ее ни ненавидели, заключается в том, что количество информации, присутствующей во Вселенной, ограничено и не позволяет нам реконструировать то, что происходит (или что происходило) по "другую сторону" этих событий. Стоит иметь в виду, что Общая теория относительности признает белые дыры равноценными с черными дырами, но в нашей Вселенной были найдены только наблюдательные свидетельства существования черных дыр.

Белые дыры остаются интригующей возможностью, но их существование на данный момент можно назвать в лучшем случае лишь спекулятивным.


***


Лучший способ измерить космическое время


По какой-то причине, когда мы говорим о возрасте звезд, галактик и Вселенной, мы используем "годы" для измерения времени. Можем ли мы добиться большего?

Есть ряд грандиозных вопросов, которые мы можем задать о Вселенной, которые затрагивают самую суть того, чем на самом деле является реальность, и которые были одними из самых больших вопросов за всю историю человечества. Такие вопросы, как "Что такое Вселенная?", "Насколько она велика?" и "Была ли Вселенная вечно или возникла, и если да, то когда?". Раньше это были одни из величайших философских загадок, и тем не менее, последние сто лет дали твердые научные ответы. Мы знаем, что такое Вселенная, мы знаем, что наблюдаемая нами часть представляет собой волосок диаметром более 92 миллиардов световых лет, и мы знаем, что произошел горячий Большой Взрыв, который дал начало Вселенной, какой мы ее знаем, 13,8 миллиардов лет назад, с неопределенностью всего ~1% или около того.

Но почему из всех существующих способов измерения времени и расстояния мы используем такой земноцентричный набор единиц, как "годы" и "световые годы"? Нет ли лучшего, более объективного и универсального способа сделать это?

Конечно, есть. Ценность года как измерения определена настолько узко, что, по моему мнению, она неприемлема. Я имею в виду, что основа "года" существовала только для последних 30% возраста Вселенной! И очевидно, что критическая концепция светового года также связана с этим ограниченным измерением". Стоит рассмотреть альтернативы этим несколько произвольным определениям.

Давайте посмотрим на науку, лежащую в основе измерения космического времени.


Рядом звезды и галактики, которые мы видим, очень похожи на наши собственные. Но если мы посмотрим дальше, мы увидим Вселенную такой, какой она была в далеком прошлом: менее структурированной, более горячей, молодой и менее развитой. Во многих отношениях существуют границы того, как далеко мы можем заглянуть во Вселенную.


На самом деле здесь, на Земле, есть только два способа понять концепцию течения времени, и оба используют регулярное повторение явлений, которые необходимы не только для человеческой, но и для всей биологической деятельности. В более коротких временных рамках у нас есть концепция дней, которая важна по ряду причин, в том числе: они отмечают восход и закат солнца, они соответствуют (примерно) одному полному вращению Земли вокруг своей оси, они соответствуют периоду, когда большинство растений и животных испытывают как активность, так и покой, за всем этим последовало повторение всех этих явлений на следующий день. Между тем, в более длительных временных масштабах совершенно очевидно, что между последующими днями существуют существенные различия, которые сами повторяются, если мы ждем достаточно долго.

В течение года дни меняются по-разному, в том числе: время восхода и захода солнца наступает и отступает, продолжительность светового дня увеличивается и уменьшается, Солнце достигает максимума своей высоты над горизонтом, за которым следует минимум, и снова возврат в исходное положение, времена года меняются циклично, вместе с ними меняется и биологическая активность растений, животных и других живых существ.

Каждый год, с очень небольшими вариациями, циклы предыдущего года снова повторяются. Поскольку Земля вращается вокруг Солнца по эллипсу, она движется быстрее в перигелии (ближайшем к Солнцу) и медленнее в афелии (наиболее удаленном от Солнца), что приводит к изменениям времени, в которое Солнце восходит и заходит, а также продолжительность фактического дня в течение года. Наклон орбиты Земли также влияет на уравнение времени.


Эти закономерности повторяются ежегодно и зависят от широты, но обычно приводят к образцу "восьмерки" для аналеммы Земли: форме, которую наше Солнце прослеживает по небу в одно и то же время каждый день в течение года.


Исходя из этого, легко понять, почему мы придумали систему хронометража, основанную на таких понятиях, как "день" и "год", поскольку наша деятельность на этой планете очень тесно коррелирует с этими периодическими повторениями. Но при более внимательном рассмотрении, по ряду причин, понятие дней и лет, какими мы их ощущаем на Земле, не очень хорошо переводится в универсальный набор для обозначения течения времени.

Во-первых, продолжительность дня существенно менялась за всю историю планеты Земля. Поскольку Луна, Земля и Солнце взаимодействуют, явление приливного трения заставляет наш день удлиняться, а Луна уходит по спирали от Земли. Около 4 миллиардов лет назад "день" на планете Земля длился всего 6-8 часов, а в году было более тысячи дней. Однако год - или период времени, необходимого Земле для завершения полного оборота вокруг Солнца - изменился лишь немного за историю Солнечной системы. Самым большим фактором является изменение массы Солнца, которое за время своего существования потеряло примерно массу, равную массе Сатурна. Это также отодвигает Землю немного дальше от Солнца и заставляет ее со временем вращаться по орбите немного медленнее.

Это привело к удлинению года примерно на 2 часа с момента возникновения Солнечной системы. Земля вращается вокруг Солнца не по идеальному кругу, а по эллипсу. Эксцентриситет, или разница между "длинной осью" и "короткой осью" нашей орбиты, меняется со временем, в то время как орбитальный период Земля-Солнце, который определяет наш год, меняется медленно в течение существования нашей Солнечной системы.


Если мы пренебрегаем другими планетами и потерей массы Солнца из-за солнечного ветра и ядерного синтеза, мы обнаружим, что полный угловой момент системы Земля-Солнце (и Луна, если хотите) остается неизменным.


Даже несмотря на всю сложную астрофизику, происходящую в нашей Солнечной системе, очевидно, что продолжительность года, вероятно, является наиболее стабильной крупномасштабной характеристикой, которую мы могли бы использовать для привязки нашего времени к нашей планете. Поскольку скорость света является известной и измеримой константой, "световой год" возникает как производная единица расстояния и также меняется со временем очень незначительно; на протяжении миллиардов лет он держится на уровне ~99,98%.

Другое важное определение, которое мы иногда используем, также, хотя и косвенно, основано на определении того, что Земля вращается вокруг Солнца и составляет год: парсек. Вместо того, чтобы основываться только на времени, оно основано на астрономических углах и тригонометрии. По мере того, как Земля вращается вокруг Солнца, видимое положение неподвижных звезд относительно друг друга будет меняться точно так же, как если вы откроете только один глаз, а затем поменяете глаза, более близкие объекты смещаются относительно более удаленных объектов фона. В астрономии мы называем это явление "параллаксом" и вместо расстояния между двумя типичными человеческими глазами используем максимальное расстояние между положением Земли относительно Солнца: диаметр ее орбиты, или около 300 000 000 километров.

Объект, который, кажется, смещается относительно удаленного фона объектов на одну угловую секунду (1/3600 градуса), определяется как один парсек: около 3,26 световых лет.


Ближайшие к Земле звезды будут периодически смещаться относительно более удаленных звезд по мере того, как Земля движется в пространстве по орбите вокруг Солнца. До того, как была создана гелиоцентрическая модель, мы искали не "сдвиги" с базовой линией ~300 000 000 километров в течение ~6 месяцев, а скорее базовую линию ~12 000 километров за одну ночь: диаметр Земли при ее вращении его ось. Расстояния до звезд настолько велики, что только в 1830-х годах был обнаружен первый параллакс с базовой линией в 300 миллионов километров. Сегодня с помощью миссии ESA Gaia мы измерили параллакс более 1 миллиарда звезд.


Но зачем связывать наше определение времени, распространяющееся на всю Вселенную, с произвольным движением одной планеты в одной галактике вокруг своей родительской звезды? Оно не объективно, не абсолютно и бесполезно за пределами наших земных интересов. Ни дни, ни годы не являются универсально применимыми в качестве мер времени, и ни световые годы, ни парсеки не являются универсально применимыми в качестве мер расстояния.

Существуют способы определения времени, основанные на более объективных физических мерах, и они не страдают теми же недостатками, что и использование геоцентрического определения. Но у нас есть несколько довольно веских причин не использовать эти меры времени, поскольку каждая из них имеет свой набор как плюсов, так и минусов.

Вот несколько вариантов, которые стоит рассмотреть, и вы сами сможете решить, это лучше или хуже нынешней годовой (и земной) системы времени. Квантовая природа Вселенной говорит нам, что определенные величины имеют встроенную в них неопределенность и что пары величин имеют свои неопределенности, связанные друг с другом.


На этой иллюстрации показана ранняя Вселенная, состоящая из квантовой пены, где квантовые флуктуации велики, разнообразны и важны в самых маленьких масштабах.


1) Планковское время


Вы ищете определение времени, которое не зависит ни от чего, кроме фундаментальных констант нашей Вселенной? Тогда вам, возможно, захочется рассмотреть планковское время! Если мы возьмем три наиболее фундаментальные, измеримые константы природы: универсальную гравитационную постоянную G, скорость света, с, и квантовую постоянную Планка) ħ, тогда их можно объединить таким образом, чтобы получить фундаментальную единицу времени. Просто возьмите квадратный корень из G, умноженного на ħ, разделенного на c⁵, и вы получите время, с которым согласятся все наблюдатели: 5,4 × 10^-43 секунды. Хотя это соответствует интересному масштабу, в котором законы физики нарушаются, поскольку квантовая флуктуация в этом масштабе создала бы не пару частица/античастица, а скорее черную дыру - проблема в том, что не существует физических процессы, соответствующие этому временному масштабу. Оно просто ошеломляюще мало, и его использование означало бы, что нам понадобятся астрономически большие числа планковского времени, чтобы описать даже субатомные процессы. Например, топ-кварк, самая короткоживущая субатомная частица, известная в настоящее время, будет иметь время распада около 10¹⁸ планковского времени; год будет примерно в 10⁵¹ планковских единиц. В этом выборе нет ничего "неправильного", но он явно не поддается интуитивному подходу.


Разница в высоте двух атомных часов даже на ~1 фут (33 см) может привести к измеримой разнице в скорости хода этих часов. Это позволяет нам измерять не только силу гравитационного поля, но и градиент поля в зависимости от высоты/подъёма. Атомные часы, основанные на электронных переходах в атомах, являются наиболее точными устройствами для измерения времени, доступными в настоящее время человечеству.


2) Мера света, как в атомных часах.


Вот забавный (и, возможно, неудобный) факт: все определения времени, массы и расстояния совершенно произвольны. Нет ничего существенного в секунде, грамме/килограмме или метре; мы просто выбрали эти ценности в качестве стандартов, которые используем в повседневной жизни. Однако у нас есть способы связать любую из этих выбранных величин с другой: через те же три фундаментальные константы, G, c и ħ. Например, если вы дадите определение времени или расстояния, скорость света даст вам другое определение. Так почему бы просто не выбрать конкретный атомный переход - когда электрон переходит с одного энергетического уровня на другой и излучает свет очень специфической частоты и длины волны, чтобы определить время и расстояние?

Частота - это обратная величина времени, поэтому вы можете получить единицу "времени", измеряя время, за которое свет проходит одну длину волны, и вы можете определить "расстояние" как длину волны. Именно так работают атомные часы, и именно этот процесс мы используем для определения секунд и метра. Но, опять же, это произвольное определение, и большинство переходов слишком быстрые и имеют слишком малый временной интервал, чтобы их можно было использовать на практике в повседневной жизни. Например, современное определение второго показателя заключается в том, что это время, необходимое фотону, испускаемому сверхтонкой структурой атома цезия-133, чтобы пройти 9 192 631 770 (чуть более 9 миллиардов) длин волн в вакууме.

Итак, вам не нравятся годы или световые годы? Просто умножьте все, что вы измеряете в этих единицах, на величину чуть меньше 3 × 10¹⁷, и вы получите новое число в рамках этого определения. Однако снова вы получаете астрономически большие числа для всех процессов, кроме самых быстрых субатомных, что немного обременительно для большинства из нас.


3) Время Хаббла


Что, если мы пойдём в другом направлении и, вместо использования меньших величин, вытекающих из квантовых свойств, поднимемся до космических масштабов? Вселенная, например, расширяется с определенной скоростью, часто известной как параметр Хаббла или постоянная Хаббла. Хотя мы обычно записываем ее как скорость на единицу расстояния, например "71 км/с/Мпк", ее также можно записать просто как обратное время: 2,3 × 10^-18 обратных секунд. Если мы перевернем это, то получим, что одно "время Хаббла" равно 4,3 × 10¹⁷ секунд, или примерно возраст Вселенной. Если мы воспользуемся скоростью света, чтобы определить расстояние, то получим, что одно "расстояние Хаббла" составляет 1,3 × 10²⁶ метра, или около 13,7 миллиардов световых лет.

Это выглядит довольно хорошо! Внезапно мы смогли работать с масштабами расстояний и времени, сравнимыми с поистине космическими! К сожалению, есть большая проблема: постоянная Хаббла не является постоянной во времени, а падает непрерывно и сложным образом (в зависимости от относительных плотностей энергии различных компонентов Вселенной) по мере старения Вселенной. Это интересная идея, но нам придется переопределить расстояния и время для каждого наблюдателя во Вселенной в зависимости от того, сколько времени прошло для него с начала Большого взрыва.

Когда образуется атом водорода, он имеет равную вероятность того, что спины электрона и протона будут выровнены и разнонаправлены. Если они антивыровнены, дальнейших переходов не произойдет, но если они выровнены, то могут квантово туннелировать в это состояние с более низкой энергией, испуская фотон очень конкретной длины волны (21 см). Точность этого перехода, по оценкам, превышает 1 часть на триллион, и она не менялась на протяжении многих десятилетий.


4.) Спин-флип переход атомов водорода.


Вы можете быть разочарованы тем, что каждая из наших попыток придумать лучшее определение времени приводила только к худшему результату в космических масштабах. Но есть одна возможность, которую стоит рассмотреть: самый распространенный квантовый переход во всей Вселенной. Видите ли, всякий раз, когда вы образуете нейтральный водород, он образуется, когда электрон связывается с атомным ядром, которое почти всегда представляет собой всего лишь один голый протон. Когда электрон достигает основного состояния, есть две возможности того, как он будет конфигурироваться относительно протона. Либо электрон и протон будут иметь противоположные (антиориентированные) квантовые спины, где один имеет спин +½, а другой -½, или электрон и протон будут иметь одинаковые (выровненные) квантовые спины, где либо оба равны +½, либо оба равны -½. Если спины разнонаправлены, то это действительно состояние с самой низкой энергией. Но если они выровнены, существует определенная вероятность того, что спин электрона может самопроизвольно перевернуться, испуская очень специфический фотон очень конкретной частоты: 1 420 405 751,77 Гц.

Но это не самое интересное, поскольку манипулирование этой частотой дает время около 0,7 наносекунды и длину около 21 сантиметра. Интересно то, что скорость перехода астрономически медленная: 2,9 × 10^-15 обратных секунд. Если мы переведем это в космическое время и космическую шкалу длины, мы получим около 10,9 миллиона лет и 10,9 миллиона световых лет, что эквивалентно примерно 3,3 мегапарсекам. Из всех фундаментальных констант природы эта наиболее часто встречающаяся, которая могла бы дать нам космически превосходящие масштабы времени и расстояний в годах и световых годах (или парсеках) во всей Вселенной.

Однако наиболее важным аспектом является следующее: конкретное определение времени, которое мы выбираем, произвольно и не имеет значения для физического ответа, который мы получаем на вопросы о продолжительности или расстоянии. Пока мы последовательны в том, что то, как мы определяем временной интервал, не меняется на протяжении истории Вселенной, все эти ответы будут эквивалентны друг другу. В чем же тогда основная разница между нашими разными определениями времени? В конце концов, это наша собственная человеческая способность осознать это и понять смысл этих чисел для себя.

В астрономической литературе вы, вероятно, встретите времена, измеряемые некоторым числом лет, а расстояния измеряются в астрономических единицах (AU). парсеках (пк), килопарсеках (кпк), мегапарсеках (Мпк) или гигапарсеках (Гпк), в зависимости от того, говорим ли мы о масштабах расстояний Солнечной системы, звездных, галактических, межгалактических или космических.

Но поскольку мы, люди, интуитивно хорошо понимаем концепцию года, мы просто умножаем на скорость света, чтобы получить расстояние в световых годах. Это не единственный вариант, но на данный момент самый популярный. Возможно, в далеком будущем человечество больше не будет привязано к Земле, и когда мы выйдем за пределы нашего родного мира, мы, наконец, сможем выйти и за пределы земноцентрических единиц.


***


Мозг и сознание


Человеческий разум - одна из величайших загадок современной науки, поскольку мы не можем в достаточной степени объяснить, как работает мозг в целом и сознание, в частности. Однако разумной "нулевой гипотезой" является предположение, что электричество, то есть поток электронов, является основной движущей силой нашего восприятия того, что мы сознательны. Хотя квантовые эффекты могут сыграть свою роль, было бы ненужным усложнением предполагать, что сознание - это нечто иное, чем поток электричества.

Могут ли известные частицы и взаимодействия объяснить сознание? На фундаментальном уровне всей реальностью управляют лишь несколько частиц и сил. Как их комбинации создают человеческое сознание?

Теоретически все, что существует в физической Вселенной, зависит только от тех же фундаментальных сущностей и взаимодействий, которые мы обнаруживаем, разделяя материю на части до минимально возможных масштабов. Живые существа можно разделить на клетки; сами клетки состоят из органелл; органеллы можно разбить на молекулы; молекулы состоят из атомов; атомы состоят из электронов и атомных ядер; электроны не могут распадаться дальше, но сами ядра состоят из кварков и глюонов.

Поэтому мы должны быть в состоянии взять эти фундаментальные составляющие материи - кварки, глюоны и электроны - и скомпоновать их различными способами, чтобы объяснить все, с чем мы сталкиваемся в повседневной жизни. Но возможно ли это, имея всего лишь эти простые строительные блоки и четыре фундаментальных взаимодействия? Можем ли мы объяснить все, включая сознательных людей? Это, конечно, огромный вызов.

Как частицы и силы в исходном кварк-глюонном супе идеально подходят для формирования: ядра (1), а при присоединении электронов, атома (2) со своими особыми свойствами, бесчисленного количество молекул (3) со своими свойствами, способных образовывать жизнь (4), которая может достичь сознания (5) и, в конечном итоге привести к астрофизикам (6)?

Такая точная "подгонка" вряд ли может быть чистым совпадением".

Это верное утверждение? Давайте посмотрим на доказательства, известные сегодня, чтобы попытаться выяснить это.


Все частицы Стандартной модели, которая представляет известные составляющие Вселенной, за исключением неизвестных, которые в настоящее время представлены заполнителями темного вещества и темной энергии, делятся на две категории: фермионы и бозоны. Фермионы - это то, что мы считаем составляющими материи: кварки и лептоны. Кварки связываются вместе, образуя протоны, нейтроны и все другие тяжелые составные частицы, в то время как лептоны состоят как из заряженных частиц, которые связываются с протонами и нейтронами и вращаются вокруг них (например, электрон), так и из незаряженных частиц малой массы. которые практически ни с чем не взаимодействуют: нейтрино.

Но бозоны не менее важны. Эти частицы опосредуют все (негравитационные) силы и взаимодействия, которые имеют место между частицами. Хотя существует 12 различных бозонов, они сгруппированы так, что описывают всего три взаимодействия. Восемь глюонов опосредуют сильное ядерное взаимодействие и действуют только на частицы с цветовым зарядом: кварки, антикварки и другие глюоны. Все три слабых бозона, W+, W- и Z⁰, массивны и обеспечивают слабое ядерное взаимодействие.

Фотон, каким бы одиноким он ни был, отвечает за передачу всей электромагнитной силы. Все заряженные частицы испытывают электромагнитное взаимодействие, включая все фермионы, кроме нейтрино и антинейтрино.

Когда к этому добавляется гравитация, мы получаем наблюдаемую Вселенную, которую видим, с известными нам законами, параметрами и константами, управляющими ею. Однако многие параметры, которым подчиняется природа, не могут быть предсказаны теорией, их необходимо измерить, чтобы узнать, и, насколько нам известно, это "константы", которых требует наша Вселенная.

Эти силы имеют свойства, отличные друг от друга в том, что касается их поведения. Электромагнитная сила, например, является силой дальнего действия: если у вас есть две заряженные частицы, они будут притягивать или отталкивать друг друга пропорционально заряду каждой из них и обратно пропорционально квадрату расстояния между ними. Чем дальше вы находитесь, тем слабее электромагнитная сила, но она никогда не падает до нуля, даже на сколь угодно больших расстояниях. Однако положительный и отрицательный заряд в целом уравновешиваются; если собрать два вместе, они образуют электрически нейтральный объект, а на больших расстояниях электрическая сила от нейтрального объекта обращается в ноль.

С другой стороны, сильное ядерное взаимодействие действует совсем по-другому. На очень малых расстояниях сильная сила между объектами, заряженными цветом, падает асимптотически до нуля, но по мере увеличения расстояния между ними сила увеличивается. Это верно до тех пор, пока существует чистый цветовой заряд, но, если заряд нейтрален по цвету, сила также стремится к нулю, как и для нейтрального электромагнитного объекта.

Единственная загвоздка в том, что "бесцветный" объект можно получить, используя либо три цвета (красный, зеленый, синий), три антицвета (голубой, пурпурный, желтый) или цвет-антицвет (красный-голубой, зеленый-пурпурный или желто-синий). Кварки и антикварки, которые взаимодействуют с сильным ядерным взаимодействием, имеют цветные заряды, соответствующие красному, зеленому и синему (для кварков), а также голубому, пурпурному и желтому (для антикварков). Любая бесцветная комбинация красного + зеленого + синего, голубого + желтого + пурпурного или соответствующая комбинация цвета/антицвета разрешена в соответствии с правилами сильной силы. Если в этих хорошо изученных системах появятся новые явления, они могут указывать на наличие новой фундаментальной силы, помимо известных четырех.


Для простоты мы можем игнорировать слабое ядерное взаимодействие, отметив лишь, что, если фундаментальная или составная частица нестабильна по своей природе, то ей энергетически выгодно распасться на частицу или набор частиц с меньшей массой покоя.

Чтобы понять, какие структуры мы способны формировать во Вселенной, нужно вернуться на ранние стадии и посмотреть, что возникает и почему. Мы можем посмотреть на то, что осталось, а затем начнем понимать, каким более сложным структурам было позволено появиться.

На ранних стадиях горячего Большого взрыва было достаточно доступной энергии и достаточно плотных условий, так что столкновения были частыми, что позволило создать каждую из фундаментальных частиц (и античастиц) в больших количествах. Однако по мере того, как Вселенная расширяется и охлаждается, становится меньше доступной энергии (через E = mc²) для создания новых частиц, но парам частица-античастица очень легко аннигилировать. Кроме того, любые нестабильные частицы будут распадаться за счет слабого взаимодействия на более стабильные.

По прошествии сравнительно короткого периода времени Вселенная состоит в основном из фотонов, электронов, позитронов, нейтрино и антинейтрино, а также небольшого количества кварков. В самой ранней Вселенной существовало огромное количество кварков, лептонов, антикварков и антилептонов всех видов.


Спустя крошечную долю секунды после Большого взрыва большинство этих пар материя-антиматерия аннигилируют, оставляя очень крошечный избыток материи над антиматерией. Как возник этот избыток, является загадкой, известной как бариогенез, и одной из величайших нерешенных проблем современной физики.

Это первый шаг: верхние и нижние кварки соединятся вместе, образуя протоны и нейтроны. Причина проста: верхние и нижние кварки имеют электрические заряды +⅔ и -⅓ соответственно, поэтому на очень малых расстояниях электромагнитные силы отталкивают одинаковые заряды. Однако вы не можете раздвинуть их слишком далеко друг от друга, иначе сильное ядерное взаимодействие станет большим, заставив эти частицы снова "сцепиться" вместе точно так же, как сжимается растянутая пружина.

Так почему же протоны и нейтроны получаются только от верхних и нижних кварков? Для создания нейтрального по цвету объекта требуется три фермиона (а кварки - это фермионы), поэтому у вас может быть либо два верхних и один нижний кварк (протон), либо один верхний и два нижних кварка (нейтрон). У вас не может быть трех верхних или трех нижних кварков, потому что есть еще одно правило: принцип исключения Паули, который не позволяет двум идентичным фермионам иметь одно и то же квантовое состояние.

У кварков есть спин, поэтому в протоне или нейтроне могут быть два одинаковых фермиона, если один имеет спин "вверх", а другой "вниз", но нет никакого способа вместить туда третий кварк того же типа. Сильные и электромагнитные силы вместе объясняют, почему существуют протоны и нейтроны. Отдельные протоны и нейтроны - бесцветные объекты: единственный допустимый тип кваркового состояния во Вселенной сегодня.

Хотя сильное взаимодействие осуществляется безмассовыми (глюонными) частицами, единственная сила, существующая между отдельными связанными состояниями, обусловлена мезонами, которые сами по себе довольно массивны, что сильно ограничивает диапазон действия сильного взаимодействия.

Из протонов и нейтронов Вселенная может построить более крупные и массивные атомные ядра. Опять же, здесь вступают в игру сильные и электромагнитные силы. Под действием электромагнитной силы протоны будут отталкивать друг друга, а нейтроны не будут ни притягивать, ни отталкивать протоны или другие нейтроны. Однако сильное ядерное взаимодействие действует между всеми объектами с цветовым зарядом, и если вы расположите протоны и/или нейтроны достаточно близко друг к другу, кварки внутри одного объекта "увидят" кварки внутри другого объекта, что позволит им обменяться глюонами и испытать сильное ядерное взаимодействие. В целом, протоны и нейтроны нейтральны по цвету, поэтому на больших расстояниях от них сильное ядерное взаимодействие падает до нуля, и им можно пренебречь. Но на очень близких расстояниях "пружинистость" между ближайшими кварками как в протон-протон, нейтрон-нейтрон, или пара протон-нейтрон становится существенным.

Пока возникают подходящие условия - то есть достаточно высокие температуры и плотности - и полученная комбинация протонов и нейтронов устойчива к радиоактивному распаду, вы можете получить множество тяжелых, стабильных атомных ядер. Слияния нейтронных звезд, столкновения белых карликов и сверхновые с коллапсом ядра могут позволить нам подняться даже выше.


Большой взрыв дал нам почти весь водород и гелий во Вселенной и почти ничего из всего остального. Большинство элементов в той или иной форме выковано в звездах.

Все стабильные атомные ядра заряжены положительно, тогда как электроны (оставшиеся из ранней Вселенной после того, как все позитроны аннигилировали вместе с большей частью электронов, покинув нейтральную Вселенную) заряжены отрицательно. Электроны не испытывают сильного ядерного взаимодействия, но испытывают электромагнитное взаимодействие. Они будут притягиваться к атомным ядрам из-за того, что противоположные электрические заряды притягиваются, и они могут образовывать связанные состояния, когда электроны выходят на различные орбитали вокруг каждого атомного ядра. Поскольку электроны намного легче атомных ядер (для массы одного протона требуется 1836 электронов), ядра находятся относительно неподвижно в центрах каждого атома, в то время как электроны вращаются вокруг них на высоких скоростях в облачных конфигурациях.

Правила квантовой механики (и опять-таки принцип исключения Паули играет важную роль) определяют, какие конфигурации и формы принимают электронные оболочки, что, в свою очередь, определяет, как атомы различных типов будут связываться друг с другом. Только благодаря сильным и электромагнитным взаимодействиям мы получаем самые разнообразные атомы.

Теперь, при гораздо более низких температурах, атомы могут соединяться практически в бесконечных комбинациях. Хотя сами атомы электрически нейтральны, они состоят из положительных и отрицательных зарядов. При некоторых обстоятельствах один или несколько электронов могут быть переданы от атома, который свободно удерживает свои внешние электроны, к атому, который стремится приобрести дополнительные электроны, создавая ионы и ионные соединения. При других обстоятельствах нейтральные атомы могут соединяться друг с другом, образуя неограниченное разнообразие комбинаций и связей, в результате чего образуются молекулы. И как только ионы, соединения и молекулы образуются, они могут взаимодействовать.

Помните, что протоны и нейтроны могут связываться вместе, образуя атомное ядро, несмотря на то, что каждый из них сам по себе "нейтрален по цвету", поскольку кварки внутри каждого из них могут оказывать воздействие на кварки внутри соседнего. Точно так же отрицательно заряженные электроны и положительно заряженные атомные ядра внутри молекул могут оказывать воздействие друг на друга, образуя более крупные молекулы, создавая силы и модифицируя структуры между молекулами и даже обеспечивая различные молекулярные механизмы и чувствительные к электрическому заряду каналы.

Именно так, имея лишь несколько фундаментальных частиц и некоторые общие свойства двух фундаментальных сил, мы можем перейти от элементарных составляющих материи к молекулам безграничной сложности.

Так как же нам перейти от молекул к жизни, от ранней жизни к человечеству и от отсутствия сознания к сознанию?

Возникновение жизни из нежизни, безусловно, имело место, но мы до сих пор не можем понять, как именно это произошло на нашей планете. Однако силы электромагнетизма и гравитации, учитывая возникшие естественным путем условия и наличие сложных молекул, кажутся всем, что требуется. Точно так же жизнь выживала, процветала и развивалась на протяжении миллиардов лет, дав начало разнообразному набору организмов, существующих сегодня, включая нас.

Насколько мы можем судить, "живое существо" делает живым просто наличие электричества: поток электронов. Хотя у многих есть дикие идеи о том, что такое сознание и какова может быть его связь с квантовым миром, вполне возможно - даже вероятно, - что простое электричество (то есть поток электронов через мозг и/или нервную систему у животных) при правильной внешней конфигурации атомов и молекул достаточно, чтобы создать феномен, который мы определяем как сознание.


Стихи


Дмитрий Стровский


ЛАВОЧКА


Лавочка, забытая давно,

На тропинке, в парке городском...

Очень постаревшее кино,

Словно бесконечный близкий сон.

Здесь осталась часть моей души,

В лавочку всмотрюсь не на бегу.

Память - ты, пожалуйста, не спеши,

Не могу я быстро. Не могу...

Дай на время мне побыть собой,

Не стремиться всуе в новый век,

Память, я с тобой опять, я свой,

Тот же, что когда-то человек.

Нынче перепутались миры,

Чувства, времена, любовь и зло,

Даже смех беспечной детворы -

Все как будто в прошлое ушло.

Повзрослел, наверное, чуть-чуть,

Время беспощадно ко всему,

Лавочку лишь, память, не забудь,

Хотя та формально ни к чему.

Что она сегодня, в новом дне,

Да и парк сменил свой прежний вид.

Только память долгая во мне,

Камертоном прошлого звучит!


***

НЕ ЗОВИ...


Не зови меня в даль быстротечную,

Я еще посижу, осмотрюсь,

Будет время подумать о вечности,

Даже, если бессмысленно... Пусть...

Что мне даль - в новый мир уходящая,

Не хочу бесконечностью жить,

Дай дорогу поближе, щадящую,

Ту, где к прошлому тянется нить.

Нет, не то, что мечтаю о юности,

Или в прошлом безмерно живу,

Просто, знаешь, вчерашние глупости

Я по-прежнему в сердце не рву.


***

...И ПРОЖИВЕМ ЛЕТ СТО, А МОЖЕТ, ДВЕСТИ


Мы не умрем.

Нет, нет, мы не умрем.

И проживем лет сто, а может, двести,

И будем видеть свет, и слушать песни,

Но только непременно чтоб вдвоем.

Мы не умрем.

Нам стоит вечно жить.

Неся в себе житейские мгновенья,

Что так пронзают снова светлой тенью,

Давая нам и помнить, и любить.

Мы не умрем.

Не верю я в уход,

Тем более, что дел вокруг немало,

Перо скрипит и трудится устало,

Но так который год, который год...

Мы не умрем.

Как может статься так,

Что нас не будет теплым южным летом?

Не стоит быть пророком и поэтом

И видеть в этом вожделенный знак.

Мы не умрем.

Не время умирать,

Еще далек тот разговор с Всевышним,

Когда себя уже не видишь лишним,

И возраст кличет камни собирать.

Мы не умрем.

Пока не время все ж.

И даже если вдруг увидим вечность,

Я по пути спою тебе беспечно,

А ты мне чаю крепкого нальешь.


У. Х. ОДЕН


Памяти З. Фрейда


Когда скорбеть должны мы о столь многих,

Когда и горе стало достояньем

Эпохи, и порочит немощь

И совести, и даже смертной муки,


О ком нам говорить? Коль каждый день, как дань,

Сбирает всех, кто нам добро творил,

И, понимая малость лепты,

Улучшить нас хотел хоть ненамного.


Таким был этот врач. И в восемьдесят лет

Желал о жизни думать, чья строптивость

Угрозами и просто лестью

Приход возможных будущих смиряла.


Но в том отказано ему: и он глаза закрыл,

Уже не видя то, что все мы видим -

Проблемы, как ревнивая родня,

Вокруг стоящие, дивящиеся смерти.


Они застыли там над ним, все те, что он

Прилежно изучал - неврозы, сновиденья.

А тени, ждавшие, чтоб он впустил

Их в яркий круг вниманья своего,


Разочарованно рассеялись тотчас,

Когда он удалился от трудов,

Чтоб в землю лондонскую лечь -

Еврей полезный, умерший в изгнании.


Лишь Ненависть возликовала, полагая

Расширить практику, да подлые клиенты,

Кто исцеляются убийством

И пеплом покрывают сад цветущий,


Они еще живут, но в мире измененном

Тем, кто без сожаленья обернулся,

Да и всего-то - просто вспомнил,

Как старики, и честен был, как дети.


Он не был даже мудр, он просто предложил,

Чтоб Прошлое читалось Настоящим.

Словно поэзии ты учишь и запнешься

Вдруг на строке какой-то, где возникли


Давным-давно все обвиненья, и поймешь

Кем были мы судимы в этом прошлом,

И как была прекрасна эта жизнь,

И как ничтожна. Лучше бы смиренно


По-дружески нам Будущее встретить

Без ложного запаса сожалений,

Без маски непорочности и без

Стыда перед обычным жестом.


Неудивительно, что древние культуры

В им разработанной методике конфликтов

Предвидели паденье принцев

И полный крах их прибыльных фрустраций.


А преуспей он, почему бы нет, и Жизнь

Была бы невозможна; Государства

Немедленно бы рухнул монолит,

И мстителей союз тотчас распался.


Его стращали Богом, но, как Данте,

Он шел один среди заблудших душ

В зловонный ров, где страстотерпцы

Отверженных ведут существованье.


Он объяснил нам Зло: что не деянья

Должны быть наказуемы - безверье,

Отказ признать неотвратимость,

И похоть деспота, не знающая меры.


И если что-то от диктаторских замашек

И строгости отеческой сквозило

В лице и оборотах речи,

То это был лишь способ защититься


Того, кто жил среди врагов так долго,

Что ошибался и порою был абсурден.

Теперь уже он даже и не личность,

Для нас теперь он целый мир воззрений,


В котором жизни мы различные ведем:

Подобен он погоде - чуть поможет

Иль помешает; стало гордецу

Чуть тяжелей гордиться, и тирана


Уже никто всерьез не принимает.

В тени его теперь спокойно мы растем,

И он уже везде, пока страдалец

И в самом дальнем, самом жалком графстве


Вновь не почувствует в скелете измененье,

И несчастливое дитя в своем мирке -

Очаг, где изгнана свобода,

И улей, где и мед лишь ужас и тревога -


Теперь спокойно, видя путь к побегу.

Еще лежащие в траве забвенья

Нелепости, забытые давно,

Но освещенные его отважным светом,


Вернулись навсегда, и вновь прекрасны:

Все игры, что для взрослых неуместны,

Все звуки, что осмеивать боялись.

И рожи те, что корчим мы украдкой.


Но он желал нам более того -

Свобода часто одиночество - хотел он

Чтобы две наши половины

Объединились справедливости во имя.


И большей той, там, где гнездится разум,

Отдать права над меньшей, но лишь только

Для диспутов бесплодных, передать

Всю красоту чувств материнских сыну.


Но более всего он завещал нам помнить,

Что ночь достойна всяческих восторгов.

Не только потому, что любопытна,

А потому, что ждет от нас любви.


Ибо ее прелестные творенья

На нас печальные бросают взоры

И молят в Будущее взять с собой

Изгнанников, и это в нашей власти.


Чтобы могли они возликовать,

Служа, как он, на благо просвещенья.

И претерпеть, как он, стерпевший

Наш злобный крик вослед ему: "Иуда"!


Смолк голос разума. И над могилой

Скорбит Страстей, его любивших, братство.

Печален Эрос - городов строитель,

И плачет анархистка Афродита.